Мелани Раабе

Западня

«DIE FALLE» by Melanie Raabe

Печатается с разрешения издательства btb Verlag, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, Munchen, Germany и литературного агентства Prava I Prevodi International Literary Agency.

© 2015 by btb Verlag, Munchen, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, Miinchen, Germany

© Болычев И. И., перевод, 2015

* * *

1

Я не из этого мира.

По крайней мере, так обо мне говорят. Как будто существует еще какой-то мир.

Стою в большой пустой столовой, в которой никогда не ем, и смотрю вдаль. У меня столовая на первом этаже, с большим фасадным окном, а там, за домом, – луг и опушка леса. Время от времени пробегают косули. Лисицы.

Осень. Смотрю на нее в окно, и мне кажется, я смотрю в зеркало. Крещендо красок, осенний вихрь треплет деревья, гнет и полощет ветки, некоторые ломает. Драматический день и – красивый. Похоже, и природа чувствует: что-то вот-вот придет к своему концу. И это – последний всплеск, с напряжением всех сил, всех красок. Скоро все бессильно затихнет за моим окном. На смену сияющему солнечному свету вначале придет сырая серость, а потом и звенящая белизна. Те, кто приходит меня навестить, – помощница, издатель, дама литературный агент, а больше, в сущности, никого и нет, – будут жаловаться на сырость и холод. И на то, что с утра с закоченевшими пальцами надо долго скрести лобовое стекло машины. На то, что выходишь из дома – еще темно, а вечером приезжаешь опять в темноте. Для меня это мало что значит. В моем мире и зимой, и летом – всегда плюс 23,2. В моем мире всегда день, тут никогда не бывает ночи. Тут нет дождя, нет снега, нет скрюченных от мороза пальцев. В моем мире только одно время года, которому я никак не могу найти названия.

Мой мир – моя вилла. Каминная – это моя Азия, библиотека – Европа, кухня – Африка. Северная Америка располагается в кабинете. Спальня – это Южная Америка, а Австралия и Океания – на террасе. Буквально в двух шагах – но, увы, абсолютно недосягаемые.

Я уже одиннадцать лет не выхожу из дома. О причинах можно прочесть в СМИ, хотя порой они несколько преувеличивают. Да, я больна. Правда, что я не могу выходить из дома. Но я не «вынуждена жить в абсолютной темноте и спать в кислородной палатке». Все вполне терпимо. Вполне упорядоченно. Время – это поток, мощный и нежный, и я плыву по его течению. И только Буковски нарушает это мирное течение, когда, наносившись по лугу, приносит в дом комочки земли на лапах и капли дождя на лохматой шкуре. Мне нравится гладить его и ощущать рукой влажную лохматость. Мне нравятся эти грязные следы другого мира, которые оставляет Буковски на плитке и паркете. В моем мире нет земли, деревьев, лугов, кроликов и солнечного света. Птичий щебет – из плейера, солнце – в солярии, в цокольном этаже. Мой мир невелик, но зато он надежен. По крайней мере, я так считаю.

2

Землетрясение случилось во вторник. И никаких предварительных толчков. Ничего, что могло бы насторожить.

Я, собственно, была в Италии. Я часто путешествую. Легче всего побывать там, куда я действительно когда-то ездила, а в Италии я бывала часто. Так что время от времени я возвращаюсь туда.

Италия прекрасная страна, она вне времени и очень опасна, потому что напоминает мне о сестре.

Об Анне, которая любила Италию задолго до того, как впервые там оказалась. Еще ребенком она добыла себе курс итальянского и так часто крутила эти кассеты, что заиграла вконец. Об Анне, которая школьницей на своем купленном на мучительные совместные накопления скутере «Веспа» безбашенно гоняла по улочкам нашего родного немецкого городка, представляя себе, будто она носится по тесным переулкам Рима.

Италия напоминает мне о сестре и о том, как все было раньше, до мрака. Я постоянно стараюсь отгонять мысль об Анне, но она назойлива, как старомодный вентилятор. А с ней приходят и другие мрачные мысли, неизбежно.

Но вернемся в Италию. Целую неделю безвылазно я провела в трех расположенных рядом друг с другом гостевых комнатах на верхнем этаже, не используемых, редко мной посещаемых и назначенных Италией. Подобрала подходящую музыку, смотрела итальянские фильмы, читала книжки о стране и людях, разбросала повсюду фотоальбомы, и каждый день из специальной кейтеринговой компании мне доставляли блюда разных регионов Италии. И вино. О, вино. Оно сделало мою Италию почти настоящей.

Я брожу по римским улочкам в поисках одного замечательного ресторана. Душно, жарко, и я устала. Устала пробираться против плотного потока туристов, устала отбиваться от нескончаемых мелких торговцев сувенирами, устала от этой красоты вокруг, которую приходится поглощать огромными дозами. Краски потрясающие. Небо над Вечным Городом – серое, глубокое, а под ним – медленное течение тусклой зелени Тибра.

Я, должно быть, задремала, потому что, проснувшись, увидела книгу с материалами по Древнему Риму, которую, как мне казалось, листала давным-давно. Приходя в себя, чувствую беспомощную растерянность. Не помню, что было во сне, и с трудом возвращаюсь в реальность.

Последнее время я редко вижу сны. Первые годы после ухода из обычного мира мне снилось гораздо больше снов, чем в прежней жизни. Похоже, мозг пытался ночью компенсировать недостаток новых ежедневных впечатлений. Он изобретал для меня яркие приключения: тропические леса с говорящими животными, города из разноцветного стекла, населенные людьми с магическими способностями. Мои сны поначалу всегда были радостными и светлыми, но рано или поздно они начинали пропитываться другим цветом, как промокашка черными чернилами, поначалу почти незаметно, едва уловимо. В тропических лесах опадали листья, животные умолкали. Разноцветное стекло дробилось на острые осколки, о которые постоянно кто-то резался, небо становилось угрожающе-ежевичного цвета. И рано или поздно появлялся он. Монстр. Порой только как смутное чувство опасности, которое толком и не поймешь, порой как призрак, мелькнувший на периферии зрения. Порой он преследовал меня, и я убегала и отводила взгляд, чтобы не смотреть, не видеть, потому что не могла видеть это лицо, даже во сне. Посмотрев монстру в лицо, я умирала. И так каждый раз. Умирала и просыпалась, захлебываясь воздухом, как утопающая. И в те первые годы, когда сны снились часто, было очень трудно разогнать эти ночные мысли, которые словно вороны сидели на моей кровати. И ничего нельзя поделать. Как ни болезненны были воспоминания, я все равно в эти мгновения думала о ней – о моей сестре.

Сегодня ночью не было снов, не было монстра, но я все равно чувствовала какой-то неясный страх. В голове вертелась фраза, которую я никак не могла ухватить. Какой-то голос. С трудом открываю глаза, чувствую, что правая рука затекла, пытаюсь пошевелить ею. Работает телевизор, и там – этот голос, который проник в мой сон, который меня разбудил.

Мужской голос, уверенный, деловой, ровный, такими всегда говорят новостные каналы, где иногда показывают чудесные документальные фильмы, которые мне очень нравятся. Сажусь, пытаюсь нашарить пульт и не нахожу. Моя кровать огромна, моя кровать – море, много подушек и одеял, фотоальбомы и целая армада пультов: собственно для телевизора, для ресивера, для DVD– и двух Blue-Ray-плееров, которые играют разные форматы, для акустической системы, для DVD-рекодера и для моего старого кассетного видеомагнитофона. Я разочарованно шмыгаю носом, голос из новостей рассказывает мне что-то о Ближнем Востоке, о котором я ничего не хочу знать, – не сейчас, не сегодня, у меня отпуск, я в Италии и наслаждаюсь путешествием.

Но – поздно. События реального мира, о которых рассказывал этот голос из новостей, войны, катастрофы, зверства, от которых хотелось избавиться хотя бы на несколько дней, уже загрохотали в моей голове, мгновенно уничтожив царившую там легкость. Ощущение Италии исчезло. Путешествие закончилось. Рано утром я вернусь в свою обычную спальню и вымету из себя остатки итальянского антуража. Тру глаза, яркость телеэкрана причиняет боль. Диктор из новостей заканчивает с Ближним Востоком и переходит к внутриполитическим темам. Разочарованно смотрю на него. Усталые глаза слезятся. Наконец он договаривает свой текст, и начинается прямое включение из Берлина. Репортер стоит на фоне Рейхстага, величественно и гордо возвышающегося в темноте, и что-то рассказывает о последних зарубежных визитах нашего канцлера.

Вглядываюсь внимательней. Вся сжимаюсь, моргаю. Не в силах поверить. Но это он. Я вижу его. Прямо перед собой. Ошарашенно трясу головой. Этого не может быть, этого просто не может быть. Я не верю своим глазам, снова принимаюсь моргать, изнуренно, как бы пытаясь стереть изображение с экрана, но оно остается неизменным. Сердце болезненно сжимается. В мозгу бьется одна мысль: невозможно. Но всем существом понимаю: все это правда. Господи!

Мой мир задрожал. Я не понимаю, что происходит, но кровать трясется, книжные полки на стенах раскачиваются из стороны в сторону и наконец рушатся на пол. Падают картины со стен, разбивается стакан, на потолке появляется трещина, сперва как волосок, потом уже с палец толщиной. Рушатся стены с неописуемым грохотом, и все это в тишине, в абсолютной тишине.

Мой мир лежит в руинах. Я сижу на кровати среди груды обломков и остановившимся взглядом смотрю в телевизор. Я – сплошная открытая рана. И запах сырого мяса. Широко разверстая, я зияю. В голове сверкают, пронзая болью, ослепительные молнии. Перед глазами красная пелена, я хватаюсь за сердце, у меня кружится голова, сознание пульсирует, я знаю, что значит это сырое багровое чувство, у меня паническая атака, я задыхаюсь, сейчас случится обморок, хоть бы скорее случился обморок. Этот экран, это лицо, это невыносимо. Хочу отвести взгляд и не могу, словно окаменела. Я не хочу больше смотреть, но должна – не могу ничего другого, взгляд направлен на экран телевизора, даже не могу посмотреть в сторону, не могу, глаза широко раскрыты, и я пристально смотрю на него, на монстра из моих снов, и пытаюсь проснуться, пытаюсь наконец проснуться.

Умереть и сразу проснуться, как это было всегда, когда я смотрела прямо в лицо монстру в своих снах.

Но я уже давно не сплю.

3

Наутро выкарабкиваюсь из-под обломков и пытаюсь по кусочкам собрать себя заново.

Меня зовут Линда Конраде. Я писательница. Заставляю себя писать по книге в год. Книги мои очень успешны. Я богата. Или точнее: у меня есть деньги.

Мне 38 лет. И я больна. В СМИ пишут о таинственной болезни, которая не позволяет мне свободно передвигаться. Уже больше десяти лет я не выхожу из дома.

У меня есть семья. Или точнее: у меня есть родители. Своих родителей я не видела уже много лет. Они ко мне не приезжают. А я к ним поехать не могу. Изредка мы перезваниваемся.

Есть нечто, о чем я не очень люблю думать. И в то же время не могу не думать. Это связано с моей сестрой. И так – уже очень давно. Я любила сестру. Мою сестру звали Анна. Она мертва. Она была младше меня на три года. Она умерла двенадцать лет назад. Она не просто умерла. Мою сестру убили. Двенадцать лет назад мою сестру убили, и это я ее нашла. И это я видела убегающего убийцу. И это я видела лицо убийцы. Убийца – мужчина. Он обернулся, посмотрел на меня и убежал. Я не знаю, почему он убежал. Я не знаю, почему он не набросился на меня. Я знаю только, что моя сестра мертва, а я – нет.

Моя психиатресса описывает меня как человека, «травмированного в высшей степени».

Такова моя жизнь, такова я. И думать об этом мне не хочется.

Я прихожу в себя, сажусь на кровати, опускаю ноги на пол, встаю. На самом деле я только собиралась проделать все это, а в действительности даже не пошевелилась. Может, меня парализовало? Не чувствую ни рук, ни ног. Пытаюсь еще раз, но, похоже, слабые сигналы мозга не доходят до конечностей. С другой стороны, может, ничего страшного, если я еще чуть-чуть полежу. Сейчас утро, но ведь никто и ничто не ждет меня, кроме моего пустого дома. Еще раз напрягаюсь. В теле какая-то невероятная тяжесть. Еще какое-то время лежу, но не засыпаю. Когда опять смотрю на часы, которые стоят на деревянной тумбочке возле кровати, вижу, что прошло шесть часов. Странно и не очень хорошо. Чем быстрее идет время, тем быстрее настанет ночь, а я боюсь ночи, невзирая на обилие светильников в доме. После многочисленных попыток все-таки собираю себя настолько, чтобы сходить в ванную и спуститься по лестнице на первый этаж. Целая экспедиция на край света. Виляя хвостом, налетел на меня счастливый Буковски. Покормила его, налила воды в миску, выпустила на улицу, пусть поносится. Наблюдая за ним из окна, вдруг подумала, что обычно радуюсь, когда вижу, как он дурачится и скачет по лугу, а вот сейчас – нет. Хоть бы он скорее вернулся, чтобы я смогла опять лечь в кровать. Я свистнула ему – маленькой скачущей точке на опушке леса. Если бы он вдруг не захотел вернуться, я бы ничего не могла поделать. Но он всегда возвращается. Ко мне, в мой маленький мир. Вот и сегодня. Он наскакивает на меня, зовет поиграть, но я не могу. И, обиженный, он сдается.

Мне очень жаль, дружище.

Он сворачивается на своем коврике в кухне и скорбно смотрит на меня. Я отворачиваюсь и иду в спальню. Там снова забираюсь в кровать и чувствую себя слабой, изможденной.

До мрака, до своего ухода, когда я была сильной и жила в реальном мире, я себя так чувствовала в начальной стадии какого-нибудь особенно злостного гриппа. Но сейчас у меня не грипп. Сейчас у меня – депрессия, которая случается всякий раз, стоит подумать об Анне и тех событиях, чего я в нормальном состоянии тщательно избегаю.

Так долго я жила спокойно и все мысли о сестре подавляла в зародыше. И вот сегодня – опять. Так долго, что – казалось бы, но нет – рана не затянулась. Время – плохой лекарь, шарлатан.

Я понимаю, что надо что-то предпринять, пока не поздно, пока еще я окончательно не погрузилась в этот депрессивный водоворот, который затянет меня в полную черноту. Понимаю, надо поговорить с врачом, чтобы он прописал что-нибудь, но не могу набраться духу. Усилие кажется мне невероятно огромным. И потом, не все ли равно? У меня всего лишь депрессия. Я вообще могу просто лежать в постели. Какая разница? Если я не выхожу из дома, почему я должна выходить из спальни? Или вылезать из кровати? Или менять место, на котором сейчас вот лежу? День кончается и ему на смену приходит ночь.

Конечно, можно кому-нибудь позвонить. Например, Норберту. Он приедет. Он не просто мой издатель. Мы друзья. И если бы мышцы лица могли двигаться, я бы улыбнулась при мысли о Норберте. Помню нашу последнюю встречу. Мы сидели на кухне, я сделала спагетти с соусом болоньезе собственного приготовления, и Норберт рассказывал об отпуске на юге Франции, о делах в издательстве, об очередных причудах жены. Норберт чудесный, громкий, жизнерадостный, неиссякаемый источник всяких историй. Он смеется лучше всех в мире. Лучше всех в обоих мирах, если быть совсем точной.

Норберт называет меня своей экстремофилой. Когда он меня так первый раз назвал, пришлось даже погуглить. И я удивилась, насколько он прав. Экстремофилы – это организмы, приспособленные к жизни в экстремальных условиях, они могут переносить воздействие враждебной окружающей среды. Могут жить в страшной жаре или зверском холоде. В полном мраке. В условиях радиации. В кислоте. Или даже, а собственно это Норберт и имел в виду, – в полной изоляции. Экстремофила. Мне нравится это слово, и мне нравится, когда он так меня называет. Получается, будто бы я все это сама устроила. Словно мне нравится вести такой образ жизни. Будто бы у меня есть другой выбор.

А на самом деле весь мой выбор – лежать на левом боку или на правом, на животе или на спине. Прошел день или два. Я вся измучилась, пытаясь ни о чем не думать. Время от времени встаю, подхожу к стеллажу во всю стену спальни, беру пару томов, кладу на кровать, ставлю на автоповтор любимый альбом Билли Холидей и снова забираюсь под одеяло. Слушаю, листаю, читаю, пока не заболят глаза и музыка полностью не расслабит меня, словно горячая ванна. Я уже не могу читать, хочу посмотреть кино, но не решаюсь включить телевизор. Не решаюсь.

Услышав шаги, вздрагиваю. Билли уже не поет, похоже, какое-то время назад с помощью одного из бесчисленных пультов я свела на нет ее печальный голос. Кто там? Среди ночи? Почему собака не лает? Надо бы собраться, взять что-нибудь тяжелое, чтобы обороняться, надо спрятаться, надо что-то сделать, но я продолжаю лежать, затаив дыхание, с широко открытыми глазами. Кто-то стучит в дверь. Молчу.

– Ау! – Совершенно незнакомый голос.

И снова:

– Ау. Вы тут?

Дверь открывается, я пытаюсь закричать, но всего лишь бессильно всхлипываю. Это Шарлотта. Моя помощница. Естественно, я знаю ее голос, просто страх исказил его. Шарлотта навещает меня два раза в неделю, ходит в магазин, относит письма на почту, делает, что надо, по дому. Одна из немногих ниточек, связывающих меня с внешним миром. Она нерешительно остановилась в дверном проеме.

– Все в порядке?

Мысли мои перегруппировались. Сейчас не может быть ночь, потому что здесь Шарлотта. Должно быть, я очень долго пролежала в кровати.

– Извините, что я вот так вошла, но я звонила-звонила, вы не реагировали, я забеспокоилась и сама открыла дверь.

Звонила? Я вспоминаю: был сон, и там был какой-то гул. Я снова видела сон – после всех этих лет!

– Я чуть-чуть нездорова. Задремала и не слышала звонка. Простите.

Мне немного неловко, я даже не попыталась приподняться в кровати, лежу, как лежала. Шарлотта явно взволнована, но вообще она не из тех, кого легко вывести из равновесия. Именно поэтому я ее и наняла. Шарлотта младше меня, ей под тридцать. Она все время подрабатывает – официанткой в разных кафешках, кассиршей в каком-то кинотеатре – все в таком роде. А дважды в неделю приходит ко мне. Мне нравится Шарлотта. Ее коротко стриженные иссиня-черные крашеные волосы, ее остойчивая фигура, пестрые татуировки, сальный юморок, истории о ее маленьком сынишке. Настоящем сатаненке, как она его называет.

Если Шарлотта нервничает, значит, я выгляжу, мягко говоря, не очень.

– Может, вам что-то нужно? Может, сходить в аптеку или еще чего?

– Спасибо, все, что нужно, у меня есть здесь, в доме, – рапортую я.

Голос мой звучит немного комично, как у робота, я и сама это чувствую, но ничего не могу поделать.

– Вы мне сегодня не нужны, Шарлотта. Следовало бы вас заранее предупредить. Извините.

– Да без проблем. Еда в холодильнике. Может, с собакой погулять перед уходом?

О господи, собака! Сколько же я тут пролежала?

– Было бы здорово. И дайте ему заодно что-нибудь поесть, хорошо?

– Окей.

Я натягиваю одеяло по самый нос, давая понять, что разговор окончен.

Шарлотта медлит в дверях, явно прикидывая, точно ли меня можно оставить одну, решает, что можно, и уходит. Слышу, как она возится на кухне, пока кормит Буковски. Обычно я люблю, когда в доме какое-то движение, жизнь, но сегодня мне не до того. Я лежу в темноте, среди подушек и одеял, пытаясь забыться, но понимаю: сегодня ночью мне не уснуть.

4

Лежу в темноте и думаю о самом черном дне в своей жизни. Вспоминаю, когда хоронили сестру, я даже не могла плакать и не чувствовала никакой «скорби». Все мое существо поглотила одна мысль: почему? В голове не было места ни для чего другого, только это одно: почему? Почему? Почему? Почему умерла именно она?

Чувствовала, что этот же вопрос задают мне и мои родители, и друзья Анны, ее коллеги и вообще все, кто присутствует на похоронах: ведь я же была там и должна была что-то знать. Что, черт возьми, там на самом деле произошло? Почему именно Анна должна была умереть?

Помню, как люди плакали, когда бросали цветы на гроб, сморкались в платочки, поддерживали друг друга под локоток. Все мне казалось каким-то ненастоящим, странным, искаженным. Звуки, краски, даже ощущения. Пастор, почему-то сильно растягивающий слова. Люди, как в замедленной съемке. Венки из роз и лилий, но бесцветные, как в черно-белом кино.

…Вот черт, цветы! Мысли о них вернули меня в настоящее. Сажусь в кровати. Забыла попросить Шарлотту полить цветы в зимнем саду, а теперь – когда она еще придет. Шарлотта знает, что я очень люблю свой сад и обычно сама за ним ухаживаю. Практически невероятно, чтобы она догадалась там все полить. Ничего не поделаешь – придется самой. Тяжело вздыхая, встаю. Чувствую босыми ступнями холодный пол. С усилием переставляю ноги – через холл к лестнице, спускаюсь на первый этаж, потом через огромную гостиную, потом через большую столовую. Открываю дверь зимнего сада и попадаю в джунгли.

В моем доме царит простор, пустота, мертвые предметы, если, конечно, не считать Буковски. Но здесь, в зимнем саду, в этой буйной роскошной зелени – настоящее царство жизни. Пальмы. Папоротники. Пассифлоры. Стрелиции. Цветы фламинго и орхидеи, орхидеи и орхидеи. Я люблю экзотические растения.

Во влажной духоте зимнего сада, моего маленького Тропического дома[1], я сразу вспотела, на лбу выступили капли, длинная белая майка, которая у меня вместо ночной рубашки, прилипла к телу. Я люблю эти зеленые дебри. И не хочу никакого порядка. Пусть будет хаос, жизнь. Пусть ветки и листья бьют по лицу и плечам, когда идешь по проходам, будто бежишь по лесу. Пусть дурманит запах цветов, пусть кружат голову их краски.

Осматриваюсь. Любимые растения должны меня радовать, но не сегодня. Мой зимний сад залит сияющим светом, а снаружи царит ночь. Сквозь стеклянную крышу равнодушно мерцают звезды. На автопилоте делаю свои дела, которые обычно так умиротворяют. Поливаю цветы. Щупаю землю, проверяя, сухая ли, рассыпчатая, и значит, надо полить, или же влажная, прилипает к пальцам.

Пробираюсь в дальний конец оранжереи. Тут у меня отдельный маленький сад орхидей. Они громоздятся на стеллажах, свисают в горшках с потолка. Роскошно цветут. Тут же моя любимица, мой трудный ребеночек. Маленькая орхидейка, совершенно незаметная в кругу своих пышно цветущих сестер, почти уродица, два-три чахлых темно-зеленых листочка, серые, усохшие корешки и ни одного цветочка, уже давным-давно ни одного цветочка, да и стебля толком нет. Она – единственное растение, не купленное специально для этого зимнего сада. Она у меня была раньше. Я принесла ее сюда из прежней жизни, из реального мира – много, много лет назад. Знаю, что она никогда больше не зацветет, но выбросить – рука не поднимается. Даю ей немножко воды. А вот эта – моя красавица, с тяжелыми белыми цветами. Глажу ее листья, осторожно трогаю бархатистые лепестки. Еще не распустившиеся бутоны крепкие, почти твердые на ощупь. Они готовы к жизни. Еще чуть-чуть – и распустятся. Надо бы срезать пару цветущих стеблей и поставить в вазу. И вместе со всей этой безмятежностью в голове вдруг снова появляются мысли об Анне. Даже здесь я не могу от них избавиться.

Еще когда мы были маленькими, она не любила собирать цветы, как обычные дети. Она считала, что это подло – отрывать у цветов красивые головки.

Вспомнив об этом, я улыбаюсь. Вечно она чудила. И вдруг я совершенно отчетливо вижу перед собой сестру: светлые волосы, васильковые глаза, маленький носик, огромный рот, складка между тонких, почти невидимых бровей, которые вдруг появлялись, когда она хмурилась и сердилась. Маленькие родинки аккуратненьким треугольником на левой щеке. Легкий светлый пушок на щеках, который можно было разглядеть, только когда солнце освещало ее лицо под строго определенным углом. Я вижу ее, вот она. И слышу ее голос, светлый, как колокольчик. И ее сальный подростковый смешок, который так контрастирует со всем ее девичьим обликом. Вот она стоит передо мной и смеется. И это как удар под дых.

Помню первый разговор с психиатрессой, вскоре после смерти Анны. У полиции никаких зацепок, от фоторобота, который составили с моей помощью, никакой пользы, да я и сама понимаю, что он не очень похож на мужчину, которого я видела. Но как я ни старалась, лучше не получалось. Помню, тогда я сказала врачихе, что просто должна понять, почему все так случилось. Что меня мучает неизвестность. Она ответила, что это нормально, это и есть самое страшное для родственников убитых. И она прописала мне группу самопомощи. Группа самопомощи, это же смеху подобно. Помню, я сказала, что готова отдать все, чтобы только найти причину. Это мой долг перед сестрой. Это мой долг.

Почему? Почему? Почему?

– Вы одержимы этим вопросом, фрау Конраде, а это неправильно. Вы должны избавиться от него. И жить своей жизнью.

Я пытаюсь избавиться от образа Анны и мыслей о ней. Не хочу о ней думать, потому что знаю, к чему это приведет. Я уже от этого почти сошла с ума. От того, что Анна мертва – а ее убийца спокойно разгуливает на свободе.

Самое страшное в том, что я ничего не могу сделать. Поэтому лучше вообще об этом не думать. Переключаться. Забывать об Анне.

Я и пытаюсь это сделать сейчас, но не получается. Почему?

Лицо репортера из новостей вспыхивает перед глазами, и в голове что-то щелкает. Я вдруг понимаю: все это время я была в состоянии шока.

Все понятно. Человек в телевизоре, это его лицо повергло меня в шок.

И это был не сон, не кошмар, это была самая что ни на есть реальность.

Я видела убийцу своей сестры. Да, прошло двенадцать лет, но я все помню. И до меня окончательно дошло, что это значит.

Лейка, которую я только что наполнила, выпала из рук. Грохнула об пол, повалилась, и прохладная вода залила босые ноги. Я выбегаю из зимнего сада, ударившись большим пальцем о порожек, и, несмотря на нечеловеческую боль, спешу дальше. Быстрыми шагами прохожу первый этаж, вверх по лестнице, пулей – через холл и, совсем запыхавшаяся, вбегаю в спальню. Ноутбук лежит на кровати. От него явно исходит опасность. Немного помешкав, я все-таки беру себя в руки и дрожащими пальцами открываю его. Мне страшно, как будто кто-то может следить за мной через монитор.

Захожу в интернет, открываю Гугл, набираю название новостного канала, на котором видела того мужчину. Нервничаю, опечатываюсь, наконец, с третьего раза получается. Домашняя страница редакции новостей. Прокручиваю список сотрудников. Может, на самом деле все это расстроенное воображение и нет никакого мужчины, может, мне все приснилось.

И тут я его нахожу. Всего несколько кликов, и я его нахожу. Вот он, монстр. Когда его лицо появилось на мониторе, я вздрогнула и инстинктивно вытянула вперед левую руку, чтобы прикрыть его фото. Я не могу его видеть, по-прежнему не могу, снова закачались стены, сердце колотится. Стараюсь восстановить дыхание. Закрываю глаза. Спокойно. Вот так. Хорошо. Снова смотрю, изучаю сайт. Узнаю его имя. Читаю послужной список. Оказывается, он лауреат какой-то премии. Оказывается, у него есть семья. Он ведет успешную насыщенную жизнь. Что-то оборвалось во мне. Я чувствую нечто такое, чего не чувствовала уже много лет, что-то раскаленно-жгучее. Медленно отвожу ладонь, которая прикрывала лицо на мониторе.

И смотрю на него.

Смотрю в лицо человека, который убил мою сестру.

Бешеная ярость охватывает меня, и в голове стучит только одно:

Я тебя достану.

…Захлопнула ноутбук, отодвинула в сторону, встала.

Мысли скачут. Сердце колотится.

Невероятно: он живет совсем рядом! И для любого нормального человека проще простого к нему нагрянуть. Но я заперта в своем доме. А полиция – полиция мне еще тогда не доверяла. Не вариант.

Чтобы с ним поговорить, как-нибудь спровоцировать, что-нибудь выудить, надо, чтобы он сам пришел ко мне в дом. Но как его заманить?

Снова вдруг вспоминается разговор с психиатрессой.

– Но почему? Почему Анна должна была умереть?

– Линда, вы должны смириться с тем, что можете не получить ответа на этот вопрос.

– С этим я не могу смириться. Никогда.

– Со временем вы научитесь.

Никогда.

Начинаю лихорадочно размышлять. Он журналист. А я известная, в том числе и своей пресловутой замкнутостью, писательница, которую вот уже много лет серьезные журналы и телеканалы засыпают просьбами об интервью, особенно после выхода новой книги.

Снова вспоминаю разговор с психологиней. Она тогда дала мне один совет.

– Вы, Линда, сама себя мучаете.

– Но я не могу остановить эти мысли.

– Если вам нужна причина, тогда выдумайте ее. Или напишите книгу. Выплесните все из себя. И освободитесь. И живите своей жизнью.

У меня даже волоски на шее зашевелились. Господи, да вот же оно!

По всему телу побежали мурашки.

Все же так просто.

Я напишу новую книгу. Детектив на основе тех событий.

Наживка для убийцы и терапия для меня.

И вдруг вся тяжесть свалилась с меня. Выхожу из спальни, руки и ноги снова слушаются. Иду в ванную, принимаю душ. Насухо вытираюсь, одеваюсь, иду в кабинет, включаю компьютер и начинаю писать.

Из романа Линды Конраде «Кровные сестры»

1. Йонас

Он ударил изо всех сил. Женщина упала, но не потеряла сознания, в панике привстала и попыталась бежать, но без единого шанса – мужчина был намного быстрее. Он снова швырнул ее на землю, придавил коленом спину, схватил за длинные волосы и в ярости стал колотить головой о землю. Крик перешел в визг, и потом она затихла. Он наконец оставил ее. На его лице, искаженном слепой ненавистью, застыло недоуменное выражение. Нахмурившись, он смотрел на кровь на своих руках. Над ним в небе серебрилась огромная круглая луна. Эльфы захихикали, бросились к неподвижному телу женщины, опустили руки в красную лужу, а потом стали водить по бледным лицам окровавленными тонкими пальцами, как будто делали боевую раскраску.

Йонас вздохнул. Он сто лет не был в театре, и вряд ли эта идея пришла бы ему в голову. Это все Миа, ей вдруг захотелось не как обычно в кино, а именно в театр. Подруга порекомендовала современную постановку шекспировского «Сна в летнюю ночь», и Миа, воодушевившись, заказала билеты. Йонас даже обрадовался. Почему бы не посмотреть легкую веселую комедию. Но вместо этого его ждали какие-то кошмарные эльфы, дьявольские кобольды и любовные пары, которые терзали друг друга в ночном лесу, не без откровенной физиологии, проливая немереное количество бутафорской крови. Йонас покосился на сидящую рядом жену, которая с горящими глазами следила за происходящим. Остальная публика тоже была в восторге. Йонас почувствовал себя изгоем. Похоже, он был единственный зритель, которого не трогал апофеоз насилия на сцене.

Наверное, раньше и он был таким, и ему тоже казались интересными и захватывающими ужас и насилие. Но той поры он даже и не помнил. Возможно, все это было слишком давно.

Мысли его потекли куда-то дальше, от шекспировской летней ночи к насущным делам. Миа слегка ткнула его локтем в бок, почувствовав, что он и тут, в полумраке зрительного зала, опять думает о работе, – но только разок. Он думал о последнем деле, вертел в голове тысячи больших и маленьких кусочков пазла, которые он и его коллеги кропотливо собирали день за днем и которые складывались так, что, похоже, скоро придется задержать мужа жертвы, который…

Йонас вздрогнул, потому что вдруг полный мрак сменился ослепительным светом и раздался оглушительный гром аплодисментов. Когда зрители разом, словно следуя некой договоренности, в которую были посвящены все, кроме него, вскочили на ноги и бешено зааплодировали, комиссар Йонас Вебер почувствовал себя самым одиноким человеком на земле.

Домой по ночным улицам они ехали молча. Свои восторги по поводу спектакля Миа успела высказать в очереди в гардеробе и пока шли до стоянки, а теперь слушала музыку по радио, и на губах ее играла веселая улыбка, которая предназначалась не ему.

Йонас включил правый поворотник и въехал в ворота. На фоне окружающей темноты дом в свете фар походил на зернистое черно-белое фото. Он уже поднимал ручник, и тут завибрировал мобильник.

Вынимая его из кармана, он ожидал, что Миа тихонько вздохнет, хмыкнет или по крайней мере саркастически заведет глаза, но ничего этого не было. С вишнево-красных губ слетело полунемое «спокойной ночи», и она вышла из машины. Слушая громкий возбужденный голос своей сотрудницы, он смотрел, как от него уходит жена. Как ее длинные медовые волосы, стройные ноги в джинсах и темно-зеленая куртка постепенно становятся черно-белыми и растворяются в темноте.

Раньше они ценили каждое мгновение, проведенное вместе, и всякий раз огорчались, когда что-то вторгалось в это их общее время наедине друг с другом. А теперь все больше было как-то все равно.

Йонас сосредоточился на том, что ему говорили по телефону. Сотрудница диктовала адрес, и он начал быстро вводить его в навигатор.

– Все понял. Окей, – сказал он. – Уже еду.

Йонас откинулся на сиденье и глубоко вздохнул. Странно, что о своем всего-то четырехлетием браке он уже рассуждает в категориях «раньше» и «теперь».

Он отвел взгляд от дверей дома, за которыми скрылась Миа, и завел машину.

5

Чего нет в моем мире. Случайно упавшего с ветки каштана. Детей, бегающих по шуршащей осенней листве. Ряженых в трамвае. Судьбоносных случайных встреч. Маленьких женщин, которых тащат за собой большие собаки, как будто на водных лыжах.

Падающих звезд. Надувных уточек для деток, не умеющих плавать. Дорожно-транспортных происшествий. Сюрпризов. Школьников в колонне по два. Американских горок. Загара.

Мой мир обходится всего несколькими красками.

Музыка – мое убежище, мой досуг – фильмы, книги – любовь моя и моя страсть. Но убежище – музыка. Когда я игрива и весела, что, как известно, случается редко, я ставлю одну из заветных пластинок – Эллу Фитцджеральд или Сару Воан, – и тогда у меня такое чувство, как будто кто-то еще радуется вместе со мной. А когда мрачна и подавлена, тогда со мной вместе страдают Билли Холлидей или Нина Симон. И иногда они даже чуть-чуть утешают меня.

Я стою в кухне, слушаю Нину и ссыпаю пригоршню кофейных зерен в свою маленькую старомодную кофемолку. Наслаждаюсь запахом кофе, крепким, темным, бодрящим. Начинаю перемалывать зерна, медленно поворачивая ручку. Мне нравится этот потрескивающий хруст. Наконец открываю маленький деревянный ящичек с намолотым кофе и засыпаю его в фильтр. Когда я одна и варю кофе только себе – а по большей части только так и бывает, – тогда я все делаю руками. Засыпать, помолоть, пересыпать, вскипятить воду, залить и следить, как непрерывно и медленно капля за каплей наполняется чашка, – это ритуал. Человеку, который ведет такой размеренный образ жизни, как я, лучше уметь радоваться маленьким радостям.

Опорожняю фильтр, рассматриваю черную жидкость в чашке, сажусь за кухонный стол. Запах крепкого кофе немного успокаивает меня.

Через окно в кухне видна подъездная дорожка к дому. Она выглядит вполне безмятежно. Но скоро на ней появится монстр из моих снов. Он позвонит в дверь, и я открою. От этих мыслей мне становится страшно.

Попробовала кофе, скривилась. Обычно я его с удовольствием пью без всего, но сегодня мне он кажется слишком крепким. Достаю из холодильника сливки, которые держу для Шарлотты или гостей, добавляю в чашку. Зачарованно слежу за сливочными облачками, которые клубятся в чашке, то сливаются, то разбегаются, абсолютно непредсказуемые в своих движениях, как расшалившиеся дети. И мне становится ясно, что я себя загнала в ситуацию, совершенно непрогнозируемую, как эти клубящиеся облачка, которую я не могу контролировать. Ну, заманю я его в свой дом.

И что дальше?

Облачка закончили свои танцы, сошли на нет. Беру ложечку, мешаю, маленькими глотками пью кофе. И смотрю на подъездную дорогу. Она у меня обсажена деревьями и сейчас почти вся устлана желтыми, красными, бурыми листьями каштана. Впервые дорога кажется мне угрожающей. Вдруг становится трудно дышать.

Сама я не справлюсь.

Отвожу взгляд от дороги и беру смартфон. Пару минут тыкаю пальцами, пока нахожу, как включить антиопределитель своего номера. Встаю, делаю музыку потише. Снова сажусь и набираю номер комиссариата, который вел дело о смерти Анны. Этот номер я помню наизусть до сих пор.

Услышала длинный гудок, и сердце забилось. Пытаюсь дышать спокойно. Убеждаю себя, что поступаю правильно. Несмотря ни на что, надо довериться полиции. Предоставить ловить убийцу профессионалам. А начатую рукопись засунуть поглубже в нижний ящик письменного стола или лучше вообще выбросить и забыть.

Второй гудок, бесконечный, мучительно длинный.

Волнуюсь, как перед экзаменом, с трудом перевожу дыхание. Вдруг засомневалась: а что, если они мне опять не поверят, как тогда? Я мысленно заметалась, но вдруг там снимают трубку, и я слышу женский голос. Я сразу узнала ее.

Андреа Брандт из отдела убийств. Она мне не нравится, и я ей не нравлюсь. Решимость моя пошатнулась.

– Алло, – тянет она нараспев, и, поскольку я никак не начну говорить, в голосе уже чувствуется легкое раздражение.

Я собираюсь с духом.

– Добрый день. Могу я поговорить с комиссаром Юлианом Шумером?

– У него сегодня выходной. А с кем я говорю, простите?

К горлу подкатывает комок, не знаю, что делать, довериться ей – как назло именно ей! – или перезвонить еще раз.

– Я по поводу одного старого дела, – наконец говорю я, делая вид, что не услышала ее вопроса.

Я еще не готова назвать себя. Пока не готова.

– По поводу одного убийства, которое произошло лет десять назад.

– Да-да?

Чувствую, как она навострила свои полицейские ушки, и мне хочется отвесить себе оплеуху за то, что не смогла как следует подготовиться к разговору. Вечная моя импульсивность – и, как назло, именно сейчас.

– Что бы вы сказали, – начинаю опять я, – если бы выяснилось, что через десять с лишним лет всплыли новые свидетельские показания. Показания того, кто думает, что сможет опознать убийцу.

Андреа Брандт сориентировалась мгновенно.

– И этот свидетель – вы? – спрашивает она.

Черт! Может, выложить все карты на стол? Никак не могу решиться.

– Если вы хотите дать показания, то можете приехать в любое время, – добавляет она.

– А как часто раскрывают такие старые дела?

Чувствую, как женщина на другом конце линии подавила тяжелый вздох, и пытаюсь представить, сколько в ее карьере было таких звонков, из которых в конечном итоге не вышло ничего конкретного.

– Точные цифры я вам назвать не могу, фрау… – она делает паузу.

Милые полицейские хитрости. Я ничего не сказала. Выдержав на мгновение неприятную паузу, она предпринимает еще одну попытку выяснить мое имя.

– Нередко бывает, что старые дела, так называемые «глухари», удается раскрыть с помощью ДНК-данных – это своего рода генетические отпечатки пальцев, – сообщает мне она. – Эти данные и по прошествии десятилетий остаются абсолютно надежными.

В отличие от свидетельских показаний, думаю я.

– И как я уже говорила, если вы хотите сделать какое-то заявление, мы ждем вас в любое время, – продолжает Брандт. – А о каком деле идет речь?

– Мне надо подумать.

– Ваш голос кажется мне знакомым, – вдруг говорит она. – Мы с вами раньше не встречались?

Я в панике. Прерываю соединение. И только теперь замечаю, что во время этого короткого разговора я успела вскочить и нервно расхаживала туда-сюда по кухне. Неприятно засосало под ложечкой. Я снова сажусь за стол, жду, пока успокоится пульс, допиваю остатки кофе. Он холодный и пресный.

Руководитель следствия оставил по себе более приятные воспоминания, а эту молодую чопорную комиссаршу, которая тогда тоже была в группе, мне лучше забыть. Уже тогда, когда писали протокол моих показаний, я чувствовала, Андреа Брандт мне не доверяет. У меня даже было такое впечатление, что долгое время она про себя считала меня убийцей, несмотря на все неопровержимые доказательства моей невиновности. И теперь мне надо попытаться убедить, как назло, именно эту Брандт, что я узнала убийцу Анны в знаменитом журналисте, репортаж которого увидела в выпуске новостей. Двенадцать лет спустя. И что сама я к ней прийти не могу. Потому что от одной только мысли, что придется выйти из дома, мне становится плохо…

Нет.

Если я хочу привлечь этого человека к ответственности, то придется сделать это самой.

6

Бывает, смотришь в зеркало и саму себя не узнаешь. Стою в ванной и рассматриваю свое отражение. Давно такого не было. Конечно, я смотрюсь в зеркало утром и вечером, когда умываюсь и чищу зубы. Но – так, мимоходом. Сегодня – иначе.

День икс. Журналист, которого я пригласила к себе на интервью, скорее всего, уже едет в машине к моему дому. И с каждой минутой приближается к подъездной дорожке. Потом он выйдет из машины, пройдет несколько метров до входной двери – и позвонит. Я готова. Я изучила его. Я знаю, кого увижу, когда он сядет напротив меня. А кого увидит он? Вглядываюсь в себя. Вот это мои глаза, нос. Рот, щеки, уши и снова глаза. Эта внешность слегка удивляет меня: так вот, значит, как я выгляжу. Значит, это вот и есть я.

Когда зазвонил звонок, я вздрогнула. Но собираюсь, еще раз прокручиваю в голове свой план, расправляю плечи и иду открывать дверь. Сердце колотится так, что в доме дрожат стекла. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, открываю дверь.

…Много лет монстр преследовал меня в кошмарах, и вот он стоит передо мной наяву. Протягивает руку. С трудом подавляю инстинктивное желание заорать, развернуться и убежать. Не дрожи, не бойся. Смотри ему прямо в глаза, говори громко и четко. Ты это устроила, ты к этому готовилась. И вот этот момент настал, и когда он настал, то все кажется каким-то ненастоящим. Пожимаю протянутую руку, улыбаюсь и говорю: «Прошу, входите». Не дрожу, не боюсь, смотрю ему прямо в глаза, говорю громко, четко и ясно. Потому что знаю: монстр мне здесь ничего не сможет сделать. Весь мир знает, что он здесь. Мое издательство, его редакция… И даже когда мы останемся вдвоем – он ничего мне не сможет сделать. Он ничего не будет делать. Он же не дурак. И все же… Мне стоит больших усилий повернуться к нему спиной и пойти в дом. Иду туда, где будет интервью. Я выбрала столовую. Это не был какой-то особенно обдуманный выбор, скорее – интуитивный. Столовая. Это Шарлотта, моя помощница. Подходит, берет у него пальто, хлопочет, суетится, болтает, предлагает напитки, излучает очарование – словом, делает все то, за что я ей плачу. Для нее это всего лишь обычная работа. Она понятия не имеет, что на самом деле происходит, но само ее присутствие успокаивает меня.

Пытаюсь вести себя естественно, не пялиться на него, не бросать оценивающие взгляды. Он высокий, с проседью в коротко подстриженных темных волосах, но самое примечательное – это серые, холодные, ясные глаза. Окинул взглядом помещение, подходит к столу, который у меня такой огромный, что можно проводить настоящие конференции. Ставит сумку на ближайший стул, открывает, смотрит. Очевидно, проверяет, не забыл ли чего.

Шарлотта приносит маленькие бутылочки с водой и стаканы. Я подхожу к столу, на котором лежит несколько экземпляров моего нового романа, в котором я описала убийство своей сестры. Мы оба, он и я, знаем, что это не художественный вымысел, а обвинительное заключение. Беру бутылочку, открываю, наливаю воды в стакан, руки ни капельки не трясутся.

Монстр выглядит абсолютно так же, как на экране телевизора. Его зовут Виктор Ленцен.

– Замечательный дом, – говорит господин Ленцен, подходя к окну.

Его взгляд устремлен на подъездную дорожку.

– Спасибо. Рада, что вам у меня нравится.

Злюсь на себя за это многословие, простого «спасибо» было бы вполне достаточно. Выдаю волнение. Не дрожать, не бояться, смотреть прямо в глаза, говорить громко и четко.

– И давно вы здесь живете?

– Около одиннадцати лет.

Сажусь за стол, на место, которое заранее выбрала для себя, там уже стоит чашка кофе. Это место должно обеспечить мне ощущение максимальной защищенности: за спиной стена, напротив – дверь. Чтобы сесть напротив меня, ему придется оказаться спиной к двери. Большинство людей это нервирует, и они не могут полностью сосредоточиться. Он спокойно принимает эту диспозицию. И никак не дает понять, что вообще обратил на это внимание. Достает из сумки, которую поставил на пол рядом со стулом, блокнот, карандаш и диктофон. Интересно, что у него там еще, в этой сумке.

Шарлотта вежливо удаляется. Мы с Виктором Ленценом сидим друг против друга, партия начинается.

Я знаю очень многое о Викторе Ленцене, за последние месяцы провела настоящее расследование. Он, конечно, журналист, но и мы тоже не лыком шиты.

– Позвольте вас кое о чем спросить, – начинает он.

– Но ведь именно для этого мы и встретились, – улыбаюсь я.

Виктору Ленцену 53 года.

– Один ноль в вашу пользу. Но этот вопрос не из официального списка к интервью.

Виктор Ленцен разведен, у него тринадцатилетняя дочь.

– Ну и?

– Мне вот что интересно. Как известно, вы живете очень замкнуто и последнее большое интервью давали больше десяти лет назад.

Виктор Ленцен изучал политику, историю и журналистику, проходил практику во франкфуртской газете. Потом переехал в Мюнхен, быстро шел по карьерной лестнице, дорос до заведующего редакцией мюнхенской газеты. Потом уехал за границу.

– Я постоянно даю интервью.

– За последние десять лет, если быть точным, вы дали четыре интервью: одно по телефону и три по электронной почте, если, конечно, меня правильно информировали.

Виктор Ленцен много лет работал корреспондентом за границей – Ближний Восток, Афганистан, Вашингтон, Лондон, азиатские страны.

– Вы хорошо подготовились.

– Некоторые считают, – продолжает он, – что вы вообще не существуете. Они думают, что автор бестселлеров Линда Конраде – это всего лишь чей-то псевдоним.

– Как видите, я существую.

– Разумеется. И вот выходит ваша новая книга. Весь мир хочет с вами поговорить, а выбирают именно меня. При том, что я-то как раз и не просил об этом.

Полгода назад Виктора Ленцена пригласили на новостной канал, с тех пор он живет в Германии и работает на телевидении и в нескольких печатных СМИ.

– Так что за вопрос? – спрашиваю я.

Виктор Ленцен один из самых блестящих немецких журналистов современности, лауреат трех национальных премий.

– Почему вы выбрали именно меня?

У Виктора Ленцена есть спутница жизни – Кора Лессинг. Она живет в Берлине.

– Возможно, мне нравится, как вы работаете.

Виктор Ленцен не изменяет Коре Лессинг.

– Конечно, возможно, – кивает он. – Но я не имею никакого отношения к культуре, моя специальность – новости иностранной политики.

Виктор Ленцен после возвращения в Германию каждую неделю встречается со своей дочерью Марией.

– Вы не рады оказаться здесь, господин Ленцен?

– Что вы, конечно рад, вы меня неправильно поняли. Для меня это большая честь. Мне просто интересно.

У Виктора Ленцена в начале девяностых умерла мать, отец вынужден теперь вести хозяйство в одиночку. Виктор Ленцен регулярно навещает его.

– У вас есть еще вопросы не из официального списка? – пытаюсь иронизировать я. – Или мы можем начать интервью?

Виктор Ленцен по пятницам играет с коллегами в бадминтон, а также поддерживает международную правозащитную организацию «Amnesty International».

– Давайте начнем, – говорит он.

Любимая группа Виктора Ленцена – U2. Он любит ходить в кино и свободно говорит на четырех иностранных языках: английском, французском, испанском и арабском.

– Хорошо, давайте начнем.

– Или нет, позвольте прежде все-таки еще один вопрос, – говорит Ленцен. Он явно колеблется или делает вид, что колеблется.

Виктор Ленцен – убийца.

– Я только хотел… – начинает было он и подвешивает зловещую паузу.

Виктор Ленцен – убийца.

– Мы с вами раньше не встречались? – спрашивает он наконец.

Я смотрю Виктору Ленцену в глаза и вдруг вижу перед собой совершенно другого человека, чем тот, с которым я только что говорила. И отчетливо понимаю, как я ошибалась. Виктор Ленцен не дурак. Виктор Ленцен – сумасшедший.

Он кинулся на меня прямо через стол. Я дернулась назад, упала со стула и больно ударилась головой о паркетный пол. Я не успела ничего понять, я даже не успела закричать, как он уже на мне и пытается схватить руками за горло. Я дергаюсь, сучу ногами, выгибаюсь, пытаюсь вырваться, но он очень тяжелый, слишком тяжелый, руки сомкнулись на горле, он начал меня душить. Дышать, я не могу дышать. И еще панический страх, он накрыл меня как волна. Я колочу ногами об пол, извиваюсь, во мне остались только животные инстинкты, только желание выжить. Чувствую, как кровь набухает в жилах, тяжелая, горячая, плотная, слышу шум ее пульсации. Голова откидывается. Глаза вылезают из орбит.

Он смотрит на меня, на глазах – слезы от напряжения и ненависти, он ненавидит меня, думаю я, за что он ненавидит меня? И это его лицо – это последнее, что я вижу в жизни. Потом исчезает и оно.

Я же не наивная дурочка. Так вполне может и произойти. Так или как-нибудь в этом роде. Я знаю все о Викторе Ленцене, но в то же время я его совсем не знаю. И, несмотря ни на что, надо действовать. Это мой долг перед Анной.

Беру телефон, чувствую в руке его тяжесть. Делаю глубокий вдох. Набираю номер мюнхенской газеты, с которой сотрудничает Виктор Ленцен, и прошу соединить меня с редакцией.

7

Из окна своего рабочего кабинета я вижу Штарнбергское озеро. И радуюсь собственной предусмотрительности – купить дом, из которого можно любоваться таким чудесным видом. На свете не столь много людей, для которых вид из окна так важен, как для меня. А у меня он есть. И даже не один, поскольку озеро каждый день разное. Иногда оно кажется мне холодным и неприступным, а потом дружелюбным и манящим, порой мне даже кажется, что оно по-настоящему волшебное и в глубине его плавают юные девушки с рыбьими хвостами, о которых говорится в местных преданиях. Сегодня озеро – неподвижное зеркало, в котором отражаются два кокетливых облачка и чистое голубое небо. Не хватает только черных стрижей, которые летом дополняют эту прекрасную картину своими отчаянными росчерками. Это мои любимые птицы. Они живут и любят, они даже спят в воздухе, всегда в движении, в бескрайнем небе, такие естественные, такие свободные.

Сижу за письменным столом и думаю об огромном механизме, который привела в движение. Через несколько месяцев журналист Виктор Ленцен будет брать интервью у таинственной знаменитой писательницы Линды Конраде. Речь пойдет о новом романе писательницы, первом в ее карьере детективе. Уже то, что Линда Конраде дает большое интервью, – само по себе сенсация. Вот уже несколько лет все попытки со стороны прессы добиться у нее интервью разбивались либо об издевательски завышенный гонорар, запрашиваемый писательницей, либо о простое слово «нет». Неудивительно, что СМИ так горят желанием побеседовать с Линдой Конраде. О писательнице, которая скрывается за этим именем, почти ничего не известно. За многие годы – ни одного выступления, никаких интервью, живет замкнуто, никаких аккаунтов в Фейсбуке, Инстаграме или Твиттере, словом, если бы не книги, выходящие с завидным постоянством, можно было бы подумать, что вообще нет никакой Линды Конраде. Биография писательницы и ее фото на задней обложке романов, мягко говоря, малоинформативны и не меняются вот уже десять лет. На черно-белом фото изображена женщина не то симпатичная, не то не очень, то ли высокая, то ли низкая, не то со светлыми, не то с каштановыми волосами и, похоже, голубыми или зелеными глазами. Средний план. Профиль. А в короткой биографической справке – год моего рождения и сообщение о том, что я живу в окрестностях Мюнхена со своей собакой. Вот и все.

И то, что бывший иностранный корреспондент Виктор Ленцен получил исключительное право на единственное интервью с Линдой Конраде, должно произвести фурор.

…Я брошу убийце моей сестры вызов, и оружием будет единственное доступное мне средство – литература. Я оглушу убийцу моей сестры своей книгой. А потом посмотрю ему в глаза. И хочу, чтобы он тоже посмотрел мне в глаза, понимая, что я его вижу насквозь, так, как никто не видит. Я изобличу Виктора Ленцена и узнаю, почему Анна должна была умереть. Любой ценой.

То, на что я решилась, нечеловечески трудно: детектив, в котором будет в мельчайших деталях описано убийство моей сестры.

Никогда мне не доводилось работать над такой сложной книгой, в которой, с одной стороны, надо быть максимально близкой к реальности, а с другой – придумать историю, в конце которой убийца будет схвачен, чего в реальной жизни пока еще не произошло. Не говоря о том, что само по себе очень странно – писать о событиях собственной жизни.

Я никогда не пыталась в своих книгах изображать реальность. Мне казалось это непозволительной расточительностью – у меня всегда была безбрежная фантазия, истории роились у меня в голове, и все это просилось наружу. Если верить родителям, истории я сочиняла уже в детском саду. В нашей семье даже было крылатое выражение: Линда и ее истории. Помню, однажды в начальной школе я рассказала подружке, как мы с мамой собирали в лесу землянику и вдруг на поляне увидели олененка. Маленького такого, в пятнышках. Он спал на травке. Я хотела подойти и погладить его, но мама не пустила, она сказала, что олененок почует запах человека и убежит, и к тому же маме олененка это вряд ли понравится, так что лучше нам оставить его в покое. А я все равно рада, что видела настоящего олененка, это так редко бывает. Помню, под каким впечатлением была подружка, как она говорила, что сама часто бывает в лесу и даже один раз видела косулю, но чтобы живого олененка… Я была горда собой – испытывала настоящее огромное счастье. И помню, как мать, когда эта подружка пришла ко мне в гости, вдруг зовет меня и спрашивает, зачем я рассказываю лживые истории. Ведь она же мне сто раз говорила, что врать нехорошо. И как я возмутилась: и ничего я не врала, просто она уже забыла, а я точно помню, как мы видели олененка. Мама покачала головой – опять Линда и ее истории – и сказала, что мы недавно смотрели фильм, где был олененок. И тут я вспомнила, откуда этот олененок. Конечно же – из фильма!

Фантазия – великая вещь, настолько великая, что с ней я заработала кучу денег. Все, о чем я до сих пор писала, было максимально далеко от моей жизни и меня самой. И вот теперь так странно – пускать чужих людей в свою жизнь. Я внимательно слежу, чтобы это были все-таки не совсем реальные события из моей жизни, напротив, я создаю преображенную реальность. Многочисленные детали изменены, отчасти потому, что я так решила – их изменить, отчасти потому, что не могу же я помнить все мелочи на сто процентов. И только одна глава, вокруг которой все и крутится, будет однояйцевым близнецом реальности: ночь в середине лета. Квартира Анны. Музыка, нестерпимо громкая. Кровь и пустые глаза.

В сущности, с этой главы начинается книга, но я пока не могу решиться – снова вернуться на то место. Вчера сказала себе: завтра начну эту главу. И сегодня снова думаю: завтра.

Писательство напрягает меня, но в хорошем смысле. Это мой ежедневный тренажерный зал. На меня хорошо действует – иметь перед собой цель, настоящую цель.

Кроме меня никто не замечает никаких перемен. Все как раньше: Линда сидит в своем большом уединенном доме и уведомляет своего агента и издательство о новой книге. Линда так делает раз в год. Ничего особенного. Все как всегда для моего литературного агента, ее зовут Пиа, которая уже поставлена в известность, что скоро появится новая рукопись, и которая уже, как и положено, радуется по этому поводу. Хотя она, естественно, удивилась, что я сменила жанр и вдруг решила написать триллер. Все как всегда для Шарлотты, которой только бросилось в глаза, что я стала меньше читать и смотреть телевизор и больше сидеть в кабинете. Все как всегда для Ферди, садовника, который следит за участком и которому бросилось в глаза, что он гораздо реже видит меня среди дня в пижаме. Все как всегда для всех. Только Буковски заметил, он понял, что я что-то задумала, и бросает на меня многозначительные взгляды. Вчера я обратила внимание, как он встревоженно смотрит на меня своими большими умными глазами, и это вселило в меня уверенность.

Все будет как надо, дружище.

…Я долго думала, может, рассказать все кому-нибудь. Это было бы разумно. И все же решила – не надо. То, что я задумала, – совершенное безумие. Любой нормальный человек просто позвонил бы в полицию и сообщил о своих подозрениях. Откройся я Норберту, он бы точно сказал: «Линда, звони в полицию!»

Но я не могу. В лучшем случае, если в полиции вообще удостоят меня доверием, они для начала вызовут на допрос Виктора Ленцена. И он уже будет настороже, и тогда мне его не достать. И тогда я, возможно, никогда не узнаю, что же произошло. Сама мысль об этом мне невыносима. Нет, я все должна сделать сама. Ради Анны.

Только так. Я должна задавать вопросы и при этом смотреть ему в глаза. Не вежливые вопросы, которые будет задавать обычный полицейский по поводу давно забытого «висяка» влиятельному журналисту, несомненно излучающему возвышенное достоинство: «Извините за беспокойство, но тут объявилась одна свидетельница, которой кажется…» – Нет, не так! «А где вы были…» – Нет, не так!

Настоящие вопросы. И задать их смогу только я, и я одна. И вообще, если бы я втянула кого-нибудь в эту историю, я бы точно знала, что затеяла все это исключительно из страха и эгоизма. Виктор Ленцен опасен. И я не хочу ставить под удар людей, которых люблю и ценю. Так что надо полагаться только на себя. И потом, кроме моего издателя Норберта и Буковски, нет никого, кому бы я доверяла на сто процентов. Все-таки даже им – на девяносто девять. А на сто? Да я не знаю даже, можно ли себе доверять на сто процентов.

Так что всем сообщила только самое необходимое. Поговорила с литературным агентом, начальницей пресс-службы издательства и с редакторшей, которая будет работать над рукописью. Все они удивлены-недовольны, что я решила написать детектив, и особенно что хочу дать интервью, но куда деваться – смирились. С издателем поговорю в свой черед, но в основном механизм уже запущен. Есть дедлайн для рукописи и назначена дата выхода книги.

Вот и хорошо. Работа к определенному сроку в последние годы придает смысл моему существованию, а несколько раз так и вообще спасала жизнь. Трудно жить одной в огромном доме, и мне частенько приходило на ум, что от всего этого можно легко улизнуть. Полгорсти таблеток снотворного. Лезвие бритвы в ванне. И всякий раз меня останавливала такая банальная вещь, как дедлайн. Это вполне конкретно. Я всякий раз представляла себе, сколько неприятностей я доставлю издателю и вообще всем остальным, кто каждый год работает над тем, чтобы моя книга появилась на рынке, и просто не могла их подвести. Есть ведь договоры, планы. Короче, приходилось жить дальше и писать.

И я стараюсь не особенно думать о том, что эта моя книга, наверное, будет последней.

Позвонив в редакцию газеты, я запустила опасный механизм. Но поступила при этом хитро: во-первых, потому что теперь назад хода нет. Потом – хорошо, что Ленцен работает не только на телевидении, но и в прессе. Это прекрасно. Для моего плана губительно, если бы он заявился сюда с целой съемочной группой. Поэтому – интервью газете. Только он и я.

…Возвращаюсь к своему Йонасу Веберу, молодому комиссару полиции с темными волосами и строгими глазами, которые у него разного цвета: один – карий, другой – зеленый. И – к Софи, именно так я решила назвать героиню, свое альтер эго. Софи напоминает ту меня, которая была раньше. Порывистая, легкомысленная, неспособная долго усидеть на одном месте. Утренние пробежки в лесу, скитанья по кемпингам, секс в раздевалках, горные походы, игра в футбол.

Смотрю на Софи с теперешней своей точки зрения. Она постоянно ищет вызова, она еще не сломлена. Я уже не она. Глаза, которые двенадцать лет назад видели, как убивали Анну, – их больше нет. Мало-помалу они стали совсем другими. И эти губы уже не те, что я крепко сжимала, когда смотрела, как гроб с телом моей сестры опускают в могилу. И руки уже не те, что заплетали сестре косы перед ее первым собеседованием при устройстве на работу. Мало-помалу все стало другим. И это не метафора, это реальность.

Клетки в нашем организме постоянно обновляются. Одни отмирают. Другие появляются. Через семь лет – в известном смысле новый человек. Мне это хорошо известно. В последние годы у меня было чертовски много времени, чтобы читать.

И вот мы с Софи сидим в темноте на лестнице и дрожим, хотя на улице тепло. Ясная звездная ночь. Мне хорошо видно, как Йонас и Софи курят одну сигарету на двоих. Я растворяюсь в своей истории. Я теряю себя. Курить одну сигарету с незнакомым мужчиной – в этом есть что-то волшебное. Пишу, наблюдаю за этой парочкой и испытываю почти сладострастное наслаждение от каждой затяжки.

Все исчезло в одно мгновение – кто-то позвонил в дверь. Руки-ноги дрожат. Сердце бешено колотится, и я понимаю, как тонка еще оболочка, которая защищает мою вновь обретенную решимость от прежних страхов. Замираю на месте, руки на клавиатуре ноутбука, сама – как статуя, со страхом жду второго звонка. И все-таки вздрагиваю, когда он раздается. А потом и третий, и четвертый. Мне страшно. Я никого не жду. Поздний вечер, я одна, одна со своей маленькой собачкой в своем огромном доме. Несколько дней назад я позвонила в новостную редакцию, где работает убийца моей сестры, и расспрашивала о нем. Я обратила на себя его внимание, я затеяла глупость, и теперь мне страшно. А звонок звонит и звонит, мысли мечутся: что делать, что делать, что делать? В голове все перепуталось. Не открывать? Притвориться мертвой? Звонить в полицию? Бежать на кухню за ножом? Что же делать? Буковски начинает лаять, подлетает ко мне, виляет хвостом – естественно, он любит гостей. Он наскакивает на меня, прыгает, стараясь достать до лица, и тут на мгновение замолкает этот остервенелый звон. И это позволяет мне привести в порядок мысли.

Спокойно, Линда.

Есть миллион нормальных объяснений тому, что в четверг вечером в половине одиннадцатого кто-то звонит в твою дверь. И ни одно из них никак не связано с Виктором Ленценом. И потом: почему убийца должен звонить? Наверняка что-нибудь вполне обычное. Может, Шарлотта что-нибудь забыла. Или это моя литагент Пиа, которая живет совсем рядом и иногда, проезжая мимо, заглядывает ко мне, правда, не так поздно. Или, может, что-то случилось? Может, кому-то надо помочь! Я окончательно прихожу в себя, стряхиваю оцепенение и спешу вниз по лестнице ко входной двери. Буковски, виляя хвостом, с лаем сопровождает меня.

Как я рада, что у меня есть ты, дружище!

Открываю дверь. На пороге стоит мужчина.

4. Софи

Не воздух, а вязкое желе. Софи с отвращением глотала его, вылезая из машины с кондиционером. Она ненавидела такие ночи, потные и неотвязные, когда не уснуть от зверской жары, когда все тело влажное и липкое и когда тебя жрут комары.

Она стояла на пороге дома сестры и звонила уже второй раз, длинно и раздраженно. Она видела свет в окнах, когда парковалась, и знала, что Бритта дома. Может, Бритта не открывает из принципа, просто ей не нравятся такие неожиданные визиты, и при каждом подобном случае она всегда обращает внимание на то, что это просто невежливо, сваливаться как снег на голову, даже не предупредив по телефону.

Софи перестала звонить и приложила ухо к двери. Внутри орала музыка.

– Бритта! – позвала она. Но никто не ответил.

Неожиданно Софи подумала о матери. Которая волновалась по поводу каждой мелочи, которая по вечерам при малейшей задержке своих дочерей немедленно организовывала поисковые группы и в каждом чихе видела симптом рака легких. Софи, напротив, была из тех, кто убежден, что настоящие несчастья происходят только с другими людьми. Поэтому она только пожала плечами, нащупала в сумочке связку ключей, на которой был запасной от дома Бритты, нашла его, вставила в замочную скважину и открыла дверь.

– Бритта!

Миновав маленькую прихожую, двигаясь в сторону музыки, вошла в гостиную. И остановилась как вкопанная. Она словно пыталась охватить одним взглядом всю картину во всех многочисленных подробностях.

Там… была Бритта. Она лежала на полу, на спине, глаза широко открыты, на лице недоуменное выражение, и в первый момент Софи подумала, что сестра случайно упала и ей нужно помочь подняться. Софи хотела было шагнуть к Бритте, но заметила кровь и замерла на месте. Из комнаты как будто выкачали весь кислород. Все стало черно-белым, она видела все черно-белым. Ни воздуха, ни звуков, ни красок – только этот ужасный натюрморт. Светлые волосы Бритты, ее темное платье, белый ковер, осколки, опрокинутый стакан, белые цветы, слетевшая с ноги черная сандалетка, кровь, совершенно черная. Она сочилась из Бритты и растекалась вокруг.

Софи начала хватать ртом воздух, и вдруг разом обрушилась музыка, оглушительная и страшная. All you need is love, la-da-da-da-da. И снова появились краски – разом, – и Софи видела только его – глубокий, сияющий красный цвет.

И пока потрясенная Софи пыталась осознать увиденное, то, что предстало перед ней, краем глаза она вдруг заметила в углу комнаты какое-то движение. В панике она повернулась туда и поняла, что это всего лишь занавеска у двери на террасу, которую колыхнул сквознячок. И тут она увидела призрака. Он замер неподвижно, как зверь в засаде, как будто бы Софи могла его обнаружить, только если он пошевелится. Он стоял у открытой двери на террасу и смотрел на Софи. Потом он исчез.

8

Испуганно смотрю на Норберта, моего издателя, который давит пальцем на кнопку звонка.

– Не прошло и полгода, – говорит он и протискивается мимо меня в дверь, без всяких «привет» и других намеков на вежливость. Вместе с ним через порог в дом врывается первое дуновение зимы. Хочу что-то сказать, но никак не подберу подходящую фразу.

– Ты что, окончательно сбрендила? – орет Норберт.

Буковски набрасывается на него, пес любит моего издателя. Впрочем, не надо этому придавать слишком большого значения – Буковски вообще всех любит. Норберт явно расстроен, но все-таки слегка треплет собаку по загривку, а когда поворачивается ко мне, меж бровей снова залегает суровая складка. Честно сказать, я чертовски рада его видеть, но не таким взбешенным. Норберт, конечно, законченный холерик, но вообще он очень добродушный парень. Он просто все принимает близко к сердцу: политиков, которые с каждым годом становятся все тупей и тупей, издательское дело, которое с каждым годом неуклонно деградирует, авторов, которые с каждым годом становятся все более алчными. Всем известны вспышки гнева Норберта и его трагические тирады, которые в минуты особой ярости он нашпиговывает крепкими словечками с горячо любимого им юга Франции: «Putain!» («проститутки») и «Merde!» («срань»), А когда дела идут уж совсем плохо, приходится прибегать к их комбинациям.

– Что случилось? – спрашиваю я, как только обретаю дар речи. – Я думала, ты во Франции.

Он фыркает.

– Что случилось? Это я тебя хочу спросить, что происходит?

Честно говоря, я понятия не имею, отчего он так бесится. Мы уже столько лет работаем вместе. И потом, мы друзья. Что я такого сделала? Или, может, забыла что-то сделать? Увлекшись своим детективом, упустила что-то важное? Ничего не понимаю.

– Может, ты сначала войдешь, для порядка, – говорю ему я и иду на кухню.

Готовлю кофе, наливаю воды в стакан, ставлю перед ним. Норберт, уже без приглашения усевшийся за стол, встает, когда я оборачиваюсь к нему, он слишком расстроен, чтобы сидеть.

– Ну и? – спрашиваю я.

– Ну и? – передразнивает меня Норберт таким тоном, что испуганный Буковски несколько даже пятится от него. – Мой автор Линда Конраде, которой я как издатель вот уже больше десяти лет абсолютно доверяю и которая до сих пор с завидной регулярностью писала свои замечательные высокохудожественные произведения, решила вдруг сделать крутой поворот и осчастливить публику, критиков и, наконец, меня грешного: ей в голову пришла гениальная идея – написать кровавый триллер. Не поговорив, не посоветовавшись, просто так. И это еще не все, наша уважаемая госпожа Конраде заявила об этом в прессе! Даже не подумав хотя бы намекнуть об этом своему издателю. Потому что она, очевидно, считает, что я не столько руководитель, между прочим, немалого, достаточно прибыльного предприятия с немалым штатом сотрудников, руководитель, который целыми днями рвет задницу ради нее и ради ее книг, сколько нечто совсем другое – ее персональный бессловесный печатный станок. Putain bordel de merde![2]

Лицо Норберта приобрело насыщенный красный оттенок. Он схватил стакан и отпил воды. Открыл рот, собираясь что-то добавить, но передумал, покачал головой и с остервенением осушил стакан до дна. Даже не знаю, что и сказать, мне и в голову не приходило, что могут возникнуть проблемы со стороны Норберта. А теперь вдруг понимаю: с его стороны могут возникнуть настоящие проблемы. Выходит книга, на нее, как обычно, реагирует пресса – это важнейшая часть моего плана. Не будет книги, не будет интервью. Черт, у меня нет ни времени, ни сил спорить с Норбертом или, на худой конец, искать другое издательство. У меня своих проблем хватает. Издатель-то найдется, только пальцем помани, я же знаменитая, и даже то, что я сменила жанр, думаю, вряд ли отпугнет моих поклонников. Ну, может, только нескольких, на их место другие появятся. Да это и не важно. Мне абсолютно все равно, сколько экземпляров продастся, главное, чтобы Ленцен клюнул. Но этого я не могу сказать Норберту. Что речь идет не просто о книге.

Не хочу ругаться. Тем более, с одним из немногих на этой земле друзей. Лихорадочно прикидываю, может, рассказать Норберту. Все. Я так часто обдумывала эту возможность. Было бы так хорошо иметь его в напарниках.

– Я повторяю вопрос, с которого начал, – говорит Норберт и ставит стакан на стол, тем самым нарушая ход моих мыслей. – Ты что, окончательно сбрендила?

Я думаю, как бы хотела иметь помощника, человека, на которого можно положиться. Думаю, что, случись беда, настоящая серьезная беда, лучше Норберта мне в моем положении никого не найти. Я должна ему все рассказать. Я не должна это делать одна. Мне страшно.

– Так в чем дело? – нетерпеливо спрашивает Норберт.

Решено. Расскажу ему все. Собираюсь с духом, набираю воздуха.

– Норберт…

– Не говори ничего, – шипит он и повелительно поднимает руку, чтобы призвать меня к молчанию. – Я кое-что забыл.

Он быстро выходит из кухни. Обескураженная, слышу, как он открывает дверь и уходит из дома. Через пару минут появляется с бутылкой вина в руке.

– Тебе, – говорит он и с угрюмым выражением на лице ставит бутылку на стол.

Норберт, когда приходит, обычно приносит бутылку вина со своей второй родины, юга Франции, самого лучшего розового, которое я люблю. Но обычно при этом он не смотрит на меня волком. Норберт замечает мою растерянность.

– То, что ты ведешь себя как скотина, не значит, что я позволю тебе умереть от жажды, – говорит он и смотрит на меня с плохо скрываемой нежностью. Я криво улыбаюсь, чтобы не расплакаться. Как было бы хорошо в паре с Норбертом, чтобы он мне поверил, чтобы он меня понял – но все-таки это очень опасно. Я не могу его в это втягивать. Черт! Что я делаю?

Кофемашина своим гурканьем прервала ход моих мыслей. Наливаю нам кофе.

– Только не думай, что я отстану, – говорит Норберт. – Я жду объяснений.

Опускаюсь на стул, Норберт садится напротив, а я пытаюсь придумать объяснение, которое могло бы его удовлетворить.

– Как могло так случиться, что в издательстве ты уже со всеми успела поговорить, кроме меня?

– Хотела поговорить с тобой после отпуска, чем возиться с этими дурацкими и-мейлами. Ты меня просто опередил. Я понятия не имела, что ты уже вернулся.

И это правда. Норберт внимательно смотрит на меня.

– А почему триллер? Только без шуток.

Я немного помедлила и наконец решилась: расскажу максимально близко к правде, но при этом без лишних подробностей.

– Норберт, у тебя есть сестра?

– Нет. Я единственный ребенок. Жена говорит, оно и заметно.

Я чуть не рассмеялась. Но продолжаю серьезно.

– А у меня была сестра. Ее звали Анна.

Норберт чуть приподнимает кустистые брови.

– Почему была? – спрашивает он.

– Анна мертва. Ее убили.

– Господи! Когда это произошло?

– Да уже давно. Этим летом исполнилось двенадцать лет.

– Merde!

– Да.

– Дело раскрыли?

– Нет. – говорю я и чувствую комок в горле. – Нет.

– Putain! – почти шепчет Норберт. – Плохо.

Какое-то время мы молчим.

– Почему ты мне об этом никогда не рассказывала?

– Не люблю об этом говорить, – отвечаю я. – У меня как-то не очень получается. Изливать душу. Наверное, еще и поэтому никак не могу это толком пережить. Знаешь, у меня по-другому это функционирует – избавиться от переживаний. Для этого мне нужно описать события. Собственно, этим я сейчас и занимаюсь.

Норберт долго молчит. Потом кивает.

– Понимаю.

И тут он начинает развивать бурную деятельность. Ищет в кухонном шкафу штопор, находит, откупоривает бутылку, которую принес, разливает вино по бокалам. У меня камень падает с сердца, камень весом в несколько тонн.

…Спустя час, после многих сказанных слов, трех эспрессо, бутылки чудесного французского розового и трех четвертей бутылки виски мы сидим за кухонным столом и корчимся от смеха. Норберт как минимум в десятый раз рассказывает историю о том, как однажды в баре он с одним толстым, приятно неопрятным гессенским политиком назюзюкался до такой степени, что был застигнут двумя полицейским на месте преступления, когда пытался открыть своим ключом от машины чужой «Порш», который тоже был красного цвета и стоял совсем рядом с его помятым «Гольфом». И слушая эту историю, я снова смеюсь, как в первый раз.

Я еще продолжаю смеяться, а Норберт уже переходит к рассказу о том, как я на банкете по случаю его пятидесятилетия пошла вразнос, как только приглашенная группа дерзнула исполнить битловскую песню «All you need is love». События того вечера я помню смутно, это был очень хороший вечер, вскоре после смерти Анны, это было странное время, промежуток между первоначальным шоком и постигшей меня окончательной катастрофой, от которой я долго не могла оправиться, впрочем, продолжая кое-как функционировать.

Мы с Норбертом были тогда едва знакомы, я только что перешла в его издательство, и он понятия не имел о моих обстоятельствах. Понятия не имел, что у меня вообще была сестра. Помню, что пила тогда просекко, а не антидепрессанты, танцевала с Марком, с которым была обручена, и больше не испытывала к нему никаких чувств, как ни заставляла себя. Помню, что была в белом, как и предписывал дресс-код в пригласительном билете, хотя вообще-то до того обычно носила черное. Помню, как думала тогда, что смогу жить такой жизнью: праздновать праздники, пить просекко, танцевать и исполнять невинные желания своих эксцентричных друзей. И помню, как это настигло меня прямо на танцполе, когда я танцевала с Марком, это землетрясение, прямо с первыми тактами – love, love, love. Помню, как реальность вдруг исчезла в ненасытной черной воронке и я оказалась снова один на один с моим ужасом: кровь, Анна и кровь, я начала хватать ртом воздух, пытаясь вырваться из обступившей меня черноты, но песня держала крепко, не отпускала, я таращила глаза, пытаясь выхватить хоть клочок реальности, карабкалась изо всех сил, а люди вокруг подпевали, я хватала ртом воздух, прекратите, прекратите, беззвучно кричала я, а люди вокруг продолжали петь, не слыша меня, All you need is love, la-da-da-da-da, и тогда я и вправду закричала изо всех сил. Прекратите, прекратите, прекратите! – кричала я так, что горело горло, до тех пор, пока люди вокруг меня вдруг перестали петь, перестали танцевать, стали смотреть на меня, даже сбитые с толку музыканты перестали играть, все смотрели, как я визжу на танцполе. Прекратите, прекратите, прекратите! Все еще в страшной черной воронке, там, в доме Анны, беспомощная, одинокая, и рука Марка и его шепот: Тихо-тихо, успокойся, все окей, и его громкий голос: Извините, моя невеста просто немножко выпила лишнего, позвольте, простите, разрешите пройти…

Норберт корчится от смеха, вспоминая эту историю. Он понятия не имеет, что тогда на самом деле произошло, думает, я просто напилась до полусмерти и к тому же у меня какое-то непонятное подсознательное отвращение к Beatles.

Я никому не рассказываю, что случилось с Анной, и тогда тоже никому не рассказывала. Получается, сегодня вокруг меня нет ни одного человека, который знал бы, что у меня была сестра и что с ней случилось, за исключением, конечно, родителей. Никаких старых друзей, никаких одноклассников, общих знакомых. Для всех, с кем я общаюсь, никакой Анны и не было.

Поймет ли Норберт связь той моей истерики с убийством? Пока он вроде смеется, значит, все нормально. Он понятия не имеет, что я пережила, когда переступила порог дома Анны, обнаружила сестру на полу, то ли мертвую, то ли умирающую, и увидела ее убийцу. Затаившегося, и эти его холодные светлые глаза. Я, окаменевшая на несколько страшных мгновений, Анна, окаменевшая навсегда, все застыло в тот миг, я, как статуя, Анна, как кошмарная лежащая на полу статуя, абсолютно неподвижная, и все вокруг застывшее, и только это сюрреалистическое, почти бесплотное, бесконечное кружение пластинки на проигрывателе, где-то на периферии зрения, мрачное, фальшивое, она все крутится и крутится, эта пластинка, между прочим, это моя старая пластинка, которую я подарила Анне. The Beatles. All you need is love, la-da-da-da-da, all you need is love, la-da-da-da-da, all you need is love, love, love is all you need.

Песня, из-за которой я больше никогда не включаю радио, просто боюсь, вдруг она там заиграет.

Глотаю подступивший к горлу комок и гоню от себя эти мысли. Хорошо, что Норберт смеется. И не важно, над чем.

Мне нравится, что он здесь. Мне нравится его юмор, мне нравится его лукавый цинизм, который могут себе позволить только те, у кого жизнь действительно удалась. Мне хочется, чтобы он остался ночевать. В моем доме полно комнат для гостей, однако Норберт твердит, что должен ехать домой, завтра утром у него какое-то совещание. Черт, так мило, так уютно иметь рядом с собой друга, старшего брата, у ног которого свернулась моя спящая собака с удивленно поднятыми бровями, как будто она видит во сне что-то невероятное. Нас всего трое, но вот сейчас, именно в этот момент, мне кажется, что мой дом полон жизни. Подавляю тяжелый вздох. Понятно, это не может длиться вечно. Лучше и не пытаться мечтать о том, чтобы остановить такие прекрасные мгновенья. Сейчас что-нибудь произойдет и все разрушится. Что это будет, что это будет, что это будет?

Это будет Норберт. Он встает. Подавляю желание вцепиться в него.

– Пожалуйста, не уходи, – почти шепчу я. – Мне страшно.

Но он не слышит, а может, я этого и не говорила. Норберт надевает пальто, строго смотрит на меня и говорит, что я должна постараться написать особенно хорошо, раз уж решила взяться за дебильный триллер, и направляется к двери. Нельзя его отпускать ехать, такого пьяного, но все тело налито какой-то неподъемной тяжестью.

Он оборачивается ко мне, кладет руки на плечи и, глядя прямо в лицо, обдавая запахом виски, говорит почти прокурорским тоном:

– Книга должна быть топором для замерзшего в нас моря.

– Кафка, – говорю я, и он согласно кивает.

– И именно по поводу тебя постоянно вспоминают эту цитату. Книга должна быть топором, Линда. Помни. Триллер, не триллер, но я жду от тебя чего-то настоящего. О жизни, о душе, о…

Дальше он бормочет уже совсем неразборчиво, убирает руки с моих плеч и начинает рассеянно застегивать пальто. Отстегивается, пытается еще раз, опять не попадает, раздраженно смотрит перед собой и, наконец, сдается, демонстративно распахивая полы.

– Эта книга – настоящий топор, Норберт.

Он недоверчиво смотрит на меня, пожимает плечами. Я пытаюсь сказать ему взглядом то, что не решаюсь облечь в слова, я кричу. Что мне страшно, что я не хочу умирать, что мне не с кем поговорить, что я упаду замертво, если он уйдет, что чувствую себя самым одиноким человеком на нашей планете. Кричу молча, конечно.

Мой издатель прощается со мной, покачнувшись влево, потом вправо, разворачивается и уходит. Смотрю ему вслед, а он постепенно сливается с темнотой. Не хочу, чтобы он уходил. Хочу все ему рассказать. О землетрясении. Об Анне. О своем плане. И о том, как одинока. Это мой последний шанс, спасительный берег, якорь. Хочу его позвать, но его уже не видно, его уже не видно, все, поздно, он исчез, парус скрылся из виду, я осталась одна.

6. Йонас

Он взял пистолет двумя руками, принял устойчивое положение, прицелился и выстрелил. Сама мысль, что придется применить оружие против человека, была отвратительна Йонасу Веберу, и он радовался, что до сих пор не приходилось стрелять в людей. Было дело, однажды он сделал предупредительный выстрел и сильно надеялся, что этим все и ограничится. Но стрелять в тире любил, он вообще любил стрелять. Ребенком из воздушки отца по жестянкам, подростком с приятелями из той же воздушки по воробьям и голубям, идиотская забава, конечно. Вот сегодня из табельного оружия по мишеням. Он пытался следовать требованиям обращения с оружием. Предельная сосредоточенность, предписанная регламентом. Обычно ему удавалось не отвлекаться на посторонние мысли. Но сегодня не получалось, голова была занята другим.

Он думал о месте преступления, на которое его вызвали прошлой ночью, о луже крови. О положении трупа. О свидетельнице, которая нашла тело и застала убийцу. Как ни крути, какая-то странная история. Слишком много надо упорядочить, слишком много вопросов, на которые, возможно, так и не найдется ответов, как бы он ни старался.

Ночь выдалась длинной, длинной и напряженной – никаких шансов вернуться домой до рассвета и забраться к Мие в постель. И какой мог совершить такую глупую ошибку. До сих пор не понимал, как это могло произойти. Обычно он держал большую дистанцию в общении с родственниками пострадавших. Почему это дело он принимает так близко к сердцу, с его-то опытом. Да, жертва, конечно, выглядела неважно. Семь ножевых ран. Но он видел такое не в первый раз. Да, он был невероятно измотан. Но и к этому он привык.

Все дело в этой женщине. Свидетельнице, на пару лет младше его, которая обнаружила зарезанную сестру и видела убегающего убийцу. Он разговаривал с коллегами, когда вдруг поймал себя на том, что все время наблюдает за ней. Санитар со «скорой помощи» усаживает ее, накидывает на плечи плед, что довольно странно в такую душную ночь. Женщина казалась полностью погруженной в какие-то свои мысли. Не дрожала, не плакала. Наверное, это шок, подумал он тогда, и вдруг она повернулась и стала разглядывать его с каким-то странным напряжением. Ни слез, на растерянности, ни смущения, никаких признаков шока, совершенно ясный взгляд. Он снова и снова возвращается к этой сцене и никак не может от нее отвязаться. Женщина сбросила плед, встала и направилась прямо к нему. Посмотрела в глаза и сказала всего одно слово, сказала так, будто бы на целое предложение у нее не было сил.

– Почему?

У Йонаса комок подкатил к горлу.

– Не знаю, – ответил он.

И тут же почувствовал, что этого мало, что нужно что-то еще, и, не успев толком сообразить, быстро добавил: «Я не знаю, что здесь произошло, но обещаю вам, я выясню это».

Сейчас ему хотелось отвесить себе оплеуху. Как он мог давать подобные обещания родственникам потерпевшей? Может, он вообще никогда не раскроет это дело. Он же ничего о нем не знает. Он вел себя абсолютно непрофессионально. Как придурочный полицейский из дебильного сериала.

Он вспомнил укоризненный взгляд, который бросила на него Антониа Буг, ведь у него была репутация не только опытного, но и очень корректного полицейского. Он ожидал «выговора», когда они останутся наедине, и очень оценил то, что молодая коллега этого не сделала.

Йонас перезарядил пистолет, постарался сосредоточиться и отвлечься от ненужных мыслей. У него и без того проблем хватает, и не стоит из-за одного маленького прокола заниматься самоедством. По сути дела, он ничего и не обещал этой женщине. Да и не мог обещать, это же любому понятно. Иногда у человека вырывается слово «обещаю». Но это всего лишь слово. И вообще, опрос свидетелей завершен, и, может быть, эту женщину он больше никогда не увидит. Йонас поднял пистолет, сосредоточился, стараясь ни о чем не думать, и выстрелил.

9

Я пытаюсь подавить свои приступы отвращения. Они у меня бесконечно тяжелые. Сердцебиение учащается, дыхание становится прерывистым. Пробую применить то, чему меня учили, не игнорировать физиологические проявления, но работать над ними. Концентрируюсь на сердцебиении, считаю вдохи: двадцать один, двадцать два, двадцать три. Стараюсь сосредоточить внимание на своем отвращении, вместо того чтобы предпринимать бесплодные попытки его подавить. Чувство отвращения располагается у меня в груди, чуть глубже страха. Оно липкое и густое, как плотный комочек слизи. Осторожно ощупываю его, оно набухает и опадает, как зубная боль. Пытаюсь размять его и удалить – это нормально, так меня учили.

Инстинкт отвращения – это совершенно нормально. Но бесполезно пытаться избежать боли и страха. Прибегаю к мантре, которой обучил меня психотерапевт, как к спасательному кругу. Путь избавления от страха лежит через страх. Путь избавления от страха лежит через страх. Путь избавления от страха лежит через страх.

Мужчина вопросительно смотрит на меня. Молча киваю, давая понять, что готова, хотя все обстоит с точностью до наоборот. Но я уже так долго смотрю на этого паука-птицееда, что нет никаких сил. Паук сидит в стеклянной емкости, по большей части смирно, только изредка шевеля своими лапками, от чего у меня сразу волосы встают дыбом. Все у него какое-то противоестественное: странные движения, тело, сильно разнесенные друг от друга лапки.

Терапевт терпелив. Мы уже существенно продвинулись. Поначалу я вообще не могла находиться в одном помещении с ним и его насекомым.

Ему открыла Шарлотта и сообщила мне о его приходе, пришлось собраться с духом и пожать руку человеку с пауком. Шарлотта уверена, что я это делаю для достоверности своей книги. И сегодняшнее действо, и остальные безумные вещи, с которыми последние несколько недель она сталкивается в моем доме, все это ради романа, над которым я работаю. Ну и хорошо. Так она объяснила себе и беседу с бывшим полицейским о методах ведения допросов, и визит отставного военного инструктора, который объяснял, каким образом солдат элитных подразделений доводят до такой психологической устойчивости, что даже под пытками они не выдают военных тайн. Шарлотта встречает экспертов, которые изо дня в день приходят в наш дом, дружелюбно и сдержанно. Поэтому и сегодняшнее появление терапевта она никак не комментировала, просто пришел специалист, который избавляет людей от фобий методом конфронтационной терапии. Она думает, это все для романа. И не имеет понятия, что я пытаюсь выяснить, какие страхи я могу вынести, прежде чем потеряю сознание.

Я слаба, и знаю, что слаба. Жизнь, которую я веду последние годы, лишена малейших признаков дискомфорта. Я настолько избаловалась, что даже принять прохладный, а не теплый душ – требует нечеловеческого усилия. Надо научиться быть жесткой с собой, если я хочу противостоять убийце моей сестры.

Поэтому и этот паук-птицеед. Больший дискомфорт трудно представить. Сколько себя помню, никогда не знала ничего отвратительнее пауков.

Терапевт снимает покрышку со стакана, в который был на время пересажен паук, чтобы я могла еще попривыкать к его виду.

– Подождите, – говорю я. – Подождите.

Терапевт медлит.

– Не надо много думать об этом, – говорит он. – Сколько бы вы ни готовились, легче не станет.

Он выжидательно смотрит на меня. Ничего не предпринимает, пока я не дам согласия, – таков был наш уговор.

Вспоминаю беседу в начале его визита.

– Что вас пугает, фрау Конраде? – спросил меня он. – Паук, естественно, – отвечаю я, раздраженная идиотским вопросом. – Я боюсь паука.

– Паука-птицееда, который сейчас сидит в стеклянном контейнере в моей сумке?

– Да!

– Вот прямо сейчас вам страшно?

– Естественно, мне страшно!

– А что, если представить, что у меня в сумке нет никакого контейнера с пауком?

– Не понимаю.

– Давайте предположим, только на одну минуту, что поблизости нет никаких пауков. Предположим, что я забыл контейнер с пауком дома. Что тогда вас может испугать? В этом случае паука просто как бы нет. На самом деле нет.

– А я думаю, что сейчас он как раз есть.

– Вот именно. Думаете. Поэтому и возникает страх. Страх у вас в голове, в ваших мыслях. И паук тут совершенно ни при чем.

Беру себя в руки и говорю:

– Окей. Давайте.

Он снова открывает стакан и медленно переводит его в горизонтальное положение. Паук начинает перебирать лапками с неимоверной быстротой, и это приводит меня в ужас. Изо всех сил стараюсь не зажмуриться и смотреть, как паук перебегает из стакана на заботливо подставленную терапевтом руку. Подавляю желание вскочить и убежать. Чувствую, как по спине, вдоль позвоночника, ползет одна, потом другая капелька пота. Холодного пота. Заставляю себя сидеть и смотреть. Паук останавливается и замирает на ладони терапевта воплощенным кошмаром – со своими паучьими лапками, каким-то пушком и прочей непереносимой гадостью.

Снова пытаюсь собраться, используя методы, которым обучилась за последние недели. Все внимание на тело, как учили, это позволит мне обрести неестественное самообладание. Отклонив верхнюю часть туловища до предела влево, сижу, скорчившись на дальнем краю кушетки. И спрашиваю себя: разве этого ты хотела – как кролик перед удавом? Или ты сможешь сделать это сейчас и потом в будущем. И я выпрямляюсь, расправляю плечи, поднимаю подбородок. Протягиваю руку и киваю человеку с пауком: давай. Пальцы дрожат, но руку не убираю.

– Вы в порядке? – спрашивает он.

Молча киваю, изо всех сил стараясь унять дрожь в пальцах.

– Все ясно, – говорит человек с пауком и начинает приближать свою руку к моей. Какое-то время паук сидит на месте неподвижно. Рассматриваю его. Толстые мохнатые лапки, упитанное тело, тоже почти все мохнатое, с одним маленьким лысым пятном посередине спины. Лапки полосатые, черные и светло-коричневые, черные и светло-коричневые с оранжевыми шерстинками в глубине. И тут мне приходит на ум, что такого никогда не было. Вот сидит паук, спокойно на ладони у терапевта, и я думаю, что смогу.

И тут он начал двигаться. Отвратительное зрелище. Под ложечкой засосало, в глазах зарябило, но я сижу неподвижно, совершенно неподвижно, и эта тварь переползает на мою ладонь. Первые прикосновения его лапок к ладони вызывают панику, но я продолжаю сидеть неподвижно. Паук-птицеед ползет по моей руке. Чувствую его тяжесть, чувствую, как он перебирает лапками, как потом елозит мохнатым брюхом по тыльной стороне ладони. На мгновение приходит мысль: а если он посеменит дальше, по руке, на плечо, на шею, налицо? – но он остановился на месте. Только немножко переступает лапками. У меня на руке. Смотрю на него, вот он. И это не кошмар. Это реальность, это происходит прямо сейчас, и ты терпишь, это твой страх, и ты полна им, и ты терпишь. У меня кружится голова, хочется взять и упасть в обморок, но я не падаю в обморок. Я сижу. На руке у меня паук-птицеед. Он не двигается, просто смирно сидит, чего-то ждет. Я исследую свой страх. Мой страх – темный колодец, в который я свалилась. Я барахтаюсь на месте, пытаясь нащупать ногой дно, но пока не нащупала.

– Я его забираю? – спрашивает терапевт, и я выхожу из транса.

Сил хватает только на то, чтобы молча кивнуть. Он осторожно берет насекомое в пригоршню и усаживает в специальный контейнер, который ставит в спортивную сумку, с которой пришел.

Я смотрю на свою руку, чувствую, как бьется сердце, как пересохло во рту, как напряжены мускулы. Футболка, влажная от пота, липнет к телу. Лицо скривилось, как будто вот-вот заплачу, но слез нет, так часто бывает в последние годы, я плачу без слез, мучительные сухие рыдания.

Я сделала это.

10

Сижу в своем любимом кресле, смотрю в темноту за окном и жду восхода солнца. Опушка леса объята покоем. Так хочется увидеть в холодном свете звезд какое-нибудь животное, но все неподвижно. Только непрестанно – то тут, то там – ухают сычи.

Над верхушками деревьев – ясное звездное небо. Кто знает, есть ли там вверху на самом деле звезды? Звезды ведь могут быть с нами даже тогда, когда перестали существовать, – они светят нам и после смерти. Ведь если звезда находится на расстоянии тысячи световых лет, то после того, как она погаснет, по теории, свет ее будет доходить до нас еще тысячу лет.

Ничего мы не знаем. Ни в чем нельзя быть уверенным.

Отвожу взгляд от небесной тверди, сворачиваюсь калачиком в кресле, пытаюсь немного поспать. Позади интересный день и плодотворная рабочая ночь. Завтра важный разговор с экспертом, к которому надо тщательно подготовиться.

Скоро опять открываю глаза, ясно, что уснуть не получится. Вытягиваюсь в кресле – не усну, так хоть немного отдохну. Перед глазами луг у дома, опушка леса и сверкающий огнями берег озера. Долго вот так сижу. И думаю: мне только кажется, что звезды вроде бы чуть-чуть побледнели, а цвет неба начал слегка меняться. Вдруг за открытым окном грянул птичий щебет, так внезапно и разом, будто невидимый дирижер повелительно взмахнул перед пернатым оркестром своей палочкой, и понимаю: восходит солнце. Вначале появляются сияющие полосы на деревьях, а потом выплывает и оно само, победительное, пылающее.

Похоже на чудо. Отчетливо ощущаю, что нахожусь на маленькой планетке, которая несется с сумасшедшей скоростью в бесконечных пространствах вселенной, неутомимо нарезая отчаянные орбиты вокруг солнца, и думаю: полный бред. Что это вообще существует: земля, солнце, звезды и я, которая тут сижу, и на все это смотрю, и что-то чувствую, все это невероятно – настоящее чудо. Если возможно такое, значит, возможно все.

Прошло совсем немного времени, и передо мной уже прекрасное ясное утро. Смотрю на часы. До прихода человека, который принесет мне оборудование для прослушки, остается еще несколько часов.

Встаю, готовлю чай, приношу ноутбук из кабинета, устраиваюсь за столом на кухне. Снова просматриваю статью, которую читала ночью. Буковски ведет себя отвратительно, не дает покоя, выпускаю его на улицу и смотрю, как он радуется наступившему дню.

Когда я, наконец, с этим разделалась, солнце уже начало опускаться. Мы с Шарлоттой на кухне, она разбирает покупки на неделю.

– Вы не могли бы напоследок, перед вашим уходом, кое-что сделать – еще раз погулять с собакой? – спрашиваю я.

– Конечно. Без проблем.

Шарлотта знает, что я предпочитаю встречаться со своими экспертами наедине и только поэтому в очередной раз отправляю ее гулять с собакой, она не задает лишних вопросов, принимает все как само собой разумеющееся. Гляжу, как за окном садовник косит траву. Заметив меня, он вскидывает в приветствии руку. Машу ему в ответ и закрываю окно. Доктора Кристенсена буду принимать здесь.

Не прошло и получаса, как он уже сидит напротив меня. Американец немецкого происхождения, блондин, смотрит на меня своими ледяными голубыми глазами. У него крепкое рукопожатие и такой взгляд, что я могу его выдержать только благодаря всем своим упражнениям последних недель. Шарлотта давно ушла домой, смеркается. О встрече мы условились еще несколько недель назад, и мне пришлось истратить кучу денег, чтобы уговорить его снизойти до визита ко мне. Кристенсен – эксперт по выбиванию признаний у преступников. Его специализация – знаменитая рейд-методика – официально не разрешенная в Германии техника допроса, которая с помощью психологических хитростей и целого арсенала уловок в конечном итоге приводит к полному психическому подавлению потенциального преступника.

Наверное, это наивность – надеяться, что Ленцен признается.

Но если уж мне представится возможность говорить с ним, хочу к ней основательно подготовиться. Я должна его вызвать на разговор помимо интервью. Задавать ему вопросы, заставить его запутаться в противоречиях, если надо, спровоцировать и каким-то образом уличить. И если кто-то способен помочь мне научиться, как навязать преступнику свою волю и выудить из него признание, то это именно он – доктор Артур Кристенсен.

И на случай, если я обломаю зубы об Ленцена, мне надо иметь кое-что про запас…

Поскольку Кристенсену ясно, что меня интересуют не его теоретические разработки, с которыми, впрочем, без труда можно ознакомиться в специальных изданиях, а скорее вполне конкретные методы, которые позволяют сломать преступника и принудить к признанию вины, как это происходит на практике и что при этом чувствуешь, то ему кажется, что надо начать с некоторых неприятных вопросов. Принимая во внимание большую сумму денег, которую я решила потратить на эту консультацию, а также то, что я, очевидно, не являюсь организатором преступного сообщества, а всего лишь больной и слабой писательницей, он пришел к выводу, что лучше всего просто продемонстрировать мне свои навыки.

И вот мы сидим друг против друга. Я выполнила домашнее задание. Кристенсен предложил применить свой метод допроса ко мне – по его мнению, это самая простая возможность быстро и доходчиво продемонстрировать, как это работает, и дать мне опробовать рейд-методику на собственной шкуре. Еще до начала консультации он попросил меня подумать о личных обстоятельствах, о которых стыдно говорить и которые я ни в коем случае не хотела бы вытаскивать на свет божий. Естественно, у меня, как и у каждого человека, есть такие обстоятельства. И вот мы сидим друг против друга, и Кристенсен пытается выудить из меня эту информацию. Он подобрался уже довольно близко. За час с небольшим выяснил, что это связано с моей семьей. Его вопросы становятся все более язвительными, я чувствую себя все менее защищенной. Поначалу я была равнодушна к Кристенсену, он даже вызывал определенную симпатию. Постепенно я стала его ненавидеть. За вопросы, за занудство, за то, что никак не хотел оставить меня в покое. Каждый раз, когда я порывалась пойти в туалет, заставлял сидеть на месте. Ругал, когда пыталась попить. Попьете, когда признаетесь. А когда заметил, что озябла и обхватила себя руками, настежь открыл все окна.

Он довел меня до безумия. У Кристенсена одна особенность – он постоянно сухо покашливает. Поначалу я даже не обратила на это внимания. Потом, когда заметила, мне эта его особенность даже показалась симпатичной. Но постепенно это стало раздражать, и всякий раз, когда я слышала сухое покашливание, мне хотелось вскочить и заорать, чтобы он, черт возьми, прекратил издавать эти звуки. Стрессовая ситуация выявила все мои недостатки, мою вспыльчивость, мой взрывной характер. У каждого есть пунктики, такие мелочи, которые выводят из себя. Мои пунктики – акустического свойства. Долгий кашель, нескончаемое шмыганье носом. Или когда надувают пузырь из жевательной резинки и он лопается с характерным плюхом. Анна это делала регулярно, по большей части потому, что знала, как это меня злит, как я этого не переношу! От этих мыслей мне стало стыдно. Что за вздор! Кристенсен медленно, но верно сделал из меня отбивную. Я поплыла. Устала, замерзла, хотелось пить и есть. По требованию Кристенсена я не спала прошлой ночью и целый день почти ничего не ела. Находись я в камере предварительного заключения, думаю, Кристенсен персонально позаботился бы о том, чтобы мне не удалось поспать и чтобы я была голодной.

– Удивительно, как быстро мы ломаемся, когда нас лишают физических возможностей для хорошего самочувствия, – объяснял мне Кристесен по телефону, а я очень внимательно слушала.

Вряд ли я смогу лишить убийцу моей сестры сна и еды, но зато научусь лучше контролировать себя в стрессовой ситуации. Кто знает, буду ли я спать ночь накануне интервью и будет ли у меня возможность поесть.

Вопросам Кристенсена нет конца. Я уже сыта по горло. Бесконечные повторения. Я устала. Прежде всего – измотана эмоционально. Лучше уж все ему рассказать, только бы это прекратилось. И почему нет, это всего лишь игра, упражнение.

Поймав себя на этих мыслях, понимаю, что это опасные мысли. Именно самооправдания такого рода, подобные способы найти выход и приводят к краху. Замечаю, что, несмотря на холод в помещении, я вспотела.

Когда Кристенсен наконец собирается уходить, чувствую себя так, будто меня провернули через мясорубку. Телесно и душевно полностью измотанная, выжженная, пустая.

– У каждого человека своя граница предельной нагрузки, – сказал мне Кристенсен, когда закончилась наша консультация. – Одни сдаются раньше, другие – позже. От чего это зависит – тайна за семью печатями, – никогда не знаешь заранее, насколько продолжительные усилия нужны для того, чтобы добыть признание.

Открываю дверь, чтобы выпроводить его в темноту. Уже поздно. Он покровительственно кладет руку мне на плечо, и я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть от этого прикосновения.

– Вы сегодня хорошо держались, – говорит он. – Вы крепкий орешек.

Я вот думаю, чувствовала бы я себя лучше, если б сдалась? Светает. Какая-то часть меня жаждет поделиться с кем-то своей тайной. Интересно, может быть, Виктор Ленцен тоже чувствует что-то подобное. Я ведь хотела признаться.

Но я не выдала свою тайну. Я еще не достигла своей границы предельной нагрузки.

Пытаюсь прийти в себя. Закрываю окно, греюсь. Ем, пью. Принимаю душ, смываю с себя холодный пот. Вот только спать не могу себе позволить. У меня все дни строго расписаны. С утра пишу, потом занимаюсь «спецподготовкой», и наконец – опять за письменный стол, часто засиживаюсь до глубокой ночи. Сегодня ночью так хотелось бы отдохнуть, я так устала, но, чтобы не нарушить дедлайн, мне еще так много надо сделать. А я не имею права нарушить дедлайн.

Устраиваюсь за письменным столом, открываю новый текстовый файл на ноутбуке. Если писать по порядку, то мне предстоит тяжелый кусок, о печали, о чувстве вины. Смотрю на пустой белый экран. Не могу. Сейчас не могу. Хочу сегодня сочинить что-нибудь красивое, после такого напряженного дня, напишу-ка я красивую главу для моего ужасного романа, хотя бы одну.

Думаю. Вспоминаю себя, какой была двенадцать лет назад, чем жила, какие испытывала чувства тогда. Другая жизнь. Вспоминаю одну ночь в той своей старой квартире и чувствую, как на губах украдкой появляется улыбка. Я уже совсем забыла, какие они бывают – счастливые воспоминания. Перевожу дух и начинаю писать, полностью погружаясь в то время. Все вижу перед собой, во всех подробностях. Слышу звук родного голоса, чувствую запахи старого дома, переживаю все снова. Это так приятно, почти взаправду, и мне так не хочется возвращаться в нынешнюю жизнь, когда я приближаюсь к концу главы, но ничего другого не остается. Когда отрываю взгляд от экрана, вокруг уже глубокая ночь. Хочется есть, пить, как же долго я здесь просидела. Сохраняю текст. Закрываю файл. Но не могу удержаться, открываю снова, читаю, даю себе возможность немножко погреться от воспоминания о том, какой когда-то была моя жизнь. Думаю, что это слишком личное. При чем здесь я? Ведь эта книга для Анны, а не для меня, и этой красивой главе тут нечего делать. Закрываю файл и перетаскиваю его в корзину. Передумываю. Открываю резервную копию, называю «Нина Симон», сохраняю на диск. Открываю в Ворде новый документ, беру себя в руки и решаю писать то, что надо писать, в хронологическом порядке.

И не завтра, а прямо сейчас.

9. Йонас

На ступеньках его крыльца кто-то сидел и курил. Уже давно стемнело, но Йонас заметил силуэт издалека, сразу же, как повернул за угол. Приблизившись, понял, что это женщина. Она затянулась сигаретой, и лицо высветилось в темноте. Опять эта свидетельница. Сердце Йонаса учащенно забилось. Что ей нужно?

Ему вдруг стало нехорошо от этой встречи. Он был весь вспотевший. Миа была где-то с подружками, и у него наконец-то появилось время для полноценной пробежки в соседнем лесочке. На бегу он обычно думал. Сегодня о том, как быстро все у них с Мией поменялось. Непонятно почему. Просто так. Ни лжи, ни измен, никаких споров – заводить ли детей или как вести хозяйство, вообще никаких скандалов. И в постели все хорошо. Даже очень. Но они больше не любят друг друга.

Это куда хуже, чем если бы кто-то из них завел интрижку на стороне. Наверное, причина в нем. Ведь дело не только в их отношениях, в последнее время он вообще странно себя чувствует. Как будто отрезан от жизни, как будто живет в водолазном колоколе. Дело не в Мии. Ему уже давно знакомо это чувство, какая-то неопределенная фантомная боль, и невозможность понять другого человека, и невозможность быть понятым другими. Он и на работе это чувствует. И когда общается с друзьями. И в театре он чувствовал то же самое.

Разве это нормально? Жить как в водолазном колоколе? Может, это просто кризис среднего возраста? Но что-то он рановато наступил – прямо сразу в тридцать.

Йонас отогнал от себя эти мысли, глубоко вздохнул и приблизился к силуэту с дымящейся сигаретой.

– Добрый вечер, – сказала женщина.

– Добрый вечер, – ответил Йонас. – Что привело вас сюда, фрау…

– Называйте меня просто Софи.

Йонас подумал, что надо бы ее сразу послать куда подальше, ведь это же наглость с ее стороны вот так вламываться в его частную жизнь. Послать ее, зайти в дом, принять душ и забыть этот странный визит. Вместо этого он сел рядом.

– Хорошо, Софи. Что вы тут делаете?

На секунду она задумалась.

– Мне бы хотелось узнать, как все обстоит.

– Простите?

– Вы спросили, что я тут делаю. Я пришла спросить, как продвигается, – она запнулась, – расследование.

Йонас внимательно посмотрел на сидевшую перед ним молодую женщину, окутанную клубами сигаретного дыма. Длинные ноги, согнутые в коленях, скошены набок, как у раненого кузнечика, одной рукой обнимает себя, будто бы замерзла, несмотря на жаркую летнюю ночь.

– Может, мы обсудим это завтра в моем кабинете? – предложил он, прекрасно понимая, что нужно как можно скорее уйти, чтобы избавиться от нее.

«Но почему я этого не делаю?» – спросил себя Йонас.

– Но я же уже здесь. Тут же тоже можно поговорить.

Йонас вздохнул.

– Не знаю, что вам и сказать. Мы будем продолжать собирать улики. Подождем, что скажут судмедэксперты, будем опрашивать много разных людей – словом, сделаем все, что сможем. Это наша работа.

– Вы найдете убийцу, – сказала Софи.

И это был не вопрос. Утверждение.

Йонас подавил тяжелый вздох. И зачем я ей только пообещал? Надо было быть поаккуратней. Место преступления – настоящий кошмар для криминалистов. За пару дней до убийства жертва, Бритта Петерс, устраивала в своем доме вечеринку в честь дня рождения подруги, на которой присутствовало около шестидесяти гостей. Эти шестьдесят человек оставили после себя по всему дому уйму отпечатков пальцев и биологических следов. Если не поможет фоторобот или не всплывет кто-нибудь подозрительный в окружении жертвы, шансы ничтожны.

– Мы сделаем все, что сможем, – сказал Йонас.

Софи кивнула. Затянулась сигаретой.

– Было что-то не так в доме Бритты,-сказала она. – Но не могу понять что.

Йонасу было знакомо это чувство, это напряженное беспокойство, как будто звук очень низкой частоты, который не слышишь ушами, но чувствуешь всем телом.

– Можно мне тоже? – попросил он. – Я имею в виду сигарету.

– Это последняя. Но можете затянуться.

Йонас взял горящую сигарету, которую ему протянула Софи, и кончики их пальцев на мгновение соприкоснулись. Он сделал глубокую затяжку, вернул сигарету. Софи поднесла ее к губам.

– Думаю, Бритта стала случайной жертвой, – сказала она между двумя затяжками.

– Почему вы так считаете, позвольте спросить?

– Никто из ее знакомых не способен на такое. Никто.

Йонас молчал. Снова взял протянутую Софи сигарету, затянулся, вернул. Софи молча погасила ее. Какое-то время она сидела рядом, глядя в темноту.

– Может, мне рассказать вам про Бритту? – наконец спросила она.

У Йонаса не хватило духу сказать нет, и он согласно кивнул. Софи немножко помолчала, словно обдумывая, с чего начать.

– Когда Бритте было пять или шесть лет, – начала наконец она, – мы как-то поехали с родителями погулять по городу. Идем по улице, в руках у нас по вафельному рожку с мороженым, лето, так все ясно вижу, словно вчера это было. И тут попадается нам этот бездомный. Грязный какой-то оборванец, рядом шелудивая собака и сумка на колесиках с пустыми бутылками. Мы бездомных никогда не видели. Я так перепугалась, когда мимо проходили, от него так плохо пахло, он выглядел таким больным, и у него была такая страшная собака. А Бритта с любопытством посмотрела на него и говорит что-то вроде «Привет, дяденька», или что там говорят дети незнакомым взрослым. А тот осклабился и ей в ответ: «Привет, девочка». Родители нас быстро увели прочь, но Бритта все никак не могла забыть этого бомжа. И битый час выносила мозг родителям: а что это за дядя, и почему он так смешно выглядит, и так смешно говорит, и так смешно пахнет, и родители сказали, что дядя, наверное, болеет и ему негде жить. С тех пор каждый раз, как мы собирались на прогулку, Бритта собирала пакетик еды и искала этого бомжа.

– И нашла?

– Нет. Но, понимаете, тут же не только этот бездомный. Вы даже не представляете, сколько больных кошек и собак она перетаскала в дом, и всех их мои бедные родители должны были выхаживать. Когда Бритте было двенадцать, она решила пойти волонтером в приют для бездомных животных. А когда переехала в город, стала работать на кухне, где готовят бомжам бесплатные обеды. Она на всю жизнь запомнила того человека. Понимаете?

Йонас кивнул. Он попытался представить себе живой эту мертвую блондинку из морга судмедэкспертизы: как она ходит на работу, убирает дом, общается с сестрой, смеется, – но у него ничего не получилось. Он вообще никогда не мог себе представить живой жертву убийства. Он не знал их в жизни, он видел толь ко трупы, и его фантазия не простиралась настолько, чтобы нарисовать что-то иное.

– Конечно, над этим легко посмеяться, – несколько неожиданно продолжила Софи после паузы. – К таким людям, как Бритта, легко можно отнестись с пренебрежением или обозвать добренькой дурочкой или как-нибудь еще. Но Бритта действительно была такой. Не добренькой дурочкой. Она была по-настоящему добрым человеком.

Йонас посмотрел на нее, попытался представить сестер вместе. Они были мало похожи. Нежная, фееподобная Бритта с длинными волосами, которая на всех фотографиях, которые были в деле, казалась такой хрупкой и ранимой. И Софи, с короткой стрижкой, мальчишескими повадками, которая, несмотря на все, что ей пришлось пережить, так хорошо держится.

– Семь ножевых ран, – сказала Софи, и Йонас внутренне напрягся. – Я узнала это из газет.

Она помолчала.

– Можете представить, каково прочесть такое моим родителям?

Йонас облегченно кивнул, потом отрицательно покачал головой. Конечно же, он не мог себе представить.

– Вы должны его найти.

Йонас посмотрел на нее. Фонарь, который зажегся от датчика движения, когда он подходил к дому, уже давно погас. Глаза Софи блестели в темноте. На мгновение Йонас почувствовал, что тонет в них. И Софи отвечала своим взглядом на его взгляд. Потом мгновение прошло.

– Мне пора идти, – неожиданно сказала она и встала.

Йонас тоже встал, поднял со ступеней кожаную сумку Софи, протянул ей.

– Господи, какая тяжелая. Что у вас там? Гантели?

– Всего лишь книжки, – ответила Софи, перекидывая сумку через плечо. – Чувствую себя спокойнее, когда с собой есть что почитать.

– Понимаю.

– Да? Вы тоже любите читать?

– Ну, честно говоря, не помню, когда последний раз держал в руках книгу, – ответил Йонас. – На романы у меня не хватает терпения. А вот стихи раньше безумно любил. Верлен там, Рембо, Ките. В этом роде.

– О господи! – простонала Софи. – О стихах со школы слышать не могу. Я чуть с ума не сошла, когда в девятом классе нам задали выучить наизусть «Пантеру» Рильке. «Лишь эти прутья клетки отражая, взгляд изнуренный не приемлет свет…»[3]

Софи наигранно содрогнулась от ужаса.

Йонас не смог удержаться от улыбки.

– Вы несправедливы к доброму старому Рильке, – сказал он. – Кто знает, может быть, когда-нибудь у меня получится убедить вас дать поэзии еще один шанс. Возможно, вам понравится Уитмен. Или Торо.

Мысленно он проклинал себя за эти слова. Что он творит?

– Было бы мило попробовать, – сказала она.

И собралась уходить.

– Спасибо, что уделили мне время. И простите, что потревожила вас.

Она уходила в ночь. Йонас чуть постоял, глядя ей вслед, развернулся, начал подниматься по ступенькам крыльца.

И остановился от удивления.

Его водолазный колокол куда-то исчез.

11

Мышцы горят. Я полна решимости подойти ко «дню икс» во всеоружии, поэтому физические упражнения – тоже. Если я хочу в экстремальной ситуации, которая мне еще только предстоит, иметь хоть какие-то шансы, то должна быть готова не только психологически, но и физически. Тренированное тело лучше переносит стрессы. Поэтому я тренируюсь. У меня в подвале – небольшой фитнес-зал, в котором я уже сто лет не была. Давным-давно у меня вдруг заболела спина, и я с помощью персонального тренера, самодисциплины и тренажеров привела себя в порядок. С тех пор у меня было немного причин обращать внимание на свое тело. Я в меру стройна и в относительно неплохой форме, а как буду выглядеть в купальнике – мне совершенно параллельно. В моем мире нет пляжей.

Упражнения – это хорошо. Только теперь, когда снова возвращаюсь в собственное тело, я понимаю, насколько забросила его в последние годы. Жила только головой, а мои руки, ноги, плечи, спина, мои ладони и ступни – о них я просто забыла. И как хорошо снова оказаться в собственном теле, я тренируюсь упорно, я наслаждаюсь болью при последнем повторении, когда поднимаю вес, это жжение, это пронзительное ощущение в мышцах говорит мне о том, что я все еще живу. Со мной что-то происходит. Тело помнит другое, чем мозг. Пробежки в лесу и ноющие икры. Танцы всю ночь напролет и гудящие ступни. И это ощущение, когда в жаркий день ныряешь в озеро, и сердце на мгновение замирает, а потом опять начинает биться. Тело напомнило мне, что такое боль. И что такое любовь, когда тебе смутно, темно и пурпурно. И я понимаю, как давно никто меня не волновал и как давно я ни у кого не вызывала волнения.

Мне захотелось убежать от этого нахлынувшего вдруг томительного и плотского, как сырое мясо, чувства. А я и бегу – да только по конвейерной ленте тренажера. И как ни ускоряйся – все равно остаешься на месте. Хватит об этом думать – я увеличиваю скорость движения беговой дорожки на два, а потом и на три деления.

Пульс зашкаливает, почти задыхаюсь – и вдруг вспоминаю прошлую ночь. Ужасный кошмар, из которого с большим трудом выбралась и проснулась, задыхаясь и суча ногами под одеялом. Это был не обычный кошмар с Ленценом, гораздо хуже. Все было как-то особенно ужасно. Как-то особенно осязаемо. И мой страх. И ухмылка Ленцена. И кровь Шарлотты на его руках.

По крайней мере, одно хорошо с этим кошмаром. Теперь мне окончательно понятно: придется подчиниться необходимости и обойтись без Шарлотты. Не хочется, но придется. Подсознательно мне это было давно ясно, но страх делал меня эгоисткой и не позволял взглянуть правде в глаза. Мне не хотелось встречаться с Ленценом, не имея поблизости преданного мне человека, но при этом я совершенно игнорировала то, что подвергаю Шарлотту опасности, заставляя ее быть рядом с убийцей. Я же не знаю, почему он убил и как – намеренно или в состоянии аффекта, и сколько людей он отправил на тот свет до Анны или после, я же абсолютно ничего об этом не знаю. Не хочу, чтобы Шарлотта с ним встречалась, и надо позаботиться о том, чтобы этого не произошло. Маловероятно, конечно, что он на нее набросится, но надо исключить любой риск.

Надо прямо с утра взять телефон, позвонить Шарлотте и сказать, что в день интервью она свободна. И тогда я останусь с Ленценом наедине.

Заканчиваю тренировку, выключаю беговую дорожку, вся мокрая от пота схожу с нее. Тело измотано до предела, и мне нравится это чувство. По дороге в ванную прохожу мимо своей невзрачной чахлой орхидейки, которая робко притулилась на подоконнике в холле. Сама не знаю, почему вдруг у меня появилась потребность перенести ее из оранжереи в дом и начать за ней ухаживать. Вхожу в ванную, кое-как стягиваю через голову мокрую, прилипшую к телу майку. Встаю под душ, включаю теплую воду и наслаждаюсь, всей кожей чувствую, как вода течет струйками по плечам, по спине, по бедрам. Мое тело вновь пришло в себя, словно очнулось после долгих лет бесчувствия.

Внезапно у меня возникает страстное желание испытать еще кое-что. Хочу грохочущего рока, чтобы аж лопались перепонки, хочу пьяного алкогольного головокружения, хочу смертельно острой еды, хочу любви.

А память перечисляет все, чего я лишена в своем мире: бродячая кошка, которая вдруг начинает тереться об ногу. Монетка на тротуаре. Подъем в лифте, полном напряженного людского молчания. Послание на фонарном столбе: «В прошлый четверг я увидел тебя на концерте Coldplay и потерял в толпе, тебя зовут Мая, без Й, у тебя каштановые волосы и зеленые глаза, прошу, набери номер 0176-…». Запах горячего асфальта летом. Укус осы. Забастовка железнодорожников. Полная остановка вагона. Сцена под открытым небом. Импровизированный концерт. Любовь.

Выключаю воду, переключаю мысли. Очень многое надо сделать.

Не прошло и десяти минут, а я уже снова в своем кабинете и снова пишу, а на оконном стекле расцветают первые ледяные цветы.

10. Софи

Это чудесное мгновение между сном и пробуждением.

Засыпая, Софи погружается в непрекращающийся кошмар. А когда просыпается, на нее обрушивается страшная реальность. Но это короткое мгновение между – оно абсолютно чудесно.

Но и сегодня тоже это мгновение было кратким, как взмах ресниц, и Софи чувствовала, как все возвращается. Бритта мертва. И следом – отчаяние. Бритта мертва, Бритта мертва. Ничего больше не будет по-прежнему.

Она часами лежала в постели без сна, пока однажды, после многих бессонных ночей, глаза вдруг сами закрылись. Сейчас, проснувшись, она пыталась разобрать красные цифры на дисплее радио с будильником. Без чего-то четыре. Она и двух часов не проспала, но понимала, что оставаться в постели бессмысленно.

Откинула одеяло на край кровати и вдруг замерла на месте. Перед внутренним взором возникло то, что она увидела в доме Бритты. Что-то там было не так. Что-то там было изначально нарушено. Ночами напролет она лежала без сна и все думала и думала об этом, но мысль ускользала, ее никак не удавалось ухватить. И вот сейчас ей показалось, что во сне она снова заметила эту важную деталь. Софи закрыла глаза, задержала дыхание – но самое главное в этом сне ускользало от нее. Она встала и бесшумно, чтобы не разбудить Пауля, вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. И только тогда облегченно вздохнула, Пауль не проснулся. Меньше всего в этот момент было нужно, чтобы ее жених заметил, что она не спит, вскочил, начал ее искать и приставать со своими навязчивыми утешениями. И уж последнее, что она была готова перенести, это очередной вопрос Пауля: как ты?

Софи зашла в ванную, разделась и встала под душ. Она чувствовала, как дрожат коленки. Будто после марафона. Она давно ничего не ела. Открыла воду. Из душа начало сочиться что-то липкое и вязкое, будто не до конца отвердевшая амброзия, пища богов. Софи закрыла глаза, подставила лицо под струи. Вода медленно стекала по ней, липкая, как мед. Нет, не совсем как мед, подумала Софи. Скорее, как кровь. Она открыла глаза и увидела, что была права. Кровь, кругом – кровь. Липкая, густая, она текла по ее телу, собиралась в маленькое озерцо в чашечке пупка, капала с кончиков пальцев. У Софи перехватило дыхание, она закрыла глаза и начала считать про себя. Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Собралась с духом и открыла глаза. Вода снова была прозрачной и жидкой.

Не прошло и пяти минут, как Софи, насухо вытертая и одетая, была в своей мастерской. Бесчисленные уже написанные холсты. Запах масляных красок и акрила. Последнее время она много работала, и мастерская постепенно становилась ей мала. Как и вся квартира. Она давно могла позволить себе больше места, гораздо больше. Если бы захотела. Ее новый галерист покупал картины, как горячие пирожки, и по таким ценам, о которых она никогда не осмеливалась и мечтать. И в конторе у Пауля дела идут прекрасно. Софи оставалась в квартире исключительно из сибаритства. Ей абсолютно не улыбалась вся эта возня с риелторами. Но, похоже, время пришло.

Софи подошла к мольберту, смешала краски, взяла кисть и начала писать, быстро, без раздумий, размашисто, большими мазками. Когда, измотанная и запыхавшаяся, закончила – на нее с холста мертвыми глазами смотрела Бритта. Софи отступила на шаг, еще на один, потом повернулась и, покачиваясь, вышла из мастерской.

Живопись была для нее убежищем, где она всегда находила облегчение. Но в последние недели и здесь были только кровь и боль.

Софи пошла на кухню, попыталась открыть холодильник, но ручка задрожала в руке, как желе. Перед глазами поплыли круги. Она быстро придвинула к себе стул, села и с огромным усилием удержала себя на поверхности нормального сознания.

Она не может есть. Она не может спать. Она не может писать холсты. Она не может ни с кем разговаривать. И где-то там разгуливает убийца Бритты. Пока это так, есть только одно дело, ради которого стоит вставать с постели, – найти убийцу.

Софи с трудом поднялась со стула. Пошла в кабинет, нашла не начатую записную книжку, включила ноутбук и приступила к расследованию.

12

Там что-то есть, в углу комнаты, в темноте. Призрак.

Я знаю, что это, но не смотрю туда. Не могу спать, боюсь. Лежу в кровати, натянув одеяло до подбородка. Глубокая ночь, а завтра – точнее, уже сегодня – день интервью. Обычно в такие долгие, блеклые бессонные ночи я смотрю телевизор. Но сегодня нельзя окунаться в этот неуправляемый информационный поток. Я должна контролировать свои мысли и впечатления.

Когда проснулась и еще не открыла глаза, надеялась, может, сейчас не это самое скверное, темное, волчье время – между тремя и четырьмя часами. В это время мрачные мысли впиваются, точно пиявки. И так – у всех. Все люди чувствуют себя плохо в эти часы – это нормально. Это – самое холодное время ночи, в это время все процессы в человеческом организме замедлены до предела. Кровоток, обмен веществ, температура тела – все на нижних отметках. Между тремя и четырьмя часами ночи мы ближе всего к смерти. Неудивительно, что говорят, будто бы именно в это время умирает большинство людей.

Обо всем этом думала я, потом открыла глаза, повернула голову – посмотреть на цифры на дисплее моего радио с будильником – и тяжело вздохнула. Ну конечно, начало четвертого.

И вот лежу и перекатываю на языке тающее словосочетание: волчье время. Оно мне знакомо, я к нему привыкла. Но сегодня оно другое. Еще мрачнее, еще безысходнее. Призрак в углу пошевелился. Я вижу его краешком глаза. Он пахнет смятением, страхом и кровью. Через несколько часов все и начнется: интервью.

Пытаюсь успокоиться. Говорю себе, что все у меня получится. Что Виктор Ленцен тоже будет в стрессовой ситуации, может, еще и побольше моего. У него есть много чего терять. Карьера, семья, свобода. В этом мое преимущество. Мне нечего терять. Кроме своего страха.

Думаю, что многие сочли бы меня абсолютно сумасшедшей, узнав, что я собираюсь предпринять завтра. Да и сама я понимаю, как непоследовательно поступаю. Жутко боюсь и зазываю в дом убийцу. Чувствую себя беззащитной и в то же время верю в свою победу. В жизни не было ситуации опасней и хуже. И все равно боюсь, как бы не сорвалось.

Включаю лампу на тумбочке, словно пытаясь разогнать светом эти мрачные мысли. Кутаюсь в одеяло, холодно. Беру с ночного столика старый потрепанный томик стихов, который давным-давно подарил мне один поклонник. Провожу пальцами по корешку, по складкам и надрывам суперобложки. Я всегда была человеком прозы, а не поэзии, но эта книга часто помогает мне. Она даже развалилась надвое, там, где «Песня о себе» Уитмена, которую я читала так часто, что книга не выдержала.

По-твоему, я противоречу себе?

Ну что же, значит, я противоречу себе.

(Я широк, я вмещаю в себе множество разных людей.)[4]

Хорошо прочитать у другого то, что чувствуешь сам. И снова мои мысли возвращаются к Ленцену. Даже близко не могу себе представить, как пройдет наступающий день. Я его так сильно боялась и при этом как бы не верила, что он наконец настанет. Томительное ожидание и неизвестность пожирают меня. Этот день казался таким далеким. Я тоскую по солнцу, по свету. Сажусь в кровати, поджав под себя ноги. Заворачиваюсь в одеяло, как в мантию. Листаю свой томик, нахожу то, что искала:

Увидеть зарю!

Маленький проблеск света заставляет увянуть

огромные и прозрачные тени,

Воздух так приятен на вкус.

В самый мрачный час ночи меня согревает восход солнца, описанный американским поэтом больше ста лет назад, и мне становится немножко лучше, мне становится чуточку теплее.

Снова проверяю, что там, на периферии моего поля зрения. Призрак в темном углу спальни пошевелился.

Неимоверным усилием заставляю себя опустить ноги с кровати. Встаю, неуверенно иду в направлении призрака, протягиваю к нему руку. Ничего, кроме крашеной белой стены. Угол спальни пуст, только едва уловимый запах настороженного зверя витает в воздухе.

13

День, которого я так ждала и которого так боялась, настал.

Я приветствую его через окно спальни. Последнее время было довольно тепло, а вот сегодня холодно и ясно. На лугу – плотный слой свежевыпавшего инея, восхитительно сверкающего в лучах солнца. Дети по дороге в школу будут высматривать подмерзшие лужицы, чтобы по ним прокатиться или же потыкать носком ботинка – пока не хрустнет тонкий ледок. Но нет времени любоваться природой. Сегодня утром мне есть о чем позаботиться перед визитом Ленцена. В полдень.

Я буду готова.

Западня – это приспособление для ловли или убийства.

Хорошая западня должна быть простой и надежной.

Стою в столовой и окидываю взглядом все то, что доставили мне из кейтеринговой компании. Тут на целый званый ужин, хотя нас будет всего трое: Ленцен с фотографом и я. Рассчитываю на то, что фотографу хватит часа, чтобы управиться, а потом он оставит нас одних. Небольшой обед, который я предполагаю дать, состоит из симпатично украшенных вазочек с разнообразными салатами и закусками и врапов[5] с курицей и овощами. Плюс маленькие пирожные на изящном фарфоровом блюде и мило декорированная корзина с фруктами. Все это я выбирала не из вкусовых предпочтений, но исключительно из соображений того, чтобы человек, который все это будет есть, оставил максимальное количество биологических следов. Маленькие салатики и пирожные – идеально подходят. Для еды понадобится вилка, а на вилке неизбежно останется слюна. Тарелочка для фруктов – в этом отношении тоже очень перспективна. Если он съест яблоко, можно будет после ухода отдать огрызок на экспертизу. С врапами вряд ли можно управиться, не устроив небольшого свинарника с соусом и кусочками начинки, которые будут вываливаться из них, когда кусаешь. К тому же весьма вероятно, что, отведав врапов, гость захочет вытереть пальцы и рот салфеткой. На следы на салфетке я возлагаю особые надежды.

Выкидываю приборы и салфетки, которые приехали из кейтеринговой компании, надеваю одноразовые перчатки, беру собственные салатные вилки и столовые ложки, которые вчера вечером простерилизовала, и аккуратно раскладываю на сервировочной тележке. Наконец, открываю новую упаковку салфеток и кладу туда же. Отступаю на шаг и оцениваю свое произведение. Еда выглядит красиво и аппетитно. Отлично.

Снимаю перчатки, иду на кухню, выбрасываю их в мусорную корзину, натягиваю новые и достаю из шкафа единственную в доме пепельницу. Ставлю ее на обеденный стол, за которым мы будем сидеть с Ленценом. Несколько экземпляров моей книги, кофе в термосе, сливки, сахар, чашки и ложечки – уже на месте, так же как и бутылочки с минеральной водой и стаканы. По важности пепельница лидирует с большим отрывом от всех предметов на столе. Я выяснила, что Ленцен курит. Если он оставит мне окурок, это будет как угадать шесть номеров в лотерее. А если он увидит на столе пепельницу, ему даже не придется просить разрешения закурить.

Смотрю на смартфон. До прихода Ленцена у меня еще куча времени. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, стягиваю перчатки и выкидываю в мусор. Сажусь на диван в комнате, закрываю глаза, мысленно пробегаю список того, что нужно было сделать, и прихожу к заключению, что я выполнила все пункты.

Открываю глаза, осматриваю помещение. Микрофонов и камер, которые несколько дней назад двое молчаливых сотрудников охранного предприятия понатыкали по всему первому этажу, не видно. Отлично. Если даже я, зная, что они есть, их не замечаю, то Ленцен их точно не заметит. Весь первый этаж напичкан подслушивающей аппаратурой. Может показаться наивным – ожидать, что Ленцен сам выдаст себя. Но если верить психологам и другим экспертам, вроде доктора Кристенсена, то многие убийцы втайне желают именно этого: признаться.

…Я готова. Сегодня утром, как встала, полчаса провела на своей беговой дорожке – достаточно, чтобы насытить мозг кислородом, и недостаточно, чтобы сильно устать. Приняла душ. Тщательно продумала одежду. Не голубой, который способствует доверительным отношениям, не красный, что излучает страстность и агрессивность, не белый с его невинностью – черный и только черный. Цвет серьезности. Суровости. Ну и конечно – траура. Я плотно позавтракала. Лосось и листовой шпинат – пища исключительно полезная для мозга, как меня уверяли эксперты по питанию, с которыми я консультировалась. Накормила Буковски, а потом заперла его в одной из спален на втором этаже – с миской воды, сухим кормом и любимыми игрушками. Потом занималась едой из кейтеринговой конторы.

И вот сижу себе на диване.

Думаю о телефонном разговоре, который состоялся несколько недель назад с экспертом из управления уголовной полиции округа. Вспоминаю жизнерадостный тон профессора Кернера, который так контрастировал с темой нашего разговора.

Я тогда решилась и, попросив его сохранить тайну, выложила карты на стол и все ему рассказала. О своей сестре Анне и нераскрытом убийстве. И, наконец, задала самый важный вопрос: а что, биологические следы с места преступления до сих пор где-то еще хранятся?

И он мне ответил: «Конечно же хранятся!»

Поудобней устраиваюсь на диване, надо отдохнуть и расслабиться. Хорошо, что поговорила с профессором Кернером. Конечно, прежде всего мне нужно, чтобы убийца моей сестры сломался. Я должна наконец узнать, что произошло в ту проклятую ночь, и услышать это из его собственных уст. Но мысли о Кернере и образцах ДНК с места преступления дают дополнительную уверенность. Еще одна сеть. Второй вход в западню. Я достану этого Ленцена. Не так, так эдак.

Смотрю на часы.

Начало двенадцатого, у меня еще почти час, чтобы расслабиться и еще раз все обдум… Звонок в дверь. Я вскакиваю как ошпаренная, адреналин наполняет все тело и ударяет в голову холодной волной, вся моя уверенность улетучилась. Меня качает, я цепляюсь за подлокотник кушетки, потом делаю три глубоких вдоха, отпускаю подлокотник и иду к двери. Наверное, почтальон. Или какой-нибудь агент. А они еще ходят, агенты-то? Открываю дверь.

Много лет преследовал меня монстр в моих снах, и вот он стоит передо мной наяву.

– Доброе утро, – говорит Виктор Ленцен с извиняющейся улыбкой и протягивает мне руку. – Виктор Ленцен. Мы явились немножко раньше. Выехали из Мюнхена с таким запасом, боялись, как бы не опоздать, а теперь решили, чем ждать, может, лучше уже и начнем.

Подавляю инстинктивное желание заорать, убежать, исчезнуть. И отвечаю:

– Нет проблем. Линда Конраде.

Пожимаю ему руку, улыбаюсь. Путь избавления от страха лежит через страх.

– Прошу, входите.

Я не мямлю, не дрожу, смотрю ему прямо в глаза, говорю четко, уверенно. И как только поле моего зрения чуть расширяется, замечаю фотографа. Он молод, лет двадцати пяти, немножко нервничает, когда пожимает протянутую ему руку, нервничает и с жаром бормочет что-то о том, что он мой большой поклонник, но мне очень трудно сосредоточиться на нем.

Впускаю обоих в дом. Оба вежливо вытирают о коврик ноги. На Ленцене – черное пальто, которое скрывает безупречный костюм. Темные узкие брюки, белая рубашка без галстука, черный пиджак. Седина ему очень идет. Проницательный взгляд, красивый рисунок морщин. Беру у него сырое пальто и куртку-парку у фотографа, вешаю одежду в гардероб в холле, а сама украдкой разглядываю мужчин. Виктор Ленцен из тех людей, чье обаяние никакие фотографии не передают. Он из тех, что одним своим появлением меняют всю атмосферу в помещении. Ленцен потрясающе привлекателен, причем на свой необычный, опасный манер.

Сержусь на себя за вольные мысли, пытаюсь сосредоточиться.

Оба, похоже, чувствуют себя несколько скованно в огромной элегантной прихожей знаменитой эгоцентричной писательницы, которая никогда не выходит из дома. Непрошеные гости. Это хорошо. Не в своей тарелке – это хорошо. Веду их в направлении столовой и пользуюсь моментом, чтобы внутренне собраться. Все пошло не так. Это раннее появление – неспроста, это не что иное, как план Ленцена: сбить меня с толку, взять вожжи в свои руки, заставить играть по его правилам, сразу начать интервью, чтобы я не успела взять ситуацию под контроль, – короче, выбить из колеи, понятно. Но я уже пришла в себя. Меня вообще удивляет, что я почти ничего не чувствую теперь, когда все началось. Как будто под наркозом, я словно актриса на сцене, когда поднялся занавес, актриса, которая играет роль Линды Конраде. Но ведь и на самом деле происходит своего рода спектакль, представление перед всеми этими бесконечными камерами и микрофонами в моем доме, которое даем мы с Ленценом.

Провожу гостей в столовую. Решение устроить интервью в столовой не было обдуманным, скорее чисто интуитивным. Гостиная показалась мне неподходящей. Нам пришлось бы сидеть на диване, рядом друг с другом. Мягкая мебель – нет, слишком расслабленно. Кабинет, он на втором этаже. Лестница, коридор, потом через весь холл – слишком далеко. Столовая – идеально. Недалеко от входной двери. Большой стол – позволит держать дистанцию. И у столовой есть еще одно преимущество: за исключением тех редких минут, когда я любуюсь из окна опушкой леса, я в ней практически не бываю. Ем я, когда одна, на кухне. А я почти всегда одна. И поэтому лучше быть с Ленценом в помещении, с которым у меня не так много связано, как, например, с кухней, которая совсем рядом и где мы обычно общаемся с Норбертом, пьем французское розовое и я плачусь ему в жилетку. Или с библиотекой на втором этаже, где я путешествую, мечтаю, люблю. Где я живу.

Пытаюсь расслабиться и меньше смотреть на Ленцена. Краем глаза замечаю, как он окидывает помещение оценивающим взглядом. Подходит к обеденному столу, такому огромному, что можно проводить настоящие совещания.

Ленцен ставит свою сумку на ближайший стул, открывает и смотрит. Очевидно, проверяет, все ли на месте. Все это он проделывает несколько неуклюже, почти нервно, впрочем, так же себя ведет и фотограф. Если не знать всей предыстории, то можно было бы предположить, что они просто волнуются перед началом важного дела. Ну, что касается фотографа, наверное, так и есть.

Мой взгляд скользит по огромному пустому столу, на котором лежат несколько экземпляров моего нового романа. Конечно, не было большой необходимости раскладывать эти книжки, тот, кому положено, прекрасно знаком с тем, что там написано. Но чисто психологически – не так плохо иметь под рукой обвинительное заключение. Фотограф, скорее всего, думает, что книги обязательно должны быть в кадре из маркетинговых соображений. Он возится со своим оборудованием, а Монстр осматривается по сторонам.

Сажусь. Беру стеклянную бутылочку с водой, открываю, наливаю в стакан, руки не дрожат. Руки. Спрашиваю себя, неужели сегодня я впервые пожала руку убийце? Никогда ведь не знаешь, или? Спрашиваю себя, скольким людям я вообще пожимала руку? А сколько я вообще живу? Быстро прикидываю в уме. 38 лет, это примерно 13 870 дней. Предположим, в день по одному рукопожатию, получается около 14 000 человек. Сколько из них убийц? Прихожу к выводу, что вполне вероятно, сегодня я пожимала руку убийце не в первый раз. Но это единственный раз, когда я точно знаю, что он убийца. Он смотрит на меня. Пытаюсь собрать разбежавшиеся мысли. Они мечутся как перепуганные курицы. Да остановитесь уже. Злюсь. Злюсь на себя, за то, что злюсь. Это вот то самое невнимание, из-за которого я вполне могу сломать себе шею. Надо собраться. Это мой долг перед Анной.

Смотрю на Монстра, смотрю на Виктора Ленцена. Ненавижу это имя. И не только потому, что так зовут Монстра. Но еще и потому что, насколько мне известно, Виктор означает «победитель», а я верю в магию имен. Но ничего, на этот раз все будет иначе.

– У вас чудесный дом, в чудесном месте, – говорит Ленцен, подходя к окну.

Он стоит и смотрит на опушку леса.

– Спасибо, – говорю я, встаю и подхожу к нему.

Когда они пришли, солнце еще пробивалось из-за облаков. Сейчас сеет моросящий дождик.

– Апрельская погода в марте, – говорит Ленцен.

Молчу.

– И давно вы здесь живете? – спрашивает он.

– Больше десяти лет.

Я испуганно вздрагиваю, услышав, как вдруг зазвонил домашний телефон. Мне вообще никто не звонит на домашний. Все звонят на мобильный, который всегда при мне, где бы я ни была в своем огромном доме. Замечаю, что Ленцен наблюдает за мной. Телефон снова звонит.

– Не хотите подойти? – спрашивает он. – Мы подождем, пока вы поговорите, ничего страшного.

Я качаю головой, и в этот момент телефон умолкает.

– Вряд ли что-то важное, – говорю я, очень надеясь, что это действительно так.

Отвожу взгляд от леса и занимаю за столом то самое место, которое приготовила себе заранее, обозначив его кофейной чашкой. Это место должно обеспечить мне чувство максимальной защищенности: спиной – к стене, лицом – к двери.

Чтобы сесть напротив меня, ему придется оказаться спиной к двери. Большинство людей в такой позиции нервничают и теряют концентрацию. Он спокойно принимает мои условия. Если он это и заметил, то виду не подал.

– Начнем? – предлагаю я.

Ленцен кивает и садится напротив меня.

Из сумки, которую поставил на пол рядом со стулом, он достает блокнот, карандаш и диктофон. Что у него там еще в сумке, спрашиваю я себя. Он готовится. Одергиваю себя, почувствовав инстинктивное желание заложить ногу за ногу и скрестить на груди руки. Никаких защитных поз. Ставлю ноги ровно, руки кладу перед собой на стол, ладонями вниз, чуть наклоняюсь вперед. Контроль пространства. «Поза власти» – так назвал это доктор Кристенсен. Наблюдаю, как Ленцен раскладывает свои предметы, располагая диктофон геометрически точно – строго параллельно краю стола.

– Н-нда, – наконец начинает он. – Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за то, что уделили мне время. Знаю, что вы даете интервью крайне редко, и потому для меня большая честь быть приглашенным в ваш чудесный дом.

– Я высоко ценю вас как профессионала, – отвечаю я, стараясь говорить официально прохладно.

– Правда? – Он делает такое лицо, будто действительно польщен, и держит паузу. Понимаю, ждет от меня пояснений.

– Да-да. Ваши репортажи из Афганистана, Ирана и Сирии. Это так важно, то, что вы там делали.

Он потупил глаза и сдержанно усмехнулся, словно ему неприятно, что он как бы выпросил у меня эти комплименты.

В чем дело, господин Ленцен?

Прямая осанка, медленное контролируемое дыхание – свое тело я держу в тонусе и в то же время без лишнего напряжения, но нервы натянуты до предела. Я же не знаю, какие вопросы подготовил Ленцен и как он собирается вести интервью. Но равным образом и он должен нервничать. Спрашивать себя, что я задумала. Какие у меня козыри. Какие тузы в рукаве. Он кашлянул и заглянул в свой блокнот. Фотограф настраивает камеру, делает пробный снимок, потом снова проверяет фотометром освещенность.

– Итак, – снова начинает Ленцен. – Мой первый вопрос, это вопрос, который, думаю, волнует всех ваших читателей. Вы известны своими высокохудожественными, можно даже сказать, поэтическими романами. И вот «Кровные сестры» – ваш первый детектив, триллер. С чем связана перемена жанра?

Это именно то, что я ожидала услышать вначале, поэтому слегка расслабляюсь, но не успеваю ответить – именно в этот момент из прихожей доносятся странные звуки. Кто-то поворачивает ключ в замке, а потом – шаги. У меня перехватывает дыхание.

– Простите, – говорю я и встаю. Придется на какое-то время оставить его одного. Но тут же фотограф. А может, они – одна шайка-лейка, да нет, вряд ли. Вхожу в прихожую, и настроение мое резко ухудшается.

– Шарлотта! – восклицаю я с плохо скрываемым испугом. – Что вы тут делаете?

В насквозь промокшем пальто, с удивленно поднятыми бровями она в замешательстве смотрит на меня.

– Но разве не сегодня у вас интервью?

Она слышит тихие мужские голоса из столовой и раздраженно смотрит на свои часы.

– О господи, я что, опоздала? Но все ведь должно было начаться в двенадцать.

– Вообще-то я вас не ждала. – Я говорю тихо, не хочу, чтобы услышал Ленцен. – Я же оставила вам сообщение на автоответчике, вы что, его не слышали?

– Я куда-то засунула мобильник, не могу найти, – небрежно объясняет она. – Ну, раз уж я здесь…

Не обращая на меня внимания, она кладет связку ключей на тумбочку возле двери и начинает вешать на вешалку свое тоненькое пальтишко фасона «красная шапочка».

– Что надо сделать?

С трудом подавляю желание схватить ее за плечи, отвесить оплеуху, развернуть и вытолкать за дверь. Голоса в столовой затихли, похоже, они там прислушиваются, что происходит в прихожей.

Я должна взять себя в руки. Шарлотта выжидающе смотрит на меня, и в этот самый момент напряженную тишину разрывает звонок телефона. Делаю вид, что не замечаю его.

– Я уже все приготовила, – говорю я. – Но если сварите кофе, будет замечательно.

Кофе я тоже приготовила, он стоит в термосе на столе. Но что поделать. Не знаю, удастся ли мне сделать так, чтобы Ленцен и Шарлотта не увидели друг друга, но буду стараться изо всех сил.

– Хорошо, – говорит Шарлотта, мельком смотрит в сторону гостиной, где разрывается телефон, но ничего не добавляет.

– Кофейник я вам принесу сама, – говорю я. – А до тех пор прошу меня не беспокоить.

Шарлотта хмурится – обычно я себя так не веду, но, возможно, это связано с необычной ситуацией, чужие люди в доме и первое интервью, словом, она оставляет все без комментариев. Телефон умолкает. Быстро думаю, кто бы это мог быть такой настойчивый, но снова отмахиваюсь. Вряд ли что-то важнее того, что сейчас у меня тут происходит.

На секунду закрываю глаза и возвращаюсь в столовую.

12. Софи

Софи сидела в машине и наблюдала за рыже-белой полосатой кошкой, которая лежала на лужайке перед домом и тщательно вылизывала себя. Вот уже добрых десять минут Софи пыталась заставить себя переступить порог дома, где когда-то жила Бритта.

День сразу не задался. Для начала, как только она задремала после очередной бессонной ночи, ее разбудил какой-то журналист, который хотел поговорить о сестре. Она пришла в бешенство. Потом позвонила арендодателю Бритты, чтобы узнать, когда можно забрать Бриттины вещи. Но попала не на него самого, а на сына, который, выразив ей соболезнования, сразу же, без перехода рассказал историю про то, как его брат-школьник погиб в результате автокатастрофы, так что он прекрасно понимает, что она чувствует.

И вот теперь она здесь. День был жаркий, черная крыша машины раскалилась на солнце. Но выходить не хотелось. Хотелось сидеть и смотреть на кошку. Ну хоть еще чуть-чуть. Но кошке, будто бы почувствовавшей это желание Софи, похоже, не понравилось, что за ней наблюдают, она грациозно встала, бросила пренебрежительный взгляд на Софи и, исполненная собственного достоинства, удалилась.

Софи вздохнула, сделала над собой усилие и вышла из машины.

День был солнечный, и где-то за домом раздавались крики играющих детей. Ничто не напоминало о том, что недавно здесь произошла трагедия. Принуждая себя к каждому шагу, Софи двигалась ко входной двери. Комок поступил к горлу, когда она пробегала глазами список жильцов. Бриттина бумажная полосочка была еще здесь. Надписанная от руки, почти детским почерком и аккуратно приклеенная скотчем. Софи отвела взгляд, крепко сжала губы и нажала кнопку напротив фамилии пожилой дамы, которая жила на третьем этаже. Послышался щелчок – на том конце нажали кнопку домофона.

– Да? – быстро ответил слабый женский голос. – Кто там?

– Добрый день. Это Софи Петерс, сестра Бритты Петерс.

– Да-да, госпожа Петерс, входите.

Послышался звук открывающегося замка, и, сделав над собой усилие, Софи оказалась в подъезде. Сжав зубы и стараясь быстрее миновать дверь в квартиру Бритты на первом этаже, Софи устремилась к лестнице. На площадке третьего этажа ее ждала пожилая дама с красивой короткой стрижкой и ниткой жемчуга на увядшей шее. Софи протянула ей руку.

– Прошу, входите.

Софи прошла за ней через маленькую прихожую в старомодно обставленную гостиную. Пастельные тона, угловатая мебель, древняя стенка и разлитый по всей квартире запах вареной картошки – было во всем этом что-то бесконечно умиротворяющее.

– Это хорошо, что вы так сразу пришли, – сказала хозяйка, после того как усадила Софи на диван и угостила чаем.

– Ну, это же естественно. Как только услышала ваше сообщение на автоответчике, сразу к вам.

Софи осторожно подула на чай и чуть-чуть отпила.

Хозяйка кивнула:

– Соседи говорят, что вы приходили сюда и расспрашивали, не видел ли кто чего.

– Я подумала, что, возможно, мне расскажут больше, чем полиции, – ответила Софи. – Знаете, всякое бывает. И потом, честно сказать, не могу сидеть дома в четырех стенах.

Дама кивнула.

– Это я хорошо понимаю, – сказала она. – В молодости сама была такой. Все надо было что-то делать, делать, делать.

И она чуть отпила из своей чашки.

– Я была у врача, когда вы приходили, – продолжала она. – Так мы с вами не встретились.

– Понимаю. А полиции вы рассказали, что видели? – спросила Софи.

– Ах, этим… – неопределенно ответила хозяйка и пренебрежительно махнула рукой.

Софи хмуро посмотрела на нее.

– Так вы кого-то видели?

Пожилая дама принялась расправлять заметные только ей одной складки на подоле своего платья. Софи поставила чашку с чаем на стол и напряженно подалась вперед. Она с трудом подавляла дрожь в руках.

– Вы же говорили, что могли видеть человека, который убил мою сестру, – нетерпеливо сказала она, пытаясь как-то сдвинуть с мертвой точки собеседницу, которая все топталась на одном месте.

Пожилая дама долго смотрела на Софи, потом вдруг всхлипнула и опустила глаза.

– Такая чудесная девушка, – говорила она. – Знаете, она помогала мне, всегда ходила в магазин, у меня самой ноги уже не те.

Софи смотрела на готовую расплакаться женщину и думала, что сама она в не том состоянии, чтобы пускать нюни. Достала из сумки бумажный носовой платок, протянула хозяйке. Та взяла его и промокнула глаза.

– Вы говорили, что кого-то видели, – снова обратилась Софи к хозяйке, когда та немного успокоилась.

Софи ожидала ответа в таком напряжении, что, казалось, у нее дрожит каждый мускул.

Вскоре, выезжая на автобан и снова прокручивая в голове этот разговор, Софи с трудом могла сдержать раздражение. Сплошное разочарование. Пожилая дама была очень одинока, и ей всего лишь хотелось поговорить с кем-нибудь о Бритте, которая часто навещала ее, заботилась, ходила в магазин. Ко всему прочему у женщины была катаракта и она почти ничего не видела. Софи еще какое-то время послушала ее причитания и при первой возможности сбежала.

Перестраиваясь для обгона, Софи думала о Бритте. Которая приносила из магазина еду этой женщине и наверняка проявляла ангельское терпение, выслушивая ее бесконечные истории из прошлой жизни.

Софи вела машину как во сне. Наконец сбросила скорость и включила поворотник. Она приехала.

Девушка, открывшая дверь, бросилась ей на шею.

– Софи!

– Привет, Рики.

– Как хорошо, что ты приехала. Проходи, давай сюда, на кухню.

Софи шла за девушкой.

– Как ты? А родители? Как вы вообще справляетесь с этим?

Софи уже успела привыкнуть к таким вопросам, и наготове у нее было несколько дежурных фраз.

– Держимся, – ответила она.

– Вы так мужественно держались на похоронах.

Нижняя губа Фредерики задрожала. Софи открыла сумку, достала второй уже за этот день бумажный носовой платок и протянула девушке.

– Мне так неудобно, – всхлипывала та. – Это ведь мне надо бы тебя утешать.

– Ты ведь была ее лучшей подругой, – ответила Софи. – У тебя не меньше моего причин для скорби.

Фредерика взяла платок, высморкалась.

– Так нелепо было на этих похоронах, – заговорила она. – Цветы на гроб бросали. А Бритта ненавидела сорванные цветы.

– Знаю, – сказала Софи и горько усмехнулась. – Мы с родителями тоже об этом подумали, когда обсуждали похороны, но человек из погребальной конторы посмотрел на нас как на сумасшедших, когда услышал, что Бритта не любила цветов. «Как такое может быть? Каждая девушка любит цветы!»

Фредерика полушмыгнула носом, полухихикнула.

– А Бритта не любила, – сказала она. – «Представь себе, стоишь себе мирно на лужайке и цветешь, а тут к тебе подходят и отрывают голову».

Обе не смогли не улыбнуться.

– Ну, разве что иногда из крема, на торте, – пошутила Софи.

Фредерика улыбнулась, но улыбка так же быстро исчезла с ее губ, как и появилась. На глаза снова навернулись слезы.

– Это все невероятно ужасно. У меня в голове не укладывается.

Она вытерла слезы и спросила:

– А ты его правда видела?

Софи вздрогнула.

– Да, – просто ответила она.

– О господи.

Из глаз Фредерики снова покатились слезы.

– Я так рада, что, по крайней мере, у тебя все нормально.

Она заплакала навзрыд, потом с трудом взяла себя в руки.

– Знаешь, чего мне больше всего не хватает?

– Чего?

– Позвонить Бритте и спросить у нее совета, – сказала Фридерика. – Нелепо, она ведь натри года моложе. Но из нас двоих старшей всегда была она. Без понятия, что я буду без нее делать.

– Понимаю, о чем ты, – сказала Софи. – Бритта всегда говорила вслух то, о чем другие только думали: «А ты чудесно прибарахлилась, сестренка. Только мне кажется, тебе надо чуть-чуть обратить внимание на то, как ты питаешься. Софи, ты уверена, что Пауль – это то, что нужно? Мне не нравится, какой смотрит на женщин в твоем присутствии. Сестричка, а сумка-то из настоящей кожи? А ты уверена, что все у вас в порядке?»

Фредерика рассмеялась.

– Очень похоже на Бритту, – хихикнула она. – Нелепо. Раньше меня это иногда даже нервировало. А сейчас, кажется, ничего не надо, только бы слушать ее рассуждения о засорении мирового океана пластиковыми бутылками и пакетами или об ужасах промышленного животноводства.

Фредерика засопела, шумно высморкалась в платок.

– О чем ты хотела поговорить, Софи?

– Хотела кое о чем спросить.

– Давай.

– Ты не знаешь, в последнее время Бритта с кем-нибудь встречалась?

– Имеешь в виду – с мужчиной?

– Именно.

– Нет. С тех пор, как Лео ее бросил, ни с кем.

Софи вздохнула. Версия убийства на почве личных отношений, к которой, судя по тем обрывкам разговоров, которые она могла уловить, склоняется полиция, становится все менее вероятной. Бритта была девушкой скромной, и на момент убийства у нее никого не было.

– Почему они вообще расстались? – спросила Софи. – Бритта об этом никогда не говорила.

– Да потому, что этот Лео – полный идиот, вот почему. Он вбил себе в голову, что Бритта ему изменяет.

– Что?

– Вот именно! – фыркнула Фредерика. – Бритта – и изменяет! Можешь себе представить? Как по мне, так все дело в том, что он уже давно что-то мутил с этой Ванессой, с которой он сейчас, и просто хотел свалить вину за то, что они расстаются, на Бритту.

– Но почему же он так поступил? – спросила Софи.

Фредерика только пожала плечами.

– Какая теперь разница, – наконец сказала она.

Софи задумчиво кивнула. У нее испортилось настроение. Хоть до конца она никогда не верила, но все-таки до последнего надеялась, что полицейская версия преступления на почве личных отношений окажется правильной. Что Бритта тайно встречалась с кем-то, о ком Софи не знала. Личные отношения почти всегда многое объясняют. А когда между убийцей и жертвой нет никаких отношений, очень трудно вести расследование, и шансы на раскрытие дела резко понижаются.

– И потом, – прервала Фредерика ход мыслей Софи. – Для Бритты не было вообще никакого смысла назначать свидание. Зачем бы она стала это делать?

– То есть? – удивилась Софи.

– О господи, – сказала Фредерика. – Такты ничего не знаешь?

14

Мне очень трудно переварить тот факт, что Шарлотта, которую я любой ценой хотела уберечь от встречи с Ленценом, сейчас на кухне и варит кофе. Но что ж – теперь с этим ничего не поделаешь.

Вхожу в столовую, и Ленцен смотрит на меня, вопросительно приподняв брови.

– Все в порядке? – спрашивает он, и я в очередной раз восхищаюсь его хладнокровием, ведь он прекрасно знает, что абсолютно все у меня в беспорядке.

Он по-прежнему сидит на своем месте, диктофон и смартфон перед ним на столе, а фотограф сложил все свое оборудование на пол и ест пирожное.

– Все замечательно, – отвечаю я, изо всех сил стараясь, чтобы мое поведение не говорило об обратном. Смотрю на стакан с водой, который наполнила перед уходом, и говорю себе, что ни при каких обстоятельствах не должна из него пить, поскольку он простоял тут несколько минут без присмотра.

Вдруг мне приходит в голову, что, может быть, Ленцен думает обо мне то же самое, может, он тоже боится, что я его отравлю. И вообще не будет есть?

Собираюсь занять свое место напротив Ленцена, но меня останавливает фотограф.

– Госпожа Конраде, может, мы сразу сделаем фотографии, и тогда я не буду прерывать ваше интервью.

Ненавижу фотографироваться, но, естественно, молчу об этом. Боязнь фотокамеры – моя слабость. Маленькая, конечно. Но все-таки слабость.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Где бы вы хотели?

Он на секунду задумывается.

– А какое ваше самое любимое место в доме?

Конечно библиотека. Но она на втором этаже, и мне совершенно не улыбается тащить этих двоих через весь дом в святая святых.

– Кухня, – отвечаю я.

– Тогда – на кухне, – говорит фотограф. – Отлично!

– Жду вас, – говорит Ленцен.

Замечаю взгляд, который бросает на него фотограф, очень короткий, но вполне достаточный для меня, чтобы понять: эти двое не любят друг друга. И сразу начинаю испытывать симпатию к фотографу.

Иду впереди, фотограф за мной. Ленцен остается в столовой один. Краем глаза вижу, как он углубился в свой смартфон. Мне не хочется выпускать его из виду ни на минуту, но у меня нет выбора. Все начинается не очень складно.

Входим в кухню, там Шарлотта, как раз заканчивает с кофе. Бульканье кофемашины, аромат, все родное, знакомое, успокаивает.

– Мы ненадолго – только сделаем несколько фото, – говорю я.

– Уже ухожу, – отвечает она.

– Если хотите, можете остаться посмотреть, – предлагаю я, чтобы удержать ее от похода в столовую, но сама понимаю, что звучит это несколько странно: с какой стати я приглашаю ее посмотреть, как меня будут фотографировать?

– Я пойду посмотрю, как там Буковски, – говорит Шарлотта. – Он, кстати, где?

– В спальне. И проследите, чтобы он не выскочил, я не хочу, чтобы нас тут беспокоили, – говорю я и делаю вид, что не замечаю осуждающего взгляда Шарлотты.

Наконец она удаляется. Фотограф усаживает меня за стол, кладет передо мной их газету, ставит чашку с кофе, прицеливается, снимает.

Мне трудно сосредоточиться на нем, все мысли – в столовой, с Ленценом. Что он там делает? О чем думает? С какими намерениями он сюда пришел?

Что он обо мне знает? Понятно, он читал книгу. И должен был узнать убийство, которое совершил. Что он чувствовал при чтении, об этом можно только догадываться. А потом – час спустя, день, неделю – что он чувствовал? Бешенство? Страх перед разоблачением? Неуверенность? У него было две возможности: отказаться от интервью и соответственно от встречи со мной. Или же прийти сюда и встретиться лицом к лицу. Он выбрал второе. Он не уклонился. Он клюнул. Теперь он должен выяснить мои планы, что у меня есть на руках. Он наверняка и до этого часто думал о свидетельнице, которая видела его на месте преступления. О том мгновении, больше десяти лет назад, когда мы смотрели друг другу в глаза, ужасном, коротком, как взмах ресниц, мгновении в квартире, где лежало мертвое тело. Следил за ходом расследования? Боялся разоблачения? Пытался найти свидетельницу? И нашел ли? И собирался ли ее устранить? Ее – то есть меня.

– А я вас представлял совсем другой, – прерывает фотограф мои размышления.

Соберись, Линда.

– Да? И какой?

– Ну, старше, со странностями. Не такой симпатичной.

– Думали, я – старая дама, – говорю я с наигранным удивлением, стараясь вести себя так, как, на мой взгляд, должна вести себя уединенно живущая, но не совсем сумасшедшая знаменитая писательница, и кокетливо продолжаю: – Кажется, вы говорили, что вам нравятся мои книги?

– Точно. Я считаю, ваши книги – супер, – отвечает он, наводя объектив на резкость. – Но мне казалось, что автор этих книг должен быть в возрасте.

– Понимаю.

Мне и вправду это понятно. Норберт как-то сказал, что у меня душа 85-летнего человека, и я понимаю, что он имел в виду. Я бесплотная. У меня нет ничего общего с женщинами моего возраста. Мой образ жизни никак не подходит нормальной 38-летней женщине. Живу как старуха: дети разъехались, любимые мужчины поумирали, большинство подруг – тоже, дряхлая, запертая в четырех стенах. Бесполая, бестелесная. Именно что бесплотная. Так я живу, такая я есть, так чувствую и то же самое вкладываю, когда пишу, в свою прозу.

– И потом, – продолжает фотограф, – женщина, которая никогда не выходит из дома, – сразу представляешь какую-то эксцентричную старуху, которая живет с двадцатью кошками. Или что-нибудь сверхэксцентричное, вроде Майкла Джексона.

– Жаль, что обманула ваши ожидания, – говорю я.

Получилось резче, чем хотела, и он умолкает. Снова возится со своей камерой. Наводит, снимает. Смотрю на него. Он просто излучает здоровье. Шатен, спортивного сложения. Несмотря на зиму – в майке с коротким рукавом. На левой руке – шрам, наверное, на скейтборде катался или что-нибудь в этом роде.

Он вдруг берет чашку, наливает горячего кофе, над которым поднимается пар, протягивает мне.

– Круто получится, если будет пар перед лицом. Может, сумею схватить.

Беру чашку, пью кофе, фотограф снимает.

Смотрю на него, прикидываю, сколько ему. Выглядит очень молодо. Наверное, около двадцати пяти. Нас разделяет-то всего чуть больше десяти лет, но я чувствую себя старше него по меньшей мере лет на сто.

Фотограф закончил. Благодарит. Собирает аппаратуру. Я возвращаюсь в столовую.

Внутри у меня все сжалось. Шарлотта сидит напротив Ленцена. И с ней что-то не то, с лицом, выглядит как-то не так. Неестественно. Что-то не то с глазами, с губами, с руками, вся манера держаться какая-то…неестественная. Замечает меня, быстро встает, я прервала их разговор, черт, они тут сидели, разговаривали бог знает сколько времени, пока длилась эта фотосъемка. Что тут вообще могло произойти за это время! Представляю свой кошмар, окровавленные руки Ленцена, представляю Шарлотту с перерезанной глоткой, представляю ее сынишку, сатаненка, как он сидит в луже крови, а Ленцен стоит рядом, смотрит на свои руки и ухмыляется, думаю о том, что Шарлотта знает обо мне все, интересно, могла ли она ему рассказать что-то такое, из-за чего у меня могут возникнуть проблемы, но она же не знает, слава богу, она не знает про микрофоны, про камеры и вообще про все, слава богу; но она видит убийцу моей сестры, посматривает на него, теребит прядь волос у себя за ухом, слегка касается шеи, и Ленцен на все это понимающе смотрит, улыбается, и морщины на его лице углубляются от этой улыбки, эти его морщины, я ненавижу его за эти морщины и за эту улыбку, он недостоин этих морщин, и вдруг на мгновение я вижу Ленцена глазами Шарлотты: интересный мужчина средних лет, образованный, повидавший мир, и до меня наконец доходит, что происходит с Шарлоттой, почему она кажется мне такой неестественной. Она флиртует. До сих пор у меня было односторонне представление о Шарлотте, я никогда не видела ее рядом с мужчиной, бог ты мой, как же я действительно далека от реальной жизни, как мало знаю о людях, об их отношениях, все мои знания о людях и отношениях между ними я черпаю из книг и своих далеких воспоминаний. Шарлотта явно, откровенно флиртует с Ленценом! Который, заметив меня, повернулся в мою сторону и расплылся в дружелюбной улыбке.

– Не помешала? – пытаюсь весело и иронично спросить я, но чувствую, что получилось, мягко говоря, не очень.

– Извиняюсь, – виновато говорит Шарлотта. – Не хотела вас беспокоить на кухне.

– Все в порядке, все хорошо, – говорю я. – Но думаю, Шарлотта, что сегодня вы мне больше не понадобитесь. Вы не против отдохнуть остаток дня?

– Может, еще раз посмотреть, как там Буковски? – спрашивает она.

– А кто такой Буковски? – встревает Ленцен.

У меня сжимается сердце.

– Это собака фрау Конраде, – выпаливает Шарлотта, прежде чем я успеваю открыть рот. – Он такой милашка, вы себе даже не представляете.

Ленцен заинтересованно приподнимает брови. Мне хочется расплакаться. Ленцен не должен был оставаться наедине с Шарлоттой, и он не должен был узнать о существовании Буковски. Мне становится страшно, потому что я понимаю: мое предположение о том, что мне нечего терять, оказалось ложным. Есть те, кто любит меня и верен мне. И мне есть кого защищать, а значит – и терять. И Монстр теперь об этом знает.

Ленцен улыбается. И угроза, которая таится в его усмешке, понятна только мне.

У меня вдруг начинает страшно кружиться голова, и я понимаю, надо взять себя в руки, главное – дойти до своего стула, не споткнуться и не упасть. К счастью, Ленцен в этот момент не смотрит на меня.

– Ты закончил? – спрашивает он фотографа, который появляется в дверном проеме позади меня и мимо которого величаво и с каким-то высокомерным смешком дефилирует Шарлотта.

– Почти. Я бы хотел еще сделать пару снимков во время беседы. Вы не возражаете, фрау Конраде?

– Нет проблем.

Крепко держусь за край стола. Надо успокоиться. Может, съесть что-нибудь? Отпускаю стол, ноги вроде снова держат, двигаюсь в направлении сервировочного столика. Беру врап, надкусываю.

– Прошу, угощайтесь, – приглашаю я Ленцена и фотографа. – Не пропадать же добру.

– Меня не надо долго упрашивать, – говорит фотограф и берет плошку с чечевичным салатом.

И, к моему несказанному облегчению, Ленцен встает и тоже направляется к столику. Задерживаю дыхание, наблюдая, как он берет врап с курицей и, стоя, начинает его есть. Изо всех сил стараюсь не таращиться на него, но все же отмечаю: вот он чуть испачкал верхнюю губу соусом карри, облизывает, доедает врап. Напряженно слежу, как он вытирает салфеткой пальцы и, наконец, спокойно возвращаясь на свое место, вытирает рот.

Не могу поверить. Неужели все так просто? Сажусь. Ленцен смотрит на меня. Сидим друг против друга, как финалисты шахматного турнира. Улыбка исчезла с его лица.

14. Йонас

Софи казалась совершенно спокойной, и человек менее опытный вряд ли заметил бы, как она на самом деле напряжена. Но Йонас прекрасно видел, как подрагивали желваки на ее лице после каждого вопроса Антонии Буг. Как Софи пыталась справиться с собой, как стискивала зубы. Он отвел взгляд. Ему было жалко ее. Он попытался взглянуть глазами свидетельницы на события, о которых шла речь. Свидетели достаточно часто рассказывают не столько о том, что видели, сколько о том, что им хотелось бы увидеть. Софи обстоятельно и точно, без истерик и слез, уже в который раз рассказывала о том, как обнаружила труп сестры, когда пришла в ее квартиру. И только побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки, выдавали ее истинное напряжение. Йонас изо всех сил старался видеть в ней всего лишь свидетельницу, которую решили опросить еще раз. Свидетельницу убийства, а не женщину на ступеньках крыльца его дома, которая избавила его от долго преследовавшего чувства отчуждения от действительности – с помощью нескольких фраз, нескольких взглядов, улыбки и последней сигареты. Она всего лишь свидетельница, убеждал он себя, и не больше того.

Антониа Буг намеревалась задать очередной вопрос, но Софи опередила ее.

– Есть еще одно обстоятельство, – сказала она. – Не знаю, насколько оно важно.

– Для нас все очень важно, – сказал Йонас.

– Я вчера встречалась с Фредерикой Кампе, лучшей подругой сестры. И та мне рассказала, что Бритта собиралась уехать из Мюнхена.

– И что тут такого? – спросила Буг.

– Не знаю, – ответила Софи. – Для меня это странно. Бритта любила Мюнхен. Она никуда не собиралась уезжать. В прошлом году, сразу после окончания учебы, ей предлагали очень крутую работу в Париже, но она отказалась, поскольку хотела жить только здесь.

Софи помолчала.

– Я уже говорила, что не знаю, насколько важно это обстоятельство. Но, может, это как-то связано. Может, Бритта чего-то боялась и поэтому хотела уехать из Мюнхена.

– Ваша сестра когда-нибудь давала вам понять, что ей что-то угрожает?

– Да нет же! Нет! Я это вам уже тысячу раз говорила, – вскинулась Софи.

– Но ведь вы полагаете… – начала было Буг, но Софи перебила ее.

– Послушайте! Я просто пытаюсь ухватиться хоть за какую-нибудь соломинку. Насколько я знаю, у Бритты все было в порядке.

– И по вашим словам, вы с сестрой были очень близки? – уточнила Буг.

Софи подавила тяжелый вздох. Йонас понимал, что чувство вины скоро доконает ее.

– Да, – только и смогла выговорить она.

– А зачем вы, собственно, приезжали в тот вечер к сестре? – спросила Буг.

– Да ничего особенного. Поругалась со своим женихом и хотела поговорить с Бриттой.

– А из-за чего поругались с женихом?

Йонас обратил внимание, что в слегка изменившейся позе Софи появились первые признаки состояния, когда начинают ерзать на стуле, что часто бывает, когда человеку задают слишком много неприятных вопросов. Он бросил взгляд на свою ретивую коллегу. На допросах Буг была настоящим питбулем.

– Я не понимаю, какое это может иметь отношение к убийству моей сестры, – заметно нервничая, ответила Софи.

– Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, – невозмутимо продолжала Буг.

– Послушайте. Я дала вам описание мужчины, который убежал из квартиры сестры. Похоже, это вас интересует меньше, чем моя личная жизнь?

– Нас все интересует, – спокойно сказала Буг. – Еще несколько вопросов. Во сколько вы приехали к сестре?

– На все эти вопросы я уже ответила, – сказала Софи и встала. – Мне надо заехать к родителям. У меня много дел, надо вывезти вещи Бритты из квартиры и…

Фраза повисла в воздухе.

– Но мы еще не закончили, – попыталась остановить ее Буг, но Софи, не обращая на нее внимания, взяла связку ключей, которая лежала рядом на стуле, и обратилась к Йонасу:

– Пожалуйста, дайте знать, когда будут какие-то новости. Пожалуйста.

Она поглядела ему в глаза и вышла за дверь.

Буг растерянно смотрела на Йонаса.

– Когда будут какие-то новости, – повторила она. – Каково? С каких это пор мы стали справочным бюро для свидетелей?

Йонас только молча пожал плечами. Ведь молодая коллега не знала, что совсем недавно свидетельница была на пороге его дома, точнее, сидела на ступеньках крыльца. Оно и к лучшему. Если кто-то заподозрит, что он мог обсуждать со свидетельницей ход расследования, у него возникнут серьезные проблемы.

– Вы верите ей? – спросила Буг.

– Естественно, я ей верю, – ответил Йонас. – Также, как и вы. Несмотря на то, что она вам не нравится.

– Вы правы, – согласилась Буг. – Она мне не нравится.

Йонас с улыбкой посмотрел на нее. Несмотря на то что Антониа Буг частенько действовала ему на нервы, ее прямота ему скорее нравилась. Буг пришла всего пару месяцев назад, но ее неуемная энергия и ее хватка уже сделали ее почти незаменимой в команде.

– Не пора ли нам перейти на «ты»? – предложил он.

Лицо Антонии Буг прояснилось.

– Тони, – сказала она.

– Йонас, – сказал Йонас.

Она торжественно протянула ему руку, тем самым как бы скрепляя это событие печатью.

– Как бы там ни было, – сказала она, посмотрев на часы, – нам пора. На летучку.

– И в самом деле, пора, – согласился Йонас. – Ты иди, а я скоро буду. Хочу покурить.

– Окей.

Йонас смотрел, как она уходит в направлении комнаты для совещаний и как раскачивается, слегка касаясь спины, тугой хвост ее волос. Мысли снова вернулись к Софи Петерс. Она чертовски хорошо держалась на протяжении всего допроса. Без истерик, без слез. Занятый своими мыслями, с сигаретой во рту, выйдя на улицу, он машинально достал из кармана зажигалку и уже хотел было прикурить, как вдруг увидел ее. Она сидела на низком кирпичном заборчике, которым была огорожена клумба перед зданием полицейского участка.

Сгорбилась. Лицо закрыто руками. Судя по вздрагивающим плечам, она плачет навзрыд. Йонас замер. Софи не видит его. Быстро прикинул, не подойти ли к ней, но решил, что не стоит.

В комнате для совещаний, наблюдая, как последний припозднившийся сотрудник отдела занимает свое место за столом, Йонас не мог отделаться от мыслей о Софи. Он вдруг почувствовал отвращение к этому помещению – с этими лампами дневного света и неистребимым запахом ПВХ – где он провел столько часов своей жизни. Все смотрели на него в повисшей тишине, и Йонасу пришлось взять себя в руки, сосредоточиться.

– Итак, – начал он, ни к кому особенно не обращаясь. – Кто начнет?

Начала Антониа Буг.

– У нас есть бывший любовник, которого, судя по всему, на время преступления не было в стране. Это мы уточним, – Буг чеканила каждый слог, и Йонас вдруг увидел, как наяву, каким она была ребенком. Не по годам развитая, усердная, честолюбивая. И, несмотря на это, всеобщая любимица. Блондинка с хвостиком. Очки. Тигровые уточки[6] на тетрадках, исписанных аккуратным почерком.

Мысли Йонаса были далеко, он слушал невнимательно. Он давно уже прочел все отчеты о жертве и ее окружении, которые предоставили сотрудники. Бритта Петерс, 24 года, графический дизайнер в интернет-стартапе, не замужем, здорова. Умерла от семи ножевых ран. Признаков изнасилования нет. Орудие убийства, предположительно кухонный нож, не обнаружено. Все указывает на ссору с кем-то знакомым, на внезапный приступ ярости, на спонтанное действие, на мгновенно возникающую и так же быстро проходящую вспышку гнева. Постоянный партнер. Большая любовь с первого взгляда бывает только в кино. Но сестра убитой должна была бы о нем знать. Тем не менее не только она, но и остальные из окружения жертвы клянутся, что никого у Бритты Петерс не было. После болезненного разрыва с любовником она ни с кем не встречалась, только работала, работала, работала.

Голос Фолькера Циммера, известного своей педантичностью старшего коллеги, вернул Йонаса к реальности. Похоже, Буг наконец закончила свой монолог.

– Я походил по дому жертвы, пообщался с соседями, – говорил Циммер. – Поначалу – ничего существенного. Но потом поговорил с одной соседкой, которая живет как раз над жертвой, этажом выше, и примерно одного с ней возраста.

Йонас терпеливо ждал, когда Циммер перейдет к сути дела. Он знал его манеру излагать все излишне обстоятельно, но знал и то, что Циммер открывает рот только тогда, когда ему действительно есть что сказать.

– Она рассказала, что Бритта Петерс жаловалась, будто арендодатель несколько раз в ее отсутствие приходил в квартиру. Ей это было очень неприятно. И она даже подумывала из-за этого съехать с квартиры.

– Понятно, – встряла Буг.

– Хозяин живет в этом же доме? – спросил Йонас.

– Да, – ответил Циммер. – У него большая квартира в мансардном этаже.

– Ты с ним разговаривал? – спросил Йонас.

– Его не было. Сегодня попозже еще раз туда съезжу.

Йонас задумчиво кивнул и снова погрузился в собственные мысли, когда Михаэль Дзиржевски, следователь чуть постарше Йонаса, всегда веселый и доброжелательный, с которым они время от времени вместе играли в футбол, начал излагать подробности с места работы жертвы.

После совещания все разошлись по своим делам – проверять экс-любовника, арендодателя и коллег мужского пола. Йонас видел, что его сотрудники подходят к делу с профессиональным рвением. Он подумал о Софи, об обещании, которое ей дал, и в очередной раз задал себе вопрос: сможет ли он сдержать свое обещание?

Уже в кабинете, сидя за рабочим столом, он внимательно поглядел на фотографию, которая стояла перед ним и на которой были он и Миа в более счастливые времена их совместной жизни. Задумался, но потом одернул себя: сейчас не время для размышлений о браке, который, похоже, доживает последние дни. И сосредоточился на работе.

15

У Виктора Ленцена удивительные глаза. Такие ясные, такие холодные. И в таком контрасте с его испещренным морщинами, суровым от жизненных испытаний лицом. Виктор Ленцен похож на красивого матерого волка. Он смотрит на меня, а я до сих пор никак не могу привыкнуть к этому взгляду. Пока меня не было, он снял пиджак и повесил на спинку стула. Чуть-чуть засучил рукава белой рубашки.

Смотрю на его руки, предплечья, кожу, кажется, могу разглядеть даже отдельные клетки, из которых она соткана, думаю о венах, которые прорисованы под этой кожей, чувствую, как они пульсируют, чувствую тепло, которое исходит от него, и дыхание прерывается от безысходного чувства, с которым ничего не могу поделать. Я уже так давно одинока. Пожатие руки или вежливое полуобъятие – вот и все телесные контакты, что были у меня за последние годы. А почему, собственно, именно сейчас я об этом думаю?

– Приступим? – спрашивает Ленцен.

Поехали. Надо сосредоточиться. Фотосъемки закончились. Начинается самое главное. Интервью.

– Я готова.

Сижу прямо, слежу, чтобы мышцы не слишком напрягались.

Ленцен коротко кивает. Перед ним его записи, но он даже не взглянул туда.

– Еще раз спасибо вам, фрау Конраде, за то, что пригласили нас в ваш чудесный дом, – начинает он.

– Рада таким гостям.

– Ну, и как вам живется?

– Простите? – недоуменно переспрашиваю я, улавливая слева от себя тихое щелканье камеры – фотограф запечатлевает мое удивление. Я еще не до конца справилась с головокружением и приступом дурноты, но стараюсь не показывать вида.

– Ну, я имею в виду ваш замкнутый образ жизни, о котором всем известно. Думаю, многочисленным вашим читателям интересно, как вам живется.

– Мне живется хорошо, – говорю я.

Ленцен едва заметно кивает. Он не обращает внимания на свои записи, смотрит прямо в лицо, не спускает с меня глаз. Пытается прочитать мои мысли?

– Ваши прежние романы пользуются большим успехом. Почему вы решили поменять жанр и написать триллер?

Снова первый вопрос, на который я не успела ответить из-за появления Шарлотты. Хорошо. К этому вопросу – в отличие от предыдущих странностей Ленцена – я, конечно, готова. Он очевиден, и я начинаю отвечать как по писаному.

– Как вы заметили, мой образ жизни отличается от обычного. Я не выхожу из дома, не бываю на службе, не хожу в булочную или супермаркет, не путешествую, не встречаюсь с друзьями в кафе или ночном клубе. Я живу замкнуто и потому очень просто. В такой ситуации очень трудно не умереть от скуки. И писательство для меня – это способ хоть как-то разнообразить свою жизнь. Мне просто захотелось попробовать что-то новое. Я понимаю, что у некоторых читателей моих прежних книг такой поворот в творчестве вызывает удивление. Но я просто почувствовала потребность сменить обои в своем литературном интерьере.

Пока я говорила, Ленцен чуть отпил из своего стакана. Очень хорошо. Чем больше следов, тем лучше.

– Но почему из всех возможных жанров – именно триллер? – продолжает допытываться Ленцен.

– Возможно, по принципу максимального контраста с моими прежними книгами.

Звучит достаточно правдоподобно. Важно, что Ленцену, для того чтобы вернуть интервью в нормальное русло, придется спокойно задавать заранее утвержденные вопросы. Иначе я могу замкнуться.

Когда Ленцен опускает глаза на свои записи, я обращаю внимание на пепельницу. И делаю очередной шаг.

– Простите, вы не могли бы угостить меня сигаретой?

Он удивленно смотрит на меня.

– Да-да, конечно.

Сердце екает, когда он достает из кармана синюю пачку «Голуаза» и протягивает мне. Беру сигарету. Для курящего человека вполне естественно в такой ситуации рефлекторно взять сигарету и себе.

– У вас есть зажигалка? – спрашивает он.

Отрицательно качаю головой. Надеюсь, не зайдусь в кашле, ведь не курила уже много лет. И сильно надеюсь, что он все-таки тоже закурит. Он нашаривает в нагрудном кармане пиджака зажигалку. Щелкает, протягивает мне через стол. Встаю, наклоняюсь к огоньку, его лицо приближается ко мне, пульс учащается, замечаю веснушки на его лице, как странно – несколько веснушек среди морщин. Наши глаза встречаются, я опускаю взгляд, прикуриваю, слышу щелчок – фотограф нажимает на спуск камеры.

Подавляю кашель, легкие горят. Ленцен вертит пачку в руках, раздумывает, потом откладывает в сторону.

– Я стал слишком много курить, – говорит он и снова опускает глаза на свои заметки.

Жаль!

Отважно курю сигарету медленными затяжками. Вкус отвратительный. Начинает кружиться голова, организм восстает против непривычного никотина, меня начинает подташнивать.

– На чем мы остановились… Ах, да. Смена жанра. А вы сама читаете детективы? – спрашивает он.

– Я все читаю.

Надеялась, что со временем привыкну к взгляду этих волчьих глаз, но пока – не получается. Несколько минут пыталась противостоять желанию провести рукой по волосам, поскольку знаю, что это выдает неуверенность в себе, но не могу удержаться. И снова слышу, как фотограф ловит этот жест.

– Какие детективы показались вам интересными за последнее время? – спрашивает Ленцен.

Перечисляю немногочисленных авторов, которых действительно ценю, – пару американцев, несколько скандинавов, пару немцев.

– Вы не бываете во внешнем мире. Откуда черпаете вдохновение?

– Хорошие сюжеты валяются прямо под ногами, на тротуаре, – говорю я и тушу сигарету.

– Но ведь вы не ходите по тротуарам, – самодовольно поддевает меня Ленцен.

Делаю вид, что не слышала.

– Я очень интересуюсь тем, что происходит в мире, – продолжаю я. – Читаю газеты, смотрю новости, много времени провожу в интернете. Мир полон сюжетов. Просто надо быть внимательным. И естественно, я безмерно благодарна современным средствам коммуникации и СМИ, которые, если так можно выразиться, доставляют мне мир на дом.

– А как вы собираете материал для книги? Тоже через интернет?

Уже собираюсь ответить, как вдруг слышу это. Дыхание прерывается, сердце колотится.

Не может быть. Тебе это кажется.

Почти теряю дар речи.

– Обычно я собираю материал, по большей части… – бормочу, пытаясь сосредоточиться. – Для этой книги я собирала… я…

Мне не кажется, это на самом деле. Я слышу музыку. Кружится голова, все плывет перед глазами.

– Я много читала о человеческой психике, о… я много…

Love, love, love. Музыка наплывает, жмурюсь, дыхание учащается, еще чуть-чуть и у меня случится гипервентиляция, Ленцен передо мной, холодные светлые глаза устремлены прямо на меня, в них – жесткость и превосходство, с трудом перевожу дух. Делаю вид, что кашляю. Затихаю. В глазах темно. Ты должна дышать спокойно! Шарю рукой по столу в поисках спасательного круга, натыкаюсь на стакан с водой, чувствую в руке его прохладную гладкость. Всплывай, выныривай! Вот это ощущение прохладной гладкости и есть реальность, а не музыка, не музыка, но она продолжает звучать. Я слышу ее, отчетливо, эту мелодию, эту страшную мелодию.

There’s nothing you can make that can’t be made no one you can save that can’t be saved Nothing you can do but you can learn how to be in time It’s easy All you need is love la-da-da-da-da All you need is love la-da-da-da-da All you need is love, love, love is all you need…

В горле пересохло, я беру стакан, пытаюсь поднести ко рту, расплескиваю, рука дрожит, пью, с трудом, вдруг вспоминаю, что из него пить нельзя, и снова ставлю на стол.

– Простите, – с трудом выдавливаю из себя.

Ленцен что-то говорит, но слышу как сквозь толстый слой ваты. В поле зрения попадает размытый силуэт фотографа, пытаюсь сосредоточиться на нем, навожу на резкость, хватаюсь за край колодца, выныриваю. Музыка все еще звучит, la-da-da-da-da, но я выныриваю. Смотрю на фотографа. Смотрю на Ленцена. Они никак не реагируют. Я слышу музыку, они – нет. Спросить не решаюсь. Не хочу показаться сумасшедшей.

– Простите, о чем вы спросили? – переспрашиваю я, кашляю, пытаясь избавиться от хрипоты.

– Как вы собирали материал для своей последней книги? – повторяет Ленцен.

Беру себя в руки и начинаю бубнить, как на автопилоте, заранее приготовленный ответ, фотограф ходит кругами, щелкает своей камерой, говорю как на автопилоте, внешне вроде нормальна, но внутреннее – абсолютно расхристана. Нервы сыграли со мной злую шутку, я слышу то, чего нет, я слышу кошмар. И именно теперь, когда от меня требуется полная сосредоточенность.

Черт бы тебя побрал, Линда. Черт бы тебя побрал.

Ленцен задает ничего не значащие вопросы, я отвечаю. Музыка умолкает. Все идет своим чередом. Фотограф смотрит на дисплей камеры. Ленцен бросает на него вопросительный взгляд.

– Ты закончил? – спрашивает он.

– Да, – не глядя на него, отвечает фотограф, чье экзотическое имя я так и не смогла запомнить.

– Спасибо, фрау Конраде, – говорит он. – Рад был с вами познакомиться.

– Взаимно, – отвечаю я, встаю и чувствую, что коленки дрожат, как у новорожденного теленка. – Я провожу вас.

Это мне сейчас полезно – встать, пройти несколько шагов. Восстановить нормальное кровообращение. Я была близка к тому, чтобы упасть в обморок. Очень. В миллиметре от. Нельзя, чтобы это произошло, особенно когда этот человек в моем доме.

Фотограф собирает оборудование, вешает сумку на плечо. Кивает Ленцену и идет за мной к выходу. Головокружение, которое вроде бы потихоньку прошло, вновь накатывает на меня.

– Пока, – говорит фотограф, сняв свою парку с вешалки. Он протягивает мне большую теплую руку и коротко смотрит в глаза. – Берегите себя, – говорит он вдруг и выходит за дверь.

16

Несколько секунд смотрю ему вслед, потом расправляю плечи и твердым шагом иду в столовую. Но вдруг останавливаюсь – взгляд мой падает на пальто Ленцена. Надо быстро обыскать его, пока никто не видит. Быстро обшариваю карманы – пусто. Вздрагиваю, когда слышу за спиной какой-то звук. Оборачиваюсь. Передо мной стоит Виктор Ленцен.

Изучающе смотрит на меня.

– Все хорошо? – спрашивает он.

Взгляд его абсолютно непроницаем.

– Лучше не бывает. Ищу носовой платок, – говорю я и киваю на свою вязаную кофту, которая висит на вешалке рядом с его пальто.

Какое-то время мы стоим и смотрим друг на друга, не говоря ни слова.

Пауза затягивается. Потом лицо Ленцена проясняется, он улыбается мне. Настоящий актер.

– Жду вас в столовой.

Он поворачивается и уходит.

Глубоко дышу, считаю до пятидесяти, наконец возвращаюсь в столовую. Когда вхожу, Ленцен сидит за столом и дружелюбно смотрит на меня. Собираюсь сказать, что мы можем продолжить, но тут опять начинает звонить домашний телефон. О господи! Кто это может быть?

– Может, все-таки взять трубку? – говорит Лен-цен. – Похоже, что-то важное.

– Да, – соглашаюсь я, – вы правы. Извините.

Иду в гостиную, приближаюсь к трезвонящему аппарату. Раздраженно хмурюсь, когда вижу высветившийся мюнхенский номер. Он мне знаком, я его недавно набирала. Дрожащей рукой снимаю трубку, прекрасно понимая, что Ленцену будет слышно каждое мое слово.

– Линда Конраде.

– Фрау Конраде, это профессор Кернер. Наконец-то я до вас дозвонился.

– Что случилась? – встревожившись, спрашиваю я.

– К сожалению, у меня для вас неприятное известие.

Задерживаю дыхание.

– Вы интересовались биологическими следами с места убийства вашей сестры, – продолжает Кернер. – Мне самому стало интересно, и я решил проверить.

Он умолкает. У меня возникает нехорошее предчувствие. Если он собирается сказать то, о чем я подумала, то не хочу это слышать. Особенно сейчас.

– Биологические следы с места того преступления, к сожалению, абсолютно непригодны для анализа, – все-таки говорит Кернер.

У меня потемнело в глазах. Опускаюсь на паркет, перехватывает дыхание.

Будто сквозь вату слушаю, как Кернер объясняет, что время от времени, к сожалению, случается, что следы с места преступления загрязняются или даже теряются. И это очень прискорбно. Но в его мюнхенской практике такого ни разу не было. Он долго сомневался, следует ли ему говорить мне об этом, но потом решил, что человек имеет право на истину, какой бы неприятной она ни была.

Пытаюсь снова начать дышать. В соседней комнате сидит Монстр и ждет меня. Не говоря уже о Шарлотте, которая наверху с Буковски. И мы одни в этом огромном доме, а мой план рухнул, и все ДНК-следы мира теперь бесполезны. Сеть порвана. Второго входа в западню больше нет. Есть только Ленцен и я.

– Мне очень жаль, фрау Конраде, – говорит Кернер. – Но я подумал, вы должны об этом знать.

– Спасибо, – отвечаю я. – До свиданья.

Сижу. Смотрю в окно. Холодное солнечное утро, рождение которого я наблюдала, превратилось в серый день с низко нависшими облаками. Не знаю, где найти силы, чтобы подняться и вернуться в столовую. Ленцен оборачивается, когда вхожу. Вот сидит за моим обеденным столом этот опасный человек, такой спокойный и невозмутимый, что просто диву даешься. Следит за каждым моим движением, притаился, насторожился, как змея, а я думаю: «Мне нужно его признание».

17. Софи

Тучные, осанистые облака нависали над соседними домами – низко, зловеще и тяжело. Софи смотрела в окно, на небо, следила за быстрыми росчерками черных стрижей. Где-то там, под этим небом живет и дышит убийца Бритты. От этой мысли во рту появился холодный металлический привкус. Софи передернуло.

Может, подумала она, просто вообще больше не покидать дом. Не выходить в этот страшный, пугающий мир. Она вздохнула и посмотрела на часы. Надо спешить, если она собирается появиться на приеме хотя бы в каком-то смысле вовремя. Раньше она любила праздники, особенно те, что устраивала сама. После смерти Бритты ее не особенно радовала перспектива смеяться и вести светские разговоры. Но именно этого ждут от нее сегодня. Ее новый галерист Альфред, с которым они только недавно начали сотрудничать, сегодня устраивает в честь своего 50-летия пышный прием в саду, под открытым небом. Хорошо, конечно, что в основном приглашены люди из художественных кругов города – эксцентричные художники, богатые любители живописи, словом, те, с кем она, несмотря на свою любовь к живописи, никогда не пересекалась и среди которых она почти никого не знает. Важно и то, что ни один из них – не исключая и виновника торжества – не в курсе, что у нее недавно погибла сестра, значит, никто не будет приставать к ней с дежурными соболезнованиями. По крайней мере, в этом можно быть уверенной. И все же, несмотря ни на что, она склонялась к тому, чтобы не идти туда, отказаться от приглашения. Ее уговорил Пауль, который считал, что отказ выглядел бы крайне невежливо, и потом, ей самой невредно отвлечься от мрачных мыслей.

И вот она перед шкафом с одеждой и пытается решить сложную задачу: «быть в белом» – как предписывает дресс-код в приглашении на мероприятие. Последние недели Софи носила исключительно черное, и вот теперь одеваться во все белое – это отдавало каким-то маскарадом. Она вздохнула и взяла из шкафа белые льняные брюки и белую блузку с узкими бретельками.

Стоял душный поздний летний вечер. Облака ушли и унесли с собой собиравшийся дождь и прохладу. Когда Софи и Пауль появились на вилле Альфреда, праздник уже шел полным ходом. Сад огромный, заросший, кругом деревья, кустарники, возникало ощущение, будто все происходит на поляне в лесу. В ветвях мерцали бесчисленные фонарики и гирлянды, и от этого и сад, и бродившие повсюду люди казались ненастоящими. Сидячих мест не было, если не считать садовых качелей в укромном углу, на которых самозабвенно тискали друг друга два молодых человека. Под большим каштаном, увешанным фонарями, как спелыми фруктами, была устроена импровизированная танцплощадка, рядом с которой возвышалась маленькая сцена для приглашенной группы, которая должна была петь вживую и которой пока нигде не было видно. Из колонок лилась тихая музыка, заглушаемая говором гостей, который висел над поляной, как мягкое жужжание роя шмелей. Время от времени толпа расступалась, давая проход официантам, которые с кухни виллы выносили на подносах напитки и закуски и предлагали гостям в саду. Следуя дресс-коду, официанты были тоже все в белом, и их было бы трудно отличить от гостей, если бы не стилизованные оленьи рога на их головах.

Софи решила уступить просьбам Пауля и расслабиться, насколько это вообще было возможно в ее ситуации. Она выпила коктейль, потом еще один и еще. Съела несколько тарталеток. Поздравила своего галериста. Взяла еще один бокал.

Наконец Альфред поднялся на маленькую сцену, произнес короткую речь, в которой поблагодарил гостей, объявил о начале танцев, пригласил на сцену группу и сказал, что первая песня сегодняшнего вечера посвящается его жене. Софи улыбнулась, когда Альфред и его жена, которая единственная сегодня была не в белом, а в ярко-красном платье, обменялись воздушными поцелуями. Но улыбка замерла на губах, когда четверо музыкантов наконец заиграли и послышались первые такты песни Beatles «All you need is love». Мир рухнул, разверзлась бездна, и эта бездна поглотила Софи, поглотила всю, без остатка.

17

Мелодия все еще звучит в голове, когда я возвращаюсь в столовую. Сажусь, полная решимости больше не терять самообладания.

Ленцен по-прежнему – само участие.

– Вы так бледны, – говорит он. – Может, вам нужно отдохнуть? Давайте сделаем паузу, у меня много времени, я готов подстроиться под вас.

Если бы я не знала, что передо мной – матерый волк, то вполне могла бы принять участие в его голосе за чистую монету.

– В этом нет необходимости, – холодно отвечаю я. – Давайте продолжим.

Но внутренне – вся в работе. Пытаюсь вспомнить все, чему учил меня доктор Кристенсен. Но потрясение слишком велико – голову будто вымели начисто.

– Ну, хорошо, – говорит Ленцен. – Как вы работаете? Вы любите писать?

Смотрю ему в глаза. И механически отвечаю:

– Очень люблю.

Мою сестру звали Анна.

– То есть, вы не из тех авторов, кому приходится вымучивать каждую фразу?

В детстве я завидовала, что ее имя одинаково читается и с начала и с конца, а она этим очень гордилась.

– Совсем даже не из тех. Писательство для меня – как чистить зубы или принимать душ по утрам. Можно сказать, это часть ежедневной гигиены. Когда не пишу, чувствую, что все поры моего организма забиты.

Анна испытывала отвращение к крови.

– Когда вы работаете?

Когда в детстве я разбивала коленку, то просто не обращала на это внимания, а если резала до крови палец, то засовывала в рот и радовалась металлическому вкусу и тому, что знаю, каково железо на вкус. Когда Анна разбивала коленку или резала до крови палец, она кричала и визжала, а я говорила ей: «Не будь девчонкой!»

– Лучше всего с самого раннего утра. Когда голова свежая и не замусорена новостями, телефонными звонками и всем остальным, что в течение дня я вижу, читаю, слышу.

– А как, собственно, происходит сам процесс письма?

Моя сестра Анна погибла от семи ножевых ран.

– Дисциплинированно. Сажусь за письменный стол, раскладываю записи, открываю ноутбук и пишу.

– Звучит очень просто.

– Иногда так и есть.

– А когда не так?

В человеческом организме от 4,5 до 6 литров крови.

Пожимаю плечами.

– Вы пишете каждый день?

В организме женщины такой комплекции, как у моей сестры, около пяти литров крови. При тридцатипроцентной и выше потере крови организм впадает в шоковое состояние. Кровообращение замедляется. В целях того, чтобы уменьшить скорость истечения крови из раны и замедлить процессы энергообмена и обмена веществ в организме.

– Практически каждый. Бывают, естественно, периоды после окончания очередной книги, когда я ищу новую идею, собираю материал, готовлюсь к новой книге.

– Как вы решаете, о чем и какой будет новая книга?

Последнее, что видела Анна в жизни, был ее убийца.

– Интуиция.

– То есть, издательство дает вам полный карт-бланш?

Перед тем, как получить права, я окончила курсы оказания первой помощи.

– Более или менее.

– Насколько ваши персонажи списаны с вас самой?

Я пошла на них только для того, чтобы иметь возможность флиртовать с инструктором.

– Это не совсем рациональный процесс. Я не сажусь и не размышляю: эта героиня будет на тридцать процентов чувствовать как я, а той я отдам свои детские воспоминания. Но, естественно, так или иначе во всех моих персонажах есть немножко от Линды.

– Как долго вы работаете над романом?

И врачи со «скорой», и полицейские в один голос утверждали, что, когда я вошла в квартиру, Анна была уже мертва.

– Полгода.

– Не очень долго.

– Согласна, не очень.

А я до сих пор в этом не уверена.

– Что подтолкнуло вас к этой последней книге?

Возможно, последнее, что у видела Анна в своей жизни, была ее беспомощная и бесполезная сестра.

Не отвечаю. Беру новую бутылочку с водой, открываю, руки трясутся, делаю глоток. Ленцен внимательно следит за всеми моими действиями.

– А чем, собственно, вы болеете? – спрашивает он, наливая себе в стакан воды.

Лукавый волк. Делает вид, что просто случайно решил уточнить то, что всем давно известно. Хотя и он, и я прекрасно знаем, что я никогда не делала публичных заявлений о своей болезни.

– Об этом я не хочу говорить.

– Когда вы в последний раз выходили из дома?

– Около одиннадцати лет назад.

Ленцен кивает.

– А что случилось тогда?

Молчу.

– Об этом я не хочу говорить, – наконец говорю я.

Ленцен спокойно принимает ответ, лишь слегка приподнимает брови.

– А как вам живется, запертой в четырех стенах?

Вздыхаю.

– Что сказать? – отвечаю я. – Не знаю, как рассказать об этом тому, кто никогда этого не испытывал. Мир вдруг становится очень маленьким. Возникает ощущение, что весь мир – у тебя в голове, а все, что не в голове, – этого просто нет. Все, что видишь за окном, все, что слышишь, шум дождя, косуля на лесной опушке, летняя гроза над озером, кажется, будто все это очень далеко, на другой планете.

– Это причиняет страдание? – спрашивает Ленцен.

– Поначалу да, – отвечаю я. – Но удивительно, как быстро становится нормальным то, что сперва казалось невыносимым. Мы способны ко всему привыкнуть. Не полюбить – нет. Привыкнуть. К боли, к безнадежности, к неволе…

Стараюсь отвечать развернуто. Поддерживать разговор. Нормальное интервью. Надо усыпить его бдительность. Его сомнения, его подозрения.

– Чего вам больше всего не хватает?

На минуту задумываюсь. Так много всего, чего нет в моем мире. Ярко освещенные чужие окна и незнакомые люди внутри, на которых бросаешь взгляд, проходя мимо. Туристы, которые спрашивают дорогу. Одежда, мокрая от дождя. Велосипед, который у тебя украли.

Оброненное мороженое, тающее на раскаленном асфальте. «Майское дерево».

Поиск места для парковки. Цветы на лугу. Детские рисунки мелом на асфальте. Церковные колокола.

– Всего, – наконец отвечаю я. – Не обязательно чего-то грандиозного. Вроде сафари в Кении, прыжка с парашютом в Новой Зеландии или пышной свадьбы. Самых обычных, милых, нормальных мелочей.

– Например?

– Идти по улице, улыбнуться незнакомому прохожему и в ответ увидеть улыбку на его лице. Или вдруг заметить, что в долго пустовавшем помещении по соседству открылся новый милый ресторанчик.

Ленцен улыбается.

– Так маленькие дети разглядывают что-нибудь, затаив дыхание.

Он кивает, как будто хочет сказать, мол, прекрасно понимает, что я имею в виду.

– Или запахи в цветочной лавке… Такого вот рода мелочи. Испытывать то, что испытывают все, чувствовать связь со всеми и во всем – в жизни, смерти, работе, отдыхе, юности, старости, радости, гневе.

Останавливаю себя, заметив, что уже не просто даю интервью, но стараюсь предельно искренне ответить на вопрос, сама не понимая зачем. Это так приятно – говорить. Возможно, потому, что я так редко говорила последние годы. Потому, что меня так редко о чем-нибудь спрашивали.

Черт бы тебя побрал, Линда.

– И конечно, мне очень не хватает природы, – продолжаю я. – Очень.

С трудом сдерживаю тяжелый вздох, чувствую, как от тоски перехватывает горло, словно от изжоги, именно сейчас, именно в этой ситуации, черт бы меня побрал.

Возможно, было бы проще, если бы Ленцен был уродом.

Ленцен молчит, словно не хочет нарушать послезвучие от сказанного мной, похоже, он что-то обдумывает.

Но он не урод.

– Вы чувствуете себя одинокой? – спрашивает он.

– Я бы не назвала себя одинокой. Я много общаюсь, сегодня ведь для этого не обязательно ходить в гости, в нашем распоряжении достаточно возможностей для общения, так сказать, на расстоянии.

Ленцену трудно противостоять. Он прекрасно умеет слушать. Он смотрит на меня, а я невольно спрашиваю себя, как выгляжу в его глазах. Его взгляд останавливается на моих глазах, губах, шее. Сердце начинает биться быстрее – от страха и еще бог знает от чего.

– Можете рассказать о самых главных людях в вашей жизни? – спрашивает он наконец, и в голове у меня раздается пронзительный сигнал тревоги.

Было бы чертовски глупо демонстрировать перед убийцей уязвимые места. Можно, конечно, соврать, но решаю, что разумнее встать в позу застегнутой на все пуговицы знаменитости.

– Послушайте, мы как-то незаметно переходим границу. Думаю, будет лучше, если мы, как и было заранее оговорено, сосредоточимся на вопросах о моей новой книге.

Внутренне собираюсь. Надо постепенно повернуть разговор так, чтобы Ленцен не только задавал свои вопросы, но и отвечал на мои.

– Простите, – говорит он. – Я не хотел вторгаться в ваше личное пространство.

– Хорошо, – отвечаю я.

– А у вас сейчас кто-то есть? – спрашивает Ленцен, и я хмурюсь, не в силах сдержать раздраженного удивления.

Он тотчас безропотно меняет тему.

– Как получилось, что вы после стольких лет решили дать интервью?

Как будто сам не знает, почему он здесь.

– Меня попросило об этом издательство, – лгу я, не моргнув глазом.

На губах Ленцена появляется усмешка.

– Все-таки хочу спросить, – обостряет он ситуацию. – У вас сейчас кто-то есть?

– Разве не вы только что говорили, что не хотите вторгаться в личное пространство? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– О, простите, я не думал, что вопрос о партнере может показаться слишком личным, – говорит он.

Делает вид, что крайне расстроен, но в глазах вспыхивают лукавые огоньки.

– Ну, хорошо, вернемся к книге, – говорит он. – Главная героиня, Софи, раздавлена смертью сестры. Мне очень понравились те места, где мы погружаемся в мир переживаний Софи. Как вам удалось так достоверно передать состояние души сломленной, к концу книги доходящей почти до полного саморазрушения героини?

Внезапный и неожиданный удар ниже пояса. Софи, сломленная героиня, в конце концов, ведь это я сама. В горле у меня пересохло. Говорю себе: вот оно, то, что начинается сейчас, и есть те самые прения, которые ты должна провести. Как обвинитель, и присяжный заседатель, и судья. Процесс, представление доказательств, приговор.

Ну ладно.

– Я всегда считала своей сильной стороной умение полностью вживаться в своих персонажей, – довольно туманно отвечаю я. – На мой взгляд, Софи ничуть не сломлена. Из-за смерти сестры она едва не погибла, это правда. Но потом она сумела взять себя в руки, чтобы найти убийцу сестры, и в конце концов ей это удалось.

Точно так же, как удастся и мне, – таков был подтекст того, что я сказала, и Виктор Ленцен прекрасно это понял. Но стойко выдержал удар.

– Другой, на мой взгляд, удачный персонаж в книге – это комиссар. У него есть реальный прототип?

– Нет, – вру я. – Должна вас разочаровать, нет.

– Работая над книгой, вы не общались с настоящими полицейскими?

– Нет, – говорю я. – Хотя ценю коллег-писателей, которые дают себе такой труд и педантично собирают материал. Мне прежде всего важны отношения между героями книги. Меня больше интересует психология, а не технические тонкости.

– В процессе чтения у меня сложилось ощущение, что главная героиня и женатый комиссар становятся все ближе и ближе, намечается роман между ними, – говорит Ленцен.

– Серьезно?

– Да. Между строк читается, что между ними что-то может произойти.

– Вы знаете больше, чем автор, – отвечаю я. – Они, конечно, симпатизируют друг другу – это важно для сюжета. Но это обычные человеческие отношения. Не более того.

– То есть, вы сознательно избегали любовной истории в вашем романе? – спрашивает Ленцен.

Не понимаю, куда он клонит.

– Честно говоря, я об этом вообще не думала.

– А как вы считаете, если бы вы вели нормальный образ жизни, ваши книги были бы иными?

– Я считаю, что все наши поступки и переживания отражаются на произведениях искусства, которые мы создаем, – отвечаю я.

– А если бы у вас самой кто-то был, тогда бы ваша героиня и комиссар, возможно, в конце поженились?

С трудом сдерживаю раздражение. Он что, меня дурой считает? Но это хорошо, что он опять завел разговор на «личные темы», мне приходит в голову одна идея.

– Такой финал я не рассматривала. И, как уже говорила, не хочу обсуждать свою личную жизнь.

Надеюсь, на этот раз он так просто не сдастся. Скорее всего, он получил задание редакции газеты вытащить из меня как можно больше о личной жизни. Новая книга – это, конечно, интересно. Но куда важнее – заглянуть в душу таинственной знаменитости Линды Конраде.

– Порой очень трудно отделить творца от его творения, – глубокомысленно замечает Ленцен.

Согласно киваю.

– Но вы должны понять, что мне неприятно обсуждать личную жизнь с незнакомым человеком, – говорю я.

– Окей, – говорит он и делает паузу – похоже, обдумывает, как быть дальше.

– А знаете что, – начинаю я и в свою очередь умолкаю, потому что мне вдруг приходит в голову одна идея. – Я готова отвечать на ваши вопросы, если вы позволите мне задавать свои.

Он растерянно смотрит на меня, но быстро спохватывается и изображает на лице веселое удивление.

– Вы хотите меня о чем-то спрашивать?

Молча киваю. В глазах его загораются огоньки. Он понимает, что разведка боем заканчивается. Похоже, я начинаю основные действия.

– Звучит заманчиво, – говорит он.

– Ну, тогда – спрашивайте, – говорю я.

– Расскажите о самых важных людях в вашей жизни, – быстро произносит он.

Я сразу думаю о Шарлотте, которая по-прежнему находится в моем доме и не подозревает, что только что сидела рядом с убийцей, возможно, даже психопатом. О Норберте, который сейчас неизвестно где и, наверное, опять сердится на меня. О родителях. О сестре. Которая давно мертва и которая после смерти стала самым главным человеком в моей жизни. Навязчивой идеей, от которой невозможно избавиться.

Love, love, love, la-da-da-da-da.

– Это в основном люди, связанные с моей профессией, – говорю я. – Издатель, литературный агент, сотрудники издательства, несколько друзей.

Достаточно обтекаемо. Сойдет. Теперь моя очередь. Начну с невинных вопросов, чтобы посмотреть, как Ленцен отвечает, когда спокоен, а потом перейду к провокационным. Так действуют, когда проверяют человека на детекторе лжи.

– Сколько вам лет? – спрашиваю я.

– А сколько бы вы мне дали?

– Я задала вопрос.

Ленцен ухмыляется.

– Пятьдесят три.

Он прищурился.

– У вас есть кто-нибудь? – снова спрашивает он.

– Нет.

– Вот как!

Меня это раздражает.

– Вот как? – сердито переспрашиваю я.

– Ну, как же. Такая молодая, – говорит Ленцен. – Красивая. Успешная и знаменитая. И при этом одинокая. Как вам удается описывать отношения между людьми, если у вас самой нет никаких отношений?

Стараюсь не обращать внимания на то, что он говорит. Мне понятно, что все это означает. Например, его утверждение, что я красивая.

– Моя очередь, – спокойно говорю я.

Ленцен пожимает плечами.

– Где прошло ваше детство? – спрашиваю я.

– В Мюнхене.

Он откидывается на спинку стула – защитная реакция. Возможно, мои невинные вопросы оказались для него более неприятными, чем он думал, и он не хочет себе в этом признаваться. А это еще только начало. Впрочем, сейчас его ход.

– Как вам удается описывать отношения между людьми, если у вас самой нет никаких отношений?

– Я писательница. Я просто умею это делать. И потом – я ведь не всегда жила так, как сейчас.

Моя очередь.

– Вы один ребенок в семье?

Легкий удар под дых. Очевидный намек на мою мертвую сестру. Он должен понимать, что я приближаюсь к главной теме. Но Ленцен и ухом не ведет.

– Нет. У меня есть старший брат. А у вас? – спрашивает он.

Железные нервы. Стараюсь справиться с волнением.

– Есть, – спокойно отвечаю я.

– Брат или сестра?

– Сейчас моя очередь спрашивать, господин Ленцен.

– Вы очень строги, фрау Конраде, – ухмыляясь, парирует он.

– Сестра, – отвечаю я, глядя на него в упор.

Он спокойно выдерживает этот взгляд.

– У вас хорошие отношения с родителями? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он. – Правда, мамы уже нет. А с отцом хорошие. И с мамой тоже были хорошие, когда были.

Ленцен трет виски, я внимательно наблюдаю. Но это все же не «знак», как это называют в покере, это не тот мини-жест, который выдает, что человек лжет. Значит, пока он не врет. Я много знаю о Викторе Ленцене. Надеюсь, он не спросит меня о том же, не хочу думать о своих родителях.

– Вам не хватает человеческих отношений? – спрашивает он.

– Иногда, – отвечаю я и задаю свой вопрос: – У вас есть дети?

– Дочь.

Ленцен отпивает воды из стакана.

– А вам не хотелось завести семью? – спрашивает он. – Мужа, детей?

– Нет, – отвечаю я.

– Нет? – переспрашивает он.

– Нет. А вы женаты?

– Разведен.

– А почему развелись?

– Сейчас моя очередь, – говорит он. – Вы страдаете от отсутствия секса?

Он снова подается вперед.

– Что, простите?

– Вы страдаете от отсутствия секса? – повторяет Ленцен.

Мне становится страшно. Но вида не подаю.

– Не очень, – отвечаю я и повторяю свой вопрос: – Почему вы развелись?

– Думаю, потому что слишком много работал, но вообще об этом лучше спросить у моей бывшей жены.

Он снова трет пальцами виски, вопрос явно ему неприятен, вообще тема семьи ему неприятна, надо запомнить. Но мне нужна от него ложь, я хочу знать, как он ведет себя, когда лжет. Правда, сейчас его ход.

– А у вас были хорошие отношения с родителями?

– Да.

Я вру ему уже третий раз.

– У вас были связи на стороне?

– Нет, – отвечает он. И резко меняет тему. – А какой вы были в детстве?

– Дикой, – отвечаю я. – Больше походила на мальчишку.

Он кивает, словно наглядно представляет себе, какой я была в детстве.

– Вы пользовались услугами проституток? – спрашиваю я.

– Нет.

Невозможно понять, врет он или нет.

– У вас с сестрой хорошие отношения? – спрашивает он.

Внимание, тревога.

– Почему вы спрашиваете об этом?

– Потому что в вашей книге мне показалась очень удачной линия двух сестер, потом вы сказали, что у вас есть сестра, и я подумал, возможно, эту любовь сестер друг к другу вы списали со своей жизни. Итак?

– Да, – отвечаю я. – Очень хорошие.

Глотаю подкативший к горлу комок. Никаких эмоций, никаких переживаний. Нервы в кулак. Вперед.

– Вы считаете себя хорошим отцом?

Рука его опять потянулась к виску, это определенно «знак».

– Да, но…

Слабое место. Отлично. Возможно, он спрашивает себя, к чему я веду, надеюсь, он начнет нервничать. Нервничать – это хорошо. А то, что я ни к чему не веду и единственная моя цель – вывести его из себя, об этом ему знать необязательно.

– Поводом для ваших книг становятся конкретные события?

– Когда как, – отвечаю я.

– А для последней книги?

Как будто сам не знает.

– Да.

Пора нанести серьезный удар.

– А вы когда-нибудь насиловали женщину? – спрашиваю я.

Ленцен хмурится и ошарашенно смотрит на меня.

– Что происходит? Не уверен, что мне нравятся эти ваши «игры разума», фрау Конраде.

Он, похоже, искренне возмущен. Мне хочется аплодировать его актерским талантам.

– Скажите просто нет, – спокойно говорю я.

– Нет, – говорит он.

Гневная складка между бровей не исчезает. Повисает пауза.

– Как зовут вашу собаку? – наконец спрашивает он.

– Это ваш вопрос? – удивленно спрашиваю я.

– Нет, это так, случайно пришло в голову.

Это угроза? Он хочет говорить о моей собаке, потому что знает, как сильно я к ней привязана и как мне будет невыносимо, если с ней что-то произойдет?

– Буковски, – отвечаю я и собираюсь задать очередной вопрос, как вдруг в дверном проеме столовой появляется Шарлотта.

– Еще раз извиняюсь за беспокойство, – говорит она. – Но если ничего не надо делать, то, может, я пойду?

– Да-да, Шарлотта. Ступайте, – говорю я.

– Сегодня вечером обещают грозу и сильный ветер, не забудьте закрыть окна, когда пойдете спать.

– Хорошо, Шарлотта. Спасибо.

Перспектива остаться в доме наедине с Ленценом не очень меня радует. Но его волчий взгляд, направленный на Шарлотту, радует меня еще меньше. Шарлотта подходит к Ленцену, протягивает руку. Он вежливо встает, они обмениваются рукопожатием.

– Очень рада с вами познакомиться, – говорит Шарлотта, теребя пальцами несуществующую прядь волос за ухом. Краснеет.

Ленцен рассеянно улыбается и садится на свое место. Поворачивается ко мне. И снова пытаюсь взглянуть на все глазами Шарлотты. Его уверенность, его харизма. У таких, как он, талант – им все легко дается.

– Возможно, еще увидимся, – кокетливо говорит Шарлотта.

На это Ленцен только вежливо молча улыбается. Вдруг мне становится ясно, что это не он с ней флиртует – а она с ним. Он вообще не обращает на нее никакого внимания, сосредоточен полностью на мне. Шарлотта еще какое-то время стоит в столовой, разочарованно наблюдая, как Ленцен, повернувшись к ней спиной, смотрит на меня. Потом слегка кивает мне и уходит. Облегченно вздыхаю.

– Мы с вашей помощницей немного побеседовали, когда вас не было, и выяснили, что живем почти на соседних улицах, – небрежно объясняет Ленцен. – Странно, что мы раньше ни разу не встретились. Но знаете, как бывает, познакомишься и потом начинаешь вдруг часто встречать человека.

Он улыбается, глядя на меня. Встает, берет врап с сервировочного столика, откусывает, жует. Запивает водой.

Мне ясна его угроза. Он понял, что я привязана к Шарлотте. И дает мне знать, что не в моей власти защитить ее от него.

19. Йонас

Он чувствовал, что теряет контроль над собой. Действует иррационально. И ничего не можете этим поделать. Здесь-то он точно ничего не терял. Чего ему надо от этой свидетельницы?

За ночь в городе что-то едва уловимо изменилось. Свет стал другим. Листва на деревьях еще не начала менять цвет, но, глядя из окна машины на улицы, по которым проезжал, Йонас чувствовал: лето умирает, наступает осень.

Он припарковался, вышел из машины, нажал кнопку домофона. Дверь открылась. Он вошел в подъезд и начал подниматься на пятый этаж. Софи ждала его у двери в квартиру.

– Вы? – воскликнула она, когда увидела его. – Пожалуйста, скажите, что поймали его!

У Йонаса перехватило дыхание. Он и не подумал, что для Софи он прежде всего ассоциируется с ходом расследования.

– Нет, – сказал он. – Мне очень жаль, но я пришел не для этого.

– А тогда для чего? Опять «задать еще несколько вопросов»?

– Не совсем. Могу я войти?

Софи провела рукой по волосам, помолчала.

– Конечно, – сказала она наконец. – Входите, я как раз кофе сварила.

Йонас шел за ней через заставленную картонными коробками прихожую.

– Переезжаете?

– Нет,-сдержанно ответила Софи. – Это мой жених уезжает.

Потом раздраженно фыркнула и поправилась:

– Бывший жених.

Йонас не знал, что на это сказать, поэтому не сказал ничего.

– Садитесь. – Софи указала рукой на один из стульев в кухне.

– Спасибо, – сказал Йонас. – Я постою.

Он обвел глазами большое светлое помещение с высоким потолком. Белые крашеные стены, несколько обрамленных репродукций, что-то вроде Эгона Шиле, предположил он, а впрочем – кто его знает. На подоконнике – сиротливая орхидея и пустая кофейная чашка. В тихом шелесте работающей посудомоечной машины было что-то умиротворяющее.

– Молоко, сахар? – спросила Софи.

– Только молоко, будьте добры.

Софи открыла пакет молока и скривилась от отвращения.

– Черт, – сказала она. – Оно прокисло.

Раздраженно вылила молоко в раковину.

– Вот гадство! – Софи отвернулась от него и уперлась руками в бедра, словно стараясь найти опору, лицо ее исказила жалобная гримаса, но она удержалась и не заплакала.

– Я пью и без молока, – сказал Йонас. – Главное – кофеин.

Софи взяла себя в руки, изобразила на лице улыбку, налила в чашку кофе и протянула Йонасу.

– Спасибо.

Он пригубил кофе и подошел к огромному окну, за которым простиралось сияющее голубое небо.

– У вас прекрасный вид, – сказал он.

Софи подошла к нему. Какое-то время они молча стояли рядом.

– Я подумываю вообще остаться здесь навсегда, – сказала вдруг Софи. – Никогда не выходить на улицу. Накупить всего на несколько лет и не покидать квартиру.

– Звучит заманчиво, – с улыбкой заметил Йонас.

– Вы так считаете? – Софи коротко и нервно рассмеялась, потом снова посерьезнела.

Стала смотреть на небо за окном.

– Вы знаете, как они называются? – спросила она, глядя на двух птиц, которые промелькнули за окном, резко развернулись, стремительно помчались прочь и, совершив невероятную фигуру высшего пилотажа, в последний момент взмыли над крышей стоящего напротив дома.

– Это черные стрижи, – сказал Йонас. – У них вся жизнь в полете. Живут, любят и даже спят в воздухе.

– Хм.

Йонас наблюдал за Софи, которая с улыбкой следила за птицами. Она рассталась с женихом. Что это значит? Он отпил кофе из чашки.

– Вы можете сказать, зачем пришли? – наконец спросила Софи и повернулась к нему.

– Да, конечно.

Он кашлянул.

– Небольшое вступление. Я абсолютно понимаю, чем вы сейчас занимаетесь. Поверьте. Но это нужно прекратить, это самодеятельное расследование на свой страх и риск.

Софи смотрела на него так, будто он ударил ее по лицу. Глаза ее заблестели от гнева.

– С чего вы взяли, что я занимаюсь самодеятельным расследованием?

Йонас подавил тяжелый вздох.

– Люди жалуются, – сказал он.

Софи нахмурилась и уперлась руками в бедра.

– Ах, вот как. И какие же это люди?

– Софи, я желаю вам добра. Вы должны это прекратить. Ведь вы не только мешаете следствию, но и подвергаете опасности свою жизнь.

Какое-то время в кухне был слышен только сиплый шорох работающей посудомойки.

– Я не могу сидеть сложа руки, – наконец сказала Софи. – Я не совершаю ничего противозаконного. И вы не можете запретить мне разговаривать с людьми.

Она отвернулась, раздраженная, и стала смотреть в окно.

– На вас поступило заявление, – сказал он.

– Что?

Софи обернулась и смотрела на него округлившимися от удивления глазами.

– Такого рода правонарушениями я не занимаюсь, случайно узнал, – сказал Йонас. – Но наверняка скоро по этому поводу вас побеспокоят мои коллеги. Потерпевший утверждает, что вы преследовали его, а потом он подвергся нападению. Это так?

– Подвергся нападению, скажете тоже, – сказала Софи. – Я просто схватила его за руку, и все. Парень почти на две головы выше меня, как я могла на него напасть?

– Зачем вы схватили его? – спросил Йонас, хотя прекрасно знал ответ на этот вопрос.

Софи ничего не ответила, молча глядела в окно.

– Подумали, что узнали мужчину, которого видели в ту ночь? – сказал Йонас.

Софи молча кивнула.

Йонас вспомнил, что говорила Антониа Буг: «Эта женщина не совсем нормальная. Может, она вообще никого не видела».

Он постарался прогнать эти мысли.

– Я на самом деле его видела, – неожиданно сказала Софи, как будто прочла его мысли. – Так же, как сейчас вижу вас.

У Йонаса перехватило дыхание.

– Вы же верите мне?

Взволнованно она обернулась к нему, случайно задев локтем пустую кофейную чашку на подоконнике. Фарфоровые осколки со звоном разлетелись по полу.

– Бред! – ругнулась Софи.

Йонас и Софи одновременно опустились на корточки, чтобы собрать осколки, и стукнулись головами. Невольно рассмеявшись, оба смущенно потирали лбы. Вместе собрали осколки. Выпрямились. Стояли лицом к лицу. Смотрели друг на друга.

Йонасу показалось, что в кухне вдруг стало жарко. Софи принадлежала к тем редким людям, с которыми можно просто быть рядом, смотреть друг на друга, ничего не говорить, и не возникает обычной в таких ситуациях тягостной неловкости. Как у нее это получается?

Молчание нарушил звонок домофона.

Софи провела рукой по волосам.

– Это моя подруга Карен, мы собираемся на пробежку.

– Мне тоже надо идти.

Софи молча кивнула. Йонас направился к выходу, но на пороге остановился.

– Я вам верю, – сказал он.

И с гулко бьющимся сердцем вышел из квартиры.

18

От мысли, что Ленцен может что-то сделать Шарлотте, мне становится дурно. Возможно, его молчаливая угроза мне просто почудилась, но я уже не могу выбросить все это из головы. Заметно, что Ленцен с трудом скрывает самодовольную ухмылку, которая, казалось, сама собою появляется на его лице. Наконец-то. Вот он – монстр из моих кошмаров.

Дождь снаружи усилился, и из окна мне видно, как бесчисленные водяные пульки решетят поверхность озера. Людям в реальном мире плохо в такую погоду. Предусмотрительные под полусмятыми от ветра зонтиками семенят, как большие ожившие грибы. Остальные перебегают от укрытия к укрытию, как испуганные звери, а дождь хлещет им по голым загривкам.

– Вы любите животных? – спрашиваю я еще не успевшего сесть за стол Ленцена. Продолжим игру.

– Что, простите?

Он садится.

– Моя очередь. Перед тем, как нас прервали, вы спросили, как зовут мою собаку, я ответила: «Буковски». Теперь спрашиваю: любите ли вы животных?

– О, мы опять возвращаемся к нашей викторине?

Молчу.

– Вы странная женщина, фрау Конраде, – говорит Ленцен.

Молчу.

– Ну, хорошо. Не особенно. Домашних животных у меня нет, если вы это имели в виду.

Он бросает взгляд на свои заметки, потом снова смотрит мне в глаза.

– Мне не очень нравится тон, который приобрела наша беседа, – говорит он. – Если я вас нечаянно задел, простите.

Не знаю, что на это сказать, поэтому просто киваю.

– Давайте вернемся к вашему творчеству. Что вам самой больше всего нравится в вашей работе?

– Создавать собственную реальность. И, естественно, давать читателям то, что может доставить им радость, – честно отвечаю я. – А вы? Что вам больше всего нравится в вашей работе?

– Интервью, – с усмешкой отвечает Ленцен.

Смотрит в свои записи.

– Несмотря на то, а может, и вследствие того, что вы не появляетесь на публике, в печатных СМИ и интернете о вас много пишут, – говорит он.

– Вот как?

– Вы читаете статьи о себе?

– Иногда. От скуки. Все, что пишут, в основном – выдумки.

– Вас это задевает – читать о себе то, что не соответствует действительности?

– Нет. Меня это развлекает. Чем дальше от правды, тем лучше.

И это чистая правда.

– Теперь мой ход. Два раза подряд, – говорю я.

На секунду задумываюсь.

– Как вы считаете, вы хороший человек? – спрашиваю я.

Пытаюсь действовать наудачу. Все мои предыдущие вопросы отскакивали от него как от стенки горох. Сама не знаю, чего хочу. Надо упорядочить свои действия. Надо выяснить, как он выглядит, когда говорит правду, и как – когда лжет. И тогда начать закручивать гайки. Но Ленцену все нипочем. Может, попробовать его еще попровоцировать.

– Хороший человек? – переспрашивает он. – Господи, ну и вопросы вы задаете. Нет. Наверное, нет. Но я над собой работаю, каждый день.

Любопытный ответ. Ленцен молчит, словно проверяет сказанные слова, насколько они верны. Пока не опомнился – еще один выстрел.

– О чем в жизни вы сожалеете больше всего?

– Не знаю.

– А вы подумайте.

Ленцен делает вид, что думает.

– Наверное, о том, что разрушило мой брак. А вы? О чем сожалеете вы?

– О том, что не смогла спасти сестру, – говорю я.

Это точно.

– Ваша сестра умерла? – спрашивает Ленцен.

Вот ублюдок.

– Не будем об этом, – говорю я.

Он хмурится, похоже, сердится, но быстро берет себя в руки.

– На чем мы остановились? Ах, да. Вы сказали, что истории о вас в интернете вас не волнуют. А мнения критиков?

– Только если по делу, – отвечаю я. Дальше, дальше. – А о чем сожалеете больше всего из того, чего не сделали в жизни? – спрашиваю я.

– Надо было бы больше проводить времени с дочкой, когда она была маленькой, – отвечает он и сразу же продолжает: – Один критик сказал, что ваши персонажи очень хороши, но вот сюжету недостает напряженности.

– Так в чем вопрос?

– Я как раз его формулирую. В вашей последней книге, на мой взгляд, куда большие проблемы с персонажами, чем с сюжетом. Есть два персонажа в вашем романе, которые менее живые, чем остальные. И что самое интересное: это убийца и жертва. Жертва – извините за резкую формулировку – какая-то воплощенная невинность, блаженная деревенская простушка, а убийца, напротив, – бездушный социопат, который спокойно убивает юную девушку. Как получилось, что вы, знаменитая тонкой психологической проработкой своих героев, вдруг вывели двух таких ходульных, архетипически шаблонных персонажей?

У меня аж мурашки пошли по коже.

– Все просто, – отвечаю я. – Дело в том, что я не считаю этих героев шаблонно-архетипическими.

– Вот как? Тогда давайте рассмотрим для примера героиню, которую убили. Кажется, в книге ее зовут Бритта.

Чувствую, как затылок наливается свинцом. «Кажется, в книге ее зовут», – сказал он. Тем самым дает понять: он знает о том, что она действительно существовала и что в действительности ее звали иначе.

– То есть, вы считаете образ Бритты реалистичным? – спрашивает Ленцен.

– Абсолютно.

Естественно, я так считаю. Бритта – это Анна, Анна – это Бритта, она есть, она была, я знала ее как саму себя.

– А не есть ли Бритта всего лишь идеальный образ молодой девушки? Бесплотная мечта. Приторная, умная, любящая и до тошноты правильная. Вспомните эту историю с бездомным, маленькая девочка, которая хочет забрать бездомного с улицы…

Он саркастически хмыкает. И мне стоит больших трудов удержать себя от того, чтобы встать и влепить Ленцену пощечину. Но я подавляю это желание. Не стану его прерывать, пусть спрашивает. Из его вопросов я узнаю больше, чем из его ответов.

– Такое ощущение, – продолжает Ленцен, – что эта Бритта какая-то беспросветная отличница. А когда она уговаривает сестру не пользоваться больше кожаными изделиями, любить животных – простите, но это уже воспринимается почти как пародия. Бритта постоянно всем указывает, как жить, что делать. Ясно, что вы рисуете ее как положительную героиню, но в реальной жизни подобные люди скорее действуют на нервы, и к ним относятся далеко не так восторженно, как вы изображаете в своей книге. Если они вообще существуют в жизни – такие кристально чистые люди. Как вы считаете?

С трудом перевожу дыхание. С трудом сдерживаю себя, чтобы не поддаться на провокацию. Редкостный подонок.

– Я считаю, что такие люди, как Бритта, существуют, – говорю я. – Я считаю, что есть люди очень хорошие и очень плохие, а остальные – между ними. Возможно, мы так ослеплены пестротой этих промежуточных людей, что просто не замечаем тех, кто находится в крайних точках этой шкалы. И потому называем их шаблонными, нереалистичными. Но такие люди встречаются. Очень редко, конечно.

– Например, ваша сестра? – спрашивает Ленцен.

Кажется, что температура в столовой резко подскочила на несколько градусов. Я вспотела.

– Что?

– Мне кажется, что мы сейчас говорим о вашей сестре.

– Как?

Белая стена перед моими глазами покрылась рябью.

– Мне пришло в голову. Поправьте, если я ошибаюсь. Мне кажется, вы описали в книге до предела идеализированные отношения между сестрами. У вас была сестра, которую, по вашим словам, вы не смогли спасти. Возможно, она умерла. А возможно, слово «спасти» вы употребляете иносказательно, в конце концов, вы же писательница. Возможно, вы не смогли ее уберечь от наркотиков или от насилия со стороны какого-то мужчины.

– К чему вы клоните?

Во рту у меня появляется солоноватый привкус.

– Не знаю. Вы явно симпатизируете этой героине, Бритте. Несмотря на то, что по сути своей она отвратительна, – говорит Ленцен.

– Отвратительна?

У меня вдруг нестерпимо начинает болеть голова. Стена напротив меня выгибается, как сеть, в которую кто-то попался и пытается вырваться.

– Да-да! – говорит Ленцен. – Такая хорошая, такая милая, такая чистая. Прямо диснеевская принцесса. В реальной жизни такая девушка была бы просто невыносима.

– Правда?

– И очень странно, что старшая сестра, простите, забыл, как ее зовут…

Голова раскалывается.

– Софи, – подсказываю я.

– Что Софи так хорошо может с ней ладить. Бритта говорит сестре, что ее возлюбленный ей не подходит. Тычет в нос своей крутой работой в Париже. Мелочно придирается к сестре, к ее фигуре, к ее одежде. Высокомерная диснеевская принцесса. Хотите честно? Будь я женщиной, будь я на месте Софи, меня бы эта Бритта сильно раздражала. Возможно, я бы ее даже ненавидел.

Так оно и было, думаю я.

Когда до меня дошло то, о чем я только что подумала, это было как удар. Откуда пришла эта мысль? А ведь она не нова – я чувствую это. Я уже часто думала об этом сама, только не так явно. Потаенно. По ту сторону боли.

Что же ты за человек, Линда?

Так нельзя думать, но я так думаю. Да, я ее ненавидела. Она была самодовольная, надменная, она поглядывала на всех свысока, святая Анна. Анна, которая могла ходить в белых одеждах, которые никогда не пачкались. Анна, которой мужчины писали стихи. Анна, к которой ушел бы от меня Марк, если бы она того захотела и о чем она никогда не позволяла мне забыть. Анна, чьи волосы даже в походе были как после парикмахерской. Анна, чье имя читалось одинаково – что с начала, что с конца. Анна, Анна, Анна.

Что происходит?

Барахтаюсь изо всех сил, выныриваю на поверхность, проясняю мысли. Я знаю, откуда это. Мое чувство вины. Не что иное, как мое коварное пошлое чувство вины. За то, что не смогла спасти Анну. Оно разрывает меня, а сознание, чтобы избежать полного уничтожения, ищет выход – любой, даже такой ничтожный и жалкий, как мысли о том, что не такая уж она была хорошая, моя сестра.

Какие жалкие и ничтожные потуги Ленцена. И как ничтожна и жалка я, если поддаюсь на его уловки. Слишком возбуждена, слишком устала, слишком податлива. В голове пульсирует боль. Надо собраться. Ленцен взял ладью, но ферзь и король еще на доске. Сосредоточиваюсь. И по мере того, как прихожу в себя, понимаю, что я услышала на самом деле. Что он на самом деле сказал. Ведь как он говорил? В словах его была личная злость на нее. На Бритту. На Анну. И мне все становится ясно. Господи.

Я ведь об этом ни разу не подумала. Я всегда исходила из того, что полиция поймала бы преступника, будь он связан с Анной, не будь она случайной жертвой. А сама считала, что Анна умерла потому, что кто-то воспользовался обстоятельством, что молодая симпатичная девушка жила одна на первом этаже и иногда оставляла открытой дверь на террасу. А может, это не так? Может, это не несчастный случай? Такое ведь возможно? Может, Анна действительно была знакома с монстром?

– И потом, – продолжает Ленцен таким тоном, словно и не заметил моего смятения, с которым я пытаюсь совладать. – Очень захватывающим, на мой взгляд, получилось описание убийства, собственно та глава, где Софи находит сестру. Это очень трогает, когда читаешь – сопереживаешь героине. А каково вам было, когда вы писали эту сцену?

У меня задергалось правое нижнее веко, и я ничего не могу с этим поделать.

– Трудно, – отвечаю я.

– Фрау Конраде, – говорит Ленцен, – надеюсь, у вас не создается впечатления, что мне не нравится ваша книга, знайте, это не так. Например, главная героиня Софи – мне было очень интересно следить за ней на протяжении всего романа. И все же есть несколько моментов, которые, намой взгляд, несколько выпадают из общего строя книги. И мне, естественно, воспользовавшись случаем, хочется узнать непосредственно у автора, почему эти моменты изображены именно так, а не иначе.

– Вот как? – говорю я. Мне нужно время, чтобы справиться с приступом тошноты, и вообще, мне нужно выиграть время. – Кто еще, кроме жертвы, на ваш взгляд, выпадает из общего строя?

– Кто еще? Например, убийца.

– Да?

Это уже очень интересно.

– Да. Убийца представлен бездушным монстром, типичным психопатом. И потом, этот дешевый ход, что он обязательно должен был оставить что-то на месте преступления. От писательницы уровня Линды Конраде я ждал более сложной прорисовки персонажа.

– Но ведь бывают же на свете психопаты, – говорю я.

Один из них сидит напротив меня, думаю я. Но вслух не говорю.

– Согласен. Но в жизни их очень мало, а между тем они появляются в подавляющем большинстве детективов и триллеров. Почему же и вы вывели такого одномерного, плоского героя?

– Я считаю, что добро и зло существуют на самом деле. И это я пыталась показать.

– Зло как таковое? Вы уверены? Разве оно не есть в каждом из нас?

– Возможно, – говорю я. – В той или иной степени.

– Так что же вас привлекло в преступнике из вашей книги? – спрашивает Ленцен.

– Ничего, – отвечаю я.

Я почти выплевываю слова, с презрением.

– Ничего. В холодной, больной душонке убийцы из моего романа меня ничто не может привлечь. Кроме одного – позаботиться о том, чтобы навсегда упрятать убийцу за решетку.

– Это возможно только на страницах романа, – с апломбом заявляет Ленцен.

Молчу.

А сама думаю: вот увидишь.

«Увидит ли? – тут же с сомнением переспрашиваю саму себя. – И как же это будет?»

– Возможно, было бы интереснее, если бы у преступника был более сложный психологический мотив? – продолжает Ленцен.

Ясно, что уже давно он говорит не о моей книге, а о самом себе, пытается найти оправдание. Я это понимаю, он это понимает, и каждый из нас понимает, что другой это понимает. Может, наконец, пора об этом прямо сказать. Отбросить все иносказания и недомолвки. Но вместо этого я спрашиваю:

– Какой же мотив?

Он равнодушно пожимает плечами. Скользкий, как угорь.

– Ну, я же не писатель, – иронизирует он. – Но, скажем, почему бы главной героине не умереть в финале романа? Это было бы более правдоподобно. И в то же время более трагично.

Ленцен пристально смотрит на меня.

Отвечаю на его взгляд.

Он задает следующий вопрос.

Но я не слышу его.

Love, love, love.

О, нет, только не это.

Love, love, love.

Пожалуйста, нет.

Love, love, love.

Пожалуйста, нет, я больше не выдержу.

There’s nothing you can do that can’t be done,

Nothing you can sing that can’t be sung,

Nothing you can say but you can learn how to play the game,

It’s easy.

Я начинаю скулить. Вцепляюсь в край стола. Панически озираюсь, пытаясь понять, откуда звучит музыка. Ничего не нахожу. Только вижу, как по паркету ползет огромный паук, слышу звуки, которые он издает своими лапками, – чирк-чирк-чирк-чирк. Вижу лицо Ленцена перед собой, почти вплотную, глаза, белки с тонкими прожилками. Монстр из моих кошмаров – он передо мной. Чувствую его дыхание на своем лице.

– А вы боитесь смерти? – спрашивает Виктор Ленцен.

Мой страх – это глубокий колодец, в который я свалилась. Я ухожу под воду, пытаясь ногами нащупать дно, но дна нет, кругом только мрак.

Барахтаюсь, пытаюсь вынырнуть, удержаться на поверхности, остаться в сознании.

– Что вы сказали? – спрашиваю я.

Ленцен, нахмурившись, смотрит на меня.

– Я ничего не говорил. С вами все в порядке?

Кашляю. Мне удалось взять себя в руки. Сама не знаю как.

– Знаете, – спокойно продолжает Ленцен, – больше всего меня удивила развязка. Я все время думал, что никакого убийцы не было и в финале окончательно сломленная сестра признается, что это сделала она.

Пол ушел у меня из-под ног. Подо мной – темнота. Марианская впадина, одиннадцать тысяч метров мрака. Лицо Анны, смеющееся, язвительное, нож в моей руке, холодная ярость, я вонзаю лезвие.

Я вонзаю лезвие? Я? Нет, нет. Это всего лишь ужасное мгновенное помутнение. Этого не было. Нет! Это все музыка. Присутствие монстра. Мои напряженные нервы. Может, он мне что-то подсыпал? Я – не я. Я не была собой. В этом ужасном мгновенном помутнении я спросила себя: это твое непомерное чувство вины, может, оно не оттого, что ты не смогла спасти Анну, а оттого, что ты сама, ты сама… Может, и не было никакого сбежавшего мужчины. Были только ты и Анна. Может, этот сбежавший мужчина всего лишь очередная твоя история, чудесная история, сочинить которую могла только настоящая писательница.

Неплохо придумано. Сбежавший мужчина, такой же реальный, как олененок на лесной поляне. Линда и ее истории.

Беру себя в руки. Нет. Это не то же самое, что с олененком. Я не лгунья и не сумасшедшая. Я не убийца. Прочь эти черные мысли. Все внимание на Ленцена. Я почти позволила ему манипулировать собой. Смотрю на него. Он излучает… веселье. Содрогаюсь от ужаса. Эта холодная едва уловимая усмешка в его ясных глазах. Не знаю точно, что у него там в голове, но у меня больше нет сомнений в том, что он пришел сюда, чтобы меня убить. Я ошиблась, он не волк, он не убивает быстро и точно. Он наслаждается процессом, он наслаждается игрой.

В голове звучит его вопрос: «А вы боитесь смерти?»

Виктор Ленцен собирается меня убить. Он опускает руку в карман пиджака. Нож. О господи.

У меня нет другого выбора.

Нащупываю пистолет, прилепленный скотчем снизу к крышке стола, срываю его. Направляю на Виктора Ленцена и нажимаю на курок.

22. Софи

Софи снова и снова мысленно возвращалась в квартиру Бритты. Снова и снова мучила себя вопросом, что же это было такое, на месте преступления, в квартире Бритты, что ей показалось странным. Что-то было. Она видела это на месте преступления, она видела это в своих кошмарах, но это раз за разом ускользало от нее. Она была уверена, что в этой мелочи – ключ к разгадке. Но в голове было слишком много всего другого. Только вчера столько всего произошло. Сперва пришел комиссар и устроил ей нагоняй. Потом отца отвезли в больницу с подозрением на инфаркт, и хоть тревога оказалась ложной, у матери случился нервный срыв. Софи все еще была под впечатлением от пережитого. О том, чтобы заснуть, нечего было и думать. Ночь тихая. Больше не было рядом Пауля, чье спокойное ровное дыхание наполняло спальню. В сущности, Софи была рада, что он ушел. Она слишком разбита и не в состоянии думать об их отношениях, свадьбе, детях, как того хотел Пауль. Она слишком зла на себя, на весь мир. Все в черных красках, говорила ее психотерапевт. Это вполне нормально. Но Софи не чувствовала себя нормально. Временами она видела во всех врагов. За исключением разве что молодого комиссара, у которого был тревожный дар всегда говорить то, что надо.

Софи чувствовала беспокойство. Надо было постоянно находиться в движении. Она слышала, что многие после тяжелой утраты, наоборот, чувствуют себя разбитыми или же заторможенными, с трудом воспринимают окружающее. В последние недели она видела и то, и другое. Эмоциональная прострация отца, истеричность матери, которая, после успокоительных, прописанных ей врачами, тоже вряд ли что-нибудь чувствовала. А Софи чувствовала все.

Она, понимая, что и этой ночью ей вряд ли удастся уснуть, встала и пошла из спальни в кабинет. Села за стол, заваленный распечатками и газетными вырезками, включила компьютер.

За последние дни и ночи она изучила жизнь сестры до мельчайших подробностей, поговорила с плачущими подружками, с бывшим парнем Бритты, растерянным и потрясенным, но дело так и не сдвинулось с места. Она знала всех ее знакомых, и ни один из них ничем не мог помочь, также как нельзя было представить, чтобы кто-то из них мог причинить Бритте зло. Возможно, она спугнула вора. Или ее выследил какой-нибудь маньяк. Что-то в этом роде. Незнакомец. Кошмарный несчастный случай. Ничего другого и быть не могло. В этом она была твердо убеждена. Но Бритта не жаловалась на подозрительных незнакомцев. Не выглядела озабоченной. Ничего такого не было. Приятели Бритты, так же, как и Софи, были в полной растерянности. Оставалось только одно.

Софи вышла в интернет, нажала ссылку на сайт агентства, в котором работала Бритта. Работа была единственной сферой в жизни Бритты, которую Софи почти не знала. И если Бритта была знакома с убийцей, скорее всего, он был ее коллегой. Все другие знакомые Бритты мужского пола были известны Софи. Призрака на пороге террасы она видела мельком, он сразу исчез, но лица его она никогда не забудет. Поэтому такими бессмысленными и ненужными казались Софи вопросы молодой комиссарши полиции об их с Бриттой семье, окружении, приятелях и знакомых. Софи знала, кого она видела. Это был чужой человек.

Она нашла адрес интернет-стартапа, в котором Бритта почти год проработала графическим дизайнером, посмотрела на часы. Почти два. Она вспомнила, что Бритта часто засиживалась допоздна в офисе, иногда даже ночевала там, чтобы успеть выполнить работу в срок. Может, ее коллеги тоже работают по ночам? Софи взяла телефон, набрала номер, который значился на странице стартапа, выслушала несколько длинных гудков, но трубку никто не поднял. Жаль. Коллеги Бритты – последние, кого ей осталось проверить, дальше – непонятно, что делать. Ей пришла в голову мысль. Иногда на сайтах фирм размещают фото и краткие биографии сотрудников – этим особенно отличаются небольшие новые проекты, подобные тому, в котором сотрудничала Бритта. Она снова зашла на сайт. Действительно, вот кнопка «наша команда». Дрожащими пальцами Софи навела на нее мышку и кликнула.

Фото, как удар под дых.

Прямо на нее смотрела улыбающаяся Бритта. Светлые волосы, большие голубые глаза, веснушки на носу.

Бритта, от которой всегда исходил удивительно приятный аромат, добрая Бритта, которая даже пауков, которых всегда боялась Софи, аккуратно ловила стеклянной баночкой из-под джема, выносила из дома и выпускала в траву, лакомка Бритта с неизменной жвачкой во рту.

Софи с трудом отвела взгляд от сестры, просмотрела фотографии других сотрудников. Три женщины – явно не то. Шестеро мужчин: два руководителя, арт-директор, три программиста. С первого взгляда ясно, что ни один из них не похож на человека, которого она видела в квартире Бритты.

Прокрутила страничку вниз и внутренне напряглась. Там были еще два стажера, без фотографий, только фамилии и круг обязанностей. Сердце Софи забилось быстрее, она торопливо выписала имена: Симон Платцек, связи с общественностью, Андре Бялковски, программист.

Софи снова посмотрела на часы. Велика ли вероятность, что в офисе среди ночи кто-то есть? Не очень велика. А какова альтернатива? Снова лежать в кровати и смотреть в потолок? Только не это. Она оделась, взяла ключи от машины и вышла из квартиры.

Софи чувствовала странную легкость, когда выходила из многоуровневой парковки, которая примыкала к комплексу офисных зданий в центре города, где работала Бритта. Семьдесят два часа без сна. Она осмотрелась. Из четырех зданий свет горел только в одном; улицы, на которых через несколько часов закипит деловая жизнь, пусты и безлюдны, черный асфальт, одинокие фонари, время от времени вдалеке проносятся спешащие куда-то такси. Софи подошла к зданию, в котором горел свет, и разочарованно вздохнула. Корпус 6-10, а Бритта работала в корпусе 2–4, который возвышался рядом темной безжизненной стеклянной колодой. Расстроенная Софи пошла обратно к машине. Спустилась в лифте на свой уровень, застоявшийся воздух стоянки вонял выхлопными газами. Подходя к машине, Софи копалась в сумочке в поисках ключей и вдруг насторожилась. Что-то не так. Она здесь не одна. Инстинктивно остановилась. Начала соображать. Имени убийцы она не знает. И все время думала, что убийца не знает, кто она.

А если это не так?

Тогда он мог выследить ее. И попытаться убить – свидетельницу, которая его видела. Эта мысль испугала ее. За спиной точно кто-то был. С бешено колотящимся сердцем Софи обернулась. Никого. Она побежала к машине – звук шагов и учащенное дыхание гулко отдавались в большом пространстве пустой стоянки – осталось совсем немного, рукой подать, но она снова остановилась. На заднем сиденье машины что-то было, какая-то согнувшаяся тень. Или? Нет. Похоже, почудилось. Или нет?

Тень пошевелилась. Сердце Софи замерло, потом бешено заколотилось. Он убьет меня, тоскливо подумала она. И ничего не сделаешь. Она даже не в силах была закричать, просто стояла и смотрела. Потом мелькнула надежда. Бежать, подумала Софи, я должна бежать отсюда. И тут же: но он слишком близко, слишком близко. Три шага, и он будет рядом. Три шага, и он прикончит меня. Наконец ее сознание сделало то, что должно было сделать: освободилось ото всех мыслей и подало сигнал леденящего ужаса. Всего несколько шагов. Страх смерти хлынул на нее как ледяной водопад, им пропиталось все – тело, одежда, волосы, – у нее перехватило дыхание. Потом паника прекратилось, в организме проснулся инстинкт самосохранения, Софи развернулась и бросилась бежать. Согнувшаяся тень распрямилась, выскочила из машины и устремилась за ней, Софи это слышала, тень была быстрее, она приближалась, ты можешь быстрее, Софи, ты можешь быстрее? Она неслась к выходу, в голове отдавались удары сердца, она задыхалась, за спиной – убийца с ножом. С размаху налетела на дверцу лифта, задыхаясь, в панике нажала кнопку, за спиной – быстрые шаги, она не оборачивалась, в голове промелькнула мысль об Орфее в подземном царстве, только обернись – и ты мертв, обернись – и ты мертв, а лифта все нет, все нет, все нет, все нет, все нет, Софи бросилась к лестнице, с размаху распахнула взвизгнувшую железную дверь, ринулась вверх, ступеньки, ступеньки, услышала, как внизу, лязгнув, закрылась дверь. Убийца с ножом поехал на лифте? А что, если убийца с ножом поехал на лифте? А что, если убийца с ножом поехал на лифте? А что, если… А что, если он уже ждет ее там, наверху? С пронзительным скрипом открылась железная дверь внизу, и по ступенькам затопали ноги. Софи неслась вверх, во рту металлический привкус, спотыкаясь, пот заливает глаза, вверх, за спиной убийца с ножом, все ближе, все ближе, не оборачиваться, обернешься – умрешь, обернешься – умрешь, а что, если он просто метнет нож ей в спину, просто метнет, метнет в спину? Софи добежала до выхода со стоянки, налегла на дверь, толкнула изо всех сил – заперто, заперто, не может быть, заперто, заперто, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, если догонит – умрешь, пожалуйста, открывайся, заперто, заперто, за спиной – убийца с ножом – за спиной! Шаги все ближе, рывок, финишный спурт, все быстрее, все ближе, Софи еще раз толкнула дверь, она распахнулась, не заперта, просто тугая, она просто не до конца опустила ручку, тупица, даже дверь не можешь открыть, скорее, Софи, черт, скорее, не думай, беги, скорее! Софи выскочила наружу и понеслась. Вдоль безлюдных зданий, по длинной безлюдной улице. За спиной – нож и шаги, скорее, черная кровь, открытые глаза Бритты, удивленное выражение на лице Бритты, и силуэт в тени, и силуэт в тени, силуэт в тени. Софи бежала, бежала, бежала, бежала, пока вдруг не поняла, что не знает, где оказалась. Пока вдруг не поняла, что не слышит больше ничего, кроме звука своих шагов и собственного дыхания. И тогда она, наконец, остановилась.

19

Нет, я не нажимаю на курок. Я держу пистолет, он направлен на Ленцена, рука дрожит, но я не нажимаю на курок. Я поклялась себе не нажимать на курок. Использовать пистолет только как средство устрашения. Я человек слова, а не пули. Оно давалось мне долго и трудно, это решение – приобрести пистолет, но в конце концов я поняла – без него не обойтись.

Что, собственно, и подтвердилось.

Я не нажимаю на курок, но пистолет одним своим видом подействовал на Ленцена так, словно я уже выстрелила. Он окаменел, он словно мертвый. Смотрит на меня пустыми глазами. Крепче сжимаю рукоятку, пистолет оказался тяжелым. Смотрю на Ленцена. Он смотрит на меня. Прищурился. Прикидывает. Ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов.

– Господи, – говорит Ленцен, и голос его дрожит. – Он что, – судорожно сглатывает он. – Он что… настоящий?

Молчу. Я больше не намерена отвечать на вопросы. Настал роковой час. Время для чистых элегантных решений с помощью ДНК-тестов и добровольных признаний прошло. «Роковой час» – не для красного словца. Я готова «замарать руки». Больше никаких перебранок. Никаких игр.

Ленцен с поднятыми руками сидит напротив меня.

– Во имя всего святого! – говорит он. Хрипло. Сипло. – Не понимаю, что здесь… – Он запинается, умолкает, пытается взять себя в руки.

На лбу выступил пот, вижу, как поднимается и опускается грудь, как тяжело он дышит. Ленцен выглядит абсолютно подавленным. Похоже, ему даже в голову не приходило, что я могу быть вооружена. А мог бы предусмотреть и такой вариант, когда собирался в дом к женщине, чью сестру убил! Искаженное неподдельным испугом лицо Ленцена раздражает меня. А что, если?..

Отметаю все сомнения. Ленцен покинет этот дом, только сознавшись в убийстве, – другого выхода просто нет.

Вспоминаю, чему научилась у доктора Кристенсена. Рейд-методика допроса. Вогнать его в стрессовое состояние. Измотать бесконечными вопросами. Жестко требовать четких ответов. Чередовать вопросы банальные, невинные с неожиданными, провокационными, действующими на психику. Представлять фальшивые доказательства. Шантажировать, угрожать – все средства хороши.

Давить. Изматывать. Давить и изматывать. Время от времени предлагать выход – признание. Давить и изматывать. И наконец – сломать.

Но для начала проверить, нет ли у него оружия.

– Встать! – командую я. – Быстро!

Он подчиняется.

– Снимите пиджак и положите на стол. Медленно.

Делает, что говорю. Не спуская с него глаз, беру пиджак. Ощупываю левой рукой, правой держу пистолет. В карманах – ничего. Опускаю пиджак на пол.

– Вынимайте все из карманов, только медленно.

Вынимает, кладет на стол зажигалку. Неуверенно смотрит на меня.

– Повернитесь!

Поворачивается. Не могу заставить себя ощупать его, но вижу, что ни в брюках, ни за поясом оружия нет.

– Подвиньте ко мне сумку, – приказываю я. – Медленно.

Он берет сумку и двигает в направлении ко мне. Поднимаю ее, осторожно открываю, проверяю – ничего, кроме безобидных пожитков. Он безоружен, но это ничего не меняет. Если что, он прикончит меня и голыми руками. Крепче сжимаю пистолет.

– Сядьте.

Он садится.

– У меня есть к вам несколько вопросов, – говорю я. – Надеюсь, вы на них честно ответите.

Ленцен молчит.

– Вы меня поняли?

Кивает.

– Отвечайте! – кричу я.

Он тяжело сглатывает подкативший к горлу комок.

– Да, – выдавливает он из себя.

Изучающе смотрю на него. Оцениваю величину зрачков, цвет лица, частоту пульса по вене на шее. Он, конечно, крайне испуган, но вполне в себе. Отлично.

– Сколько вам лет?

– Пятьдесят три.

– Где прошло детство?

– В Мюнхене.

– Сколько лет отцу?

Он смотрит на меня с неподдельным изумлением.

– Это мы можем опустить, – говорю я. – Вы знаете, почему вы здесь?

– Да, пришел брать интервью, – дрожащим голосом отвечает Ленцен.

Он говорит так, будто понятия не имеет, что я имею в виду.

– Хотите сказать, что не знаете, почему я выбрала для интервью вас? Именно вас?

Он смотрит на меня так, будто я спрашиваю его на совершенно непонятном языке.

– Отвечайте! – рявкаю я.

Ленцен вздрагивает, словно испугавшись, что в случае неверного ответа я выстрелю.

– Вы сами сказали, что выбрали меня потому, что цените меня как профессионала, – отвечает он, стараясь говорить как можно спокойней. – Но постепенно я начинаю понимать, что истинная причина была не в этом.

Зачем он продолжает делать вид, что ничего не понимает? Это бесит меня настолько, что приходится взять паузу, чтобы совладать с собой. Ладно, думаю я, как хочешь, дело твое.

– Хорошо, – говорю я. – Повторим пройденное. Сколько вам лет?

Он не отвечает сразу, и я повожу пистолетом.

– Пятьдесят три, – говорит он.

– Где прошло детство?

– В Мюнхене.

Он старается смотреть на меня, а не в ствол направленного на него пистолета.

– Вы один ребенок в семье?

Но у него это не получается. Не смотреть.

– У меня есть старший брат.

– У вас хорошие отношения с родителями?

– Да.

– У вас есть дети?

– Послушайте, вы меня уже обо всем этом спрашивали! – он старается говорить как можно спокойней. – Что происходит? Это розыгрыш?

– Это не розыгрыш, – говорю я и немножко приподнимаю пистолет.

Глаза Ленцена чуть расширяются.

– У вас есть дети? – спрашиваю я.

– Дочь.

– Как зовут вашу дочь?

Он медлит. Чувствую, как он внутренне напрягается.

– Сара.

– Ваша любимая футбольная команда?

Чувствую, как у него отлегает от сердца, когда я оставляю в покое его дочь. Отлично.

– «Мюнхен 1860».

Пора вмазать ему под дых.

– Вам нравится доставлять людям боль?

Он презрительно хмыкает.

– Нет.

– Вы когда-нибудь мучили животных?

– Нет.

– Девичья фамилия матери?

– Ницше.

– Сколько лет отцу?

– Семьдесят восемь.

– Вы считаете себя хорошим человеком?

– Стараюсь им быть.

– Кого больше любите – собак или кошек?

– Кошек.

Видно, как он лихорадочно размышляет, как он пытается понять, чего я хочу от него, а главное: как меня обезоружить. Я держу пистолет в правой руке, облокотившись о стол, я держу пистолет, как надо, и полностью сосредоточена. Я тренировалась. Стол, за которым мы сидим друг против друга, очень большой. У Ленцена нет ни единого шанса дотянуться до меня или до пистолета. Для этого ему пришлось бы встать и обогнуть стол. Ни единого шанса. Я это понимаю, и он это понимает. Взвинчиваю темп.

– Ваш любимый фильм?

– «Касабланка».

– Сколь лет дочери?

– Двенадцать.

– Какого цвета волосы у дочери?

Он стискивает зубы.

– Она блондинка.

Вопросы о дочери мучительны для него, и ему очень трудно это скрыть.

– Какого цвета глаза у дочери?

– Карие.

– Сколько лет отцу?

– Семьдесят семь.

– Только что вы сказали – семьдесят восемь. Карать за каждую ошибку.

– Семьдесят восемь. Отцу семьдесят восемь лет.

– Вы что, думаете, мы тут в игрушки играем? Молчит. В глазах вспыхивают огоньки.

– Вы что, думаете, мы тут в игрушки играем?

– Нет. Я просто оговорился.

– Вам следует сосредоточиться, – угрожающе говорю я.

Давить и изматывать.

– Девичья фамилия матери?

– Ницше.

– Сколько лет отцу?

Ленцен подавляет вздох.

– Семьдесят восемь.

– Любимая группа?

– U2. Нет, Beatles.

Любопытно.

– Любимая песня Beatles?

– «All you need is love».

Туше. Стараюсь не подавать вида, но у меня это плохо получается. Ленцен невозмутимо смотрит на меня. Затаился.

Пора подзатянуть гайки.

– Вы мне солгали, господин Ленцен, – говорю я. – Но это не страшно. Я прекрасно знаю, что вашу дочь зовут не Сара, а Мария.

Выдерживаю паузу, чтобы до него дошло.

– Видите ли, – говорю я, – я очень много знаю о вас. Больше, чем вы думаете. Я давно за вами наблюдаю. За каждым вашим шагом.

Это, конечно, вранье. Но это неважно.

– Вы сумасшедшая, – говорит Ленцен.

Не обращаю внимания.

– Я знаю ответы на все вопросы, которые задала вам, а также на те, которые еще задам.

Он шмыгает носом.

– Зачем же вы тогда спрашиваете?

Ну, тут он оказался вполне предсказуем.

– Потому что очень хочу услышать ваши ответы.

– Зачем? Почему? Я ничего не понимаю!

Похоже, он отчасти действительно впал в смятение. Ни в коем случае не давать ему передышки.

– Вы когда-нибудь дрались?

– Нет.

– Вы кого-нибудь били по лицу?

– Нет.

– Вы когда-нибудь били женщину?

– Мне кажется, женщина входит в понятие «кто-нибудь».

Похоже, он опять приходит в себя. Черт. Тема насилия не действует на него. Хладнокровный подонок.

– Вы когда-нибудь применяли насилие к женщине?

Лицо его абсолютно непроницаемо.

– Нет.

Единственное слабое место, которое мне пока удалось нащупать, – дочь. Значит, надо задавать «плохие» вопросы о дочери.

– Сколько лет дочери?

– Двенадцать.

Заиграл желваками.

– В каком она классе?

– В седьмом.

– Ее любимый предмет в школе?

Вижу, как на виске обозначилась жилка, которой раньше не было заметно. И она пульсирует.

– Математика.

– Как зовут лошадь дочери?

И пульсирует.

– Люси.

– Вы хороший отец?

Стиснул зубы.

– Да.

– Вы когда-нибудь применяли насилие к женщине?

– Нет.

– Как зовут лучшую подругу дочери?

– Не знаю.

– Аника, – подсказываю я. – Аника Мелер. Ленцен судорожно сглатывает подкативший к горлу комок. Я абсолютно спокойна.

– Любимый цвет дочери?

– Оранжевый.

Рука его инстинктивно тянется к виску, вопросы о дочери его достали. Отлично.

– Любимый фильм дочери?

– «Ариэль».

– Вы кого-нибудь убивали?

– Нет.

Он ответил так же быстро, как и на предыдущие вопросы. При этом прекрасно понимает, что мы подошли к главному. На что он надеется? Как он собирается выпутываться из этой ситуации?

– Вы боитесь смерти?

– Нет.

– Самое страшное событие в жизни?

Он кашлянул:

– То, что происходит сейчас.

– Существует то, ради чего вы готовы убить?

– Нет.

– А ради дочери вы готовы убить?

– Да.

– Но вы же только что сказали…

Он теряет самообладание.

– Я помню, что я только что сказал! – орет он. – Господи! Естественно, я сделаю все, чтобы защитить своего ребенка.

Пытается успокоиться, но не получается.

– Скажите мне, наконец, что здесь происходит?!

Он прямо-таки ревет.

– Что значит это дерьмо? Это игра? Вы собираете материал для нового детектива? Используете меня как подопытного кролика? Да? Дерьмо!

Он бьет кулаком по столу. Его ярость похожа на стихийное бедствие, мне становится страшно, несмотря на пистолет, но я стараюсь ни единым движением не выдать своих чувств. Снаружи опять светит солнце, чувствую тепло на своей щеке.

– Успокойтесь, господин Ленцен, – говорю я и угрожающе приподнимаю пистолет. – Это не игрушка.

– Я вижу, – гневно рычит он. – Вы что, думаете, перед вами мальчик из церковного хора? Я прекрасно знаю, как выглядит настоящее оружие. В Алжире меня дважды чуть не похитили. В Афганистане я делал репортаж о чертовом полевом командире, так что в состоянии отличить настоящий пистолет от водяного из магазина игрушек, можете мне поверить.

Лицо его стало багровым. Он теряет контроль над собой. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Похоже, вам не нравится то, что происходит, – спокойно говорю я.

– Вы чертовски правы! Скажите, по крайней мере…

– Но в ваших силах все это прекратить, – прерываю его я.

Стараюсь говорить как можно спокойней. Никогда мне не было так приятно думать о микрофонах в своем доме, как в этот момент.

– И как? – раздраженно спрашивает он.

– Дать мне то, чего я хочу.

– Да чего же вы хотите, черт вас возьми?!

– Правду, – говорю я. – Хочу, чтобы вы признались.

Ленцен молча смотрит на меня. Мы со стволом пистолета молча смотрим на Ленцена. Он прищуривается.

– Вам нужно мое признание? – недоверчиво повторяет он.

У меня внутри все задрожало. Да!

– Именно этого я добиваюсь от вас.

Ленцен издает какой-то низкий гортанный звук.

Я не сразу понимаю, что он – смеется. Нервно. Истерически.

– Но скажите же мне, ради бога, в чем я должен признаться? Что я вам сделал? Я не напрашивался на это интервью!

– Не понимаете, о чем я?

– Не имею ни малейшего понятия, – говорит Ленцен.

– Мне нелегко…

Но продолжить фразу я не успеваю. Стремительный бросок. За долю секунды он успевает вскочить, обогнуть стол, сбить меня со стула. Больно бьюсь головой об пол, Ленцен уже на мне. Раздается выстрел, голова раскалывается, перед глазами красные пятна, в мозгу непрерывный свист, я пинаюсь, барахтаюсь, пытаясь избавиться от тяжести Ленцена, но он слишком большой, хочу вырваться, вырваться и, скорее инстинктивно, чем осознанно, бью его пистолетом по голове. Он вскрикивает и обмякает. Сваливаю его с себя, встаю на ноги, отступаю на несколько шагов, натыкаюсь на свой стул и едва не падаю. Но все-таки остаюсь на ногах, тяжело дышу. Направляю пистолет на Ленцена. Вдруг чувствую, что совершенно спокойна, гнев ушел, осталась только холодная ненависть. Нестерпимо хочется нажать на курок. Ленцен неподвижно сидит передо мной на корточках и не сводит глаз с направленного на него пистолета. Широко распахнутые глаза, блестящие капли пота на лице, грудь тяжело вздымается и опускается – все как в замедленной съемке. Рука с пистолетом дрожит. Атака отбита. Я снова хозяйка положения. Чуть опускаю пистолет. Замечаю, что забыла дышать, беру себя в руки, выдыхаю. Ленцен с трудом переводит дух, мы оба с трудом переводим дух. Из раны на голове у него сильно идет кровь. Он становится на колени, смотрит на меня, глаза холодные, с металлическим блеском, раненый зверь.

– Встаньте, – говорю я.

Ленцен встает. Ощупывает голову, с ужасом смотрит на свои пальцы в чем-то слишком красном. Подавляю приступ тошноты.

– Повернитесь и идите к двери. Медленно.

Он недоуменно смотрит на меня.

– Идите, – повторяю я.

Он подчиняется. Иду за ним с поднятым пистолетом, ноги плохо слушаются, веду его к гостевой ванне, которая, к счастью, рядом со столовой. Заставляю взять полотенце, намочить, приложить к ране. Выясняется, что рана совсем небольшая, не очень-то сильно я его приложила. Оба молчим, слышно только наше тяжелое дыхание.

Потом веду его обратно в столовую, сажаю на прежнее место, сама сажусь напротив.

В столовой стало темнее, солнце скрылось за плотными облаками. Снаружи уже сумерки, узкий рубеж между днем и ночью. Вдалеке гремит. Похоже, надвигается предсказанная Шарлоттой гроза. Пока еще далеко, но воздух в комнате так наэлектризован, словно гроза давно уже здесь.

– Прошу вас, – говорит Ленцен, – отпустите меня.

Смотрю на него. Что он себе думает?

– Я не понимаю, что происходит, – говорит он. – Не понимаю, чего вы от меня хотите. Не понимаю, какую игру вы ведете. Но в любом случае – вы победили.

В глазах его блестят слезы. Неплохо. Похоже, удар по голове пошел ему на пользу.

– Не понимаете, что здесь происходит? – спрашиваю я.

– Нет!

Он почти кричит.

– Почему вы сказали, что думали, будто убийца – сестра жертвы, – спрашиваю я. – Хотели спровоцировать меня?

– Да на что это могло вас спровоцировать? Я вас не понимаю! – восклицает Ленцен. – Вы же сами хотели говорить о вашей книге.

Неплохо.

– А с Шарлоттой?

Он смотрит так, будто я говорю на незнакомом языке.

– С Шарлоттой?

– С Шарлоттой, моей помощницей. Это что было?

Ленцен тяжко вздыхает. Берет себя в руки и старается говорить спокойно.

– Послушайте. Ваша помощница довольно откровенно флиртовала со мной. И я с этим ничего не мог поделать. Был с ней вежлив и не более того, и вы не можете из-за этого подвергать меня такому…

– А вопрос о моей собаке?

– Фрау Конраде, в этом вопросе не было никакого умысла. Пожалуйста, вспомните, как все было. Я пришел сюда по вашему желанию. Вы меня пригласили. Мне поручили взять у вас интервью. До определенного момента мы вежливо разговаривали. Я не сделал ничего, что бы могло оправдать ваше поведение по отношению ко мне.

– Зачем вы спросили о моей собаке? – повторяю я свой вопрос.

– Я же брал у вас интервью, правильно? – спрашивает Ленцен.

Он смотрит на меня, как на опасного зверя, который в любой момент может на него наброситься. Чувствую, каких усилий стоит ему сохранять спокойствие.

Я молчу.

– Вы сказали, что у вас есть собака, – продолжает Ленцен. – Я спросил, как ее зовут, это же абсолютно естественно.

Похоже, он постоянно думает о том, что я просто сумасшедшая. Абсолютно непредсказуемая. Это хорошо. С известной долей везения я скоро его дожму.

– Почему вы спросили, боюсь ли я смерти?

– Что?

– Почему вы спросили, боюсь ли я смерти? – повторяю я.

Снова слышу раскаты грома, где-то далеко-далеко. Угрожающие, гулкие, будто там топает великан.

– Я не спрашивал, – говорит Ленцен.

Его недоумение абсолютно искреннее. Мне снова хочется встать и зааплодировать его самообладанию.

– Пожалуйста, дайте мне уйти, – жалобно говорит он. – Я готов забыть все, что здесь произошло. Только…

– Я не могу отпустить вас, – прерываю я его.

Он смотрит на меня в полном замешательстве.

Лицемерные ужимки, крокодиловы слезы, жалобное нытье – все это вызывает у меня отвращение. С трудом сдерживаю тошноту. Семь ножевых ран. А сам разнюнился от одной небольшой ранки на голове. Медленно перевожу дух. Задаю вопрос:

– У вас есть дети?

Ленцен стонет и закрывает лицо руками.

– Прошу вас, – умоляет он.

– У вас есть дети? – повторяю я.

– Прошу вас, оставьте в покое мою дочь, – умоляет он.

Я вижу, он плачет.

– Как зовут вашу дочь?

– Что вам нужно от моей дочери?

Это почти мольба. И вдруг понимаю. Он что, решил, будто я собираюсь что-то сделать с его дочерью? И поэтому расспрашиваю о ней? Решил, что дочери что-то угрожает? До этого я бы никогда не опустилась. Но с другой стороны, это хорошо. Решаю не обращать внимания на его скулеж. Похоже, он уже почти дошел до кондиции и скоро я добьюсь чего хочу.

– Вы знаете, что мне нужно, – говорю я. А между строк явно читается: «Дай мне то, чего хочу, и я оставлю твою дочь в покое». Ленцен понял, и я поняла, что он понял. У меня нет времени на угрызения совести.

– Признание, – говорит Ленцен.

Волна адреналина, которая накрыла меня во время схватки с Ленценом и которая в последние несколько минут начала было отступать, вдруг обрушилась на меня с новой силой. Мне стало жарко.

– Признание, – говорю я.

– Но я не понимаю…

Снова здорово? Сколько можно тянуть эту волынку?

– Я помогу вам, – говорю я.

Он растерянно смотрит на меня.

– Где вы были двенадцать лет назад?

Он на мгновенье задумывается.

– В Мюнхене. Это был последний год перед отъездом за границу.

– Вы знакомы с Анной Михаэлис?

В его глазах не отразилось ничего. Абсолютно ничего.

– Нет. А кто она?

Врет. Но я невольно восхищаюсь им. Чертовски хорошо держится, и это ведь под дулом пистолета. Может, он правда не боится смерти?

– Почему вы лжете?

– Хорошо-хорошо, – говорит он. – Дайте подумать. Фамилия мне кажется знакомой.

Что за игру ты ведешь, Виктор Ленцен?

– Готовясь к интервью, я выяснил, что ваша фамилия Михаэлис. Конраде – псевдоним. В честь Джозефа Конрада, вашего любимого писателя, так?

С трудом сдерживаю гнев. Он продолжает свой спектакль.

– Анна Михаэлис ваша родственница? – спрашивает он.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года? – спрашиваю я.

Он растерянно смотрит на меня. Глядя на него, можно даже посочувствовать. Окровавленный, жалкий, шмыгает носом.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года? – повторяю я.

Давить. Изматывать. Сломать.

– Черт возьми, как я могу сейчас это вспомнить?

– А вы постарайтесь, – говорю я.

– Не знаю!

Он снова закрывает лицо руками.

– Почему вы убили Анну Михаэлис?

– Что?

Он вскакивает и отшвыривает в сторону стул. Его резкое движение и стук стула об пол заставляют меня вздрогнуть. Мелькает мысль, что он предпримет вторую попытку напасть на меня, – вскакиваю на ноги и отступаю на несколько шагов. Но Ленцен не атакует, он испуганно смотрит на меня.

– Я хочу знать, почему вы убили мою сестру, – говорю я.

Он молча смотрит на меня. Я смотрю на него. Ничего не чувствую. Все во мне каменное и ледяное, и только пистолет нестерпимо жжет руку.

– Что? Вы обвиняете меня…

– Зачем вы это сделали? – прерываю его я. – Почему Анна?

– О господи, – едва слышно проговаривает он.

Он покачнулся.

– Вы думаете, что я убил вашу сестру, – мямлит он.

Пошатнувшись, он отступает в сторону, хватает воздух ртом. Опускает глаза и невидящим взглядом смотрит в пол прямо перед собой.

– Я это знаю, – поправляю его я.

Виктор Ленцен поднимает взгляд и смотрит на меня округлившимися глазами. Хватается за край стола, отворачивается, наклоняется и начинает блевать короткими судорожными толчками. В ужасе смотрю на него. Он весь в крови, он плачет, он блюет.

Наконец приходит в себя, выпрямляется, кашляя и хрипя, поворачивается ко мне. На верхней губе блестят капли пота. На лице странное выражение побитого ребенка. На мгновение монстр, который все это время сидел напротив меня, превратился в обыкновенного человека, и от жалости у меня засосало под ложечкой. Я вдруг почувствовала его страх, страх за себя, но еще больше за собственного ребенка, – все это крупными буквами было написано на его лице.

Это его лицо. Снова замечаю несколько веснушек. Вдруг представляю, каким он был в детстве. Все еще впереди – и жизнь, и морщины. Эти симпатичные морщины. Ловлю себя на мысли, что это лицо могло бы мне даже понравиться. Это неповторимое ощущение, когда проводишь пальцами по морщинам. Вспоминаю замечательную свою бабушку, ее морщинистое лицо и эти милые теплые складки, когда проводишь по ним пальцами. Лицо Ленцена на ощупь, наверное, совсем другое. Жестче.

Стряхиваю эти мысли. Чем я занимаюсь? Что это за мысли? Я как ребенок, которому хочется погладить тигра в зоопарке, но я давно уже достаточно взрослая, чтобы понять: он запросто откусит мне руку.

Соберись, Линда.

Я не могу себе позволить жалеть его.

Ленцен опять начинает хватать ртом воздух.

– Вы убийца, – говорю я.

Он молча отрицательно трясет головой.

Я в затруднении. Или у Виктора Ленцена нет границы предельной нагрузки, или… но у меня не хватает смелости додумать эту мысль до конца. А что, если эта граница, после всего, что я с ним сделала, Виктором Ленценом уже давно пройдена? И он не сознается по одной простой причине: ему не в чем сознаваться?

Нет!

Я знаю, как опасны такого рода мысли. Надо взять себя в руки. И вспомнить уроки доктора Кристенсена: такие мысли ведут к поражению. Ведь ситуация действует разрушительно не только на Ленцена, но и на меня. Нельзя отступать ни на миллиметр, нельзя проявлять жалость и уж конечно нельзя сомневаться. Я уже зашла слишком далеко, чтобы сомневаться. Виктор Ленцен виновен. И у каждого человека есть своя граница предельной нагрузки. И в случае Ленцена мы просто еще до нее не дошли. Он часто бывал в экстремальных ситуациях. Об этом он сам говорил. Возможно, сейчас самое время предложить ему достойный выход. Простое очевидное решение – во всем сознаться.

– Господин Ленцен, – говорю я. – Дайте мне, что я хочу, и обещаю – я отпущу вас.

Он хрипло кашляет, поднимает на меня глаза.

– Дайте мне то, чего я хочу, и этот кошмар закончится, – повторяю я.

Слышу, как он громко сглатывает подкативший к горлу комок.

– Но ведь вам нужно мое признание! – говорит он, слегка отворачиваясь от меня. Руки его прижаты к солнечному сплетению.

– Именно.

Понимаю, что он скажет. Мол, если я признаюсь, вы просто застрелите меня. Почему я должен вам верить? Естественно, у меня есть на это ответ: просто потому, что у вас нет другого выбора, господин Ленцен.

Он молчит. Потом смотрит мне прямо в глаза.

– Мне не в чем сознаваться, – говорит он.

– Господин Ленцен, вы не очень хорошо понимаете ситуацию. У вас есть всего два варианта. Вариант номер один: вы говорите мне правду. Это все, чего я хочу. Я хочу знать, что произошло с моей младшей сестрой в ту ночь, двенадцать лет назад. Вы мне рассказываете, и я вас отпускаю. Это вариант номер один. Вариант номер два – мой пистолет.

Ленцен смотрит в глубину направленного на него ствола.

– И к тому же, – говорю я, чуть-чуть приподнимая пистолет, – мое терпение небезгранично.

– Прошу вас, – говорит Ленцен. – Поймите, вы ошибаетесь.

Подавляю тяжелый вздох. Сколько он еще будет врать? Решаю поменять тактику.

– Дать вам носовой платок, вытереть рот? – спрашиваю я, стараясь говорить по-доброму, почти участливо.

Он отрицательно качает головой.

– Стакан воды?

Качает головой.

– Господин Ленцен, я понимаю, почему вы лжете, – говорю я. – Вам трудно поверить, что я отпущу вас после того, как вы мне все расскажете. Вас вполне можно понять. Но я говорю правду. Вы рассказываете то, что я хочу знать, и я вас отпускаю.

В столовой снова установилась полная тишина, слышно только, как он тяжело дышит. Сидит согнувшись. Кажется, даже стал меньше ростом.

– Я не собираюсь вас обманывать, – говорю я. – Естественно, я сообщу обо всем в полицию. Но этот дом вы покинете целым и невредимым.

Он слушает внимательно. Поднимает глаза на меня.

– Я не убийца, – говорит он. В глазах его блестят слезы. Непонятно, то ли это от злости, то ли он опять готов расплакаться. Несмотря ни на что, в эту минуту мне его жалко.

Ленцен медленно встает со стула, отнимает руку от живота, поворачивается ко мне, смотрит на меня. Глаза покраснели, он как будто постарел. Морщины, появлявшиеся на его лице, когда он улыбался, исчезли. Вижу, как он подавляет инстинктивное желание – вытереть рот воротничком своей дорогой рубашки. Чувствую, как воняет лужа блевотины у него под ногами. Он не чувствует ничего, кроме страха.

Подавляю свою жалость, говорю себе, что все нормально. Чем хуже ему, тем лучше. Он жалок, ему стыдно. И это хорошо! Сжимаю рукоятку пистолета так, что побелели костяшки пальцев. Ленцен молча смотрит на меня. Противостояние. Я не заговорю первой. Посмотрю, как он будет выкручиваться из этой ситуации. Выход есть, он ясен как день. Ленцен должен во всем сознаться.

Он абсолютно неподвижен. В небе за окном сверкают молнии. Слышу свое дыхание, слышу его дыхание, неровное, сиплое. Несколько наших вдохов спустя снаружи доносится раскат грома. Опять полная тишина.

Ленцен закрывает глаза, словно пытаясь освободиться от кошмара, который с ним происходит. Глубоко вздыхает, открывает глаза и начинает говорить. Наконец-то.

– Прошу вас, фрау Конраде, выслушайте меня.

Молча сморю на него.

– Тут какая-то ошибка. Меня зовут Виктор Ленцен. Я журналист. Отец семейства. Возможно, не самый хороший, но…

Он не может собраться с мыслями.

– Я ненавижу насилие. Я пацифист. Я участвовал в акциях за права человека. Я за всю свою жизнь никому ничего не сделал.

Он смотрит на меня честным взглядом. Я начинаю сомневаться.

– Да поверьте же мне, наконец! – умоляет он.

Но я не имею права сомневаться.

– Еще раз вы солжете, и я нажимаю на курок.

Не узнаю своего голоса. И сама не уверена в том, что говорю, – правда ли я готова на это, или же все только слова.

– Еще раз вы солжете, и я нажимаю на курок, – повторяю я, словно пытаясь убедить себя в том, что способна на это.

Ленцен молчит. И смотрит на меня.

Жду. Слышу, как приближается гроза. Приближается буря. Долго жду. Понимаю, он решил больше ничего не говорить.

Тогда – мой ход.

23. Йонас

Работая над делом, обычно довольно скоро понимаешь, будет ли оно раскрыто быстро и вообще – будет ли оно хоть когда-нибудь раскрыто. В отличие от своих коллег Йонас чувствовал, что дело этой ангелоподобной девушки, найденной зарезанной в своей квартире, вряд ли удастся быстро раскрыть. Его сотрудники ожидали, что вот-вот найдется ревнивый любовник или оскорбленный «бывший», к тому же есть свидетельница. Но Йонас все больше начинал испытывать чувство неуверенности, темное и тяжелое, почти не оставлявшее места даже для умеренного оптимизма. Ясно, что все указывает на «убийство на почве личных отношений». К тому же есть фоторобот убийцы. Но в окружении жертвы не нашлось никого похожего. Как такое может быть, если произошло убийство на почве личных отношений? Понятно, что была тайная связь, вообще такое возможно. Но не в случае Бритты Петерс.

Йонас тяжело вздохнул и вошел в комнату для совещаний. Там его встретил знакомый букет запахов – ПВХ-панелей и кофе из автомата. Вся команда в сборе. Михаэль Джирзевски, Фолькер Циммер, Антониа Буг и Нильгюн Арслан, его любимая сотрудница, недавно вернувшаяся из декретного отпуска. Было шумно – коллеги обменивались впечатлениями о недавнем футбольном матче, новом фильме, походе в пивную. Все залито неизменным неоновым светом, хотя за окнами сияло солнце. Йонас выключил свет и прошел на свое место.

– Всем доброе утро, – сказал он. – Начнем. Фолькер!

И посмотрел на своего сотрудника, одетого в джинсы и черную рубашку поло.

– Я поговорил с арендодателем, хозяином квартиры, в которой жила жертва, – начал Циммер. – Соседка рассказала, что Бритта Петерс жаловалась, будто этот хозяин наведывался в квартиру в ее отсутствие. Без предупреждения.

– Это мы все знаем, – нетерпеливо сказал Йонас.

– Да. Единственное преступление, которое можно вменить в вину хозяину, его зовут Ганс Фельдман, это то, что он три часа подряд мучил собственного сына и невестку, жену сына, своими фотографиями, которые привез из отпуска в Швеции. Примерно в то время, когда произошло убийство.

– У него есть алиби?

– Да. Сын и невестка ночевали у него.

– Он не мог незаметно отлучиться?

– Это не исключено, – ответил Циммер. – Но если верить показаниям свидетельницы, то человек, которого она видела, это не Ганс Фельдман. Ему за семьдесят.

– Хорошо, – сказал Йонас. – Что у тебя, Миха?

– Бывший тоже отпадает, – сказал Михаэль Джирзевски.

– Первая любовь? – спросила Буг.

– Точно. Они довольно долго были вместе, но расстались не очень хорошо. Но он порвал с ней окончательно, ни разу не возвращался, – сказал Джирзевски.

– Хорошо, это, конечно, делает его менее подозрительным, – сказал Йонас, – но все-таки нельзя его совсем исключать.

– К сожалению, придется. Он в это время путешествовал. Со своей новой пассией, Ванессой Шнайдер. Медовый месяц на Мальдивах.

– Хорошо. Дальше. Что еще? – спросил Йонас.

– Короткий вопрос по бывшему, – сказала Нильгюн. – Известно, почему он ее оставил?

– Считал, что она ему изменяет, – ответил Джирзевски. – Но все ее подружки и сестра клянутся, что все это чушь, он просто искал повода, чтобы ее бросить, потому что он – дальше цитата – «просто свинья».

– Хорошо, – сказал Йонас. – Свинья, не свинья, но он отпадает. Что еще?

– Не так много, – сказала Антониа Буг. – Больше никаких любовников, никаких бывших, никаких ссор на работе, никаких долгов, никаких врагов, никаких дрязг. Одним словом: Бритта Петерс была на редкость скучным человеком.

– Или на редкость хорошим, – сказал Йонас.

Все замолчали.

– Ладно, – сказал Йонас. – Нам не остается ничего другого, как искать таинственного незнакомца, которого свидетельница видела на месте преступления.

– Или хотела увидеть, – сказала Антониа Буг. – Я уверена, что сестра лжет. Поверьте. Даже сотрудник, который делал с ней фоторобот, говорит, что у него было такое впечатление, что она выдумывала это лицо на ходу.

Йонас вздохнул.

– Не у всех хорошая память на лица, – сказал он. – К тому же в такой стрессовой ситуации. И зачем бы Софи Петерс убивать сестру? Она сразу же, как только обнаружила тело, вызвала полицию. На ее одежде не было крови. К тому же характер ножевых ранений на теле жертвы говорит о том, что убийца был выше ростом, чем Софи Петерс, – и скорее всего мужчина. Поэтому…

– Я все это знаю, – прервала его Антониа. – И я не утверждаю, что она убийца. А что, если она выгораживает убийцу? И не надо мне рассказывать, что сам веришь в историю о таинственном незнакомце.

– Кого она выгораживает?

– Не знаю. Может, ее любовник? Вспомни, как Софи Петерс реагировала на вопрос, почему она поссорилась со своим любовником.

Йонас подумал о картонных ящиках в прихожей Софи. Любовник съезжал с квартиры. Что значил этот съезд?

– Софи Петерс и ее любовник недавно расстались, – сказал Йонас.

По комнате пробежал шепоток. Антониа Буг в возбуждении хлопнула ладошкой по колену.

– Ну вот! – воскликнула она. – Вот вам, пожалуйста!

Йонас поднял руку, призывая к спокойствию.

– Есть доказательства, что у любовника Софи Петерс была интрижка с жертвой? – спросил он.

Фолькер Циммер попытался было что-то сказать, но его опередила Антониа Буг.

– Подружка Бритты Петерс утверждает, что этот Пауль Альбрехт был без ума от Бритты, и Софи Петерс об этом знала. Будто бы Бритта сама рассказала об этом сестре.

– Прошу прощения, ребята, – сказал Циммер, наконец улучив такую возможность. – Вынужден, к сожалению, охладить ваш пыл. Вчера я проверил этого любовника. Вдень преступления он действительно поругался с Софи Петерс. И после того, как она в гневе удалилась искать утешения у сестры, он с двумя сослуживцами из адвокатской конторы пошел в пивную, и там они так набрались, что официанту пришлось их выпроводить и вызвать такси. Он при всем желании ничего не смог бы сделать. Он совершенно ни при чем.

В комнате повисла тишина. Все беспомощно молчали.

– Все нормально, – сказал Йонас. – Антониа, Михаэль, пожалуйста, поговорите еще раз с сослуживцами убитой. Выясните, действительно ли она собиралась уходить, а может, уже уволилась, выясните все подробно. Фолькер и Нильгюн, поговорите еще раз с бывшим парнем жертвы. Выясните, может, действительно у Бритты появился новый мужчина. Спросите, с чего он взял, что Бритта Петерс ему изменяет. А я тем временем еще раз поговорю с нашими экспертами-криминалистами.

Когда вся его команда разлетелась, Йонас с трудом подавил желание выйти на улицу и выкурить сигарету. Дело принимало все более неприятный оборот. Если убийцу не удастся обнаружить среди окружения жертвы, тогда все будет очень, очень плохо. И он не сможет выполнить обещание, которое дал Софи.

20

Виктор Ленцен стоит, наклонив голову, смотрит на меня исподлобья и молчит. Смотрю на него. Больше никакой мягкости с моей стороны. Что бы ни произошло.

Мы снова садимся. Я заставила его сделать это, угрожая пистолетом.

– Где вы были двенадцать лет назад? – спрашиваю я.

Ленцен издает какой-то жалобный звук, но не отвечает.

– Где вы были двенадцать лет назад?

Я повторяю, не повышая голоса, не крича, ровно, спокойно, как меня учили.

– Вы знаете Анну Михаэлис?

Ленцен смотрит на меня. Я смотрю на него.

Это действует на нервы – долго смотреть кому-то в глаза. У Ленцена глаза серые, светлые, очень светлые. Но в этой серости есть различимые оттенки, несколько зеленых и карих крапинок, и она окаймляет маленькие черные круги зрачков. Глаза Ленцена похожи на одновременное затмение двух солнц.

– Вы знаете Анну Михаэлис?

Молчание.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года?

Молчание.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года?

Ничего. Только хмурится. Словно впервые слышит эту дату и впервые пытается вспомнить.

– Не знаю, – наконец тихо говорит он.

Заговорил. Это хорошо.

– Почему вы мне лжете, господин Ленцен?

Если бы дело было в кино, мне следовало бы направить пистолет ему прямо в лоб, чтобы подкрепить свои слова.

– Где вы были двенадцать лет назад?

Молчит.

– Отвечайте, черт вас возьми!

– В Мюнхене, – говорит Ленцен.

– Вы знаете Анну Михаэлис?

– Нет.

– Почему вы лжете, господин Ленцен? Это же бессмысленно.

– Я не лгу.

– За что вы убили Анну Михаэлис?

– Я никого не убивал.

– Сколько женщин вы еще убили?

– Я никого не убивал.

– Кто вы?

– Что?

– Кто вы? Насильник? Грабитель? Вы знали Анну? – Анну? – повторяет Ленцен, и у меня мурашки бегут по коже. – Нет.

Когда он произносит это имя, Анна, – которое читается с конца так же, как и с начала, чем так гордилась сестра, – со мной что-то происходит. Я дрожу. Я вижу Анну, боявшуюся крови и лежащую в кровавой луже. И понимаю, что так просто Ленцен отсюда не уйдет. Виктор Ленцен или во всем сознается, или умрет.

Ленцен молчит.

– Вы знаете Анну Михаэлис?

– Нет. Я не знаю никакой Анны Михаэлис.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года?

Снова молчание.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года?

– Я… – запинается он. – Не помню.

Это бесит меня. Он прекрасно знает, где был двадцать третьего августа две тысячи второго года. Он прекрасно знает, к чему я веду. Я уже выложила все карты на стол. На что он надеется?

– Что это значит? – спрашиваю я, не в силах скрыть своего раздражения.

– Фрау Конраде, прошу вас, выслушайте меня. Прошу вас, сделайте такую милость.

Он меня достал. Ломая его, я сама себя измотала. Не могу выносить этого взгляда, этого голоса, этой лжи. Я уже не верю в то, что он сознается.

– Ну, хорошо, – говорю я.

– Я не знал, что вы потеряли сестру, – говорит он, и от этого наглого лицемерия у меня даже задрожала рука, сжимающая пистолет.

Он говорит это с безнадежной скорбью, так, словно это несчастный случай, в котором никто не виноват. Мне хочется снова стукнуть его по башке, только посильнее и не один раз.

Он читает это желание в моих глазах и, защищаясь, непроизвольно закрывается руками. Какой жалкий, какой покорный, словно побитый ребенок, как он пытается разжалобить меня. Какая низость.

– Я не знал об этом, – повторяет Ленцен, – и очень вам сочувствую.

Мне хочется его пристрелить. Заодно узнаю, что при этом чувствуешь.

– Вы действительно считаете, что это сделал я?

– Я знаю, что это сделали вы, – уточняю я. – Да.

Ленцен на мгновение умолкает.

– Почему? – наконец спрашивает он.

Я недоуменно хмурюсь.

– Откуда вы это знаете?

Что за спектакль, Виктор Ленцен? Ты это знаешь. Я это знаю. И ты знаешь, что я знаю.

– Откуда вы это знаете? – снова спрашивает он.

Во мне что-то оборвалось, мое терпение лопнуло.

– Да потому что я видела тебя! – кричу я. – Потому что я смотрела тебе в глаза, точно так же, как смотрю сейчас. Кончай врать, кончай притворяться, я вижу тебя насквозь, я вижу тебя насквозь.

Сердце колотится, задыхаюсь, как будто пробежала стометровку. Он выглядит растерянным. Снова инстинктивно закрывается руками.

Меня колотит. Но одна мысль останавливает меня: если я его пристрелю, то никогда не узнаю, почему Анна должна была умереть.

– Но это невозможно, фрау Конраде, – говорит Ленцен.

– И тем не менее это так.

– Я не знал вашу сестру.

– А тогда зачем ты ее убил?

– Я никого не убивал! Вы ошибаетесь!

– Я не ошибаюсь!

Ленцен смотрит на меня как на капризного ребенка, который уперся и не поддается никаким уговорам.

– Да что же произошло, в конце концов? – спрашивает он.

На мгновение, только на одно мгновение закрываю глаза. Изнутри по сомкнутым векам бежит красная рябь.

– При каких обстоятельствах погибла ваша сестра? И где? – спрашивает Ленцен. – Если бы я знал подробности, мне, возможно, удалось бы вас убедить в том…

Боже, дай мне силы не нажать на курок.

– Я сразу узнала тебя, когда увидела по телевизору, – бросаю ему в ответ.

– Возможно, вы тогда видели кого-то…

– Ты прав, черт возьми! Конечно, я видела кого-то!

– Но не меня!

Как он может так говорить? Как он может так говорить? Мы оба были там, и как он может так говорить, на что он надеется? Мы оба были там, в той комнате, в тот жаркий летний день, с запахом крови.

Мгновенно напрягаюсь, заметив его движение, – он встает из-за стола. Инстинктивно встаю и направляю пистолет прямо в грудь. Что бы он ни сделал, я успею его остановить. Он поднимает руки.

– Рассудите сама, Линда, – говорит он. – Если бы я был виновен, я бы уже давно сознался.

Какой он тяжелый, этот пистолет.

– Рассудите, Линда. Речь идет о человеческой жизни. Я понял, вы – суд присяжных. Вы обвиняете меня в убийстве, и вы – суд присяжных. Так?

Киваю.

– Тогда дайте мне право сказать слово в свою защиту.

Снова киваю, едва скрывая отвращение.

– Есть ли у вас другие доказательства моей вины, кроме того, что думаете, будто видели меня на месте преступления?

Не отвечаю. Ответ мучителен для меня. Нет.

– Рассудите, Линда. Прошло двенадцать лет, ведь так? Ведь так?

Киваю.

– Целых двенадцать лет. И вдруг по телевизору вы видите убийцу сестры? Какова вероятность такого события?

Мне не нравится этот вопрос. Я сама не раз задавала его себе, долгими ночами, после «землетрясения». Меня тошнит. Голова раскалывается. Все кругом плывет.

– Рассудите сама, Линда. Какова вероятность?

Не отвечаю.

– Вы уверены, что я виновен, Линда? Не скорее всего, не на девяносто девять и девять десятых процента, а абсолютно уверены, без тени сомнения. Если да, то стреляйте в меня – здесь и сейчас.

Все вокруг плывет.

– Рассудите сама. Речь идет о двух человеческих жизнях, вашей и моей. Вы уверены?

Не отвечаю.

– Вы абсолютно уверены, Линда?

Мне плохо. Голова раскалывается, столовая вращается по вытянутой эллиптической орбите, и я думаю о том, что и сама земля с непостижимой скоростью летит в пустом и холодном пространстве вселенной. У меня кружится голова.

– Ваша сестра была убита двадцать третьего августа две тысячи второго года? – спрашивает Ленцен.

– Да, – тихо говорю я.

Ленцен глубоко вдыхает, медленно выпускает воздух. Похоже, он размышляет. Молчит. Похоже, на что-то решился.

– Мне кажется, я знаю, где был в этот день, – наконец говорит он.

Напряженно смотрю на него. Он стоит передо мной с поднятыми руками. Приятный интеллигентный человек, который вполне мог бы мне и понравиться, не знай я, что скрывается за этой привлекательной внешностью. Нельзя позволить себя усыпить.

– Где была убита ваша сестра? – спрашивает Ленцен.

– Вы сами прекрасно знаете, – отвечаю я.

Ничего не могу с собой поделать, в броне самоконтроля появились трещины.

– Не знаю, – говорит Ленцен, – готовясь к интервью, я не нашел информации о том, что у вас была сестра, которую убили.

– Хотите знать, где была убита моя сестра? – спрашиваю я. – В своей квартире. В Мюнхене.

Ленцен вздыхает с облегчением.

– В это время меня не было в Мюнхене, – говорит он.

На это я только фыркаю.

– В это время меня не было в Мюнхене, и я могу это доказать.

Смотрю на него. Он с облегчением издает короткий, лишенный всякой веселости смешок и еще раз почти недоуменно повторяет:

– И я могу это доказать.

И садится за стол.

Я запрещаю себе покупаться на этот дешевый блеф, не свожу с него глаз, тоже сажусь. Ленцен снова смеется. Истерически. Он похож на человека, для которого худшее позади, он уже было совсем попрощался с жизнью, но вдруг впереди забрезжил свет надежды.

Что происходит?

– Если вас не было в Мюнхене, то где же вы были?

Ленцен смотрит на меня покрасневшими глазами. Он до предела измотан.

– В Афганистане, – говорит он. – Я был в Афганистане.

24. Софи

События прошлой ночи Софи вспоминала как сон. Согнувшаяся тень в ее машине, шаги за спиной, ее архаический ужас. Такой же ужас должна была испытывать Бритта в свои последние минуты.

Может, надо сообщить полиции, что за ней кто-то гнался? Но что она им скажет? Ей и самой сейчас это кажется не совсем реальным. И как она будет рассказывать о том, что произошло, этой высокомерной молодой комиссарше, на которую ее обязательно переключат, сколько ни объясняй, что хочешь поговорить с комиссаром Йонасом Вебером. Это обстоятельство волновало Софи куда больше, чем ей хотелось бы. Правда, они не дали ход заявлению против нее. Но все равно сейчас в полиции у нее не самая лучшая репутация. С другой стороны, человек, который преследовал ее на подземной стоянке, мог засветиться на камерах наблюдения. И тогда его существование было бы, наконец, доказано.

Проблема только в том, что сейчас, при свете дня, в привычной обстановке собственной квартиры, все происшествие ей самой казалось не очень реальным. А что, если в полиции просмотрят все записи и никого не обнаружат? Тогда вообще всем свидетельствам Софи будет грош цена.

Справится как-нибудь сама. Без чужой помощи. Она сидела за письменным столом. От выписок и газетных вырезок по делу ее уже тошнило. Груда противоречивых фактов и фальшивых версий, какие-то непроходимые дебри.

Софи закрыла лицо руками. Она чувствовала, как гибнет ее жизнь. Она это не сразу заметила – столько всего надо было сделать, все бегала, бегала, чтобы только не думать. И вот теперь ей больше нечего делать и ей пришлось – остановиться.

Больше ничего не осталось. Софи поговорила со всеми из окружения Бритты, восстановила в мельчайших подробностях последние дни Бритты. Посмотрела на двух новых сотрудников из конторы Бритты – ни один из них хотя бы отдаленно не походил на человека, которого она спугнула в квартире Бритты. Она даже проверила всех гостей с вечеринки у подружки, на которую Бритта ненадолго забегала перед смертью. Бесполезно. В поисках новых, неизвестных ей друзей она прошерстила все аккаунты Бритты в социальных сетях – ничего. Каждый раз, когда ей казалось, что она напала на след, все неизменно заканчивалось разбитыми надеждами. А полиция маниакально продолжала разрабатывать свою тупую версию ссоры с оскорбленным любовником. Даже приплели Пауля – что, конечно, сразу же оказалось полной чушью. Точно также как и с хозяином бриттиной квартиры, который оказался немножко слишком старым. Полная безнадега. Полиция никогда не найдет убийцу.

Зазвонил мобильный, высветился номер родителей. Меньше всего хотелось отвечать на этот звонок. В последнем разговоре мать упрекала Софи: это противоестественно, что она не плачет о сестре, и вообще надо бы быть рядом с родителями, а не носиться по городу и не строить из себя Джеймса Бонда. Мать так и сказала – «не строить из себя Джеймса Бонда». Звонки прекратились. Софи обвела взглядом стены своего кабинета, сплошь покрытые пришпиленными заметками, фотографиями, свидетельствами по делу об убийстве, которые она собрала за все это время. Многого она не могла понять. Как могло так случиться, что никто не видел убийцу? Почему он не напал на нее саму, ведь она его видела? Что бы он делал, если бы она не появилась? Почему не убежал, когда услышал, что кто-то вошел в квартиру? Если он был грабитель, почему ничего не украл? И самое главное, эта чертова мелочь, подробность, которую, как ни старалась, она никак не могла вспомнить, – там было что-то не так. Но из всех этих вопросов, на которые, возможно, она никогда не получит ответа, больше всего ее мучил один: почему? Почему ее сестра должна была умереть? Кто мог так ненавидеть Бритту? Бритту, которой все плакались в жилетку, Бритту, которая всем сочувствовала, такую Бритту! В очередной раз она убеждалась: это был незнакомец. Но как она найдет этого незнакомца?

Ей вдруг стало невыносимо душно в квартире. Она надела легкие теннисные туфли, вышла на улицу и побежала куда глаза глядят. Была суббота, судя по всему, день футбольного матча – когда Софи спустилась на станцию метро, там было не протолкнуться. Не имея никакой цели, Софи двигалась в водовороте толпы, пока не оказалась у дверей поезда, который шел в центр. Пахло по́том, в воздухе висело раздражение. Бесчисленные футбольные фанаты воняли пивом и орали агрессивные речевки. Людской поток внес ее в вагон. Она оказалась зажатой между тремя здоровыми бугаями. Поезд дернулся, прямо перед лицом Софи оказался рюкзак одного из фанатов, молния которого расцарапала ей щеку, когда поезд делал плавный поворот, окна были закрыты, люди перестали существовать сами по себе, образовалась человеческая масса, которая, как одно целое, ритмически покачивалась, потела, дышала спертым воздухом. Софи локтями попыталась отвоевать себе немного места, но масса не поддавалась ни на миллиметр, воздух превратился во что-то горячее, густое и вязкое, кто-то врубил свой геттобластер. Seven Nation Army, и толпа восторженно заревела в унисон. Софи стиснула зубы. Она чувствовала себя кассетной бомбой. На Главном вокзале из влажной духоты вагона Софи вынесло на платформу, и людской поток повлек ее к выходу. Софи пробилась через толпу, выскочила на свободное пространство и побежала. Войдя в музей, она вздохнула с облегчением. Это то, что ей надо, если она хочет сохранить присутствие духа: побыть в окружении любимых художников, хотя бы чуть-чуть – с Рафаэлем, Рубенсом и Ван Гогом, чуть-чуть красоты, чуть-чуть забвения. Софи купила билет, походила по залам и, наконец, оказалась у «Подсолнухов» Ван Гога. Она зачарованно смотрела на это буйство красок, чувствуя, какая мощная жизненная энергия исходит от картины, и вдруг на мгновение забыла и свои страхи, и свои печали, потому что, наконец, поняла, что было не так в квартире Бритты, что это была за мелочь, которая так поразила ее тогда и все это время не давала покоя.

21

И снова все перевернулось, снова наметилась угрожающая перемена в соотношении сил. Ленцен уже не кажется побитой собакой. Он отчасти обрел самообладание.

– У меня есть алиби, – говорит он.

Мы сидим в полумраке, непогода надвигается, раскаты грома все ближе, и у меня возникает нехорошее предчувствие, что случится что-то страшное, когда гроза дойдет до нас. Гоню эти мысли, убеждаю себя, все дело в том, что бабушка очень боялась грозы и у меня этот страх по наследству, что это всего лишь предрассудок.

Ленцен лжет. Он и должен лгать. Я его насквозь вижу.

– У меня есть алиби, – повторяет он.

– И вы это можете доказать? – спрашиваю я.

Голос мой звучит глухо. Меня настиг страх, холодный и беспощадный.

– Я вспомнил то лето, – говорит Ленцен. – Лето 2002-го. Чемпионат мира по футболу в Японии и Южной Корее. Финал Бразилия – Германия.

– Как вы докажете ваше алиби? – с нетерпением спрашиваю я.

– Двадцатого августа я должен был улетать в Афганистан, – говорит Ленцен. – Я точно помню, потому что у моей тогдашней жены день рождения двадцать первого августа и я был очень расстроен, что не смогу на нем присутствовать.

Мой мир зашатался.

Крепче сжимаю рукоятку пистолета, ищу опору. Это всего лишь очередной его финт.

– И вы можете это доказать?

Стараюсь выровнять дыхание.

– В то время я каждый день давал репортажи. С места событий. Подразделения Бундесвера были тогда в Афганистане относительно недавно, и публика интересовалась, что там происходит на Гиндукуше. Я неотлучно был при одном взводе. Репортажи должны быть в интернете. Думаю, они и сейчас доступны.

Смотрю на него. По телу бегут мурашки. Сверху донизу. Я не хочу ему верить. Он блефует.

– Проверьте, – говорит Ленцен и указывает взглядом на мой смартфон, который лежит передо мной на столе. Понятно, что он задумал, слава богу, мне понятно, что он задумал. Подонок! Надеется, что на мгновение я отвлекусь, он набросится на меня и выбьет пистолет, решил пойти ва-банк, будь что будет, или он или я, это его последний шанс.

Отрицательно качаю головой, указываю подбородком на его смартфон, не опуская пистолета. Я не забыла, как мгновенно он сумел обогнуть стол и наброситься на меня. Другой такой возможности я ему не предоставлю.

Ленцен кивает и берет свой смартфон. Начинает тыкать в экран.

Я начинаю нервничать. А что, если он, предвидя мою реакцию, просто наберет номер и позвонит в полицию?

– Только без глупостей, – говорю я. – Иначе вы не уйдете живым из этого дома.

Внутреннее содрогаюсь от слов, которые только что произнесла. Зачем ему звонить в полицию, если он убийца?

Ты не очень ясно мыслишь, Линда.

Ленцен мельком смотрит на меня и продолжает, нахмурившись, тыкать в экран. Наконец поднимает взгляд и с непроницаемым выражением лица кладет смартфон на стол, осторожно подвигает его ко мне. Беру, не спуская глаз с Ленцена. Опускаю взгляд, начинаю читать.

«Шпигель онлайн». Читаю, прокручиваю, опять читаю, опять прокручиваю – вверх, вниз. Имена, даты. «Шпигель онлайн». Архив. Виктор Ленцен. Афганистан. 21 августа 2002 г. 22 августа 2002 г. 23 августа 2002 г. 24, 25, 26, 27, 28 августа 2002 г.

Я читаю, читаю, снова и снова.

Я должна найти какой-то выход.

– Линда?

Прокручиваю вверх и вниз.

– Линда?

Слышу его голос как сквозь слой ваты.

– Линда?

Я поднимаю глаза.

– Как была убита ваша сестра?

Руки дрожат, как у старухи.

– Каким образом была убита ваша сестра? – снова спрашивает Ленцен.

– Семь ножевых ран, – отвечаю я, как во сне.

Слепая ярость. И кровь, все в крови.

Не знаю, сказала я это или только подумала.

– Линда, – говорит Ленцен. – Вы ошиблись. Прошу вас, поймите это.

Понять этого я не могу.

Я даже не могу толком понять, что он говорит. Я не в себе, все произошло слишком быстро, пытаюсь отмотать на три шага назад, пытаюсь осознать, что произошло, – Ленцен только что доказал свое алиби. Этого не может быть, этого не может быть.

– Вы же понимаете, что это значит, – говорит Ленцен, тихо, медленно, словно заговаривает ядовитую змею. – Убив меня, вы не свершите правосудия. Напротив. Что бы вы со мной ни сделали, убийца останется на свободе.

Для меня это как выстрел. Но если не Ленцен, то кто? Кто, если не он?

Нет, нет и нет. Я видела Ленцена.

– Линда, – говорит Ленцен, прерывая ход моих мыслей, – прошу вас, опустите пистолет.

Смотрю на него.

До меня медленно начинает доходить.

С 21 по 28 августа 2002 года Виктор Ленцен был в Афганистане. У него не было никакой возможности убить мою сестру.

Голова раскалывается, кругом все плывет, и я думаю, сколько я так живу: боль, головокружение, галлюцинации, песня, эта проклятая песня, и призрак в углу спальни, бессонница, кошмары. Я все поняла, и это понимание мучительно, невыносимо.

Я сошла с ума.

Или сойду, если так будет продолжаться.

Такова реальность, такова моя жизнь.

Результаты длительной изоляции: нарушение сна, потеря аппетита, когнитивное расстройство вплоть до галлюцинаций. Я все это знаю, я много читала.

Панические атаки, психологическая травма, писательская зачарованность вымыслом, и эти постоянные страшные муки совести за то, что не смогла спасти Анну, мое нескончаемое одиночество…

Все это имело смысл. Имело смысл, но ничего не изменило. Кладу смартфон на стол, смотрю на Ленцена. Теперь мне это дается труднее, чем прежде.

Человек, который сидит передо мной, невиновен. Все, что он говорил и что представлялось мне доказательством его вины, – оказалось не чем иным, как комментариями к характеру выдуманного литературного персонажа.

Что ты наделала, Линда?

Сжимается горло. Неудержимо подступают слезы, и вспоминаю, что больше десяти лет я не плакала. Я рыдала без слез. Все плывет перед глазами. Потолок вдруг сплошь покрывается насекомыми, превращается в копошащийся, кишащий ковер. Я теряю контроль над собой. Больше не знаю – кто я. Не знаю – кто я, как меня зовут, что происходит. Меня больше нет. Есть только голос.

– Положите пистолет, Линда.

Голос Ленцена. Снова чувствую тяжесть в руке. Смотрю на нее, крепко сжимающую рукоятку, на побелевшие костяшки пальцев. Ленцен медленно встает и с поднятыми руками осторожно двигается ко мне.

– Положите пистолет.

Слышу его как сквозь вату.

– Спокойно, – говорит он, – спокойно.

Все кончено. Сил больше нет. Ужас от всего, что тут произошло, от всего, что я натворила, парализует меня. Смартфон выскальзывает из руки и грохается об пол, я дрожу всем телом. Мышцы не слушаются, обмякаю, сползаю со стула и уже готова упасть, но Ленцен подхватывает меня, и мы оба валимся на пол, сидим, задыхаясь, вспотевшие, испуганные, Ленцен держит меня, а я не чувствую ни рук, ни ног, расслабленная, как паралитик, бессильная что-нибудь изменить. Жду и терплю. Вся как тугой узел. Узел в форме женщины, тугой и крепкий. Но что-то начинает происходить, материковые плиты в сознании сдвигаются, узел начинает развязываться, медленно, и я вдруг понимаю, что плачу. Дрожу и рыдаю в объятиях Виктора Ленцена, полностью растворившись, как соль в океане, желая лишь одного – разрядить нечеловеческое напряжение последних дней в этой телесной дрожи. Сознание мутится, оно не может вместить ощущение телесной близости, которое так непривычно и которого я так страстно желала все эти десять с лишним лет. Ленцен теплый, сильный, большой, моя голова у него на груди, в ямочке у горла, я скулю, не понимаю, что происходит, не понимаю, что он делает и почему, он обнимает меня, и я чувствую себя защищенной, любимой, и оно такое пронзительное – это чувство. Но вот он отпускает меня, и земля снова уходит из-под ног. Ленцен встает.

Смотрит на меня сверху вниз. Я пытаюсь нащупать почву, обрести хоть какую-нибудь опору.

– Но я тебя видела! – бессильно шепчу я.

Ленцен спокойно смотрит на меня.

– Я не сомневаюсь, что ты в это веришь, – говорит он.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я понимаю, что он не врет. В глазах его страх, облегчение и что-то еще, чему не могу подобрать названия. Может быть, жалость.

Мы снова молчим. Я рада, что не надо ничего говорить. Сознание, изнуренное непрерывными напряженными мыслями, просто молчит. Оно и к лучшему, меньше всего мне сейчас нужны мысли о заявлении в полицию, скандале, тюрьме или сумасшедшем доме. Надо чуть-чуть помолчать, и чем дольше, тем лучше. Смотрю в лицо человека, который стоит передо мной. Я ведь всегда одна, и мне так редко представляется возможность посмотреть в лицо человеку. Смотрю на Ленцена, и на моих глазах он из монстра превращается в нормального человека.

Сижу, всхлипываю, слышу, как слезы капают на паркет. Ленцен подходит к столу и берет пистолет. Смотрю на него, с пистолетом в руке, и вдруг понимаю, что совершила непоправимую ошибку.

– Вы по-прежнему мне не верите, – говорит он.

Это не вопрос – констатация. Он смотрит на меня.

– Вам действительно нужна помощь специалистов, – говорит он, поворачивается и идет прочь.

Потрясенная, зачарованно смотрю ему вслед. Наконец прихожу в себя, слышу, как открывается дверь, слышу шум бури снаружи, словно там работает гигантский трансформатор. Слышу удаляющиеся шаги Ленцена по гравиевой дорожке. Встаю и на ватных ногах, подгибающихся от веса моего тела, иду за Ленценом. Дверь распахнута, сердце колотится. Что он задумал? Осторожно выглядываю за дверь, не имея понятия, какое сейчас время суток и сколько все это длилось – наши разговоры, наша борьба. Уже давно стемнело. Ленцен в лунном свете с пистолетом в руке идет в направлении к озеру. Между опушкой леса и озером он останавливается, осматривается, потом поднимает руку и с размаху швыряет в озеро мой пистолет. Мне кажется, я даже слышу всплеск, с которым оружие падает на поверхность воды, но это вряд ли возможно. Я стою слишком далеко. Черно-белый в лунном свете Ленцен поворачивается ко мне. Лица не разглядеть, различим только силуэт, но я чувствую его взгляд. Интересно, как я выгляжу оттуда – маленькая смутная фигурка в дверном проеме огромного, залитого светом дома. Мы глядим друг на друга на расстоянии, и на мгновение мне кажется, что он сейчас развернется и уйдет прочь. Но он не уходит. Напротив, двигается ко мне. Он возвращается.

Есть такой психологический феномен – стокгольмский синдром, когда заложник начинает испытывать добрые чувства к преступнику, который его захватил. Мне это известно. За десять, двенадцать лет у меня было много времени, чтобы читать.

Я содрогаюсь, не столько от холодного ветра, который дует с озера, сколько от мысли, что в этой истории преступником оказалась я.

Господи, что ты натворила, Линда.

Угрожала невинному человеку оружием, била по голове, удерживала в своем доме. И все это перед видеокамерами. Но не нашла убийцу сестры. Лучше бы он пустил мне пулю в лоб. Но Ленцен выбросил пистолет в озеро.

И вот он опять передо мной. Стоит и смотрит.

– Теперь вы верите, что я не желаю вам зла?

Бессильно киваю.

– Почему вы не звоните в полицию? – спрашиваю я.

– Потому что хочу сначала с вами поговорить, – говорит он. – Где мы можем это сделать?

На ватных ногах иду на кухню. Кофейные чашки, газеты, которые фотограф живописно расположил на столе, – это было в какую-то другую эпоху, в другой жизни – на тех же самых местах. Как будто не было никакой вселенской катастрофы.

– Почему вы бросили в озеро пистолет? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает он. – Инстинктивно.

Киваю. Понимаю, о чем он.

– Я не знаю, – начинаю было я и запинаюсь. – Не знаю, что и сказать. Не знаю, что сказать в свое оправдание.

– Вы дрожите, – говорит Ленцен. – Сядьте, пожалуйста.

Сажусь, он садится напротив. Мы долго молчим. Но это молчание – больше не противостояние, я просто не знаю, что сказать. Считаю морщины у него на лбу. Когда дохожу до двадцати, он прерывает молчание.

– Линда, – говорит он. – Вы позволите называть вас Линда?

– Каждый, кто был под прицелом моего пистолета, имеет право называть меня просто по имени.

Меня передергивает от этой убогой попытки пошутить.

Что с тобой, черт возьми, Линда?

Ленцен не обращает внимания.

– У вас есть кому позвонить? – спрашивает он.

Недоуменно смотрю на него.

– Родные? Друзья? – помогает мне он.

До меня вдруг доходит, какой у него приятный голос. Как у актера, который дублировал голливудскую звезду в одном старом фильме, не помню, в каком. Не могу вспомнить, в каком.

– Линда?

– Почему вы спрашиваете об этом?

– Мне кажется, вам сейчас не следует оставаться одной.

Смотрю на него. Не понимаю, о чем он. Я его так мучила. Он должен звонить в полицию. Или дать мне по башке. Просто дать по башке.

«Должно быть, ему есть что скрывать, раз он не хочет звонить в полицию».

Только секундой позже того, как прозвучало последнее слово, я поняла, что не подумала это, а сказала вслух.

Ленцен сделал вид, что не слышал. Он, похоже, давно считает меня сумасшедшей. А я такая и есть. Сумасшедшая, придурочная, социально опасная.

Знаменитая писательница, тридцати восьми лет, застрелила во время интервью журналиста, пятидесяти трех лет.

У Ленцена алиби. Ленцен невиновен. Мне нужно время, чтобы к этому привыкнуть.

– Может, родителям, – говорит он.

– Что?

– Может, позвонить вашим родителям. Чтобы не оставлять вас одну.

– Нет, только не родителям. У меня с родителями… Мы с ними…

Не знаю, как закончить фразу.

– Мы нечасто общаемся, – наконец формулирую я, хотя это не соответствует действительности и вообще я хотела сказать совсем другое.

– Странно, – говорит Ленцен.

Его загорелые руки лежат на моем кухонном столе, и я чувствую странную потребность потрогать их. С трудом отвожу взгляд от рук Ленцена. Встречаю взгляд его светлых глаз.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я, когда до меня, словно сквозь плотную мембрану, доходит смысл сказанного им.

– Ну, вы сказали, что у вас убили сестру. Я, конечно, не специалист, но считается нормальным, что такие удары судьбы сплачивают семью, а не разрушают.

Пожимаю плечами. Слово «нормальный» вообще имеет другое значение в моем мире.

– У нас получилось наоборот, – наконец говорю я.

Ему все равно, а мне стало легче, когда это сказала. Моих родителей я не интересую, их не интересуют мои книги, им даже плевать на то, что я собираюсь купить им дом побольше. Единственное, что их интересует, это их мертвая дочь.

Ленцен вздыхает.

– Я должен сознаться, Линда, – говорит он.

По телу у меня бегут мурашки.

– Я был с вами не до конца честен, это касается того, что предшествовало интервью.

Я тяжело сглатываю подступивший к горлу комок, не в силах вымолвить ни слова.

– Я знал о вашей сестре.

У меня останавливается дыхание.

– Что? – хриплю я.

– Это не то, что вы подумали, – быстро говорит Ленцен и предостерегающе поднимает руку. – Готовясь к интервью, я наткнулся на это дело. Очень удивился, что никто до меня его не раскопал, но интернет в те времена был не тот, что сейчас, в сети оказалось не так много документов.

Я не понимала, к чему он клонит.

– Словом, у меня была информация по делу вашей сестры. Ужасная история. Я понимаю вас, Линда. Такое нелегко пережить.

– Но вы вели себя так, будто не знали, что у меня была сестра.

– Я журналист, Линда. Естественно, я не стал сразу выкладывать все карты на стол, мне было интересно сначала послушать, что вы скажете. Поставьте себя на мое место. Одна из главных подозреваемых в давнем убийстве пишет книгу, в которой описывает все в мельчайших подробностях. Это же сенсация! Но если бы я знал, что вы так… – он запинается, – что для вас это так болезненно, то я бы…

Смысл его слов не сразу дошел до меня.

– Одна из главных подозреваемых? – еле слышно переспрашиваю я.

Ленцен удивленно смотрит на меня.

– Но я никогда не была под подозрением, – говорю я.

– Ну… – тянет Ленцен, словно не зная, как быть. – Считается, что тот, кто нашел труп, автоматически становится одним из главных подозреваемых, это всегда так, не только в вашем случае.

Я проглатываю подступивший к горлу комок так, что слышно по всей кухне.

– Что вам известно? – спрашиваю я.

Ленцен отводит взгляд.

– Не уверен, что следует…

– Что вам известно? С кем вы говорили? – кричу я. – Я имею право это знать!

Ленцен вздрагивает.

– Прошу вас! – уже тише умоляю я.

– Ну, хорошо, – говорит он. – Я разговаривал с полицейскими, которые расследовали то дело. Долгое время вы были у них главной подозреваемой. А вы что, не знали?

– С какими полицейскими? – спрашиваю я.

– Не знаю, могу ли я называть фамилии, – начинает юлить Ленцен. – Разве это так важно?

Перед внутренним взором возникает лицо с глазами разного цвета, один – зеленый, другой карий. Нет, этого не может быть!

– Нет, – говорю я. – Это не важно.

Мне жарко, воздух наэлектризован до предела. Скорей бы пошел дождь, но его все нет. Гроза прошла стороной и разразилась в другом месте. Слышно только, как ветер свистит снаружи.

– Совершенно ясно, что вы невиновны, – говорит Ленцен. – Против вас нечего предъявить. И у вас нет мотива.

У меня не умещается в голове: мы тут сидим и обсуждаем, виновна я или нет.

– К тому же то, что вы не выходите из дома, это еще ничего не значит, – добавляет Ленцен.

– Что?

От ужаса у меня похолодели ноги.

– Какое это имеет значение?

– Естественно, никакого, – быстро говорит Ленцен.

– И все-таки?

– Ну, я же только что сказал.

– Ничего вы не сказали.

– Ну, некоторые полицейские, которые расследовали убийство вашей сестры, считают, что ваш… ваше затворничество, ну, чем-то… чем-то вроде искупления вины.

– Мое затворничество?

Мой голос дрожит от бешенства и отчаяния, и я ничего не могу с этим поделать.

– Я не удалилась от мира добровольно, я больна!

– Я же просто пересказал вам чужую точку зрения, сам я так не считаю. Но некоторые люди не верят в вашу странную болезнь, они трактуют ваше затворничество как покаяние убийцы. Считают, что этой изоляцией вы сами наказываете себя за преступление.

У меня кружится голова.

– Не надо было это вам рассказывать, – говорит Ленцен. – Но я думал, вы все это давно знаете. Это же просто сплетни, не более того.

Не могу вымолвить ни слова.

– Самое плохое – сомнение, – говорит Ленцен. – Тень сомнения всегда остается. И это хуже всего. Сомнение – оно как заноза, которую никак не вытащить. И ужасно, что из-за такой мелочи разрушаются родственные отношения.

Удивленно смотрю на него.

– Вы хотите сказать, что мои родные, мои родители считают меня убийцей?

– Что? Нет! Господи… Я не имел в виду…

Фраза так и остается незаконченной.

Спрашиваю себя, когда последний раз разговаривала с родителями по-настоящему, а не «привет-как-дела-нормально-пока». И не могу вспомнить. Ленцен прав. Родители отгородились от меня стеной.

И там, во внешнем мире, есть какие-то люди, которые, по словам Ленцена, считают меня убийцей сестры.

Вспоминаю, как нервничал Ленцен, когда пришел ко мне, и понимаю, в чем было дело. Его неуверенность проистекала не из чувства вины, наоборот, он спрашивал себя, насколько опасна эта безумная писательница.

Виктор Ленцен пришел ко мне не для того, чтобы взять интервью у всемирно известной писательницы, он пришел выяснить, не является ли эта эксцентричная особа убийцей.

Мы оба охотились за признанием убийцы.

Отвратительный жгучий комок зарождается у меня под ложечкой, поднимается к горлу и выскакивает наружу невеселым, неприятным смехом. Мне неприятно, больно, но я не могу остановиться. Смеюсь и смеюсь. Смех плавно переходит в рыдания. Меня одолевает страх, что я окончательно сойду с ума.

Мой страх – глубокий колодец, в который я упала. Погружаюсь, пытаясь ногами нащупать дно, но – ничего, один только мрак.

Ленцен смотрит на меня. Ждет, когда утихнет мой болезненный истерический смех. Остается только немая боль. Я подавляю последние всхлипы.

– Вы же должны меня ненавидеть? – спрашиваю я, когда снова могу говорить.

Ленцен вздыхает.

– Я был на войне, Линда. В бою. Видел людей после боя. Знаю, как выглядит человек, который понимает, что уже никогда ничего не будет как прежде. Видел пленных. Детей с оторванными конечностями. Я знаю, как выглядит глубоко травмированный человек. В вас что-то сломалось, Линда, я вижу это по вашим глазам. И мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, вы и я.

Он умолкает, очевидно, что-то обдумывает.

– Пообещайте мне, Линда, что оставите меня в покое.

От стыда я едва могу говорить.

– Само собой, – бормочу. – Само собой.

– Если вы обещаете, оставить в покое меня и мою семью, если вы обещаете пройти курс лечения у психиатра, тогда… – какое-то мгновение он, похоже, колеблется, но все же принимает решение, – если вы мне пообещаете эти две вещи, тогда никто никогда не узнает о том, что здесь произошло.

Недоверчиво смотрю на него.

– Но…Что вы скажете в редакции газеты? – тихо спрашиваю я.

– Что вы себя не очень хорошо чувствовали. Интервью пришлось прервать. И оно больше не возобновится.

Я не могу этого вместить.

– Но почему? – спрашиваю я. – Почему вы так поступаете? Я заслуживаю наказания.

– Думаю, вы уже достаточно наказаны.

Смотрю на него. Он смотрит на меня.

– Можете вы мне пообещать эти две вещи? – спрашивает Ленцен.

Киваю. И говорю:

– Обещаю.

Получилось какое-то хриплое карканье.

– Надеюсь, вы сможете обрести покой, – говорит он.

Поворачивается и уходит. Слышу, как снимает в прихожей пальто с вешалки, заходит в столовую за пиджаком и сумкой.

Понимаю: он навсегда покинет мой мир, едва переступит порог. Понимаю, что больше его никогда не увижу, и ничего с ним не смогу сделать.

А что ты хочешь с ним сделать?

Слышу шаги Виктора Ленцена в прихожей. Слышу, как он открывает дверь. Стою на кухне и понимаю, что не могу его остановить. Дверь захлопывается за ним. Тишина огромной волной нахлынула в мой дом. Он ушел.

22

Дождь пошел только сейчас. Ветер бьет в окно кухни, словно хочет разбить его, снова и снова. Но скоро, утомившись, стихает и наконец прекращается совсем. Гроза превратилась в воспоминание, в блеклые молнии вдалеке.

Просто стою, опершись рукой о кухонный стол, чтобы не упасть, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Каждый вдох приходится делать сознательно, организм перестал работать автоматически, приходится им управлять. Ни на что другое нет сил. Не думаю ни о чем. Долго стою, просто так.

Приходит идея – попробовать двигаться, и, удивляясь, что руки и ноги по-прежнему работают, ковыляю из кухни, по лестнице вверх, открываю дверь и обнаруживаю его. Он спит, но, стоит мне присесть рядом, тут же просыпается – сначала нос, потом хвост, потом весь. Он устал, но рад мне.

Извини, что разбудила тебя, дружище. Я не хочу быть совсем одна в эту ночь.

Свернулась калачиком рядом с ним, на полу, на его подстилке. Прижалась к нему, обняла, пытаясь согреться его теплом, но он вырывается, ему это не нравится, он же не кошка, ему нужна свобода, пространство, собственное место. Скоро Буковски снова засыпает и видит свои собачьи сны. Лежу одна, пытаясь ни о чем не думать, но через мгновение что-то животное посыпается в моей груди, и я знаю, что это, но пытаюсь ни о чем не думать, но думаю о Ленцене, о его объятиях, сильных, теплых, и в животе возникает ощущение свободного полета, и снова пытаюсь ни о чем не думать, но снова думаю о его объятиях, и чем-то животном в груди, что называется пугающим именем: страстная тоска. Понимаю, как я жалка, но мне все равно.

Понимаю, что дело не в Ленцене, и не его объятий я жажду, моя страстная тоска – она не по нему, она по другому, но мне нельзя о нем думать.

Ленцен всего лишь выпустил на волю болезненные воспоминания о том, как это бывает у людей, – взгляды, волнение, телесное тепло, не хочу об этом думать, но все равно погружаюсь в воспоминания. Но тут просыпается рациональная часть сознания и говорит мне: полиция может нагрянуть в любой момент.

Я понимаю, что совершила преступление, которое зафиксировано от начала до конца. Все эти микрофоны и камеры в моем доме. Я сама себе вырыла яму, полиция приедет и арестует меня. Что бы там ни говорил Ленцен, но когда он успокоится и поразмыслит, то обязательно позвонит в полицию. Но какая разница, где быть в одиночестве с этим комком тоски и страсти в груди – здесь или в какой-нибудь тюрьме.

И я ничего не делаю, не иду уничтожать записи, разбивать камеры, на которых беспощадно запечатлено мое безумие. Лежу в кровати и радуюсь, что сознание свободно от всего, что произошло в последние часы, поскольку знаю: там много такого, что способно уничтожить меня. И только я так подумала, вдруг всплывает в памяти голос Ленцена и его слова, хотя и сама я так думаю: «Самое плохое – сомнение. Тень сомнения всегда остается. И это хуже всего. Сомнение – оно как заноза, которую никак не вытащить. И ужасно, когда из-за этого разрушаются родственные отношения».

Думаю о родителях. О том, какими они стали после той страшной ночи и были все это время. Тихими. Словно кто-то убавил их громкость почти до нуля. И подчеркнуто осторожными со мной. Будто я стеклянная. Осторожными и… очень сдержанными. Формально вежливыми, как с чужой. Я пыталась трактовать это как чуткость, предупредительность, но в глубине души всегда понимала, что за этим стоит что-то другое, и до всякого Виктора Ленцена понимала, что это. Это – сомнение.

Линда же любила Анну. И у Линды не было мотива. Да Линда на это и не способна, и как бы она смогла сделать такое, – нет, это невозможно. Нет, никогда, это абсолютно невероятно. Но все же, а если?

В сущности, мы живем в таком мире, в котором возможно все. Выращивать детей в пробирках, посылать роботов исследовать Марс, передавать энергию с помощью излучения. Мы живем в мире, в котором все, все возможно. Почему бы тогда и не это? Тень сомнения остается всегда.

Это невыносимо. Сажусь в кровати, беру телефон, набираю домашний номер, который у родителей уже лет тридцать и который я так давно не набирала, жду.

Когда мы последний раз говорили, сколько лет назад? Пять? Восемь? Думаю о ящике в кухне, полном рождественских открыток от родителей, так мы праздновали Рождество – посылали друг другу открытки. Мы не говорили с тех самых пор, как не стало Анны. Наши слова иссякли. Разговоры свелись к отдельным фразам, фразы – к словам, слова – к слогам, а потом мы совсем умолкли. Как это могло так далеко зайти? И сможем ли мы снова вернуться от открыток – единственной ниточки, еще связывающей нас, – к нормальным разговорам. Что, если родители в самом деле считают меня убийцей? Что тогда?

Ты действительно хочешь это узнать, Линда?

Да, хочу.

После первого длинного гудка вспоминаю, что в том мире, где живут родители, ко времени относятся несколько иначе, чем в моем. Пока звучит второй гудок, мельком смотрю на часы, три ночи, черт, слишком поздно, я потеряла счет времени, сколько я простояла на кухне, неподвижно глядя перед собой, сколько смотрела на спящего пса, сколько там пролежала под холодными глазами камер наблюдения, которые словно равнодушные боги следили за мной? Надо уже положить трубку, думаю я, слишком поздно, но очередной длинный гудок вдруг прерывается, и я слышу взволнованный голос матери.

– Алло?

– Алло. Это Линда.

Мать издает какой-то звук, непонятный, что-то вроде стона, глубокого, скорбного, значения которого я не могу понять. Пытаюсь найти подходящие слова, чтобы объяснить, почему среди ночи я подняла ее с постели, что я хочу ее спросить о чем-то очень важном, что меня очень и очень волнует, как вдруг слышу какой-то механический писк и потом непрекращающиеся короткие гудки. Долго слушаю их, пока до меня наконец не доходит, что моя мать просто-напросто положила трубку.

Откладываю в сторону телефон, невидящим взглядом смотрю в стенку, потом снова залезаю под одеяло.

Меня зовут Линда Конраде. Мне 38 лет. Я писательница и убийца. Двенадцать лет назад я убила свою младшую сестру Анну. По неизвестной причине. Возможно, неизвестной и мне самой. Возможно, потому, что я сумасшедшая. Я лгунья и убийца. Такова моя жизнь. Такова истина. По крайней мере, для моих родителей.

Темная мыслишка, вертевшаяся в подсознании, вдруг вынырнула на поверхность, стала огромной, страшной и завертелась, как воронка, втягивая в себя все остальные мысли. Снова слышу голос Ленцена.

«Высокомерная диснеевская принцесса. Будь я женщиной, будь я на месте Софи, меня бы эта Бритта сильно раздражала. Возможно, я бы ее даже ненавидел».

Так же, как я.

Осознание этого очень болезненно. Воспоминания. Да, я ее терпеть не могла, да, я ее ненавидела, да, я к ней ревновала, да, я считала ненормальным, что родители всегда и во всем предпочитали ее, эту малышку, эту очаровашку, которая вертела всеми, как хотела, эту милую невинную блондиночку с круглыми детскими глазками, которая любого могла обвести вокруг пальца, но только не меня, потому что я-то знала, какая она на самом деле, я знала, какой она может быть высокомерной, беспощадной, жестокой и вульгарно бесстыдной.

Спорим, что мама и папа мне поверят?

Тебе нравится этот тип? Спорим, он пойдет провожать меня до дома?

Неудивительно, что Тео в конце концов больше не смог ее выносить, за все время их отношений он узнал, что кроется за этим невинным фасадом, он узнал ее почти так же, как я. Хотя нет – никто не знал Анну так, как я.

Нет-нет, Анна не могла так поступить, Анна не могла этого сказать, ты просто не так поняла, она же еще малышка; это сделала Анна? Нет, это какое-то недоразумение, это совершенно на нее не похоже, послушай, Линда, зачем ты все время выдумываешь, зачем обманываешь? Анна, Анна, Анна, Анна, которая могла ходить в белом и никогда не пачкалась, Анна, для которой мальчики записывают микстейпы, Анна, которой бабушка завещала свое кольцо, Анна, чье имя одинаково читается – что с начала, что с конца, а мое имя с конца – какая-то ерунда.

Если твое имя прочитать наоборот, получится Аднил, какой-то Адольф или Заднил, только ты не злись, как обычно, это же просто шутка, Аднил-Заднил, ха-ха-ха.

Святая Анна.

Да, я ненавидела свою сестру. Такова правда. Такова моя жизнь. И я не хочу об этом думать. Я вообще ни о чем не хочу думать. Ни о полиции, которая не появляется, хотя уже давно должна появиться, ни о родителях, ни о Викторе Ленцене, ни о своих мрачных мыслях.

Протягиваю руку, выдвигаю ящик ночного столика, достаю банку с таблетками, большую банку с таблетками из Америки, хорошая все-таки штука – интернет, вытряхиваю несколько таблеток на ладонь, запиваю застоявшейся водой из стакана, которая на вкус отдает пластмассой, с отвращением глотаю и вдруг чувствую, что хочу есть, желудок бунтует, желудок полон таблетками, сворачиваюсь в позу зародыша и, сжавшись, жду, когда желудок смирится. Спать, только спать. Завтра будет новый день. А может – если повезет, – и не будет. Желудок сжат, как кулак, рот полон солоноватой слюны, невольно смеюсь, вспоминая о той луже страха, желчи и яда, которую оставил Виктор Ленцен на полу моей столовой и которую я так и не убрала, сильно кружится голова. Зажимаю рукой рот, слезаю с кровати, ковыляю к двери, Буковски смотрит, видит, что ничем не может помочь, предоставляет самой себе, пошатываясь, добираюсь до ванной и успеваю нагнуться над раковиной как раз в тот момент, когда из меня извергается поток страха, желчи и таблеток. Открываю кран, жду, еще раз наклоняюсь над раковиной, я вспотела, мне холодно.

Стою перед зеркалом, рассматриваю свое лицо. На меня смотрит незнакомая женщина. Хмурюсь, замечаю складку посередине лба, похожую на трещину, и понимаю, что это не мое лицо, это глиняная маска. Поднимаю брови, на маске появляются новые трещины, они ветвятся, испугавшись, прижимаю к лицу ладони, пытаясь удержать черепки, чтобы не упали на пол и не разбились, но поздно, я уже запустила процесс, который невозможно остановить. Опускаю руки. Лицо с грохотом осыпается на пол, и в зеркале не остается ничего – пустота.

Я сумасшедшая?

Нет, я не сумасшедшая.

Откуда человек может знать, что он не сумасшедший?

Просто знает, и все.

Откуда человек может знать, что он сумасшедший?

Просто знает, и все.

Но если человек сумасшедший – как он может что-то знать? Как он может быть в чем-нибудь уверен?

Прислушиваюсь к спору двух голосов в своей голове и не знаю, который из них теперь прав.

Снова лежу в кровати, совершенно неподвижно, а мысли продолжают метаться. Мне страшно. Мне холодно.

И вот в голове возникает какой-то звук, гул, нет, грохот, он растет, исчезает, начинается снова, пульсирует, сильный и страшный, все громче, громче, громче, зажимаю ладонями уши, с трудом перевожу дух, опускаю руки и понимаю, что это я так слышу тишину. Это все, что осталось после дня, который все должен был решить. Тишина. Сажусь, слушаю ее, но вот она начинает стихать, умолкает. Больше ничего не осталось. Только холод в ночи. Все глухо кругом, сердце бьется медленно, вяло, словно уже разуверилось, что этот сизифов труд имеет какой-то смысл, дыхание ровное, кровь течет медленно и устало, и мысли мои успокоились, почти. Не думаю ни о чем, только о паре прекрасных разного цвета глаз.

И тут вдруг сажусь, и в руке уже телефон, и не помню, чтобы я принимала какое-то определенное решение, но уже набираю номер.

Сердце бешено колотится, дыхание частое, мысли скачут, перебивая друг друга, а я, наконец, звоню, наконец, делаю то, на что не решалась все эти двенадцать лет. Я помню этот номер наизусть, я так часто набирала его и потом сбрасывала – десятки, сотни раз. Первый длинный гудок выдерживаю с трудом, почти рефлекторно пытаюсь дать отбой, но принуждаю себя терпеть. Второй гудок, третий, четвертый, почти с облегчением думаю, что не возьмет, и тут он снимает трубку.

25. Йонас

Мобильник Йонаса Вебера завибрировал в третий раз за последние полчаса. Он достал его из кармана, посмотрел на дисплей, увидел, что звонит Софи, и обругал себя за то, что дал ей номер своего мобильного телефона. Немного поколебавшись, он все-таки ответил.

– Вебер слушает.

– Это Софи Петерс. Мне непременно нужно с вами поговорить.

– Софи, понимаете, мне сейчас не совсем удобно, – сказал он и почувствовал на себе взгляды Антонии Буг и Фолькера Циммера, как только произнес это имя. – Давайте я вам перезвоню.

– Но это правда срочно, и правда очень, очень важно.

– Хорошо. Подождите секунду.

Что-то в ее голосе насторожило Йонаса. Он звучал странно. Немножко маниакально.

Он бросил на коллег виноватый взгляд и покинул место преступления, на которое их только что вызывали, с облегчением, даже радостью, вышел за дверь.

– Слушаю вас, я ненадолго вышел, – сказал он.

– У вас там совещание или что-то в этом роде?

– Что-то в этом роде.

– Извините. Я тут в музее. Увидела картину Ван Гога «Подсолнухи». И тут… Помните, я вам говорила, что это должен быть какой-то незнакомец? Потому что никто из знакомых никогда не причинил бы Бритте никакого вреда? И вы сказали, что я представляю Бритту каким-то ангелом. Она и была такой, понимаете? Она была своего рода ангелом.

– Софи, говорите, пожалуйста, медленнее, я не поспеваю за вами.

Он услышал нервное дыхание в трубке.

– Я заметила, что в квартире Бритты было что-то не так, что-то неправильное. Я вам еще об этом говорила, помните? Что злодей что-то оставил на месте преступления, ну, как серийные убийцы в кино. Было что-то не так, но я не могла понять, что. А теперь, только что, я поняла!

Слова ее лились сплошным потоком, без пауз, она задыхалась от волнения.

– Успокойтесь, Софи, – терпеливо сказал Йонас. – Сделайте глубокий вдох. Хорошо. Продолжайте.

– Я тогда говорила, что это, скорее всего, серийный убийца, псих, а вы сказали, что серийных убийц почти не бывает, что они встречаются очень редко, что большинство преступлений совершают любовники и все такое.

– Софи, я все прекрасно помню. Так что вы поняли?

– И вы говорили, что это не может быть серийный убийца, хотя бы потому, что нет никакой серии, нет похожих случаев. А что, если Бритта – начало? Начало серии? Что, если он продолжит?

Йонас молчал.

– Йонас, вы слышите меня?

– Слышу.

Она говорила сумбурно, но он понимал, что ей надо просто выговориться и останавливать ее бесполезно.

– Ладно. Как я сказала, я была в музее. И стояла перед «Подсолнухами» Ван Гога. Помните, я вам говорила, что в квартире Бритты было что-то не так? Теперь я знаю что. Удивительно, почему я сразу не сообразила, просто какая-то блокировка сознания. Возможно, потому, что это было слишком очевидно, слишком бросалось в глаза, а я мысленно искала чего-то скрытого, тайного. Черт, но я же чувствовала, чувствовала!

– И это были цветы, – сказал Йонас.

На мгновение Софи от потрясения потеряла дар речи.

– Так вы знали? – наконец спросила она.

– До этого момента – нет, – сказал Йонас, стараясь не выдавать волнения. – Послушайте, Софи, мне действительно надо возвращаться.

– Но вы понимаете, Йонас, что это значит? – продолжала Софи, не обращая внимания на его слова. – Убийца оставил рядом с телом Бритты цветы! Какой нормальный убийца, который действует в состоянии аффекта, ослепленный ненавистью, оставит рядом с жертвой цветы?

– Софи, давайте поговорим позже, в спокойной обстановке, – сказал Йонас.

– Но послушайте…

– Я сразу же после совещания перезвоню вам, обещаю.

– Эти цветы там оставил убийца, понимаете? Это не Бриттины цветы! Бритта ненавидела срезанные цветы! Это всем известно! Может, цветы и есть его фирменный знак! Если так, то он еще раз их оставит! В этом направлении вам надо вести расследование. И возможно, тогда вы сможете этому помешать!

– Софи, мы погорим позже, обещаю.

– Но я должна вам еще сказать друго…

– Позже.

Он закончил звонок, положил телефон в карман и вернулся в душную квартиру.

Место преступления, которое тщательно осматривали его коллеги, удивительным образом походило на то, где было найдено тело Бритты Петерс. На полу гостиной лежала блондинка в белом платье, почти целиком залитом кровью. Что касается внешнего сходства, то новая жертва вполне могла сойти за сестру Бритты Петерс. Она тоже жила одна и тоже на первом этаже. Дверь на террасу, по словам патрульных, которые первыми вошли в квартиру, тоже была открыта.

В ушах Йонаса звучали слова Софи: «Может, цветы и есть его фирменный знак».

Йонас подошел к своим подчиненным, обвел взглядом гостиную. Было одно существенное отличие. На этот раз убийцу не застали на месте преступления, и потому цветы, которые он принес с собой, не валялись рядом с телом, как если бы они рассыпались, выпав из обессилевших рук жертвы. Тут была другая картина.

И снова Йонас услышал голос Софи: «Он снова их оставит. Но, возможно, вы успеете ему помешать».

Он посмотрел на труп блондинки. В руке она держала аккуратный букетик белых роз, который ярко выделялся на фоне темной, свернувшейся крови.

Не успели помешать.

23

Сижу у окна, смотрю на озеро. Иногда на опушке леса можно увидеть животное. Лисицу, кролика. Или косулю, если сильно повезет. Но сегодня – никого. Смотрю, как восходит солнце.

Я совсем не спала, да и как я могла заснуть в такую ночь, когда в очередной раз мой мир рухнул. После такого звонка.

Назвав свое имя, я услышала, как он садится в кровати. Вначале в трубке был шорох, а потом, когда он меня узнал, я услышала и его напряженный голос.

– Линда! – сказал он. – Боже мой!

Мне пришлось проглотить подкативший к горлу комок.

– Сейчас шесть часов утра, – сказал он и вдруг встревожился. – Что-то случилось? Вам нужна помощь?

– Нет, – ответила я. – Мне очень неловко, что побеспокоила…

На мгновение воцарилась тишина.

– Все в порядке. Просто я очень удивился, услышав вас.

Мне было неприятно, что он мне «выкает». И потом, этот его профессиональный тон, благоприобретенная привычка ничему не удивляться, и все-таки удивление и… ну и все такое.

– Чем я могу вам помочь?

Я написала книгу, где ты – главный персонаж.

Взяла себя в руки. Заставила себя тоже «выкать» ему в ответ. Неужели он меня забыл? Может, так оно и лучше.

– Не знаю, помните ли вы. Вы расследовали дело об убийстве моей сестры, – сказала я.

Он немного помолчал. Потом ответил:

– Конечно, я вас помню.

Интонация вполне нейтральная. Пришлось проглотить эту горькую пилюлю разочарования.

А чего ты ждала, Линда?

Заставила себя вспомнить, зачем звоню.

Дело ведь не в тебе, Линда.

– Мне надо вас кое о чем спросить, – говорю я.

– Слушаю.

Опять совершенно нейтрально. Это… это ничего.

– Речь идет о деле моей сестры. Не знаю, помните ли вы его. Я нашла тело сестры, а потом…

– Я все помню, – говорит он. – А я вам пообещал, что найду убийцу, и не смог выполнить своего обещания.

Говорит совершенно спокойно. Но хоть помнит. Сам вспомнил.

Давай, Линда, спрашивай.

– Мне не дает покоя один момент.

– Да?

Давай, спрашивай!

– Прежде всего, мне жаль, что разбудила вас в такой час, позвонила, вы знаете…

Он молчит.

Спрашивай!

– В общем. Дело в том, – к горлу подкатывает комок. – Я долго не понимала, что меня считали главной подозреваемой.

Умолкаю. Держу паузу, жду ответа, но ответа нет.

– Ну вот. Хочу просто узнать, а вы…

Слышу, как он дышит в трубку.

– Вы тоже считали меня убийцей?

Тишина.

– Вы считали меня убийцей?

Ничего не говорит.

Думает?

Ждет, что еще раз переспрошу?

Молчит.

Он думает, что ты, Линда, наконец, хочешь сознаться. Он ждет твоего признания.

– Юлиан? – говорю я.

Мне так не хватает наших разговоров, как я хотела бы сидеть рядом с тобой, а ты бы рассказывал, какая хорошая штука поэзия, и мне интересно, как поживает твоя нервная молодая коллега, и расстался ли ты с женой, и на месте ли этот твой маленький завиток на затылке. И вообще, как у тебя дела? Я так скучала по тебе, у меня такое ощущение, что мы созданы друг для друга.

– Юлиан, – говорю я. – Я должна это знать.

– Мы рассматривали разные варианты, так принято, – говорит он.

Юлит.

– Но, к сожалению, мы не нашли убийцу, кто бы он или она ни был.

Он или она. Почему бы и не сестра?

Какая гадость.

– Прошу вас, извините, что так сумбурно. Я не уверен, что сейчас лучшее время для подобной беседы. Может, поговорим в другой раз, более обстоятельно?

После того, как расскажешь своим коллегам, что неожиданно объявилась главная подозреваемая. После того, как разработаете план, как вырвать у нее признание.

– Спасибо, – сказала я и положила трубку.

Юлиан, нет, комиссар Юлиан Шумер, считает меня виновной. Я осталась совсем одна. Стою в своей огромной гостиной и смотрю в огромное окно на озеро. Оно совершенно спокойно, совершенно спокойна и я. Что-то переключается во мне. Я вспоминаю.

Лето, жара, та самая жара в разгар лета, которую неспособна охладить даже ночь. Воздух душный и влажный, ночные рубашки липнут к телу, дети ерзают под простынями, норовят подняться, мама, я не могу заснуть. Распахнутые настежь двери террас, едва покачивающиеся занавески, сытые, довольные комары. Наэлектризованный воздух, плачущие дети, ругающиеся пары. Ругаюсь и я, рву и мечу, ору. Швыряю предметы, пепельницу, книжки, чашку, цветочный горшок, свой мобильник, его мобильник, все, что попадается под руку, ботинок, какую-то бессмысленную ерунду, все подряд, подушку, яблоко, баллончик со спреем для волос, зонтик. И Марк, который смеется и никак не может остановиться, принцесса, ты вообще сбрендила, честно, послушай, завязывай столько пить, и я свирепею еще больше, когда он смеется над моим бешенством, над моей ревностью, господи, да как ты могла подумать, твоя сестра и я, это же курам на смех, абсолютная бредятина, принцесса, я ее встретил совершенно случайно, мир тесен, господи, чашка капучино, кто ж знал, что это преступление, выпить кофе с сестрой своей девушки, бог ты мой, она оказалась права, ухохочешься, я думал, она просто с приветом, а вишь ты, она оказалась права, сдохнуть можно от смеха! А у меня кончились боеприпасы, мне жарко, майка прилипла к спине, к груди, и я, внутренне вздрогнув, смотрю на него и говорю:

– Что это значит?

Марк тоже смотрит на меня, обстрел закончен, больше не надо уворачиваться, стоит, смеется, фыркает. А мне не до смеха, все мои попытки заставить его прекратить смеяться оказались смехотворными. Он смеется.

– Что значит? – спрашивает он.

– Что это значит, что она права?

Марк качает головой, фыркает, нервно приподнимает бровь, на мгновение, нервно, удивляясь моей тупости.

– Ну, если ты непременно хочешь знать: Анна говорила, что лучше не рассказывать тебе, что мы с ней встречались, а то ты слетишь с катушек.

От ярости теряю дар речи. Стараюсь не смотреть на него, чтобы окончательно не выйти из себя, не могу смотреть на него, ищу глазами какую-то точку опоры, взгляд останавливается на газете, которая лежит на столе, пытаюсь прочесть заголовок, контингент бундесвера в Афганистане, на фото корреспондент, смотрю на него, обветренное лицо, удивительно светлые глаза, подавленная, пытаюсь сосредоточиться, в глазах рябит, пытаюсь сфокусировать взгляд, бесполезно.

– А я, идиот, говорю: Анна, ты порешь чушь, этого не может быть, Линда – крутая. А Анна в ответ: вот увидишь, Марк. Вот увидишь.

Смотрю на него, он уже не ухмыляется, глядит на меня, словно видит первый раз в жизни, словно вдруг понимает, что никакая она не крутая, его невеста, этим словом он всегда описывал меня своим друзьям, Линда крутая, Линда любит футбол и пиво, Линда не напрягает меня, когда я прихожу под утро, ревность? – это не по ее части, Линда вообще не ревнует, даже в той истории с сотрудницей из отдела маркетинга Линда все поняла, это было чисто телесно, я ей все рассказал, и она поняла, потому что крутая, мы говорим обо всем, Линда нормально ко всему относится, пиво в банках, порнушка, да все что хочешь, у нее потрясающее чувство юмора, Линда крутая.

Марк смотрит на меня.

– Что с тобой? Где твоя крутость? – говорит он. И мое бешенство сжимается, как кулак, хватаю ключи от машины, выскакиваю за дверь, а там еще жарче, чем дома, летняя ночь, душная, нервная, сажусь в машину, рву с места, педаль газа в пол, задыхаюсь от ярости, дорога знакомая, ехать недалеко, улицы черные, пустые, в пульсирующих огнях, и вот уже я у ее двери, давлю звонок, пока не открывает – в коротком темном платье, на ножках ни намека на целлюлит, жемчужно сияющая улыбка, во рту жвачка, что случилось, Линда? А я уже в квартире, что, черт возьми, происходит, Анна? Какого черта? Ты хочешь вбить клин между мной и Марком? Да? Хочешь увести у меня парня, маленькая изворотливая дрянь? А она только посмеивается, она ведь знает, я никогда не сержусь всерьез, и все ругательства мои смешны, фальшивы и неестественны, словно я пытаюсь играть какую-то роль на сцене, и получается это плохо. Она надувает пузырь из жвачки, плюх, и говорит: «По моему опыту, мужика не так легко увести, если он сам того не захочет». И опять смеется этим своим смешком и спокойно идет на кухню, оставив меня стоять, и тут впервые она, эта музыка, «Битлз», виниловая пластинка, моя пластинка «Битлз», которую эта маленькая дрянь стащила у меня, ты слышишь, Линда, это та самая пластинка, а она просто идет на кухню и начинает резать помидоры, у меня не укладывается в голове, она просто идет и просто делает свой чертов салат, и мне ничего не остается, как тупо плестись за ней и орать: что происходит, Анна? что происходит? у тебя всегда было все, что ты хочешь, зачем тебе Марк, он же тебе не нужен, это не твой тип, что происходит, Анна, что происходит, тебе уже давно не пятнадцать, и это уже не смешно, когда ты уводишь у меня парня, просто так, для прикола, мы уже не девочки, да честно сказать, и тогда в этом было мало смеха, а сейчас это вообще серьезно, а она только машет рукой, ты сошла с ума, Линда, не понимаю, чего тебе от меня надо, опять твои истории, тебе непременно все надо драматизировать, кончай с этой своей чертовой ролью несчастной жертвы, я никого не смогу увести, если ты сама не отпустишь, я не могу забрать твоего парня, если ты его сама не отдашь, твои вопли действуют мне на нервы, никто меня не понимает, никто меня не любит, я такая толстая, я такая уродливая, никто меня не читает, я бедная, я несчастная, бла, бла, бла. У меня потемнело в глазах – от бешенства, но я беру себя в руки, мне уже не пятнадцать, как я только что сама сказала, я уже не девочка, я уже не пятнадцатилетняя неудачница, у меня уже нет прыщей, смешных очков, и я уже умею плавать без надувного круга, у меня есть деньги, я пишу книги, и они имеют успех, у меня есть жених, я взрослая женщина, и я не позволю сестре вывести меня из себя, я вполне могу совладать со своей яростью, сбить с Анны спесь, спокойно повернуться и уйти домой, не играть в ее игры, не поддаваться на провокации, просто поехать домой, пока она не вывела меня из себя, а она всегда выводит меня из себя и в конце концов побеждает, в конце концов виноватой оказываюсь я, Линда, как обычно, перегибает палку, чуть-чуть, Линда, она всегда чуть-чуть слишком драматизирует, это же всем известно, Линда, она всегда такой была, Линда и ее истории. Медленно выдыхаю, вдыхаю, выдыхаю еще и еще. И это помогает, это работает, успокаиваюсь, цвета приходят в норму, красная пелена спадет с глаз, все хорошо, все хорошо, и тут она говорит: «И потом, с чего ты взяла, что это не мой тип?» – «Что?» – переспрашиваю я. Безобидная, спокойная, мирная, как овечка, а она повторяет, чеканя каждый слог, будто я глухая или слабоумная: «С че-го ты взя-ла, что это не мой тип?» Я смотрю на нее, она уже порезала свои помидоры, вытирает руки кухонным полотенцем, смотрит на меня в упор, эти круглые глазки, эти остренькие зубки. «Марк очень привлекательный парень». Мгновенье смотрю на нее молча, а потом хрипло, как бы выдавливая из себя с отвращением, говорю: «Марк же тебе совсем не нужен».

– Возможно.

Анна пожимает своими красивыми плечиками и смеется. Надувает пузырь из жвачки. Плюх.

– Может, я просто хочу проверить, как у меня с ним получится.

Голову пронзает острая невыносимая боль. И снова красная пелена перед глазами, и нож как-то оказался в руке, и ничего не помню, действительно ничего не помню, действительно ничего, честно, не помню, дальше – тишина, только запах железа и крови. И я растерянная, потерявшаяся, ничего не понимаю, сознание мечется, пытаясь понять, а я стираю отпечатки пальцев, а мы вдруг уже в гостиной, Анна, шатаясь, ковыляет в гостиную, благо недалеко, несколько метров, квартирка-то маленькая, а я отворяю дверь на террасу, воздух, мне нужен воздух, мир стал красным, темно-красным, нет воздуха, чтобы дышать, дышу чем-то красным, густым, студенистым, и в ушах эта страшная мелодия All you need is love, la-da-da-da-da, приторная, слащавая, love, love, love, и все вокруг кажется странно резким, как на фотографии, где задраны до предела все цвета, и невозможно понять, что происходит, почему Анна лежит на полу, откуда кровь? Анна боится крови, ее тошнит от крови, как так, что Анна лежит в луже крови, которая растекается, растекается, почти уже у носков моих туфель, я отступаю, смотрю на Анну, она на полу, мертвая или умирающая, что происходит? Господи, что произошло? Кто это сделал, где он, здесь должен кто-то быть, кто он? Чувствую щекой движение воздуха, поднимаю глаза, напрягаюсь, чувствую, там кто-то есть, кто-то убегает через дверь на террасу, господи, господи, господи, там кто-то есть, господи, не оборачивайся, не оборачивайся, не оборачивайся, он тоже оборачивается, наши взгляды встречаются, и я понимаю, это убийца, он убил Анну, он убил Анну, мгновение уплотняется, а потом он исчезает, вижу только, как колышется от ветра занавеска в дверном проеме террасы, словно плакучая ива, отвожу взгляд и вижу Анну, в луже крови, и по-прежнему не понимаю, что случилось, как это могло случиться? Как это могло случиться? Я открыла дверь, потому что Анна не реагировала на звонок, вошла в квартиру и нашла Анну, мертвую, истекающую кровью, и увидела этого человека в дверном проеме и подумала, о господи, господи, сейчас он меня тоже убьет, как Анну, господи, милостивый, прошу тебя, я так испугалась, запах крови, везде столько крови, и я беру телефон, звоню в полицию, дрожу, плачу, вспоминаю этого человека в дверном проеме, в темноте, видела его мельком, хорошо разглядеть не успела, но эти глаза, эти глаза, холодные, светлые, эти глаза я никогда не забуду, никогда, никогда, никогда, до самой смерти, и приезжает полиция, а я сижу, смотрю на Анну, а полицейские задают вопросы, укутывают пледом, и этот симпатичный комиссар с разноцветными глазами, а я сначала не могу говорить, совсем не могу, не понимаю, что происходит, что тут происходит. Но стараюсь, он такой симпатичный, надо ему помочь, беру себя в руки, рассказываю об этих холодных ясных глазах в дверном проеме на террасу и о том, что Анна не может лежать в луже крови, потому что панически боится крови, и спрашиваю его, почему и за что, а он обещает мне выяснить это, и откуда-то вдруг носилки и фотограф, и еще полицейские, и вот я в участке, и вот я в кровати, и вот с родителями, о господи, господи, нет, а потом появляется Марк и сидит рядом, механически гладит по голове, все это так ужасно, бедная моя принцесса, о господи. А потом он дает показания, такие же, что дают все остальные, и родители и друзья, и создается история, которую выдумали родители и которую они будут защищать не на жизнь, а на смерть. Счастливая семейная пара и две неразлучные сестры, которые безумно любят друг друга. Нет, они никогда не ссорились, никогда, даже в детстве, и когда выросли – тоже. Сестринская ревность? О господи, никогда не было даже намека на это, что за глупости, что за стереотипы. Обе так любили друг друга, так понимали, они были так близки, неразлучны, без ума друг от друга. А я повторяю историю о человеке со светлыми глазами, и забываю, что это выдуманная история, я забыла это в тот самый момент, когда выдумала ее, и рассказываю, рассказываю, а рассказывать я умею, я всю жизнь рассказывала, Линда и ее истории. И себя вплетаю в эту историю, сама становлюсь персонажем собственной истории, сестра жертвы, несчастная, сломленная, одинокая, затворившаяся от жизни, «бедняжка, она так и не смогла полностью оправиться от этого удара, они же были неразлучны и так любили друг друга, безумно». Но истина гложет меня, она мечется во мне, как зверь в клетке, она хочет вырваться наружу, но я верю в свою историю, я сама стала этой историей, и поэтому заболеваю, и не выхожу из дома, и зверя держу взаперти, продолжая верить в незнакомца с холодными глазами, но зверь в клетке не сдается, и однажды он собирается с силами, со всеми своими зверскими силами и предпринимает последнюю попытку, и тогда я вижу человека, который смутно напоминает одного из персонажей моей истории, и вынуждена мысленно вернуться в ту ночь и потом до изнеможения истязать этого человека с холодными глазами, чтобы добиться признания и при этом отказываться понимать, не хотеть понимать, не хотеть, не хотеть, не хотеть понимать, что признание, которого я добиваюсь, – это мое собственное признание.

В том, что я и есть убийца.

А все прочее – всего лишь очередная хорошая история.

Вот так оно и могло быть. Или как-то в этом роде.

Стою у окна и смотрю в огромное фасадное окно на озеро и опушку леса.

26. Софи

Софи пристально смотрела на телефон, словно пыталась силой своей мысли заставить его зазвонить. Но он упорно молчал. Она пошла на кухню, достала с полки бокал, налила вина доверху, села за стол. Услышав скрип, вздрогнула.

Всего лишь половица. Она пыталась успокоиться, но ничего не получалось. Отпила из бокала большой глоток и снова постаралась упорядочить мысли.

Она чувствовала, что ее преследуют. Но преследуют ли ее на самом деле, или это все только нервы, которые в последнее время обнажены до предела. Нет, там действительно кто-то был. На подземной стоянке. И кто знает, сколько раз он уже был рядом, а она просто не замечала.

Софи посмотрела на мобильник. Звонка от Йонаса Вебера нет и нет. Взяла телефон, нацелилась было указательным пальцем на клавиатуру, но снова положила мобильник на стол. Что толку? Йонас прочтет ей очередную проповедь, чтобы она дала возможность полиции делать свою работу и верила в их профессионализм.

Абсолютно ясно: чтобы что-то сдвинулось с мертвой точки, надо брать все в свои руки. Она встала, взяла куртку, помедлила, повесила куртку, села. Включила телевизор, выключила.

Постаралась ни о чем не думать. Стала думать о том, что могла бы войти в квартиру Бритты на несколько минут раньше. Если бы сразу открыла дверь, вместо того чтобы стоять и звонить. Могла бы оказать первую помощь. Могла бы, могла бы, могла бы. Софи понимала, что чувство вины – ее заводная пружина. Надо просто найти этого человека. Но как? И тут ее осенило.

В сущности, все очень просто. Она видела убийцу. Убийца видел ее. Она его толком не разглядела, а он-то ее разглядел. Потом выяснил, кто она, и стал преследовать. Ему надо ее подстеречь, чтобы убрать свидетельницу преступления. И он не успокоится, пока не найдет способ избавиться от нее.

А что, если преподнести ему себя на блюдечке с голубой каемочкой? И в следующий раз, когда почувствует, что он за спиной, не убегать, а остаться стоять на месте?

Нет, это безумие. Самоубийство.

Софи откинулась на спинку диванчика, отпила вина из бокала. Подумала о том страхе, что испытала Бритта в последние минуты. Подумала, что страх – это не повод чего-то не делать. Отпила из бокала, легла на диванчик. Посмотрела в стену, перевернулась на спину, стала смотреть в потолок. Постепенно белое стало еще белее, ярче, в глазах зарябило, вдруг появилось что-то еще, Софи пригляделась, какие-то темные точечки, пятнышки, маленькие, как мошки, микроскопические точечки. Но не просто точечки, не просто пятнышки черного цвета, они росли, прорастали сквозь белое, становились чернее и толще, черней и черней, и она вдруг поняла, что происходит. На потолке растут волосы, густые, черные волосы, как на лобке. Они все росли и росли. Потолок становится пористым, он может обрушиться на нее, если она будет продолжать так лежать.

Софи вскочила, одним глотком допила вино, пошла в спальню, выбесилась на картонные коробки в прихожей, которые Пауль все никак не забирал, и вдруг ее охватила ярость – на себя, на мир, захотелось взять одну из клюшек для гольфа, которая торчала из картонной коробки с надписью «Разное», и что-нибудь расколотить вдребезги. Достала из сумочки баллончик с перечным газом, которым недавно обзавелась, положила в карман куртки, проверила, на месте ли кошелек, ключи, мобильник, вышла из квартиры и стала спускаться по лестнице.

Бархатистые сумерки пахли осенью. Софи и не заметила, как душное жаркое лето превратилось в сварливую осень. Она быстро шла по ночным улицам, удаляясь от оживленных кварталов, петляя темными переулками. Она так и не обдумала толком свой безумный план.

Западня для убийцы. И она в роли наживки.

Идеальный план, если не сильно дорожить жизнью.

Софи обратила внимание, что думает полицейскими терминами. Убийца. Жертва. Надоедливая свидетельница. Симпатичный комиссар. Так было легче и проще смотреть на вещи. Не трагедия, не события собственной жизни, просто «очередное дело».

Софи шла быстро. Почти бежала. Встречных становилось все меньше. Стало прохладно, почти холодно, дул пронизывающий ветер. Софи расстегнула куртку, хотелось промерзнуть, дрожать, почувствовать наконец что-нибудь кроме горя и ярости, как хорошо, если бы остался только холод. Или боль.

Что-то внутри говорило ей, как разрушительны эти мысли, как неразумно то, что она делает, подгоняемая неуемным чувством вины. Но Софи заставила замолчать эти предостерегающие голоса и свернула в темный безлюдный парк. Она села на скамейку и стала ждать. Напряженно вглядывалась в темноту, ждала, мерзла. Прошло не так много времени, когда она увидела его.

24

Маленькими глотками пью чай. Включила музыку в надежде, что голос из колонок заглушит мои внутренние голоса, но пока не получается. Элла Фитцджеральд поет мне о лете и легкой жизни, но лето далеко, а во мне только тяжесть и голоса, которые продолжают говорить правду. Озеро в лучах утреннего солнца переливается всеми цветами радуги – синее, фиолетовое, багровое, оранжевое, желтое и опять голубое.

Я видела Виктора Ленцена в ту страшную, душную, багровую ночь, в этом я уверена на сто процентов.

Линда и ее истории.

Я его видела.

Так же, как оленя на лесной поляне?

Но я уже не ребенок. Все дети выдумывают, фантазируют.

А ты до сих пор занимаешься этим.

Я знаю, что видела его. Я не сумасшедшая.

Ах, вот как?

Эти светлые глаза. Очертание бровей. Выражение лица, эта смесь страха и агрессии. Все это я тогда видела, и все это я узнала. Когда он стоял передо мной. Здесь. Вчера.

У него алиби.

Я его видела.

Железобетонное алиби.

И все же он был там. Я его видела.

Почему же его не схватила полиция?

Полиция и меня «не схватила». Если я сошла с ума, и убила свою сестру, и все в это верят, почему меня не арестовали?

Тебе повезло.

Мне никогда не везло.

Ты ловко умеешь лгать.

Я не лгу. Я его видела. В дверном проеме террасы.

Ты так часто рассказывала эту историю, что в конце концов сама в нее поверила.

Я знаю, что я его видела. Я прекрасно помню себя в тот вечер.

Ты сумасшедшая, Линда.

Чушь!

Слышишь музыку, которой нет.

Но я прекрасно помню себя.

Видишь то, чего нет, у тебя постоянно кружится голова, она у тебя разрывается на части от невыносимых болей, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Я точно помню. Он был там. Я смотрела ему в глаза. А он – мне. И он меня ненавидит за то, что я запомнила его в ту ночь. Он был там. Он убил Анну. А может, я ошибалась все это время. Может, Анна не была случайной жертвой. Может, они были знакомы. Если я ничего не знала об этом романе, это не значит, что его не было. Кто знает? Может, ревнивый любовник. Извращенец. Сумасшедший.

Это ты сумасшедшая. Может, у тебя шизофрения. А может, опухоль в мозгу. От болей, от головокружений, от музыки.

Эта отвратительная музыка.

Смотрю в окно, вода сверкает, искрится, и вдруг вдалеке, на восточном берегу озера, что-то зашевелилось. Пара сучьев движется в лесу, проплывает между деревьев и появляется на опушке величественный, мощный олень, исполненный достоинства, царственный, прекрасный. Смотрю на него, затаив дыхание, словно художник, впитываю его величавые движения, его горделивую грацию, его мощь. Несколько мгновений он стоит в легкой дымке, которая поднимается от озера, а потом неторопливо поворачивается и растворяется среди деревьев. Сижу. Так часто я здесь сидела в надежде увидеть какое-нибудь животное и так редко видела. Но чтобы оленя? Никогда. Этот олень – посланный мне знак.

Никакой это не знак. Ты видишь то, чего нет.

Долго сижу у окна в своем тихом огромном доме, который и есть мой мир, смотрю вдаль с надеждой, что олень снова появится, при этом прекрасно понимаю, что этого не случится, но все равно сижу и жду. А что мне еще делать? Сижу, смотрю, и блики на поверхности озера, слегка вдруг взволнованной ветром, успокаивают меня. Солнце поднимается выше и выше, равнодушное ко всему тому хаосу, что творится в моем мире. Оно озаряет другой мир.

Солнцу около 4500 миллионов лет. Мне это известно, у меня было много времени на чтение в последние десять, одиннадцать лет. За эти годы оно много чего озарило. А вот теперь его утренние лучи сквозь стекло согревают меня. Это успокаивает, это приятно, я наслаждаюсь, греюсь, жадно впитываю этот свет, просто сижу. Чудесный день. Может, получится забыть все, что было, и просто жить, быть благодарной за этот день, эту опушку, это озеро, этот солнечный свет. Солнце поднимается все выше, оно неутомимо, несмотря на 4500 миллионов лет, а я наслаждаюсь тишиной и теплом. Мне не нужно ничего делать, и я уже начинаю думать, что надо вот так сидеть здесь на солнышке, спокойно, и лучше даже не двигаться, чтобы не спугнуть это безмятежное состояние, как снова слышу ее. Эту музыку.

Love, love, love.

Пожалуйста, только не это.

Love, love, love.

Только не это. Умоляю. Я больше не выдержу.

Всхлипываю, утыкаюсь головой в колени, затыкаю уши руками.

Музыка исчезает. Скулю и сжимаю руками голову так, что становится больно, а сердце колотится и гонит по жилам животный страх. Какое-то время так сижу, и вдруг до меня доходит. Не знаю, повлияли мои сомнения, или боль, или невыносимые телесные и душевные страдания, но я вдруг подумала: если музыка – галлюцинация, если музыка звучит у меня в голове, как так может быть, что она исчезла, когда я зажала уши? Отнимаю руки, вслушиваюсь. Ничего. Похоже, я ошиблась. Похоже…

Love, love, love.

Снова она. У меня опять кружится голова, как и всякий раз, когда я это слышу. Правда, на этот раз музыка звучит как-то иначе, то громче, то тише, и… она движется. Музыка перемещается. Встаю со стула, чувствую боль в суставах, пытаюсь сориентироваться, вдруг понимаю – приоткрытое окно, музыка снаружи. И это не пластинка Beatles, это… свист. Кто-то ходит вокруг дома и свистит.

Сердце начинает бешено колотиться. Это Виктор Ленцен, он вернулся и все-таки хочет меня убить. Но это бессмысленно, говорю я себе, у него было столько возможностей.

И потом, что за чушь? Виктор Ленцен невиновен. И это доказано, как бы ни тяжело мне было это принять.

А кто тогда? На ватных ногах ковыляю к окну, прижимаюсь к холодному стеклу, пытаясь заглянуть за угол, но никого не вижу. Свист стал тише, кто бы там ни был, он удаляется от меня. Скорей в соседнюю столовую, а сама думаю: опять упустила, открываю дверь – он стоит прямо передо мной.

27. Софи

Зубы стучали, и Софи ничего не могла с этим поделать, она возвращалась домой, промокшая и промерзшая. Она долго сидела на скамейке в парке, на холоде. Несколько раз казалось, она видит тень, которая отделяется от вереницы других теней и движется в ее сторону, и всякий раз оказывалось, что это расстроенные нервы играют с ней очередную злую шутку. Ничего не было, единственная тень, которую она действительно видела, была ее собственная.

Софи свернула на свою улицу. Мысль о том, что она вернется в квартиру и проведет очередную бессонную ночь наедине с ужасными видениями, пугала ее.

Она открыла дверь, вошла в подъезд, стала подниматься по лестнице и вдруг услышала что-то наверху. Пульс резко участился. Какой-то шорох на лестничной площадке вверху. На ее этаже. Рядом с ее квартирой кто-то был. Сердце Софи болезненно сжималось, пока она нащупывала в кармане пальто тяжеленький баллончик с перечным газом, но она сосредоточилась, пытаясь справиться с нервами: еще несколько ступеней, и она повернет на пролет, с которого будет видна ее лестничная площадка. Еще восемь ступенек. И что она увидит? Еще семь, зловещую тень, которая поджидает ее у квартиры? Еще шесть, соседку, которая, заботясь о ней, принесла пакет с продуктами? Среди ночи? Еще пять, нервная, часто убегающая из дома собачка девочки, которая живет этажом ниже? Еще четыре, нет, тень, еще три, тень со своими светлыми глазами, еще две – Софи почти столкнулась с мужчиной, который сбегал вниз по лестнице.

– Софи, – воскликнул Йонас Вебер.

– Извините, – прохрипела Софи. – О господи!

– Нет, это вы меня извините. Я невольно вас испугал. Несколько раз звонил вам, вы не брали трубку, я забеспокоился.

– Я поставила телефон на вибрацию, – сказала Софи. – Вы давно ждете?

– Не очень. Минут десять. Как ваши дела?

Софи не ответила.

– Может, зайдем в квартиру? – предложила она. – А то весь дом разбудим.

Они сидели за кухонным столом друг против друга, Софи, переодетая в сухое, у каждого чашка чая.

– Эти проклятые цветы, – сказала она наконец. – Почему я раньше не сообразила.

– Это мы должны были раньше сообразить. Это наша работа, а не ваша.

Софи тянула маленькими глотками чай, посматривая через край чашки на Йонаса. Он перехватил ее взгляд.

– Что вы скрываете от меня, Йонас?

Он смотрел на нее своими разноцветными глазами – зеленым и карим.

– Лучше оставим это, Софи.

Она в гневе ударила кулаком по столу.

– Я так не могу, черт возьми. С тех пор, как убили сестру, я толком не могу дышать. И смогу только тогда, когда найду убийцу.

Она с трудом сдерживала слезы. Йонас осторожно взял ее руку, и она не отняла ее.

– Софи, я понимаю вас. Если бы со мной произошло то, что с вами, я бы тоже пытался что-то делать, – сказал он. – Я понимаю, вы чувствуете себя виноватой. Все оставшиеся жить чувствуют себя виноватыми. Но никакой вашей вины нет.

На глаза Софи снова навернулись слезы.

– Все считают меня виноватой. Все! – всхлипнула она. И почувствовала облегчение, высказав наконец это вслух. – И мои родители, и…

– Никто так не считает, – перебил ее Йонас. – Только вы сама.

– Если бы только я пришла раньше…

– Послушайте меня. Вы ничем не могли бы помочь вашей сестре. И сейчас вы совершенно ничем ей не поможете, подвергая себя опасности. Мне не нравится, что вы ходите по ночам одна по городу. Как будто хотите его выманить на себя.

Софи отняла руку.

– Хотите таким образом погубить себя? Я прав? – спросил Йонас.

Софи отвела глаза.

– Я хочу, чтобы вы ушли.

– Не делайте так, Софи, – сказал Йонас. – Не подвергайте себя опасности.

Софи молчала. Чувствовала, что вот-вот опять заплачет. И не хотела, чтобы он видел это.

– Вам лучше уйти, – повторила она.

Йонас кивнул и встал из-за стола.

– Софи, прошу вас, берегите себя, – сказал он, уходя.

Софи не могла решиться. Сказать ему или нет? О том, что за ней, похоже, кто-то следит.

– Подождите, – сказала она.

Он обернулся и выжидательно смотрел на нее. Софи лихорадочно соображала.

– Нет-нет, ничего, – наконец сказала она. – Ничего. Всего хорошего, комиссар Вебер.

Оставшись в одиночестве и поразмыслив, Софи снова почувствовала, что не уверена в своих подозрениях.

Когда она бежала, задыхаясь, по подземной стоянке, она отчетливо слышала тяжелые шаги за спиной. И была абсолютно уверена, что убийца сестры поджидал ее на заднем сиденье машины, чтобы убрать наконец единственную свидетельницу преступления. Но когда наутро она вернулась за машиной, при свете дня, на парковке, уставленной «пассатами», вся эта история показалась ей дурным сном.

Когда она совершала пробежку в парке, ей чудилось, что за каждым деревом кто-то прячется. Но стоило остановиться и присмотреться, оказывалось, что за этими чертовыми деревьями никого нет.

Может, я сошла с ума? – спрашивала она себя.

Нет, конечно же нет, отвечал ей внутренний голос.

А другой голос спрашивал: а откуда ты знаешь, что не сумасшедшая?

Просто знаю, и все.

Но если человек все-таки сумасшедший, не унимался голос сомнения, как он может об этом узнать?

Софи попыталась отвлечься от этих мыслей, но не получалось. В последнее время она была не в себе. Разрыв с Паулем, которого она больше не могла выносить. Невозможность разговаривать с родителями. И это страшное красное, сырое чувство, которое она впервые испытала на вечеринке своего галериста и о котором выяснила потом, что это – паническая атака. Софи больше не чувствовала себя собой.

Она вернулась в кухню, снова выбесившись на картонные коробки Пауля. Заварила чашку чая. Посмотрела в окно, за которым не увидела ничего, кроме нескольких прохожих и редких автомобилей.

Наконец она села за стол, взяла блокнот для набросков, карандаш и начала рисовать, впервые за долгое время. Ночь, тишина, темнота и Софи с карандашом, бумагой, сигаретой и чашкой чая, под старомодной лампой над столом – одна на маленьком островке желтого света. Рука быстро набрасывала штрихи.

И хотя карандаш не мог передать разный цвет глаз, придирчиво посмотрев на то, что у нее получилось, Софи осталась довольна. Вылитый Йонас. Подчинившись мгновенному импульсу, Софи достала из кармана брюк телефон и набрала его номер. Она должна ему это сказать.

Потом вспомнила, что уже поздно, уже ночь. Положила телефон на стол. Заметила, что замерзла. Встала, налила чайник, достала новый пакетик чая из упаковки – и замерла от страха: из прихожей донеслось тихое поскрипывание.

25

Неподвижно, как статуя, стою в дверях столовой и смотрю в окно.

Садовник смотрит на меня снаружи. С почти счастливым выражением на лице. Злые чары рушатся, и я мгновенно чувствую ярость, словно кто-то во мне щелкнул переключателем, ярость и пронзительную головную боль, моих сиамских близнецов.

– Что вы здесь делаете? – ору я.

Выражение лица садовника меняется в худшую сторону. Похоже, он не понимает, в чем дело, но видит, что я в бешенстве. Открываю окно.

– Что, черт возьми, это значит? – спрашиваю его я.

– Что значит? – раздраженно переспрашивает Ферди и смотрит на меня большими карими и очень юными глазами, которые на его старом морщинистом лице кажутся особенно трогательными.

– Эта песня, которую вы только что насвистывали и…

Не знаю, как закончить предложение, и боюсь, что Ферди переспросит: «Какая песня?» Или что-нибудь в этом роде. Потому что тогда я начну орать, орать и орать и никогда не остановлюсь.

– Вам не нравится Beatles? А по-моему, это круто!

Молча смотрю на него.

– А какую именно песню, – чувствую, как язык прилипает к гортани, – Beatles вы насвистывали?

Ферди смотрит на меня как на сумасшедшую, что, впрочем, не так далеко от истины.

– «All you need is love» – так называется эта песня. Но это же каждый знает!

И он пожимает плечами.

– Сам не знаю почему, – продолжает он. – Как вчера услышал ее у вас, так она привязалась ко мне, никак не могу от нее отвязаться. Даже смешно.

Я вдруг как-то разом прихожу в себя.

– Вы вчера здесь были? – перебиваю его я. – Но ведь по четвергам вы у меня не работаете!

Чувствую, как задрожали коленки.

– Ну да, но вы как-то сказали, что я сам могу решать, когда работать, и я подумал, надо в виде исключения прийти в четверг на пару часиков.

Смотрю на него, открыв рот.

– Надо было сначала спросить разрешения? – спрашивает он.

Даже не знаю, что и сказать. Чувствую, как немеет лицо.

– Ферди, мне надо с вами поговорить. Не могли бы вы зайти в дом?

Он выглядит расстроенным. Похоже, боится, что я его уволю.

– Вообще-то, я как раз собирался уходить. Мне тут надо к другому клиенту.

– Это ненадолго. Прошу вас.

Он неуверенно кивает.

По дороге в прихожую пытаюсь, правда, безуспешно, привести в порядок мысли. Наконец открываю дверь. Ферди уже тут.

– Я вас, что ли, напугал своим свистом? – спрашивает он.

– Нет, не то чтобы, но… – не договариваю я, поскольку не хочу объясняться с ним через порог. – Входите, Ферди.

Он вытирает ноги, оставляя комья земли на коврике, и переступает порог.

– Простите, – говорит он, раскатывая букву «Р» каким-то совершенно необычным образом, а я удивляюсь, почему до сих пор не поинтересовалась, откуда у него этот акцент. Ферди уже много лет ухаживает за моим садом и наверняка нервничает, не замечая на моем лице привычной приветливой улыбки. Ферди немолод, наверняка давно на пенсии, но в темных его волосах и кустистых темно-каштановых бровях ни намека на седину. Он мне очень нравится, и ему, похоже, нужна эта работа, или он даже получает от нее удовольствие, поскольку я никогда не слышала от него ни одной жалобы. Это хорошо, потому что если бы я решила уволить Ферди и нанять нового садовника, это разбило бы сердце Буковски: он любит Ферди больше всех на свете. И, как по команде, раздается шум на верхнем этаже, Буковски просыпается, заслышав наши голоса, скатывается по лестнице и набрасывается на нас, сначала на меня, потом на Ферди, потом опять на меня, и я невольно улыбаюсь при виде его, моей собаки, моего приятеля, существа, в котором нет ничего, кроме лохматой шерсти и радости жизни. Хватаю его на руки, поднимаю, прижимаю к себе, но он не расположен к нежностям, вертится, вырывается, я отпускаю его, и он начинает носиться по холлу, словно пытается догнать невидимого зайца. Ферди переминается с ноги на ногу, словно провинившийся школьник в ожидании учительского гнева.

– Все в порядке, Ферди, – говорю я. – Отдохните немножко, выпейте со мной кофе.

Ноги как резиновые. Иду в кухню, пытаясь привести в порядок мысли. Если Ферди действительно слышал музыку, то это означает, что… Но тогда и все остальное может быть…

Не так быстро, Линда.

Предлагаю садовнику стул, тот самый, на котором вчера – неужели это правда было только вчера? – сидел и сверкал своими вспышками фотограф. Он, кряхтя, садится, но все это явно напоказ, он еще не в том возрасте, чтобы кряхтеть. А если честно, Ферди куда в лучшей форме, чем я.

Кофемашина гуркает, а я пытаюсь подобрать слова.

– Так, значит, вы были здесь вчера, и к вам привязалась эта песенка, – начинаю я.

Ферди молча смотрит на меня, наклонив голову набок. Потом кивает, как бы говоря: «Ну да. И что?»

– Вы действительно слышали эту песню?

Кивает.

– Где? – спрашиваю я.

– Из окна. Я просто не хотел вас беспокоить. Видел, что у вас гости.

Он в нерешительности умолкает.

– А почему вы спрашиваете? – наконец выдавливает он из себя.

Надо ли ему все рассказывать?

– Просто так, – отвечаю я.

– Вы не подумайте, я не подслушивал.

– Да вы не беспокойтесь, я ничего такого и не думаю.

Кофе готов.

– Ну да, – говорит Ферди. – Окно было открыто, а я как раз возился на клумбе перед столовой, там и услышал эту песню. Она довольно громко играла. Да вы же и сама знаете.

Мне хочется смеяться, плакать, топать ногами – причем одновременно, вместо этого я достаю две кофейные чашечки из буфета.

– Да, – наконец говорю я, – конечно. Я же там была.

Механически наливаю две чашки кофе. Эти новые сведения, которые я только что получила, полностью парализуют мое сознание.

– Мне без сахара и без молока, – говорит Ферди. Я протягиваю ему чашку, беру свою, отпиваю, ставлю на стол, потому что налетает Буковски и начинает лизать мне руки. Треплю его по загривку, почти совсем забыв о Ферди. Он предупредительно покашливает.

– Спасибо за кофе. Мне пора идти.

Буковски, лая и виляя хвостом, бежит вслед за Ферди, а я, как оглушенная, опускаюсь на стул.

Что за спектакль вы играете, господин Ленцен?

Значит, музыка была настоящей, она мне не прислышалась.

А если она была настоящей, кто позаботился о том, чтобы она звучала? Виктор Ленцен? Потому что читал книгу и знал, что я отреагирую на музыку так же, как и мое альтер эго Софи? Если музыка была настоящей, а она была настоящей, потому что слышала ее не только я, то Виктор Ленцен позаботился о том, чтобы она звучала. Потому что у него был план. И он притворялся, делая вид, что ничего не слышит.

Минутку. Мысли мечутся, как стая испуганных птиц. Но был же еще фотограф! Он тоже слышал музыку и должен был как-то реагировать!

Значит, у Ленцена был сообщник.

Но это бред, Линда.

Но это единственное объяснение!

Но это бессмыслица, ты больше не мыслишь ясно.

А что, если один из них что-то подсыпал мне в воду или кофе?

С какой стати фотографу быть заодно с Ленценом?

Но так получается.

Заговор? Так ты считаешь? Ленцен прав – тебе надо лечиться.

А может, фотограф хотел меня предостеречь? Берегите себя, сказал он, когда уходил. Берегите себя.

Но так часто говорят на прощанье.

Я вскакиваю. В голову приходит одна идея.

Пробегаю холл, несусь вверх по лестнице, оступаюсь, спотыкаюсь, чертыхаюсь, последние ступеньки, проскакиваю холл, врываюсь в кабинет. Включаю ноутбук, набираю, стоя, дрожащими пальцами, набираю, кликаю мышкой, ищу, ищу, ищу, ищу домашнюю страницу, которую показывал мне Виктор Ленцен, которую он показывал мне на своем смартфоне, «Шпигель онлайн», август 2002, наш корреспондент в Афганистане. Ищу и ищу. Не может быть, как он это сделал? Не может быть, не может – но есть. Ничего не нахожу. Все исчезло. Страницы архива с Виктором Ленценом, его алиби.

Ничего этого нет.

28. Йонас

Йонасу нравилось это томление под ложечкой, которое он чувствовал, когда на большой скорости мчался по ночным улицам. Этот день измотал его, хотелось только одного – скорее домой.

В голове вертелись факты, собранные в течение дня его командой о второй жертве. Если не брать в расчет внешнее сходство, не было ни малейшей связи с Бриттой Петерс. Поиск человека из окружения обеих женщин не дал результата. Надо искать другие пути. А это нелегко.

После работы Йонас поехал в боксерский зал, хорошо потренировался и почувствовал себя значительно лучше. Но после визита к Софи Петерс от психологической разрядки, полученной благодаря тяжелым физическим упражнениям, не осталось и следа. Его смущало, как близко к сердцу он принимает это дело. Может, он потому так себя чувствует, что совершил ошибку, просмотрел эти цветы?

Софи сегодня была другой. Более мрачной, беззащитной. Это было только ощущение, но он инстинктивно сбросил скорость. Перед внутренним взором возникло ее лицо. И это обреченно-покорное выражение. Как там она сказала: «Всего хорошего, комиссар Вебер». Так печально и так… бесповоротно.

Может, вернуться? Глупости.

Софи не из тех, кто может что-то сделать с собой.

Не прошло и четверти часа, как Йонас лежал одетый на своей постели. Он просто хотел немного отдохнуть, прежде чем идти в кабинет и еще раз внимательно поразмыслить над фактами по последнему делу. Он чувствовал пустоту рядом, оставшуюся от жены, которая ушла к своей лучшей подружке «кое-что обсудить». Йонас закрыл глаза и почувствовал, что ему наконец удалось остановить монотонную карусель мыслей, которая вертелась весь день у него в голове.

Когда телефон, лежащий рядом на ночном столике, оповестил его о том, что пришла смска, Йонас раздраженно вздохнул. Может, Миа? Йонас взял мобильник, не сразу разобрал номер, потом наконец понял: от Софи.

Он сел, открыл сообщение.

Там было всего два слова: «Он здесь».

26

Веб-сайты, на которых было алиби Ленцена, исчезли. Их нет. Моргаю, не веря своим глазам. Вспоминаю, что видела их на смартфоне Ленцена, а не на своем. Он набирал адреса, а не я. То, что я видела, я не нахожу. Тупо смотрю на экран. Потом хватаю ноутбук обеими руками и с размаху швыряю его в стену. Срываю телефон со стены и швыряю его туда же. Я реву от бешенства, ударяюсь о письменный стол, но не чувствую боли, хватаю все, что попадается под руку, на ощупь, слепая от ярости, от ненависти – карандаши, степлер, папки, – и швыряю в стену. Пинаю стену, начинаю колотить по ней руками, на белом появляются красные пятна, но я не чувствую ничего, пинаю и колочу, пока окончательно не выбиваюсь из сил.

Кабинет лежит в руинах. Сижу на полу, среди развалин. Жар ушел из тела. Я замерзла, дрожу от холода. Внутренности вывернуты наизнанку, все закоченело, скрючилось, онемело.

Ленцен меня развел.

Не знаю, как он это сделал, но что тут сложного – соорудить фальшивые веб-сайты?

Не намного сложнее, чем на маленьком плеере включить песню Beatles и сделать вид, что ничего не слышишь.

Не намного сложнее, чем вызвать у себя приступ рвоты, предварительно сожрав какое-нибудь средство, а потом правдоподобно изобразить, что ты смертельно напуган.

Не намного сложнее, чем подсыпать что-нибудь женщине в кофе и сделать ее настолько безвольной, растерянной и подверженной чужому влиянию, что можно вбить ей в голову все что угодно. Так оно, похоже, и было.

Отсюда и галлюцинации, и странные провалы в сознании, и то, что я безвольно поддавалась на самые нелепые мысли. Отсюда и то, что так медленно, медленно прихожу в себя. Небольшая доза буфотенина. ДМТ[7]. Или мескалина.

Как я могла еще секунду назад верить, что способна причинить Анне вред?

Сижу на полу своего кабинета. На паркете солнечные пятна. С рук капает кровь. В ушах шумит. Вспоминаю Анну, вижу ее перед собой как живую. Моя лучшая подруга, моя сестра. То, что Анна бывала жестокой, тщеславной, эгоистичной, не означает, что она не была в то же время наивной, милой и невинной. То, что она бывала порой невыносима, не означает, что она не была щедрой и великодушной. И то, что я иногда ненавидела Анну, не значит, что я ее не любила. Она же – моя сестра.

Анна не была совершенством, Святой Анной. Она была просто Анной.

Думаю о Ленцене. Он подготовился к нашей встрече лучше, чем я.

У меня, в сущности, против него ничего не было, и теперь он это знает. Он сюда и приходил, чтобы это узнать. Он мог бы вообще не приходить. Ему не нужна была эта встреча. Но Виктор Ленцен осторожный человек. Он понимал, что никогда не сможет узнать, что мне на самом деле известно. Есть ли у меня какие-то конкретные факты против него. И рассказала ли я кому-то о нем. С каким облегчением он, должно быть, вздохнул, когда понял, что придется иметь дело всего лишь с одинокой, психически неустойчивой женщиной. Его план был столь же прост, сколь и гениален. Ни за что не сознаваться, лгать до последнего и тем самым посеять во мне неуверенность. Он заставил меня сомневаться. Но теперь у меня нет сомнений. Прислушиваюсь. Чтобы услышать голоса, с которыми надо спорить. Но голос только один.

И он говорит мне, что это маловероятно – двенадцать лет спустя увидеть убийцу сестры по телевизору. Практически невероятно. Но не невозможно. Значит, мы имеем дело с практически невероятным вариантом реальности. Виктор Ленцен убил мою сестру.

Ненависть сжалась во мне в кулак.

Я должна выйти из дома.

29. Софи

Он стоял перед ней. С ножом. Софи с мобильником в руке застыла как соляной столб. Услышав шум в прихожей, она успела, сохраняя присутствие духа, беззвучно напечатать и отослать смску Йонасу. А потом стояла и ждала. Затаив дыхание. Обратившись в слух.

Тот, кто был в прихожей, вел себя точно также. Полная тишина – ни скрипа, ни вздоха, – но она отчетливо чувствовала присутствие человека. Господи, пусть это будет Пауль, думала Софи, пытаясь обмануть себя. Пауль, который наконец пришел за своими проклятыми коробками, ради меня пусть Пауль, который будет опять надоедать и уговаривать вернуться к нему, но, прошу, пусть это будет Пауль.

И в этот момент она увидела его. Огромный, страшный, он появился в дверном проеме, почти полностью загородив его. Всего в паре метров от нее. У Софи прервалось дыхание.

– Здравствуйте, фрау Петерс, – сказал он.

Она словно увидела это. Как он следил за ней, пока она блуждала по ночным улицам и сидела в парке. Как решил, что это слишком рискованно – приближаться к ней на улице.

Как ждал у подъезда, наблюдая, как входят и выходят жильцы ее многоквартирного дома, как проскользнул в захлопывающуюся дверь подъезда. И как потом беззвучно, почти беззвучно открыл, возможно, с помощью пластиковой кредитки, защелку двери. А дверь она, как обычно, не запрела изнутри, хотя сто раз уже собиралась начать это делать регулярно.

Софи словно окаменела. Она была в глубоком шоке. Она узнала его голос, но не могла вспомнить, где его слышала.

– Вы убили мою сестру, – прохрипела она.

Больше ей ничего не пришло в голову – сознание работало удручающе медленно, и помимо своей воли она повторила:

– Вы убили мою сестру.

Мужчина невесело засмеялся.

– Что вам от меня нужно? – спросила Софи.

Она и сама прекрасно понимала глупость этого вопроса и едва осознавала, что это она его задала. Он ничего не ответил.

Софи лихорадочно пыталась найти какой-то выход. Если она сейчас ничего не предпримет, она не выйдет отсюда живой. По крайней мере, надо выиграть время.

– Я узнала вас, – сказала она.

– Узнали мой голос? – спросил он.

Софи не отрываясь смотрела на него. Наконец до нее дошло.

– Вы сын хозяина дома Бритты, – растерянно сказала она. – Тот самый, у которого погиб брат.

– Точно! – сказал он.

Он говорил почти что весело.

– Это было такое удовольствие – разговаривать с вами по телефону, – продолжал он, а Софи лихорадочно думала, что делать.

Убежать – никаких шансов, под рукой – ничего тяжелого. Кухонный нож – он в ящике стола, всего в паре метров, но до него не добраться. Она подумала о баллончике с перечным газом в ее сумочке – но сумочка висела на вешалке рядом с входной дверью.

– Историю с автокатастрофой я выдумал, – продолжал он. – Но вы не держите на меня зла. Мне показалось, это будет прикольно.

Он невольно улыбнулся, но тут же лицо его стало серьезным.

– Пошли, – сказал он. – В ванную. Вы – впереди.

Софи не двинулась с места.

– Зачем вы это сделали? Почему Бритта? – спросила она.

– Почему Бритта? – переспросил он и сделал вид, что размышляет над этим вопросом.

– Хороший вопрос. Почему Бритта? Честно? Не знаю. Разве можно объяснить, почему один человек вам нравится, а другой нет. Разве всегда точно знаешь, почему делаешь то, а не это?

Он пожал плечами.

– Еще вопросы? – иронически спросил он.

У Софи комок подкатил к горлу.

– А что вы делали на подземной парковке? Вы следили за мной? – спросила она. Выиграть время. Хоть чуть-чуть.

– На какой парковке? – удивился он. – Понятия не имею, о чем вы. Ну, побаловались и хватит. В ванную.

У Софи перехватило дыхание.

– А зачем в ванную? – хрипло спросила Софи, пытаясь выиграть еще несколько мгновений.

– Вы не смогли пережить смерть сестры. Завтра вас найдут в ванне. Ничего не поделаешь. Думаю, вас поймут, вам посочувствуют, – сказал он и раздраженно добавил: – Вперед!

Софи не могла пошевелиться. Ей всегда казалось смешным, когда в фильмах ужасов люди вот так неподвижно замирали от страха, вместо того чтобы что-то сделать для своего спасения. Как бараны на бойне. А сейчас она сама словно окаменела. Но вдруг оцепенение закончилось, и она завизжала изо всех сил. Он мгновенно подскочил к ней и зажал рот рукой.

– Если вы еще раз заорете, все закончится здесь и сейчас. Понятно?

Софи с трудом переводила дух.

– Кивните, если поняли.

Софи кивнула.

Он отпустил ее.

– А теперь идем в ванную, – сказал он.

Софи по-прежнему не двигалась с места.

– Ну, давайте, – зашипел он и угрожающе поднял нож.

Софи почувствовала, что тело снова слушается ее. Неуверенно она двинулась с места, лихорадочно размышляя, что делать. Впереди длинный, заставленный коробками коридор, а там – дверь в ванную. Она сделала шаг, другой, вышла из кухни, постоянно чувствуя за спиной человека с ножом. По всему коридору стояли картонные коробки Пауля. На одной было написано «Зимние вещи», на другой – «DVD». Она сделала еще несколько шагов: «Книги», «Обувь». Дверь ванной приближалась, но до конца коридора было еще бесконечно далеко. Еще шаг. Ничего нельзя сделать. А может…

Софи улучила момент, попыталась чуть повернуть голову. Еще шаг. Но убийца не спускал с нее глаз. Она чувствовала его сзади, настороженного, сосредоточенного. Осталось три, четыре шага до двери в ванную, а потом – все. Два шага, один. «CD», «Разное». Софи была уже у двери в ванную, уголком глаза видела его, видела поднятую руку с ножом, она уже собиралась открыть ванную, как вдруг у входной двери раздался звонок, резкий, протяжный. Софи заметила, как убийца испуганно вздрогнул и растерянно посмотрел на входную дверь. Она мгновенно, в один прыжок, подскочила к картонному ящику Пауля с надписью «Разное», выхватила оттуда клюшку для гольфа и со всего замаха…

27

Одиннадцать лет – это много. Иногда, когда не сплю ночью и смотрю в темноте в потолок, приходит на ум, что, может, вообще этот внешний мир – всего лишь мои грезы. Может, вообще существует только один-единственный мир – мой. Может, надо верить только в то, что можно увидеть и потрогать. А все остальное – выдумки. В конце концов, сколько себя помню, всегда была мастером сочинять истории.

Представляю, как это было бы. Мой дом – мир. И больше – ничего. Я тут живу, старюсь и умираю. Тут у меня как-то рождаются дети. Дети, которые родились в моем мире и ничего не знают, кроме первого и второго этажа, чердака, подвала, балкона и террасы. И я им рассказываю сказки, в которых происходят удивительные вещи, в которых столько всего таинственного и чудесного.

«Есть страна, в которой существуют огромные деревья», – начну я. «А что такое деревья?» – спросят меня дети, и я расскажу им, что это волшебные существа, которые растут из земли, если в нее закопать маленькие зернышки, это волшебные существа, которые меняются с каждым годом и все время выглядят по-разному, на них появляются цветы и зеленые или пестрые листочки – как по мановению волшебной палочки. «В той волшебной стране есть не только деревья, но и чудесные существа в перьях, большие и маленькие, которые сидят на деревьях и поют песни на непонятном человеку языке. В той стране живут и другие существа – огромные, больше нашего дома, они живут под водой и могут пускать из спины высокие фонтаны. И в той стране есть горы и поля, луга и пустыни».

– А что такое луга, мама? – спросят меня дети.

– Это большие-большие поверхности, очень зеленые, очень мягкие, заросшие травой, тонкими, упругими стебельками, которые щекочут ножки детям, когда они резвятся и играют. И они такие большие, эти луга, что по ним можно бежать долго-долго, пока совсем не устанешь, а все равно – ни конца ни края.

– Так не бывает, мама, – скажет один из моих ребят.

– Правда, мама, так не бывает. Не может быть ничего такого большого.

Вспоминаю внешний мир, и бесконечная томительная тоска охватывает меня. Мне она знакома. Я чувствовала ее, когда писала книгу, и на конвейере беговой дорожки, и в моих снах, и даже тогда, когда разговаривала с Ленценом.

Я хочу стоять на залитой солнцем рыночной площади в каком-нибудь маленьком городке, смотреть на небо, прикрывать ладонью глаза от солнца и следить за головокружительными росчерками стрижей вокруг колокольни. Хочу почувствовать древесный, смолистый запах леса. Увидеть неподражаемое трепетание бабочки, бесцельное и беззаботное. Ощутить кожей прохладу, которая сменяет тепло, когда летнее солнце скрывается за набежавшим облаком. Неожиданное, протяжное и скользкое прикосновение плети водорослей, когда купаешься в озере. И я думаю: все это снова будет.

Да, мне страшно. Но, как я поняла за последние месяцы, страх – это не повод чего-то не делать. А совсем даже наоборот.

Я должна это сделать. Вернуться в настоящий мир. Стать свободной.

И тогда я достану этого Ленцена.

30. Йонас

Комиссар Йонас Вебер стоял у окна своего кабинета и смотрел, как последние стрижи чертят в небе свои фигуры. Осталось уже недолго – скоро и они соберутся в стаю и потянутся за своими – на юг.

Пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не потерять голову, когда он прочел смску Софи. Он давил педаль в пол, мчался по городу и все-таки приехал раньше патрульной машины, которую вызвал по дороге. Он бежал бегом до подъезда Софи. Звонил, бесился. Изо всех сил старался сохранять хладнокровие, когда никто не открывал. Звонил соседям до тех пор, пока какая-то рассерженная старая дама не впустила его в подъезд, все в порядке, это полиция. Несся вверх по лестнице, колотил кулаками в дверь и уже хотел вышибить плечом, когда она вдруг распахнулась.

Йонас старался не вспоминать о тех страшных минутах, когда думал о том, что может увидеть, если опоздает.

Дверь открыла Софи, белая, как бумага, но внешне спокойная. С облегчением увидел, что она цела и невредима. Потом увидел его. Пощупал пульс у лежащего на полу человека, определил, что тот жив. Вызвал «скорую». Приехали полицейские, потом, наконец, «скорая», все принялись за работу. Все обошлось.

Йонас отошел от окна, сел за стол. Что она сейчас делает? – подумал он. Вот уже несколько дней он боролся с желанием позвонить Софи. Понятно, что она пережила шок. Но скоро должна прийти в норму. Такие люди, как Софи, не ломаются. Он снова боролся с собой. Очень хотелось услышать ее голос. Взял мобильный, нашел ее номер, но вызывать не стал. Йонас вздрогнул, когда в кабинет ворвалась Антониа Буг.

– Труп в лесопарке, – сказала она. – Едешь?

Йонас кивнул.

– Сейчас, – ответил он.

– Что случилось? – спросила Буг. – На тебе лица нет.

Йонас не ответил.

– Все думаешь о нашем журналисте? – спросила она.

Йонаса раздражало, что Бугтак спокойно говорит о преступнике, который после Бритты Петерс убил еще одну женщину. Впрочем, все остальные – тоже. Даже шум, который поднялся по этому делу в прессе, вызван был главным образом тем, что убийца оказался их коллегой.

– Мы должны были его взять, – ответил Йонас. – И не дать ему возможность еще раз убить. Когда Циммер выяснил, что Бритта Петерс жаловалась, будто хозяин дома без позволения появляется в ее квартире, мы должны были с этим разобраться.

– Так мы и разобрались.

– Но мы не должны были довольствоваться тем, что старик все отрицал. Будь мы понастойчивей, могли бы догадаться, что его ключами открыть квартиру Бритты Петерс мог не только он сам, но и его сын.

– Тут ты прав, – сказала Буг. – В этом случае все, возможно, могло бы быть иначе. Но что теперь-то об этом говорить?

Она пожала плечами. Буг на удивление быстро потеряла интерес к этому делу.

Йонас, напротив, хотел понять. Абсолютное равнодушие этого человека. И то, что он не питал злобы к Бритте Петерс, даже и не знал ее толком. Просто увидел однажды, когда приходил в гости к отцу. И она показалась ему подходящей жертвой, и что-то в нем «проснулось». Такая невинная, такая чистая. Он убил ее потому, что «она ему понравилась и была такая возможность». И никаких других мотивов, просто так. А белые розы рядом с жертвами оставлял «для прикола», чтобы был «типа почерк», «как в кино».

Йонасу Веберу надо еще многое понять в этом человеке, суд над которым вот-вот начнется.

– Такты идешь? – спросила Антониа.

Йонас кивнул. Положил телефон в карман. Так будет лучше. В конце концов, Софи добилась, чего хотела. Убийство ее сестры раскрыто. А дело было только в этом. И больше ни в чем.

28

Когда ранним утром пришла Шарлотта и начала раскладывать на кухне то, что купила мне на неделю, я давно была в хлопотах. Уже успела понаблюдать за специалистами-техниками, которые с непроницаемыми лицами собирали микрофоны и камеры по всему дому. Навела порядок. Уничтожила все следы пребывания Виктора Ленцена в доме. Посмотрела видеозаписи. Безумная писательница и несчастный журналист. Сумела сдержать свой гнев – больше никаких погромов и окровавленных кулаков. Напротив – спокойная подготовка.

Теперь осталось только утрясти все с Шарлоттой. Что оказалось не так легко, как я ожидала. Мы на кухне. Шарлота раскладывает в холодильнике овощи, зелень, молоко, сыр и время от времени с сомнением поглядывает на меня. Понимаю, моя просьба кажется ей странной.

– И на сколько я должна взять к себе Буковски? – спрашивает она.

– На недельку. Можно?

Шарлотта внимательно смотрит на меня, кивает.

– Хорошо. Почему нет. С удовольствием. Мой сын будет в восторге, он любит собак и обрадуется, что у него появится своя.

Она умолкает, украдкой бросает взгляд на мою забинтованную правую руку, ту самую, которой я пыталась разрушить стену в своем кабинете. И которую изуродовала настолько, что пришлось звонить своему доктору и просить приехать. Ясно, что Шарлотта что-то хочет сказать, что-то ее беспокоит. Хозяйка, которая никогда не выходит из дома и последнее время пребывает в глубокой депрессии, вдруг просит забрать домашнего питомца. Похоже на то, что она надумала покончить с собой и хочет, чтобы после ее смерти кто-то позаботился о любимой собаке. Нормальные люди отдают своих животных другим, когда уезжают в путешествие. Но в моем случае говорить о путешествии не приходится.

– Фрау Конраде, – осторожно спрашивает она, – у вас все в порядке?

Я вдруг испытываю такую нежность к Шарлотте, что с трудом сдерживаю желание обнять ее, но, думаю, это окончательно выбило бы ее из колеи.

– Все в порядке. Да, в последние недели, месяцы я не очень хорошо себя чувствовала, у меня была депрессия. Но сейчас мне лучше. В ближайшие дни мне надо столько всего сделать, а Буковски требует такого внимания… – Умолкаю, потому что понимаю: несу какую-то ахинею, но ничего не поделаешь. – Словом, было бы здорово, если бы вы взяли его на несколько дней. Естественно, я заплачу.

Шарлотта кивает. Почесывает неуверенно татуированное предплечье. Снова кивает.

– Окей.

Больше не могу удержаться и бросаюсь ей на шею. Я сегодня спрашивала ее о том журналисте, что недавно брал у меня интервью, не проявлялся ли он. Она сказала: нет. Думаю, Ленцен вряд ли что-то ей сделает. Он же не идиот.

Шарлотта терпит мои объятья. Я покрепче сжимаю ее, отпускаю.

– Ах, спасибо, пойду соберу собачьи вещи, – смущенно бормочет она и отправляется на второй этаж.

Испытываю огромное облегчение, почти радость. По пути в кабинет, в холле, обращаю внимание на свою орхидейку, которую несколько месяцев назад перенесла сюда из зимнего сада. Я ее холила и лелеяла, подкармливала специальными удобрениями, регулярно поливала, вообще заботилась. Тем не менее то, что у нее появился отросток, замечаю только сейчас. Бутончики еще крошечные, едва заметные, тверденькие. Но в них уже зародилась пышная роскошь огромных экзотических цветов. Это – как чудо. Решаю растение тоже отдать Шарлотте. Неизвестно, что с ним будет без меня.

Остаток дня провожу в кабинете за ноутбуком. Выясняю, что орхидеи прекрасно растут везде: на земле, на камнях, на скалах, даже на других растениях. Теоретически они могут расти сколь угодно долго, и почти ничего не известно о том, каков предельный срок их жизни. За последние годы я много чего читала, но об этом не знала.

Шарлотта уехала. Буковски устроил сцену, когда его сажали в машину, словно предчувствуя что-то плохое. Хотя машина Шарлотты ему знакома, в ней его постоянно возили к ветеринару. Но он был вне себя. Я чуть потрепала его по загривку, слегка погладила, как бы между прочим, чтобы не подтверждать его опасений о том, что мы расстаемся навсегда.

Надеюсь, скоро увидимся, приятель.

После того как Шарлотта и Буковски уехали, я пошла в зимний сад, полила свои растения.

Наконец пошла на кухню, приготовила кофе. Потом – в библиотеку, подышала ее умиротворяющим воздухом и какое-то время – с чашкой кофе в руке – постояла у окна. Простояла так долго, что кофе остыл, а за окном стемнело.

Сейчас ночь. Все дела переделаны. Я готова.

Эпилог

Софи

Она встретила его случайно. Зашла в пивную, в которой никогда до этого не была, и, хоть там было довольно много народу, сразу его увидела. Он сидел за стойкой, перед стаканом, один. Она даже растерялась. Потом мелькнула мысль, что комиссар может подумать, будто она искала его, и Софи собралась было повернуться и уйти, но он оглянулся и узнал ее. Софи натянуто улыбнулась. Подошла.

– Следите за мной? – спросил Йонас Вебер.

– Чистая случайность. Честное индейское слово.

– Раньше я вас тут не видел. Часто тут бываете?

– Часто прохожу мимо этого заведения, но сегодня первый раз в жизни решила зайти.

Софи примостилась рядом на свободный высокий барный стул.

– Что пьете? – спросила она.

– Виски.

– Хорошо, – сказала она и повернулась к бармену.

– Мне то же, что и у него.

Бармен налил, поставил перед ней стакан.

– Спасибо.

Софи смотрела, как покачивается туда-сюда между стеклянных стенок прозрачная каштановая жидкость.

– За что будем пить? – наконец спросила она.

– Я – за официальное оформление гибели супружества, – сказал Йонас. – А вы?

Софи молчала, пытаясь переварить услышанное, не уверенная, надо ли как-то комментировать это, потом решила: не стоит.

– Раньше я всегда пила за мир во всем мире, – сказала она. – Но мир сегодня не очень мирный, и похоже, это надолго.

– Значит, без тоста, – сказал Йонас.

Они посмотрели друг другу в глаза, чокнулись и залпом выпили виски.

Софи достала из сумочки банкноту, положила на стойку.

– Спасибо, – сказала она бармену.

Потом повернулась к Йонасу. Он смотрел на нее своими странными глазами.

– Уже уходите? – спросил он.

– Должна.

– Вот как?

– Да. Меня ждут дома.

– О, ваш возлюбленный… Вы снова вместе? – спросил Йонас.

Тон его был совершенно нейтральный.

– Нет. У меня теперь новый, не хочу его надолго оставлять одного. Хотите познакомиться?

Прежде чем Йонас успел что-то ответить, Софи достала из кармана джинсов смартфон, быстро заперебирала пальцами по экрану и сунула ему под нос фото лохматого щенка.

– Ну, разве он не прелесть? – спросила Софи.

Йонас невольно улыбнулся.

– Как его зовут?

– Пока не решила. Хочу назвать в честь какого-нибудь любимого писателя. Например, Кафкой.

– М-м-да.

– Не в восторге?

– Кафка – имя хорошее, не спорю. Но, по-моему, он не похож на Кафку.

– А на кого он похож? Только не начинайте опять с вашими поэтами. Рильке я его не назову.

– Мне кажется, он похож на Буковски.

– На Буковски? – воскликнула Софи. – То есть, он испитой и потасканный?

– Нет, растрепанный. И по-своему крутой.

Йонас пожал плечами и собрался было еще что-то сказать, как у него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран. Тут же раздался сигнал о том, что ему пришло письмо.

– Вам надо перезвонить, – твердо сказала Софи. – Новое дело.

– Да.

– В любом случае мне пора.

Софи слезла со стула, посмотрела Йонасу в глаза. И сказала:

– Спасибо.

– За что? Вы его нашли, а не я.

Софи пожала плечами.

– Все равно, спасибо.

Она поцеловала Йонаса Вебера в щеку и ушла.

29

Площадь моего мира – тысяча квадратных метров. Сейчас я стою у него на краю. Там, за дверью, меня подстерегает страх.

Поворачиваю ручку, открываю дверь. Передо мной чернота. Впервые за многие годы я надела куртку.

Делаю маленький шажок, и сразу голову стискивает обруч боли, пронзительной, мучительной. Но я должна это преодолеть. И страх тоже. Дверь захлопывается за мной со звуком, в котором есть что-то окончательное. Ночной воздух обвевает лицо. В холодном небе мерцают звезды. Меня бросает в жар, внутри все сжимается. Но я делаю еще один шаг. И еще. Я одинокий моряк в неизвестном море. Последний человек на обезлюдевшей планете. Спотыкаясь, иду. Дальше и дальше. Дохожу до края террасы. Вокруг – чернота.

Тут начинается трава. Переставляю ноги, чувствую под собой мягкий ковер луга. Задыхаюсь, останавливаюсь. Внутри меня – чернота. На лбу – капли пота.

Мой страх – глубокий колодец, в который я упала. Погружаюсь в воду, пытаясь кончиками пальцев нащупать дно, но там, внизу, – ничего, только чернота. Закрываю глаза, тону. Двигаюсь вверх во мраке, опять опускаюсь, вода поглощает меня, но дна нет, погружаюсь глубже и глубже, дна нет, ухожу все глубже и глубже, глаза закрыты, руки подняты, колышутся, словно водоросли, ухожу все глубже под воду. Бесконечно. И вдруг чувствую дно, холодное, твердое. Вначале кончиками пальцев, потом ступнями, и вот уже твердо стою на дне колодца, открываю глаза и с удивлением вижу: вот она я, в самом сердце мрака, оказывается, здесь можно стоять и дышать. Осматриваюсь.

Озеро неподвижно. На лесной опушке что-то шепчет легкий ветерок. Кругом шорохи, шелест. Может быть, птица в подлеске, деловитый еж, гулящая кошка. Вдруг понимаю, как много жизни вокруг, даже если ее не видишь. Сколько их всех – в лесу, на лугу, в озере, на берегу: косули, олени и лисы, кабаны и сычи, кроты и совы, кузнечики, форели и щуки, и все эти божьи коровки, мошки, куницы. Столько жизни. И на губах у меня появляется легкая улыбка, она приходит сама, просто так.

Стою на краю луга. Где ты, мой страх, тебя больше нет, а я есть. Снова иду, а вокруг – звездная ночь Ван Гога. Звездная паутина, зыбкий лунный покров на влажном, текучем сияющем ночном небе.

И думаю: ночь ведь не только таинственна, поэтична, прекрасна.

Она еще темна и опасна. Как я.

30

После смерти Анны для меня все стало слишком. Взгляды, вопросы, голоса, огни, шум, скорость. Панические атаки, которые поначалу случались только тогда, когда на глаза попадался нож. Или звучала эта песня. А потом они стали настигать меня от чего угодно. От проходящей мимо женщины, которая пользовалась теми же духами, что и Анна. От куска сырого мяса на рынке. От любой мелочи. Практически от всего. Вспышка в мозгу, боль за глазными яблоками, и это багровое, сырое чувство. И ничего с этим не поделаешь.

Я чувствовала – лучше побольше оставаться дома. Побыть одной. «Заправиться» покоем. Написать новую книгу. С утра встать, поработать, поесть, опять поработать, пойти спать. Сочинять истории, в которых никто не должен умирать. Жить в мире, где нет никаких опасностей.

Считается, что это трудно – больше десяти лет не выходить из дома. Что может быть легче – выйти из дома. И это правда – выйти из дома легко. Но еще легче – не выходить. Дни незаметно складываются в недели, недели – в месяцы и годы. Кажется, это долго, очень долго, но на самом деле – это всего лишь еще один день, за которым будет еще один.

Поначалу никто и не заметил, что я перестала выходить из дома. Линда звонит, Линда пишет электронные письма, а если кто предлагал встретиться, то ведь у нас у всех столько дел. Время от времени издательство предлагало выступить перед читателями, я отвечала: нет. Друзья женились или умирали, меня приглашали прийти, я отвечала: нет. Получала премии, приглашали на церемонии вручения, я отвечала: нет. И так все шло. А когда поползли слухи о моей таинственной болезни, мне это даже понравилось. До этого я время от времени пыталась пересилить себя. Открывала дверь, пыталась переступить порог, страдала от очередной неудачи. Но эта таинственная болезнь, целиком выдуманная, а потом и растиражированная лживыми газетчиками, сделала меня свободной ото всех обязательств. Приглашения прекратились. Из персоны асоциальной и заносчивой я превратилась вдруг в человека в худшем случае несчастного, вызывающего жалость, а в лучшем – в образец мужества и стойкости. Своей литературной карьерой я наполовину обязана этому образу. Линда Конраде, которая не выходит из дома из-за загадочной болезни, продается куда лучше, чем обычная Линда Конраде из плоти и крови, с которой любой читатель может встретиться на презентации книги, пожать руку и поговорить. Так что я не опровергала слухов. Зачем? И к тому же мне не улыбалось рассказывать всем о панических атаках, которые сделали меня такой «загадочной».

И вот, наконец, я захлопнула эту волшебную сказку, которую листала все эти одиннадцать лет и которая поглотила меня. Сижу в такси. Еду по ночной дороге. Лбом прижалась к стеклу. Жадно впитываю все, что вижу. Все, что есть в этом мире. Все.

Чуть поднимаю глаза. Ночное небо похоже на чернильно-черный занавес, перед которым подкрашенные розовым облака – словно процессия танцоров и акробатов. Тут и там мерцают звезды. Реальный мир куда таинственней и непостижимей, чем я его помнила. У меня кружится голова от тех бесконечных возможностей, что открываются передо мной.

Я едва могу выдержать это буйное, беспокойное чувство, которое ширится в моей груди, и я узнаю его, это – свобода.

Снаружи темно, но фонари, встречные машины, скорость, движение, жизнь – все это полностью захватывает меня. Мы приближаемся к городу, движение становится плотнее, улицы, несмотря на поздний час, на удивление оживленные. Я на сафари, и каждый прохожий для меня как экзотическое животное. У меня такое чувство, что я никогда в жизни не видела ничего подобного. Вот мамаша с ребенком в «кенгурятнике» на животе, она идет, а блестящие ножки малыша медленно раскачиваются в такт ее шагам. А там – пожилая пара, под ручку, неторопливая, вспоминаю о родителях и быстро отвожу взгляд. А вот стая молодых зверят, их пять, нет, шесть, с опущенными головами, уткнувшиеся в свои мобильные телефоны, они быстро идут не глядя куда, самозабвенно перебирая пальцами по экранам. Эти юноши и девушки были совсем маленькими детьми, когда я была тут последний раз. Я узнаю́ город, и в то же время не узнаю. Мне известно, что теперь кругом все сетевое – супермаркеты, дешевые магазины, фастфуд, книжные лавки кофейни, знаю, я читала об этом в газетах. Но никогда не видела собственными глазами. Все так знакомо, и все так иначе, словно смотрю кино о моей прежней жизни, но на каком-то странном выдуманном языке, которого не понимаю.

Такси резко останавливается, и я вздрагиваю. Мы в жилом районе на окраине. Милые домики, ухоженные палисадники, подъездные дорожки. Будь сегодня воскресенье, из окон большинства гостиных доносилась бы музыка в конце очередной серии «Места преступления».

– Приехали, – сухо говорит водитель. – Двадцать шесть двадцать.

Достаю из кармана пачку купюр. Я отвыкла от денег, последние годы все покупала через интернет и платила картой. Нахожу двадцатку и десятку. Так приятно держать в руках настоящие деньги. Протягиваю водителю. «Сдачи не надо».

Я бы еще чуть-чуть посидела, оттягивая предстоящее. Но сегодня я зашла уже слишком далеко, чтобы отступать. Открываю дверь, подавив мгновенное желание тут же ее захлопнуть, и, несмотря на головную боль, беру себя в руки, выхожу из машины и иду на неверных ногах к двери дома под номером одиннадцать, точно такого же, как под номером девять и тринадцать, стараясь не обращать внимания на чувство, которое нахлынуло на меня, когда я услышала до боли знакомый звук собственных шагов по гравиевой дорожке. Открываю калитку, вздрагиваю, когда зажигается фонарь, освещающий дорогу и возвещающий о моем приходе. Замечаю движение в окне за шторами, черт, мне нужно время, мне нужно собраться, прежде чем нажму кнопку звонка. Глубоко вдыхаю. Сосредоточиваюсь. Поднимаюсь по трем ступенькам крыльца, подношу палец к звонку, и, прежде чем успеваю нажать на кнопку, дверь отворяется.

– Линда, – говорит мужчина в дверях.

– Папа, – говорю я.

За спиной у него появляется мать, воплощенная растерянность ростом метр шестьдесят. Родители стоят на пороге и смотрят на меня. Но вот они стряхивают с себя оцепенение, разом, вместе, и бросаются мне на шею. И мы стоим все трое в одном тесном объятье. Мое возвращение пахнет черешней из нашего сада, щавелем, маргаритками, всеми запахами детства.

Вскоре мы уже в гостиной, пьем чай. Родители рядышком на диване, я – напротив, в любимом кресле. Путь к креслу лежал через коридор с бесчисленными фотографиями нашего детства и юности. Линда и Анна в летнем лагере, Линда и Анна на вечеринке, Линда и Анна в Рождество, Линда и Анна на Масленицу. Я старалась их не рассматривать.

Краем глаза замечаю немо мерцающий телевизор, который мать, похоже, включила от растерянности. Я попыталась объяснить им, как так получилось, что я оказалась здесь, что снова выхожу из дома, сказала, что мне стало гораздо лучше и надо сделать кое-что важное, и, к моему удивлению, они этим и удовольствовались, по крайней мере, пока. И вот мы сидим. Смущенно смотрим друг на друга, надо столько всего сказать, но будто бы что-то мешает начать разговор. На низком столике передо мной какие-то закуски, приготовленные матерью на скорую руку. Она по-прежнему чувствует, что должна меня кормить. Я как в дурмане, все мне кажется нереальным, шершавые обои, часы с кукушкой, ковер, семейные фотографии, знакомые запахи – уму непостижимо. Непостижимо уже то, что я здесь. Украдкой рассматриваю родителей. Они постарели по-разному. Мать почти не изменилась, разве что стала чуть-чуть изящней, но в остальном все та же маленькая, худенькая, скромно одетая, со слегка вышедшей из моды короткой стрижкой и недавно покрашенными темно-рыжими волосами. Отец же сильно постарел. Столько лет прошло. Уголки рта дряблые, руки трясутся. Он старается это скрывать.

Я вцепилась в свою чашку, как в спасательный круг. Обвожу глазами комнату, взгляд останавливается на книжных полках на стенке слева. Один ряд книжек привлекает мое внимание, знакомые шрифты, я их узнаю и понимаю, что на этой полке стоят мои книги. Причем по два экземпляра каждого романа, строго в хронологическом порядке. К горлу подкатывает комок. Я всегда считала, что родители не интересуются моими книгами и уж конечно не читают. Они никогда не высказывались по поводу моих сочинений, будь то подростковые рассказы или же первые романы, которые я писала лет с двадцати. Мы никогда не разговаривали о моих произведениях, ни о первых, которые никто не читал, ни о последовавших за ними бестселлерах. Они никогда не просили, чтобы я подарила им новую книжку. Поначалу я обижалась, потом привыкла. А они, оказывается, собирали мои книги, все, и даже в двух экземплярах. Может, чтобы у каждого был свой. А может, на случай, если один потеряется.

Хочу об этом спросить, но мать осторожно покашливает, явно собираясь что-то сказать.

Этот разговор начала я и сама собиралась вести его. Но не смогла подобрать слов. Да и как спросить собственных родителей, не считают ли они тебя убийцей? И где взять силы, чтобы выслушать ответ?

– Линда, – начинает было мать, но тут же умолкает от того, что к горлу подкатывает комок. – Линда, хочу тебе сказать, что я тебя понимаю.

Отец сочувственно кивает.

– И я тоже, – говорит он. – То есть, конечно, вначале мы были потрясены. Но потом мы с матерью обсудили все это и поняли, почему ты это сделала.

А я вот ничего не понимаю.

– И я хочу извиниться, – говорит мать, – зато, что положила трубку, когда ты звонила. Я себя очень плохо чувствовала. Это было как раз после того, как это произошло. Но на следующий день я тебе звонила, но никто не подходил к телефону.

Я хмурюсь, пытаюсь понять. Я всегда у телефона, я ведь в прямом смысле слова самый большой домосед в мире, всегда дома. Потом соображаю. Погром в кабинете. Разбитый ноутбук, разорванные в ярости папки, сорванный со стены и грохнутый об пол телефон. Согласна. Но о чем вообще они говорят? Что произошло?

– Разумеется, ты вольна поступать так, как хочешь, – говорит мать. – Это твоя история. В конце концов, это твой жизненный опыт. Но было бы неплохо, если бы ты все-таки нас предупредила. Особенно… – она запинается, покашливает и тихо заканчивает фразу: – Особенно если дело касается этого… этой смерти.

Удивленно смотрю на мать. Она кажется такой усталой, словно в эти несколько предложений она вложила все свои жизненные силы. Но не понимаю, о чем она.

– О чем ты говоришь, мама?

– О твоей новой книге «Кровные сестры».

Я в шоке. Книга выйдет только через две недели. Пока есть только несколько сигнальных экземпляров для прессы и книжных магазинов. О ней пока ничего не писали, а у родителей вряд ли есть связи в издательском мире. Откуда они знают о моей книге? Нехорошее предчувствие, как вязкий сироп, начинает растекаться по всему телу.

– Откуда вы знаете об этом романе? – спрашиваю я как можно спокойнее.

Конечно, они должны были бы узнать о нем от меня. Но, честно сказать, я и не думала рассказывать им о книге. Я просто забыла.

– Пришел один журналист, – говорит отец. – Приятный такой, из солидной газеты. Мать ему открыла.

Чувствую, как по телу побежали мурашки.

– Сидел вот на этом самом месте, где ты сидишь, спрашивал, как мы относимся к тому, что наша знаменитая дочь в своем очередном романе описала в подробностях смерть собственной сестры.

Бог ты мой.

– Ленцен, – с трудом выговариваю я.

– Именно! – восклицает отец так, словно все это время мучительно вспоминал и никак не мог вспомнить это имя.

– Мы сначала не поверили этому человеку, – снова вступает в разговор мать. – Но потом он показал нам книгу.

У меня голова идет кругом.

– Виктор Ленцен был здесь, в этом доме?

Родители встревоженно смотрят на меня. Я, должно быть, сильно побледнела.

– С тобой все в порядке? – спрашивает мать.

– Виктор Ленцен был здесь, в этом доме, и рассказывал вам о моей книге? – спрашиваю я.

– Он сказал, что идет к тебе на интервью и хочет прежде познакомиться с твоим окружением, – говорит отец. – Мы сначала даже не хотели его впускать.

– Так ты из-за этого положила трубку, когда я звонила, – с трудом выговариваю я. – Рассердилась из-за книги?

Мать кивает. У меня гора падает с плеч, хочется броситься ей на шею, просто потому, что она есть, потому, что она моя мать, потому, что ни секунды не думала, что я могу быть убийцей, ни единой секундочки. Как я вообще могла такое подумать! Теперь, когда я сижу с ней лицом к лицу, мне кажется это абсолютным бредом. Но когда я была одна в своем огромном доме, мне это казалось вполне возможным. Я жила в мире кривых зеркал, которые искажали всю мою жизнь.

Виктор Ленцен приходил сюда выяснить, что я знаю, что знают родители. И когда он понял, что мать с отцом ничего не знают и даже толком со мной не общаются, он этим воспользовался блестяще.

От бешенства у меня перехватывает дыхание. Мне нужно успокоиться, привести мысли в порядок.

– Простите, я на минутку, – говорю я и встаю.

Выхожу из комнаты, спиной чувствуя взгляды родителей. Закрываюсь в гостевой ванной, опускаюсь на кафельный пол, закрываю лицо руками, пытаясь успокоиться. Эйфория, связанная с тем, что я смогла выйти из дома, постепенно улетучилась, и ее место занял вполне резонный вопрос: что, собственно, я собираюсь предпринять против Ленцена?

Доказательств у меня никаких. Он должен был признаться. Но он этого не сделал, даже под дулом моего пистолета.

Правда, там, в моем доме, он, должно быть, понимал, что я могу все записывать. А если я его снова найду… Смогу ли поколебать его самоуверенность?

Ненадолго задумываюсь, потом достаю смартфон и вызываю номер Юлиана. Один гудок, третий, пятый, включается автоответчик. Коротко прошу перезвонить и оставляю номер своего мобильного. Может, Юлиан на работе? Звоню в комиссариат, трубку снимает незнакомый полицейский.

– Меня зовут Линда Михаэлис. Могу я поговорить с комиссаром Шумером?

– К сожалению, нет, – отвечает полицейский. – Перезвоните завтра.

Черт! С трудом сдерживаю себя. Но я не хочу потерпеть еще одно фиаско. Мне нужна помощь.

Спускаю воду в унитазе, открываю кран, чтобы родители, которые сидят там и волнуются, услышали. Выхожу из ванной, возвращаюсь в гостиную. Лица светлеют, когда они видят меня. Понимаю, каких усилий им стоит сдерживать себя, не сверлить меня взглядами, пытаясь найти на моем лице следы пережитого за все эти годы. Снова сажусь. Беру бутербродик, чтобы порадовать маму. И как только начинаю есть, понимаю, как голодна. Собираюсь взять еще один. Как вдруг у меня звонит телефон. Номер незнакомый. Может, это перезванивает Юлиан. Быстро нажимаю кнопку.

– Алло.

– Добрый вечер. Это Линда Конраде?

Голос мужской. Но незнакомый. Это меня тревожит. Встаю, извиняющимся взглядом смотрю на родителей, выхожу в коридор, закрываю за собой дверь.

– Да, это я. А с кем я говорю?

– Добрый вечер, фрау Конраде, хорошо, что я до вас дозвонился. Меня зовут Максимилиан Хенкель. Ваш номер мне дал наш сотрудник Виктор Ленцен.

Меня покачнуло.

– Вот как? – едва выговариваю я.

Чтобы окончательно не потерять равновесие, приходится прислониться к стене.

– Надеюсь, это не слишком страшно, что беспокою вас в столь поздний час, – говорит мужчина и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Я по поводу интервью. Мы все, естественно, в восторге от вашего предложения дать нам интервью. К сожалению, с первого захода не получилось. Надеюсь, вам уже лучше?

Что, собственно, происходит?

– Да, – сдавленно выговариваю я.

– Супер, – говорит он. – Виктор сказал, что вы себя не очень хорошо чувствовали и интервью не получилось. Но нам бы очень хотелось дать ваше интервью в следующем номере нашего издания. Не будете ли вы так добры снова дать интервью в другое, любое удобное для вас время? Как можно скорее.

У меня перехватывает дыхание.

– Снова дать интервью? – недоверчиво спрашиваю я. – Опять Ленцену?

– О, простите, надо было сразу сказать. Виктор, к сожалению, не сможет, он неожиданно сегодня вечером решил срочно отправиться в длительную командировку в Сирию, ему нужно собрать материал. Но если вы любезно согласитесь встретиться со мной или с одним из моих коллег…

– Виктора Ленцена завтра не будет в стране? – с трудом выдавила из себя я.

– Ну да, он такой, – небрежно замечает он. – Рано или поздно его все равно потянуло бы за границу. Понимаю, он – ваш выбор, но, возможно, мы могли бы…

Просто кладу трубку. Голова гудит.

В моем распоряжении только эта ночь.

Я так погружена в свои мысли, что вздрагиваю, когда открывается дверь и из гостиной заглядывает мать.

– Все в порядке, милая?

У меня от радости сердце выскакивает из груди. Так меня не называли уже много лет.

Из-за приоткрытой двери над лицом матери появляется лицо отца.

Несмотря ни на что, не могу сдержать улыбку.

– Да, – говорю я. – Но простите, мне надо срочно бежать.

– Прямо сейчас? – удивляется мать.

– Да. Мне очень жаль, но кое-что надо сделать.

Родители растерянно смотрят на меня.

– Но мы тебя столько не видели, ты не можешь вот так вот сразу уйти, – говорит мать. – Прошу, останься на ночь.

– Я скоро вернусь. Обещаю.

– Это не может подождать до утра? – говорит отец. – Сейчас уже поздно.

Смотрю на озабоченные лица родителей. Им все равно, что я пишу, как я живу, они просто хотят, чтобы я была рядом. Линда. Их старшая, их единственная любимая дочь. Родители молча смотрят на меня, и рядом с ними я становлюсь мягче.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Я вернусь. Обещаю.

Обнимаю мать, мне хочется расплакаться. Осторожно выскальзываю из ее объятий, она нехотя отпускает меня. Обнимаю отца, вспоминаю, как он подбрасывал меня, маленькую, сам такой большой и сильный, смеющийся великан. А теперь такой хрупкий. Отстраняюсь от него. Он смотрит на меня, улыбается. Дрожащей рукой берет меня за подбородок, проводит по щеке большим пальцем, как в детстве.

– До завтра, – говорит он и отнимает руку.

– До завтра, – говорит мать.

Киваю, вымучиваю улыбку.

Беру сумку и покидаю родительский дом. Выхожу на улицу, и ночь поглощает меня.

31

Сижу в такси перед его домом. К моему глубокому облегчению, в окнах горит свет. Значит, он дома. Хоть и развелся, живет по-прежнему здесь. По крайней мере, насколько мне известно. Впрочем, его семейное положение здесь и сейчас не имеет для меня никакого значения.

Дышу смесью запахов кожаных сидений, пота и бронебойного лосьона после бритья. Смотрю на ступеньки крыльца, вспоминаю, как мы сидели на них в темноте и курили одну сигарету на двоих, это было так давно. За эти двенадцать лет я ни разу не видела Юлиана. Вначале была уверена, что это не может так просто закончиться. Что он рано или поздно объявится. Позвонит, напишет, неожиданно придет, как-то даст о себе знать, но ничего этого не случилось. Комиссар Юлиан Шумер. Вспоминаю ту связь, которая установилась между нами, невидимую и в то же время реальную, как электричество или сновидение.

Я скучала по нему. А вот теперь сижу в такси перед его домом, время идет, водитель слушает классическую музыку по радио, тихонько в такт постукивает пальцами по рулю, а я пытаюсь набраться смелости и выйти наконец из машины.

Решаюсь. Быстро иду к дому, зажмуриваю глаза, ослепленная светом фонаря, загоревшегося от сработавшего датчика движения, поднимаюсь по ступенькам крыльца, звоню. Пытаюсь подготовиться к встрече с Юлианом. Мои чувства сейчас не имеют никакого значения. Важно только то, что он мне верит. Что он мне поможет. Делаю еще один глубокий вдох, выдох, тяжелая деревянная дверь открывается.

На пороге стоит очень высокая, очень красивая женщина и вопросительно смотрит на меня.

– Что вам угодно? – говорит она.

На мгновение теряю дар речи. Ну что я за идиотка! Почему мне даже в голову не пришло, что это возможно? Жизнь идет своим чередом.

– Простите, что беспокою вас, – говорю я, приходя в себя. – Юлиан Шумер дома?

– Нет, его нет.

Женщина скрестила руки на груди, прислонилась к дверному косяку. Волнистые темно-рыжие волосы падают на плечи. Она бросает взгляд на такси возле дома, снова смотрит на меня.

– А он будет сегодня? – спрашиваю я.

– Он уже давно должен был быть дома, – отвечает она. – Вы его коллега?

Отрицательно качаю головой. Физически чувствую подозрение, которое исходит от нее, но у меня нет другого выбора, приходится просить ее об одолжении.

– Послушайте, мне срочно нужна его помощь. Вы не могли бы позвонить ему на мобильный телефон?

– У него нет с собой мобильного телефона.

О, Линда. Это уже слишком для твоих планов!

– Хорошо… Тогда не могли бы вы ему передать, когда он вернется?..

– А вы кто?

– Меня зовут Линда Михаэлис. Много лет назад Юлиан расследовал убийство моей сестры. Мне срочно нужна его помощь.

Женщина хмурится, похоже, колеблется, следует ли пригласить меня войти и выслушать, в конце концов, решает, что не стоит.

– Просто скажите, что я приходила. Линда Михаэлис. Скажите, что я его вычислила. Человека, который убил. Его зовут Виктор Ленцен. Вы запомните? Виктор Ленцен.

Женщина смотрит на меня как на сумасшедшую, но ничего не говорит.

– Скажите ему, чтобы он как можно скорее приехал по этому адресу, – продолжаю я, судорожно достаю из сумочки блокнот и вырываю страничку, на которой записан адрес Ленцена. – Как можно скорее. Хорошо? Это очень важно.

Умоляюще смотрю на нее, но в результате она лишь слегка отшатывается от меня.

– Если это так важно, почему бы вам просто не позвонить в службу спасения? – спрашивает она. – Юлиан не единственный полицейский на свете.

– Это долго объяснять. Прошу вас.

Протягиваю ей листок. Она, не двигаясь, смотрит на него. Недолго думая беру ее руку и, не обращая внимания на испуганное ойканье, впихиваю в нее листочек с адресом.

Поворачиваюсь и ухожу.

… Фонарь, как закатное солнце, заливает такси оранжевым светом. На подгибающихся ногах добираюсь до машины, сажусь. Отступать больше некуда. Говорю водителю адрес и пытаюсь подготовиться к решительному бою. Перед внутренним взором всплывает лицо Ленцена, и волна адреналина и ненависти накрывает меня. Чувствую небывалый прилив энергии, с трудом могу усидеть на месте. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

– С вами все в порядке? – спрашивает водитель.

– Лучше не бывает, – отвечаю я.

– Вам плохо?

Отрицательно трясу головой.

– А вы не знаете, что это за музыка сейчас играет, – спрашиваю я, чтобы переменить тему разговора.

– Скрипичный концерт Бетховена, – отвечает водитель. – Какой точно, не могу сказать. Вам нравится Бетховен?

– Мой отец любит Бетховена. Помню, раньше он при первой возможности на весь дом заводил Девятую симфонию.

– О, как по мне, так это волшебная вещь.

– Серьезно?

– Абсолютно. Бетховен написал Девятую симфонию, когда уже совсем оглох. И эта чудесная музыка, все эти инструментальные партии, многоголосье, хор, солисты, все эти чудесные, божественные звуки возникли в голове глухого человека.

– Ой, а я и не знала, – вру я.

Водитель вдохновенно кивает. Мне нравится его энтузиазм.

– Когда Бетховен первый раз дирижировал своей Девятой симфонией, сразу после заключительных аккордов публика за его спиной взорвалась аплодисментами. Но Бетховен не мог этого слышать. Он повернулся к залу, не зная, какое впечатление произвела его симфония. А когда увидел восторженные лица, понял, что все в порядке.

– Вау, – говорю я.

– Да, вот так, – говорит водитель.

Он довольно резко нажимает на тормоз, мы останавливаемся.

– Приехали, – говорит он.

Поворачивается, смотрит на меня. Киваю и говорю:

– Хорошо.

Выбираюсь из безопасного кокона машины, которая тут же уезжает и скоро исчезает в темноте. Я на окраине города. В солидном, спокойном жилом районе. Дома больше, чем на улице моих родителей. Каштановые аллеи. Сразу узнаю дом Ленцена. Я его видела на фотографиях. Их сделал частный детектив, которого я наняла еще в самом начале своей операции, чтобы выяснить все что можно о Ленцене, его семье и его окружении.

Вот уже в третий раз за сегодняшний вечер я иду по гравиевой дорожке, но на этот раз колени не дрожат и сердце не выскакивает из груди. Я спокойна. Срабатывает датчик движения, и путь мой освещается. Две ступеньки крыльца. Внутри загорается свет, и не успеваю нажать на кнопку звонка, как Виктор Ленцен открывает дверь.

Эти светлые прозрачные глаза.

Он жестом предлагает мне войти.

32

Я достигла цели своей экспедиции.

Виктор Ленцен передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Он закрывает за нами дверь, мир исчезает. Мы остаемся одни.

Ленцен изменился. На нем черная рубашка и джинсы, выглядит так, что хоть сейчас снимай в рекламе лосьона после бритья. И эти светлые глаза, которые я никогда не забуду, потому что впервые посмотрела в них там, в квартире Анны. И как я только могла сомневаться в этом?

– Зачем вы пришли, Линда? – спрашивает Ленцен.

Он мне теперь кажется чуть меньше ростом, чем во время нашей последней встречи. Или это я стала чуть выше?

– Мне нужна правда, – говорю я. – Я заслужила это – знать правду.

Несколько секунд мы стоим в его прихожей, глядя друг на друга. Воздух между нами дрожит от напряжения. Пауза болезненно затягивается, но я выдерживаю ее. Виктор Ленцен отводит глаза.

– Не разговаривать же нам в прихожей, – говорит он.

Он идет, я за ним. Дом его огромен и пуст. Кажется, будто он собрался отсюда съезжать или так толком и не въехал.

О чем, интересно, он сейчас думает, когда идет, чувствуя меня за своей спиной. То, что я здесь, означает, что я все поняла. И что ничего не закончилось. И предстоит очередной раунд.

Он старается излучать спокойствие. Но голова его должна лихорадочно работать. Мы идем по холлу, по белоснежным стенам которого на одинаковом расстоянии друг от друга, но как бы в случайном порядке, развешаны крупнозернистые, большого формата черно-белые фотографии. Ночное море, женский затылок с вьющимися волосами, змея, меняющая кожу, Млечный Путь, умная мордочка лисицы и черная орхидея. Все это проплывает мимо меня. Потом поднимаемся по свободно стоящей лестнице на второй этаж в гостиную Ленцена.

Дизайнерская лампа из металла и пластика заливает помещение холодным светом. Ни телевизора, ни книжных полок, ни комнатных растений. Только кожа, стекло и бетон. Дизайнерская мебель, два кожаных кресла, стеклянный столик и абстрактные полотна в синих и черных тонах. Легкий запах сигаретного дыма. В дальнем конце – открытая, без стен, зона кухни. За стеклами в темноте угадывается балкон.

– Прошу, – говорит Ленцен, прерывая мои мысли. Он указывает на кресло. – Садитесь.

– Вам следует знать, кое-кому известно, что я здесь, – говорю я.

Собственно, это мой единственный козырь.

– Если я не объявлюсь, сюда приедут искать меня.

Холодные глаза Ленцена чуть сужаются. Он понимающе кивает.

Сажусь в предложенное мне кресло. Ленцен садится в другое, напротив. Нас разделяет только маленький стеклянный журнальный столик.

– Что-нибудь выпьете? – спрашивает Ленцен.

Похоже, он уверен, что я безоружна. Еще бы, он же собственноручно выбросил мой пистолет в Штарнбергское озеро.

– Спасибо, нет.

На этот раз я не позволю ему увести разговор в сторону.

– Вы, похоже, не удивлены моим появлением, – говорю я.

– Нет.

– Откуда вы знали, что я приду?

– Чувствовал, что на самом деле вы не так уж и больны. Скорее, делаете вид, – говорит он.

Вытряхивает сигарету из пачки, которая лежит на стеклянном столике, прикуривает. Спрашивает меня:

– Хотите?

– Вообще-то я не курю.

– Но главная героиня вашей книги курит, – говорит Ленцен и кладет пачку и зажигалку на середину столика.

Киваю. Беру сигарету. Закуриваю. Молча курим. Перемирие продолжительностью в сигарету мы используем для размышлений перед решительной схваткой. Докуриваю свою почти до фильтра, гашу в массивной пепельнице. Во всеоружии, чтобы добыть ответы на свои вопросы.

Не знаю почему, но у меня такое чувство, что сейчас я получу ответы от Ленцена, игрушки закончились.

– Скажите мне правду, – требую я.

Ленцен не смотрит на меня, сосредоточенно уставившись в некую точку на полу.

– Где вы были двадцать третьего августа две тысячи второго года?

– Вы знаете, где я был.

Он поднимает взгляд, мы смотрим друг другу в глаза, как тогда. Естественно, я знаю. Как только я могла сомневаться?

– Откуда вы узнали об Анне Михаэлис?

– Опять за старое? Снова эти глупые вопросы?

К горлу подкатывает комок.

– Вы знали Анну, – говорю я.

Он издает протяжный стон, знакомый мне вариант его безрадостного смеха.

– Я любил Анну, – говорит он. – А насчет того, «знал» ли я ее, – скажу честно, не имею не малейшего понятия. Но скорее – нет.

Он шмыгает носом. Лицо его кривится. Откидывается на спинку кресла, начинает вращать головой, так что слышно, как похрустывают позвонки. Закуривает сигарету. Пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть, чуть-чуть. Пытаюсь переварить услышанное.

В ушах звучит голос Юлиана: «На почве личных отношений. Столько ярости, столько ножевых ран – все указывает на преступление на почве личных отношений». И мой голос: «Но у Анны никого не было. Я это точно знаю».

Ах, Линда, Линда.

– Вы были… – Мне трудно это выговорить, как будто я собираюсь сказать что-то непристойное. – У вас был роман с моей сестрой?

Он только молча кивает. А я думаю о своем небольшом смартфоне, который предусмотрительно прилепила скотчем к телу и который все записывает, и с нетерпением жду, когда Ленцен ответит. Но он ничего не говорит. Сидит и курит. Избегает смотреть мне в глаза. И мне становится ясно, что мы поменялись ролями. Теперь он не может вынести моего взгляда.

– Позвольте вас спросить, – говорю я.

– О чем на этот раз?

– Почему вы пришли ко мне?

Ленцен смотрит куда-то в пустоту.

– Вы не представляете, как все было, – говорит он.

На губах у меня появляется ироническая усмешка.

– Звонок в редакцию. Знаменитая писательница хочет дать интервью, непременно мне. Ничего не понимаю. Линда Конраде, имя вроде бы слышал в отделе литературы, но мне оно, в сущности, ни о чем не говорит.

Ленцен трясет головой.

– Шеф литературного отдела обижен, что его обошли. Он, естественно, хотел сам взять у вас интервью. Но мне на это плевать, мне даже интересен такой необычный для меня собеседник.

Ленцен горько смеется. Нервно затягивается, продолжает дальше.

– Ну и вот. Секретарь договаривается о времени интервью, получаю экземпляр книги, чтобы подготовиться.

Я вся дрожу.

– Читаю. Как обычно читают то, что нужно прочесть по работе. Мимоходом, то тут, то там, когда выдается минутка, в вагоне, на эскалаторе, пару страниц перед сном. Многое просто пробегал глазами. Я не большой поклонник детективов, в мире и без того много насилия, чтобы еще читать об этом в книжках…

Он понимает, как фальшиво это звучит в его устах, умолкает.

– Я ничего не заметил, – наконец говорит он, – пока не дошел до той главы, где это происходит.

Отмечаю, как он старательно избегает слова «смерть». Некоторое время он молчит, собирается с мыслями.

– Когда прочитал эту главу… Смешно. Сначала я даже не понял. Возможно, сознание отказывалось понимать, отталкивало от себя. Описанная сцена показалась мне поначалу всего лишь смутно знакомой, было в ней что-то неприятное, тревожное. Будто что-то из какого-то фильма. Не имеющее отношения к реальности. Я как раз ехал в поезде. И когда вдруг понял, когда до меня дошло, о чем именно я только что прочитал… Было… смешно. Как будто неожиданно вспомнил о чем-то таком, что давным-давно вытеснено из сознания. В первый момент захотелось просто отложить книжку. И подумать о чем-то другом. Все забыть. Но первая костяшка домино уже упала, и тут нахлынули воспоминания. Одно за другим. Тогда я был чертовски взбешен.

Он посмотрел на меня. Его глаза пугают меня.

– Я так старался забыть эту ночь. Так старался! И мне почти это удалось. Знаете, я… человек ведь живет. Работает. Человек ведь не сидит целыми днями и не думает о том, что было. По крайней мере, не каждую минуту…

Он теряет нить, закрывает лицо руками, погружается в себя, но снова выныривает, берет себя в руки, продолжает.

– Эти двенадцать лет я не слонялся по свету с единственной мыслью в голове, что я убил девушку. Я…

Он сказал это. Руки у меня так задрожали, что пришлось прижать их к бедрам, чтобы хоть как-то унять эту дрожь. Он сказал это! Он сказал, что убил девушку.

Ленцен несколько раз глубоко вздохнул.

– Но ведь я сделал это. Сделал. И книга напомнила мне об этом. А я почти забыл. Почти.

Растерянно смотрю, как он снова опускает голову и закрывает лицо руками. Какой он маленький, и как он себя жалеет. Но вот Ленцен снова выпрямляется. Не знаю почему, но он, похоже, решил ответить на все мои вопросы. Возможно, думает, что все равно мне никто не поверит. Возможно, хочет выговориться. Возможно, наконец решился, потому что понимает: ему не представится другой возможности поговорить об этом.

Ну нет. Тут не сеанс психотерапии. И я не для этого сюда пришла, и он прекрасно знает об этом.

– Когда я понял, о чем написано в вашей книге, начал наводить справки. Понадобилось не больше десяти минут, чтобы выяснить, что вы – сестра Анны.

Он смотрит на меня, когда произносит имя Анны, словно пытается разглядеть ее черты в моем лице.

– Я должен был прийти, – спокойно говорит Ленцен.

– Хотели узнать, что у меня есть против вас?

– Я думал, что у вас ничего нет против меня. Иначе вы бы давно позвонили в полицию. Но не был уверен на сто процентов. Я должен был прийти.

Он снова смеется своим безрадостным смехом.

– Маленькая миленькая западня, – говорит он.

– Но вы пришли в нее не с голыми руками.

– Естественно. На кону стояло все. Абсолютно все.

Чувствую угрозу, которая кроется в этих его словах. Но не боюсь.

Интересно, расскажет, если спрошу, как все было? И спрашиваю:

– А откуда взялась музыка?

– Первый раз из маленького плеера в сумке фотографа. А второй – из моего второго смартфона. Не того, что лежал на столе.

Надо бы насторожиться, почему он так свободно отвечает на все мои вопросы, но я просто продолжаю:

– А как вам удалось втянуть в это фотографа?

Уголок рта Ленцена дергается, словно он хочет улыбнуться, но забыл, как это делается.

– Он был обязан мне кое-чем. Очень обязан. Я представил ему все как безобидный розыгрыш. Сумасшедшая писательница, которая никогда не покидает дома, немножко выйдет из себя, и мы получим суперинтервью. Но вы не думайте о нем плохо. Ему не нравилась эта затея. У него просто не было выбора.

Вспоминаю, какие натянутые отношения были между Ленценом и фотографом.

– А зачем вы вообще все это затеяли? – спрашиваю я. – Весь этот спектакль?

Ленцен вздыхает, смотрит в пол. Он похож на фокусника, у которого на глазах у всех из рукава посыпались крапленые карты.

– Я должен был действовать наверняка. Чтобы вы не пошли в полицию и не навели их на меня.

Понимаю. Посеять во мне сомнения – верный способ заставить меня молчать. Распиаренная писательница, которая никогда не выходит из дома. Одинокая, взбалмошная, психически неустойчивая, почти полностью изолированная. И Ленцен, серьезный, уравновешенный мужчина. Неудивительно, что я попалась на его удочку. Я ведь ожидала чего? Лжи и насилия. Что он будет запираться до последнего, что он, возможно, попытается меня убить. И уж никак не настоящего шоу, которое он устроил, с реквизитом, статистами, музыкальным сопровождением. Потрясающе! Разве можно до такого додуматься? И разве можно в такое поверить, расскажи я кому.

– Вы пытались убедить меня, будто я убила собственную сестру, – гневно говорю я.

Ленцен никак не реагирует.

– Откуда вы знали, что я могла клюнуть на это? – продолжаю я. – Откуда вы знали, что у нас с Анной не всегда все было ладно…

Я спотыкаюсь. Ответ для меня бесконечно мучителен.

– Вы с Анной говорили обо мне, – говорю я.

Ленцен кивает. Это как удар под дых.

– Что она говорила? – едва слышно спрашиваю я.

– Что вы постоянно ссорились, с самого детства. Были как лед и пламя. Что она считала вас своекорыстной, терпеть не могла ваших писательских притязаний. И что вы обзывали ее всезнайкой и – простите – маленькой дрянью, которая всеми вертит, как хочет.

Во рту у меня пересохло.

– Да если бы даже она мне ничего не рассказывала, – продолжает Ленцен. – Все сестры время от времени ненавидят друг друга. И любой, оставшийся в живых, чувствует вину перед погибшим.

Он пожимает плечами, словно хочет сказать, что подобные банальности общеизвестны.

Какое-то время мы молчим. Я пытаюсь собраться с мыслями. Он сидит, окутанный клубами сигаретного дыма.

– Что произошло в ту ночь? – спрашиваю я.

Ленцен курит. Ничего не говорит. Так долго, что начинаю опасаться, что он вообще никогда не ответит. Но он гасит сигарету и смотрит на меня.

– Август две тысячи второго, – говорит он. – Господи, как давно это было. В другой жизни.

Сдерживаю себя, чтобы не кивнуть в знак согласия. Это лето. Двенадцать лет назад. Анна еще жива. Я влюблена. Только что пришел первый литературный успех. На счете много денег. Успех моей третьей книги. Серебряная свадьба родителей. Лето, когда поженились Инна и Бьорн, гулянка на море, и мы все, голые и пьяные, вместе с молодоженами бежим ночью купаться. Другая жизнь.

Ленцен глубоко вздыхает. Кожей чувствую, как нагрелся телефон на моем теле, по-прежнему работающий на запись.

– Анна и я, мы… мы были знакомы чуть меньше года. Я уже стал отцом, заведующим редакцией, чувствовал, что я уже кто-то. Были, конечно, завистники, которые говорили, что я сделал карьеру только потому, что женился на девушке из семьи владельцев издательства. Мол, всеми успехами я обязан деньгам и влиянию жены. Но я знал, что это не так. Я хорошо делал свою работу. И я любил свою жену. И занимал свое место в жизни. Но тут влюбился в молодую девушку. Смешно, но такая вот банальная история. Мы скрывали наши отношения. Ей поначалу нравилась такая запретная любовь. Щекочет нервы. Я же с самого начала чувствовал, как это опасно. Несколько раз нас только чудом не застукал вместе ее приятель. Он чувствовал, что-то не то, ушел от нее. Но ей было все равно. А я боялся, что все откроется. Но бросить ее не мог. До известного времени.

Он затряс головой.

– Идиотизм, полный идиотизм. Так все банально. Так шаблонно. Потом, естественно, девушка начинает выдвигать требования, а я не хочу уходить из семьи. Мы ругаемся. Снова и снова. В конце концов, я говорю, что ухожу и больше мы не увидимся. Но эта девушка привыкла получать то, что хочет. Она угрожает мне. Меняется до неузнаваемости. Говорит то, что никак нельзя говорить.

«А если я приду к твоей жене? Думаешь, ей это понравится? Узнать, что ты тут со мной развлекаешься, пока она одна сидит дома и дряблой титькой кормит вашего маленького ублюдка?»

Я ей говорю: замолчи, ты понятия не имеешь о моей жене и вообще о моей жизни. Но она не унимается.

«Я все знаю о твоей жизни, дорогуша. Прекрасно знаю, что твой любимый тесть вышибет тебя с работы пинком под твою тупую задницу, когда узнает, что ты обманул его любимую доченьку. Ты что, думаешь, получил эту работу, потому что такой крутой? Посмотри на себя! Стоишь, чуть не плачешь, жалкий неудачник! Честно говоря, я как-то иначе представляю себе настоящего лидера».

Я говорю, чтобы она наконец заткнулась, но она продолжает.

«Не думай, что тебе удастся так просто взять и слинять. Бросишь меня – у самого ничего не останется. Ни жены, ни ребенка, ни работы. И не думай, это не пустые угрозы. Не думай!»

Я в бешенстве. В глазах темно от злобы. А она смеется.

«Ты знаешь, на кого похож, Виктор? На трусливого пуделя. Я теперь тебя буду звать Вики. Для пуделя самое подходящее имя. Эй, Вики, к ноге. Хорошая собачка».

А сама смеется и смеется. Этим своим заливистым девчачьим смехом, который я когда-то так беззаветно любил, а теперь не могу выносить. Она смеется и смеется. Никак не остановится. И все смеется, смеется, смеется… Пока…

Ленцен запинается. Какое-то время молчит, погруженный в воспоминания. Сижу, затаив дыхание.

– «Отец семейства зарезал юную любовницу», – говорит он наконец. – Такие заголовки были бы в газетах. Всего пять слов. «Отец семейства зарезал юную любовницу».

Он снова смеется своим горьким смехом. А я онемела от ужаса. Не знаю, что меня потрясло больше, то, что у Анны был тайный роман с женатым мужчиной, или невероятная, кошмарная банальность мотива Ленцена. Ссора между любовниками. Мужчина, доведенный до белого каления любовницей, убивает ее, ослепленный ненавистью. Слышу голос Юлиана: «Как правило, это бывает любовник».

Жизнь очень часто куда менее изобретательна, чем вымысел.

– Вы убийца, – говорю я.

Что-то рвется в Ленцене.

– Нет! – кричит он.

И бьет кулаком по стеклянному столику.

– Дерьмо, – ревет он.

Но берет себя в руки.

– Дерьмо! – повторяет он, но уже гораздо спокойнее.

И тут его прорвало. Он заговорил отрывисто, жестко.

– Я не хотел. Не планировал. Я никого не убивал, чтобы защитить себя или что-то замять. Я был не в себе. В бешенстве. Это длилось всего несколько секунд. Потом я пришел в себя. Всего несколько секунд. Анна. Кухонный нож. Кровь…Смотрел на нее, просто смотрел на нее. Не понимая. Отказываясь понимать, что произошло. Что я наделал. И тут этот звонок в дверь. Слышу, как ключ поворачивается в замке. Застыв, стою, и тут в комнате появляется эта женщина. И смотрит на меня. Не могу описать это чувство. И тут снова могу двигаться, а в голове только одно – прочь, прочь отсюда. Бегу на террасу, прочь, прочь. Бегу, испуганный, плачущий. В темноте. Домой, инстинктивно. По дороге выбрасываю одежду, выбрасываю нож, механически, как робот. В кровать. К жене. Рядом – ребенок в кроватке. Жду. Полицию. Смотрю в потолок, застыв от ужаса, жду полицию. Всю ночь глаз не сомкнул, а наутро – на автомате, как робот, – на службу, и ничего не происходит. Проходит еще одна страшная бессонная ночь, и еще, и еще. И ничего не происходит, а я не могу понять, как так. Мне уже хочется, чтобы все это закончилось, чтобы меня наконец арестовали, чтобы прекратилось это ожидание. Но ничего не происходит. Порой удается убедить себя, что все это – всего лишь дурной сон. И даже готов в это поверить, если бы об этом не писали в газетах. Пытаюсь сохранить семью, но отношения разлаживаются, несмотря на ребенка. Наверное, после той ночи я был как будто не в себе. Даже не мог взять ребенка на руки, ведь этими самими руками… Не знаю. Конечно, был страх, особенно первые дни, недели, но потом он стал утихать, почти совсем пропал, но все-таки оставался. И не только из-за того, что приедут полицейские машины с сиренами. Страх случайно встретить эту женщину с короткими черными волосами и испуганными глазами, которая видела меня в квартире Анны. Где-нибудь в супермаркете. Или на вечеринке. Или… Я постоянно боялся. Но ничего не происходило. Никто не приходил. Я понял, что Анна сдержала слово. Никому не рассказала о нас. Никто про нас не знал. Никто нас вместе не видел. Меня просто не было в ее жизни. Никаких связей. Я – просто случайный знакомый, о котором никто понятия не имел. Мне невероятно повезло. Невероятно. И тогда подумал, может, это не случайно. Может, мне дается шанс. Может, должен еще что-то сделать в жизни. И тогда – соглашаюсь на эту командировку в Афганистан. Никто не хотел, никому не улыбалось тащиться в растерзанную, грязную страну, на линию фронта. А я хотел эту работу. Считал ее важной. И поехал. А после Афганистана – другие горячие точки. Это очень важная и нужная работа.

Он серьезно кивает, словно пытается убедить сам себя, умолкает.

Ошарашенно смотрю на него. Все-таки Виктор Ленцен в конце концов признался.

Столько лет я мечтала о том, что все выясню, узнаю правду. И вот я все знаю, но внутри – только пустота. В комнате воцаряется тишина. Не слышно ничего, даже нашего дыхания.

– Линда, – наконец говорит он и чуть подается вперед в своем кресле. – Будьте добры, дайте мне ваш мобильный телефон.

Смотрю на него и твердо говорю:

– Нет.

Ты заплатишь за то, что сделал.

Останавливаю взгляд на массивной пепельнице посредине стеклянного столика. Ленцен замечает это. Печально вздыхает, откидывается на спинку кресла. Молчит.

– Несколько лет назад в Штатах я делал репортаж о приговоренных к смертной казни, – вдруг говорит он.

Молчу, а сама все думаю. Ни за что не отдам телефон. Он заплатит за то, что сделал, я позабочусь об этом.

– Они забавные, эти ребята, – продолжает Ленцен. – Некоторые из них десятилетиями сидят в камере смертников. В Техасе я с одним таким познакомился. Его приговорили за убийство с целью грабежа, которое он совершил с несколькими подельниками, когда ему было лет двадцать пять. В тюрьме он стал буддистом и начал писать детские книжки. Гонорары жертвовал на благотворительность. После приговора отсидел лет сорок. И вот каким вопросом он задавался: разве шестидесятипятилетний старик, просидевший сорок лет в камере смертников, и тот двадцатипятилетний, которого осудили, это один и тот же человек? И по-прежнему ли он является убийцей?

Смотрю на Ленцена, жду, когда он продолжит, потому что совершенно не представляю себе, что будет, когда он закончит говорить.

Где же ты, Юлиан?

– То, что случилось в ту ночь, – говорит Ленцен, – это роковая ошибка. Всего лишь мгновение, помутнение сознания, одно мгновение. Ужасное и непоправимое. Я бы все отдал, чтобы повернуть время вспять. Действительно все. Но, увы, это невозможно.

Он делает паузу.

– Но я покаялся, – продолжает он, – искренне. Каждое утро я просыпаюсь с одним желанием – творить добро. Хорошо работать. Быть хорошим человеком. Я помогаю многим замечательным организациям. Работаю на общественных началах. Я даже спас человеку жизнь, черт возьми! Ребенку! В Швеции, он тонул в речке. Все боялись броситься в реку, стояли на берегу. А я не испугался. И это ведь тоже я! То, что произошло тогда, это одно мгновение, одно ужасное мгновение. И на другой чаше весов – целая жизнь. И кто же я? В собственных глазах? В глазах коллег? Моей дочери? Неужели всего лишь убийца? И только?

Замечаю, что он уже давно говорит не со мной, а с самим собой.

– Нет, не только, – тихо говорит он.

Мне теперь ясно, почему я попалась на его удочку, почему поверила ему. Он не врал, когда говорил, что невиновен, что он журналист, отец семейства. Хороший человек. Он действительно так считает. Это его правда. Искаженная, извращенная, сработанная для собственного употребления правда.

Ленцен поднимает глаза, смотрит на меня.

В его глазах вдруг появляется решимость. По спине у меня пробегает холодок. Мы одни. Юлиан не придет. Бог знает, когда он вернется домой и передаст ли ему подруга мое послание. Впрочем, это уже не важно. Слишком поздно.

– У вас и сейчас есть выход, – говорю я. – Пойти в полицию и все рассказать.

Ленцен долго молчит. Потом отрицательно качает головой.

– Я не могу нанести такую травму дочери.

Он не спускает с меня глаз.

– Помните, вы спрашивали, есть ли на свете то, ради чего я готов умереть? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, а у самой к горлу подкатывает комок. – Ради дочери.

Он кивает.

– Ради дочери.

До меня наконец доходит, что означает это странное выражение лица Ленцена, которое я никак не могла понять. Ленцен печален. Печален и удручен. Он знает, что сейчас произойдет, и это ему не нравится. Это печалит его.

Вот он сидит передо мной, журналист, корреспондент. Сколько всего повидали эти серые глаза, сколько переживаний отложилось морщинами на этом лице. Смотрю и думаю, что при других обстоятельствах он вполне мог бы понравиться мне. И при других обстоятельствах я бы охотно поговорила с ним об Анне. Он мог бы рассказать о многих мелочах, которые я успела забыть или никогда не знала. Но обстоятельства не другие, они такие, какие есть.

– Напоминаю вам, что, если не объявлюсь, меня будут искать здесь, – хрипло говорю я.

Ленцен молча смотрит на меня.

– Линда, дайте мне ваш мобильный телефон.

– Нет.

– То, что я рассказал, предназначается только вам, – говорит он. – Я согласен с тем, что вы недавно сказали. Вы имеете право на правду. И это справедливо, что я рассказал вам то, о чем вы хотели узнать. Но сейчас – дайте мне ваш мобильный телефон.

Он встает. Я тоже. Отступаю на несколько шагов по направлению к лестнице, но понимаю, Ленцен быстрее меня, и мне не хочется, чтобы он оказался у меня за спиной, да еще с тяжелой пепельницей.

– Хорошо, – говорю я.

Залезаю под свитер, достаю мобильник. Ленцен слегка напрягается. Дальше все происходит невероятно быстро. Я не раздумываю. Бросаюсь к окну, открываю и изо всех сил швыряю телефон на улицу. Он падает куда-то в траву. Руку пронизывает острая боль. Я оборачиваюсь.

И смотрю в холодные глаза Ленцена.

33

До сих пор я хотела только одного: найти убийцу Анны. Но теперь, когда я стою перед ним и все уже известно, мне хочется чего-то еще.

Я хочу жить.

Но выхода нет. Путь до двери из гостиной Ленцен заблокировал, сделав всего несколько шагов. Балкон не годится. Но все-таки открываю стеклянную дверь и выбегаю. В лицо бьет холодный ветер, пару шагов – и я у перил.

Дальше хода нет. Смотрю вниз, там, в темноте, угадывается лужайка, дальше улица, на которой я вышла из такси. До чертовой лужайки – всего несколько метров, по вертикали. Прыгать – слишком высоко. Выхода нет. Слышу сзади какие-то металлические звуки, чувствую присутствие Ленцена за спиной.

Оборачиваюсь, смотрю ему в лицо. И не верю своим глазам.

Виктор Ленцен плачет.

– Ну почему бы вам не жить себе спокойно, Линда? – говорит он. – Я бы вам ничего плохого не сделал.

В руке у него пистолет. Беспомощно смотрю на него. Нет, на это он не пойдет. Выстрел услышат, особенно в таком тихом районе. Что он себе думает?

– Не успеете вы нажать на курок, как приедет полиция, – говорю я.

– Я знаю, – отвечает Ленцен.

Ничего не понимаю. Смотрю в ствол пистолета. Не могу пошевелиться, как загипнотизированная. Он очень похож на тот, который был у меня, которым я угрожала Ленцену и который он потом выбросил в озеро. Соображаю так туго, что, кажется, чувствую, как в мозгу потрескивают нейроны.

– Узнали? – говорит Ленцен.

Узнала. Это мой пистолет. Он не в озере. Он направлен на меня. Я видела в темноте, как Ленцен замахнулся, но он не выбросил пистолет. Незаметно бросил в траву, когда возвращался в дом, а потом незаметно подобрал. На всякий случай. Разумно. Предусмотрительно. Вряд ли он это планировал. Думаю, спонтанно решил, пусть будет. Пистолет, который я незаконно приобрела, с моими отпечатками пальцев.

– Это мой пистолет, – тихо говорю я.

Ленцен кивает.

– Самооборона, – говорит он. – Вы сумасшедшая. Преследовали меня, следили за мной. Вы мне угрожали. У меня это все записано на диктофон. А потом пришли ко мне домой с пистолетом. Я его у вас отобрал.

У меня в голове что-то щелкает.

– Вы же собирались уезжать сегодня ночью? – спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой. Это была западня. Специально, чтобы заманить меня. Поскорей. В спешке. Именно сегодня. Ночью. Заманить, чтобы наконец избавиться от меня. Красиво. Элегантно. С помощью моего собственного пистолета.

Западня – это приспособление для ловли или убийства…

Западня, которую мне устроил Виктор Ленцен, выше всяких похвал.

Он поймал меня, выхода нет. Но рука, в которой он держит пистолет, дрожит.

– Не делайте этого, – говорю я.

Вспоминаю Анну.

– У меня нет другого выбора, – говорит Ленцен.

На лбу у него выступает пот.

– Мы оба знаем, что это не так, – говорю я.

Думаю о Норберте, о Буковски.

– Но звучит правдоподобно.

Верхняя губа у него дрожит.

– Прошу вас, не делайте этого.

– Не двигайтесь, Линда.

Думаю о маме и папе.

– Если вы это сделаете, станете настоящим убийцей.

Думаю о Юлиане.

– Заткнитесь!

Нет, я не умру, думаю я.

Поворачиваюсь, с ходу перемахиваю через перила и лечу.

Падаю и тут же вскакиваю. Получилось не как в кино: я не прокатилась по траве и не побежала, прихрамывая, прочь, я сильно ударилась и почувствовала такую боль в правой лодыжке, что на мгновение у меня потемнело в глазах, а потом я поковыляла на четвереньках, как раненый зверь, загнанный и почти ослепший от страха. В панике трясу головой, пытаясь стряхнуть с себя это безумие, потом оглядываюсь, ожидая увидеть у балконных перил наблюдающего за мной Ленцена, но там никого нет. Где же он?

Вот он. Слышу его шаги. Господи, далеко ли я так уползу, на четвереньках? Пытаюсь встать, но боль в правой ноге заставляет вернуться в исходное положение.

– Помогите, – кричу я, но ничего не слышу и понимаю, что я оказалась в своем кошмаре, в котором так часто бывала, залитая потом, хнычущая, когда кричишь, кричишь, а ничего не слышно. Снова пытаюсь встать, на этот раз получается, прыгаю на здоровой ноге, спотыкаюсь, инстинктивно, чтобы не упасть, опираюсь на больную ногу, взвываю от боли, падаю на колени, все – больше не могу, но надо, ползу, ничего не видно, страшно, кругом темно и тут – он. Он появляется передо мной неожиданно, я не заметила, как он подошел, не понимаю, откуда он взялся, наверное, шел сзади, от самого дома, шел сзади, а теперь оказался прямо передо мной, без предупреждения, просто возник из темноты и идет ко мне. Несмотря на боль, встаю. Вижу только темный силуэт с пистолетом в руке.

Он – тень, всего лишь тень. Лихорадочно озирается. Вдруг резко бросается ко мне, и я узнаю его.

Его взгляд как удар кулака, чувствую непреодолимую слабость, ноги подгибаются, и я падаю на траву. А он уже рядом. Склоняется надо мной. Это удивительное лицо. Эти разного цвета глаза в темноте. Юлиан.

– Господи, Линда. Вы ранены?

– Он здесь, – хриплю я. – Ленцен. Убийца моей сестры. У него пистолет.

– Лежите, – говорит он. – Спокойно.

И в этот момент из-за угла дома появляется Ленцен. Сразу замечает, что я не одна, останавливается. Силуэт в темноте.

– Полиция, – кричит Юлиан. – Бросьте оружие.

Он неподвижно стоит, он – всего лишь тень.

Потом быстрым движением поднимает руку к голове и стреляет.

Падает.

И больше уже не двигается.

Из чернового варианта романа Линды Конраде «Кровные сестры»

«Нина Симон»

(в основное издание не вошло)

Однажды вечером он вдруг оказался у ее двери, просто так.

Она впустила его, угостила вином, он спросил, как дела, она ответила – хорошо. Уже пришла в себя. Больше не хочется выть от тоски. Они сидели на диванчике, Йонас с одного края, Софи – с другого, между ними – щенок, увлеченный игрой. Они пили, смеялись, и были мгновенья, когда Софи забывала о Бритте и о призраке, убившем ее. Щенок наигрался и, утомленный, уснул. Софи встала. Чтобы перевернуть пластинку, которую они слушали. Когда снова заиграла музыка, искрящаяся, электронная, Софи вернулась на свое место и изучающе посмотрела на Йонаса. Он как раз допивал второй бокал.

– Почему мы ведем себя так? – спросила Софи.

– Как?

Взгляд разноцветных глаз Йонаса остановился на ней.

– Как сейчас! Мы же хотим быть рядом. Хотя ты еще женат, а я только что рассталась с женихом, эмоционально опустошена… – Она запнулась, провела рукой по волосам. – Почему мы так себя ведем? Почему ты не можешь мне позвонить, почему, чтобы поговорить, надо обязательно прийти? Почему по ночам я сижу на ступеньках твоего крыльца, почему по ночам ты стоишь у меня под дверью? Разве это так глупо – испытать в жизни что-то новое?

– Да нет, напротив, – ответил Йонас.

– Но если мы оба это понимаем… Почему мы тогда длим эту боль, эту тоску, причем искусственно длим?

Йонас улыбнулся, на мгновение у него появилась ямочка на подбородке.

– Потому что нам нужна эта боль и эта тоска. Так мы чувствуем, что еще живы.

Они молча смотрели друг другу в глаза.

– Мне, пожалуй, пора идти, – наконец сказал Йонас и встал.

– Да.

Софи тоже встала.

– Ну, что ж…

Их взгляды встретились, и после секундной нерешительности она взяла и просто подошла к нему. И вот она уже в его объятиях, и он гладит ее по волосам, осторожно, словно пугливого дикого зверька, которого хочет приручить. Все, что было потом, было прекрасно, страстно, темно и пурпурно.

Наутро Софи разбудили черные стрижи, которые с криками носились за окнами. Не открывая глаз, она провела рукой по кровати рядом с собой. Его не было.

Софи вздохнула. Полночи она лежала без сна, слушала его дыхание, думала, как быть дальше, потом уснула. Раз он так незаметно ускользнул, пока она спала, то его решение понятно: больше они никогда не увидятся.

Софи встала, открыла жалюзи, озябла, поежилась, пошла на кухню варить кофе и вздрогнула, когда увидела Йонаса на диване в гостиной. Сердце заколотилось. Никуда он не ускользнул, сидел и ждал, когда она проснется.

Йонас не слышал, как она вошла. Несколько мгновений она смотрела на его затылок, на темный завиток. Она верила в такие вещи. Что человек должен отдаваться порыву чувства. Может, просто взять и сказать ему все. Откровенно. Нет, не годится. Она будет выглядеть смешной.

– Доброе утро, – сказала она.

Йонас обернулся.

– Доброе утро!

Он смущенно улыбался.

– Кофе? – спросила Софи.

– С удовольствием.

Она пошла на кухню, поставила кофе. Жизнь такая короткая, думала она. Если я не скажу ему все сейчас, то не скажу никогда.

Она вернулась в гостиную, встала позади него, коленки дрожали. Она осторожно кашлянула.

– Йонас.

Он слегка повернул к ней голову.

– Хочу тебе кое-что сказать. Это непросто, поэтому прошу, не перебивай меня.

Он внимательно слушал, молча.

– Не хочу, чтобы ты уходил. Хочу, чтобы ты остался. Я верю, человек всегда чувствует, как правильно. А я так чувствую.

Казалось, слова, словно камушки, стучат по паркету. Йонас чуть наклонил голову. Софи запнулась. Возможно, она совершает ошибку, возможно, покажется смешной. Но лавина уже покатилась с горы, неостановимо.

– Я понимаю, ситуация сложная. Ты женат, я только что рассталась с человеком, за которого еще зимой собиралась замуж. И конечно, я не хочу, чтобы у тебя на работе были проблемы, когда выяснится, что у тебя роман со свидетельницей.

Софи сделала паузу, набрала побольше воздуху. Йонас ничего не говорил, только очень внимательно слушал. У нее перехватило горло.

– Но я хочу тебя, понимаешь? Я хочу тебя.

Она вдруг поняла, что плачет. Последнее время это с ней случалось так быстро. Она попыталась взять себя в руки, вытерла слезы, в висках стучало.

– Ну вот, – с трудом выдавила она из себя. – Я сказала все, что хотела.

Он молчал.

– Йонас?

Он снова слегка повернул голову и вздрогнул, заметив, что она стоит у него за спиной. Он полностью повернулся, посмотрел на нее, вынул наушники из ушей и улыбнулся.

– Ты что-то сказала? – спросил он и указал подбородком на МРЗ-плеер. – Я тут вспоминаю старую любовь – Нину Симон.

Он посмотрел на нее.

– Софи, с тобой все в порядке? Ты плакала?

Софи почувствовала, как к горлу подкатывает комок.

– Нет, ничего. Все нормально.

У нее закружилась голова. Он не слышал ни единого слова. А повторить – выше ее сил. Может, оно и к лучшему. Чего это она столько всего наговорила, всего-то после одной ночи.

– У тебя правда все хорошо?

Она вдруг почувствовала, что в гостиной нечем дышать.

– Да, все в порядке, – сказала она. – Послушай… мне надо идти. Совсем забыла, у меня встреча с галеристом.

– Вот как. Ну ладно.

– Да.

– Но как же кофе? Я думал, мы…

– Мне надо идти. Не обижайся. Просто захлопни дверь, когда будешь уходить.

Она видела, что он растерян, возможно, разочарован.

На лице его появилась вымученная улыбка.

– Все понятно, – сказал он.

Софи повернулась, сделала несколько шагов. Ноги словно налились свинцом. Она остановилась. Повернулась к нему.

– Йонас.

– Да.

– Объявись, когда будешь готов. Когда снова захочешь меня увидеть. Дай знак. Хорошо?

Глаза его стали серьезными.

– Хорошо.

– Да?

– Да.

Уходя, она чувствовала, как он смотрит ей вслед.

34

И снова это сырое, багровое чувство. Снова я на лужайке у дома Виктора Ленцена. В ушах звенит выстрел, ладонями чувствую, какая холодная трава, голова раскалывается.

– Фрау Михаэлис?

Голос доносится откуда-то издалека.

– Фрау Михаэлис?

Поднимаю глаза. Постепенно возвращаюсь в реальность. Полицейский комиссариат. Фрау Михаэлис – это я. А «фрау Конраде», к которому я давно привыкла, – это мой литературный псевдоним. Человек, который говорит со мной, допрашивает меня сегодня с самого утра. Он держится официально, но дружелюбно, и его вопросам нет конца.

– Может, сделаем перерыв? – спрашивает полицейский, чье имя я так и не могу запомнить.

– Спасибо, не надо, – отвечаю я.

Голос у меня тихий и усталый. Не очень понимаю, что происходит, поскольку я, похоже, заснула и довольно долго проспала.

– Давайте продолжим.

Снова мысленно возвращаюсь на ту лужайку, продолжая на автопилоте отвечать на вопросы полицейского. Темная лужайка у дома Ленцена. Сижу на траве, без сил. В ушах – звук выстрела. Юлиан смотрит мне в лицо, без слов дает мне понять, чтобы я не двигалась с места, но я не могу двигаться, даже если бы и захотела. Смотрю, как Юлиан осторожно подходит к лежащему на земле Ленцену, в темноте, и тут понимаю – слишком поздно, слишком – что это ловушка. Очередная западня Ленцена! Но уже слишком поздно, Юлиан уже рядом с ним, вижу, как он наклоняется, беззвучно вскрикиваю в ожидании второго выстрела, но ничего не происходит. Я так замерзла, что дрожу всем телом. Вижу, как Юлиан выпрямляется, идет ко мне.

– Он мертв, – говорит он.

Сижу, как громом пораженная, Юлиан садится рядом, на траву, обнимает меня, согревает своим теплом, и я наконец начинаю плакать. А вокруг в домах одно за другим зажигаются окна.

– Спасибо, фрау Михаэлис, – говорит полицейский. – Для начала это все.

– Для начала?

– Ну, возможно, что у нас появятся к вам еще вопросы, – отвечает он. – Человек застрелился из вашего пистолета. И вообще вся эта история, которую вы рассказали, кажется несколько… запутанной.

– Мне понадобится адвокат?

Некоторое время полицейский медлит.

– Думаю, не помешает, – говорит он и встает.

У меня даже нет сил, чтобы беспокоиться. Тоже встаю, осторожно. В больнице выяснили, что перелома нет, сильный ушиб, но рабочая нога у меня пока одна, а с костылями я пока еще не очень освоилась, к тому же растяжение на правой руке еще толком не прошло. Полицейский открывает передо мной дверь. Выхожу из комнаты, которую мысленно назвала допросной, хотя официально это был не допрос, а «опрос». В этот момент по коридору проходит Юлиан. Сердце мое начинает учащенно биться, и я ничего не могу с этим поделать. Но он избегает моего взгляда, вежливо протягивает руку, поворачивается к коллеге.

– Нашли ее мобильный телефон, – говорит он.

Облегченно вздыхаю.

– Разговор записался? – спрашиваю я.

– Специалисты сейчас изучают файл. Но вроде бы все в порядке.

Полицейский, имени которого я так и не помню, прощается со мной, и мы остаемся с Юлианом наедине. Вспоминаю наши объятия на лужайке, стараюсь об этом не думать. Как только приехали полицейские, которых он вызвал, Юлиан сразу же отошел от меня, смутился. Стал снова называть на «вы». И с тех пор избегает смотреть мне в глаза.

– Линда, – говорит он, а звучит как будто «прощай».

– Привет, – глуповато говорю я, пытаясь встретиться с ним взглядом, но он не дает мне ни единого шанса, поворачивается и исчезает за дверью своего кабинета.

Он ведет себя так странно и неуклюже, потому что на самом деле считал меня убийцей сестры и ему теперь стыдно? Возможно. Наверное, поэтому он так ни разу и не объявился с той ночи, когда мы сидели вместе. Вспоминаю, что говорил Ленцен тогда, у меня дома: «Доля сомнения всегда остается». Как хорошо, что признания Ленцена на моем телефоне положат конец всем сомнениям. Ковыляю на костылях по коридору комиссариата и вдруг слышу за спиной знакомый голос.

– Здравствуйте, фрау Михаэлис.

Кое-как оборачиваюсь. Передо мной Андреа Брандт. Она не особенно изменилась. Разве что теперь улыбается, правда, едва заметно.

– Слышала, что произошло ночью, – говорит она. – Вам следовало бы предоставить это все нам.

Прошлая ночь. Не сразу понимаю, о чем она. Все это уже позади.

Ничего не отвечаю.

– Ну да, как обычно, – говорит Андреа. – Рада, что с вами все в порядке.

– Спасибо.

Показалось, что она хочет еще что-то сказать. Может, только сейчас она поняла, что пару месяцев назад она со мной говорила по телефону. Свидетельница, которая позвонила, а потом положила трубку. Но она лишь слегка пожимает плечами, говорит мне: «Всего хорошего!» И уходит.

Продолжаю ковылять, добираюсь до выхода, оглядываюсь. Принимаю решение. Переставляя костыли, шаг за шагом, думаю, сколько всего надо сделать. Поговорить с адвокатом. С родителями. Забрать Буковски. Позвонить в издательство. Литературному агенту, чтобы она была в курсе, когда начнут звонить из газет. Выспаться. Принять душ. Подумать, где жить. Потому что возвращаться в свой дом не хочу, по крайней мере, какое-то время – последний раз, когда я вошла в него, он не выпускал меня больше десяти лет. Надо поговорить с кем-то по поводу моих панических атак, которые теперь, когда худшее позади и речь уже идет не просто о выживании, становятся большой проблемой. Столько всего надо сделать. А вместо этого я стучу в дверь, за которой скрылся Юлиан, и распахиваю ее.

– Можно войти? – спрашиваю я.

– Конечно. Прошу. Входите.

Впервые у меня есть время спокойно его рассмотреть. Он сидит за огромным, в идеальном порядке столом. Выглядит хорошо.

– Правда?

– Ну да, входите.

– Нет, я имею в виду другое. Мы опять на «вы»? Это правда?

Впервые за сегодняшний день он смотрит мне в глаза.

– Ты права, – говорит он. – Это действительно глупо. Садись.

Падаю на стул, который он мне предложил, устраиваюсь поудобней, прислоняю к его столу свои костыли.

– Зашла сказать спасибо, – вру я. – Ты меня спас.

– Ты сама себя спасла.

Какое-то время мы молчим.

– Ты был прав, – наконец говорю я. – Это было убийство на почве личных отношений.

Он задумчиво кивает. Мы опять молчим, только на этот раз куда дольше, упорней и неприятней. Слышно, как на стене слева от меня тикают часы.

– Я никогда не считал, что это ты убила сестру, – говорит вдруг Юлиан.

Удивленно смотрю на него.

– Ведь именно об этом ты хотела спросить?

Киваю.

– Никогда не считал.

– Но когда я тебе позвонила тогда, ты же… – начинаю я, но он не дает мне закончить.

– Линда, я ничего не слышал о тебе почти двенадцать лет. И вот ты неожиданно звонишь, будишь меня среди ночи и спрашиваешь о подобных вещах. Не «алло, как дела, извини, что так долго не объявлялась». Как, по-твоему, я должен был реагировать на все это?

– Вау, – говорю я.

– Вот именно. «Вау». Так я и подумал.

– Но постой. Ведь это ты должен был объявиться. У нас же был уговор. Ведь это ты был женат. И сам сказал, что дашь мне знать, когда захочешь увидеться, – гневно выпаливаю я.

Раздражение мое вскипает и переливается через край. Горькое, вязкое, двенадцатилетней выдержки.

– Впрочем, это уже не имеет значения, – продолжаю я. – Извини, что разбудила твою подругу. Больше такое не повторится.

Пытаюсь встать. Нога болит.

Юлиан растерянно смотрит на меня. Потом вдруг на губах у него появляется улыбка.

– Ты считаешь, что Лариса – моя подруга?

– Ну хорошо, невеста, жена… Тебе виднее.

Не могу управиться с костылями и, обессиленная, оставляю их.

– Лариса моя сестра, – говорит Юлиан с улыбкой. – Вообще-то она живет в Берлине.

Сердце мое начинает биться с пятого на десятое.

– Ой, – глуповато восклицаю я, – а я и не знала, что у тебя есть сестра.

– Ты много чего обо мне не знаешь, – продолжая улыбаться, говорит Юлиан.

И снова становится серьезным.

– Кстати, Линда, я ведь подал знак, объявился.

– Не рассказывай мне сказки. Я так ждала тебя все эти годы.

Он молчит, словно пораженный громом.

– Помнишь наш разговор о литературе? – спрашивает он наконец.

– При чем здесь это?

– Помнишь? Наш первый настоящий разговор? На ступеньках моего крыльца?

– Конечно. Ты говорил, что не любишь прозу, она тебе мало интересна, предпочитаешь стихи.

– А ты сказала, что вряд ли полюбишь стихи. И я ответил, что возможно, когда-нибудь, постепенно, не торопясь, я попробую убедить тебя в обратном. Помнишь?

Я все помню.

– Да. Ты сказал, что мне надо почитать Торо или Уитмена, они могут научить меня любить стихи.

– Ты все помнишь, – говорит Юлиан, и только тут до меня доходит.

Вспоминаю растрепанный томик Уитмена на своем ночном столике. Сколько он доставил мне радости за все эти годы. Господи. Книга, которую я так часто листала, которая спасла меня в ту бессонную ночь перед интервью. Коленки у меня задрожали.

– Это и был твой знак? – беспомощно спрашиваю я.

Юлиан печально пожимает плечами. Силы оставляют меня, и я безвольно падаю на стул.

– Я не сообразила, Юлиан. Я думала, ты забыл обо мне.

– А я думал, ты забыла обо мне. Ведь я не получил ответа.

Оба мрачно молчим.

– Но почему нельзя было просто позвонить? – наконец спрашиваю я.

– Ну… – тихо говорит Юлиан, – я думал, томик стихов – это так… романтично, что ли. И поскольку ты не откликнулась, я подумал…

Он пожимает плечами.

– Я подумал, жизнь не стоит на месте.

Мы сидим друг против друга и думаем, как могло случиться, что мы потеряли двенадцать лет. Мы могли бы быть вместе. А теперь я ничего не знаю о нем, о том, как он жил эти годы. Ведь он правильно сказал: жизнь не стоит на месте.

Прежняя импульсивная Линда посмотрела бы ему в глаза, протянула бы руку, положила на стол, чтобы он взял ее в свою. Но той Линды больше нет. Есть женщина, которая так запугана жизнью, что одиннадцать лет не выходила из дома. Я теперь совершенно другая. Я стала старше и, наверное, осторожней. А у Юлиана была своя жизнь, в которой не было меня. И попытка сейчас ворваться в эту жизнь – чистой воды эгоизм.

И тут я подаюсь вперед, смотрю Юлиану в глаза и кладу на стол руку, ладонью вверх. Секунду он смотрит на меня, а потом берет мою руку в свою.

35

Телефонный звонок прерывает мой сон без сновидений, и в первый момент не могу сообразить, где я. Постепенно узнаю номер в гостинице, который сняла на неопределенное время – пока улажу все свои дела и наконец пойму, где буду дальше жить. Буковски утомленно смотрит на меня, приоткрыв один глаз.

Инстинктивно пытаюсь нашарить мобильник, не нахожу, вспоминаю, что он в полиции, понимаю, что это звонит стационарный телефон, снимаю трубку.

– Легче достать папу римского, чем тебя, – с укоризной говорит Норберт. – Надеюсь, вы помните, мадам, что сегодня выходит книга «Кровные сестры»?

– Естественно, – вру я.

На самом деле это у меня совершенно вылетело из головы.

– Я что-то не пойму. Ты больше не отшельница? Ты вышла из дома?

Невольно улыбаюсь. Норберт понятия не имеет, что произошло со времени последней нашей встречи.

– Да, я не дома.

– Merde! – восклицает Норберт. – Не могу поверить. Ты дурачишь меня!

– Потом все расскажу, – говорю я, – не сегодня. Ладно?

– Невероятно, – говорит он. – Невероятно.

Наконец он приходит в себя и говорит:

– Мы с тобой так и не обсудили твою книгу.

Только тут понимаю, как мне его не хватало.

Подавляю желание спросить, как ему моя книга, потому что понимаю, именно этого он и ждет, а я хочу его немного позлить. Оба молчим, молчим, молчим.

– Тебе, похоже, плевать с высокой колокольни на мнение издателя, который как проклятый работает на тебя, – наконец говорит он, – но я все-таки скажу.

Сдерживаю смех и говорю:

– Валяй.

– Это ты в очередной раз вываляла меня в дерьме, – говорит он. – Обманула. Никакой это не триллер, под видом триллера ты написала роман о любви.

На мгновение теряю дар речи.

– Пресса книгу, конечно, раздраконит. Но мне, как ни смешно, она нравится. Похоже, старею. Ну вот. Как-то так. Но тебе это, конечно, неинтересно.

На этот раз не могу удержаться от смеха.

– Спасибо, Норберт.

Он фыркает – полувесело, полусердито – и, не сказав больше ни слова, кладет трубку.

Сажусь. Уже за полдень. Долго же я проспала. Буковски, который дремал рядом, подозрительно смотрит на меня, словно опасается, что я опять брошу его на произвол судьбы, стоит ему выпустить меня из поля зрения.

Не волнуйся, дружище!

Выражение лица Шарлоты, когда она открыла дверь, было такое, что я не удержалась и впервые за этот день захохотала. Я приехала забрать Буковски. Шарлотта смотрела на меня так, будто видела первый раз в жизни.

– Фрау Конраде. Но это же невозможно!

– Рада вас видеть, Шарлотта. Я на минутку – забрать собаку.

Буковски появился как по мановению волшебной палочки, но не бросился на меня, как обычно, а застыл на месте от удивления.

– Похоже, он тоже не ожидал увидеть вас вне дома, – сказала Шарлотта. Я присела, протянула к нему руку. Он с опаской понюхал ее. Потом завилял хвостом и начал ее лизать.

Но довольно воспоминаний, у меня столько дел. Перво-наперво надо увидеться с родителями, все рассказать, поглядеть, как они это воспримут. Потом – снова в полицию, кстати, надо обсудить все с адвокатом. Словом, работы невпроворот, но я уверена – справлюсь. Что-то перевернулось во мне. Чувствую себя сильной. Живой.

За окном медленно и неуверенно начинается весна. Природа пробуждается к новой жизни, кажется, она чувствует, что скоро наступит что-то новое. Потягивается, расправляется.

Думаю об Анне. Не той ангелоподобной Анне, образ которой все эти годы я создавала в своем воображении и в своей книге. О настоящей Анне, с которой я ссорилась и снова мирилась и которую я любила.

Думаю о Ленцене. Теперь он мертв, и не у кого спросить, откуда в квартире Анны появились цветы. Он подарил? Значит, от НЕГО она цветы принимала?

Думаю о Юлиане.

Выбираюсь из кровати, принимаю душ, одеваюсь. Заказываю завтрак в номер. Кормлю Буковски. Проверяю электронную почту, ящик от новых писем трещит по швам. Поливаю орхидейку, которую забрала у Шарлотты. Бутончики уже совсем скоро распустятся. Составляю список дел на сегодня. Ем. Звоню в издательство и адвокату. Немножко плачу. Сморкаюсь в платок. Договариваюсь о встрече с родителями.

Выхожу из номера, вызываю лифт. Ковыляю на костылях по лобби отеля, к выходу, автоматические двери открываются передо мной.

Меня зовут Линда Конраде. Я писательница. Мне 38 лет. Я свободна. Я стою на пороге.

Передо мной – целый мир.

Сноски

1

«Большой тропический дом» – оранжерея в Берлинском ботаническом саду. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Это же какая-то проституция в сраном борделе! (франц.)

3

Перевод В. Куприянова.

4

Здесь и далее перевод К. Чуковского.

5

Разновидность буррито.

6

Популярная в Германии детская игрушка, полосатая уточка на колесиках, персонаж из детской книжки художника Яноша «О, как красива Панама», 1978 г.

7

Диметилтриптамин.

Content

Мелани Раабе
Западня

Из романа Линды Конраде «Кровные сестры»

1. Йонас

4. Софи

6. Йонас

9. Йонас

10. Софи

12. Софи

14. Йонас

17. Софи

19. Йонас

22. Софи

23. Йонас

24. Софи

25. Йонас

26. Софи

27. Софи

28. Йонас

29. Софи

30. Йонас

Эпилог Софи

Из чернового варианта романа Линды Конраде «Кровные сестры»

«Нина Симон» (в основное издание не вошло)

Сноски