Новые идеи в философии. Сборник № 2. Борьба за физическое мировоззрение

Предисловие

Одной из наиболее усердно и в то же время успешно разрабатываемых областей философии является за последние годы философия естествознания, интерес к которой породил уже целую, и довольно значительную, литературу. Центром внимания является в этом случае, естественно, физика, физическая картина мира. Если довольствоваться схематическим и несколько грубым делением, то можно сказать, что борьба здесь идет между реалистической концепцией физической науки и физического мировоззрения, с одной стороны, и концепцией феноменологической в ее различных разновидностях (теория «экономического» описания, символическая теория, энергетика и пр.), с другой.

В предлагаемом сборнике преимущественное внимание уделено сторонникам второго направления, которое пока является особенно полно и талантливо представленным в литератур вопроса.

Статья А. Рея, взятая из его большой книги о «физической теории», направлена, главным образом, против скептицизма в физике (и вообще точной науке), к которому пришли (особенно во Франции, под влиянием идей Бергсона) крайние сторонники символизма, и старается показать объективность физики и преемственность развития физических мировоззрений.

Полемика между Планком и Махом, привлекшая к себе такое внимание ученого и философского мира, имеет значение не только потому, что в ней участвуют столь известные ученые, но и как симптом намечающегося среди физиков поворота от идей феноменологизма в сторону если не былого механизма, то былого реализма. К защитникам символического направления принадлежит также Дюгем, проводящий во всех своих трудах философского характера новую «физику качества». Из представителей энергетического направления мы остановились на Гельме, автор менее популярном, чем Оствальд, но развивающем идеи энергетики в более чистом «феноменологическом» виде.

Статьи сборника не претендуют, конечно, на исчерпывающее значение. Они только намечают некоторые проблемы и попытки решения их, отсылая для более детального ознакомления к литературе вопроса.

Н. О. Лосский и Э.Л. Радлов.

10 мая 1912 г. СПБ.

Абель Рей.

Общий дух современной физики и ценность физической науки[1]

ГЛАВА I

Общие соображения. – Согласие между современными физиками

– 1. Объективность физической науки.

– 2. Разногласия физиков в теоретических вопросах и мнимый произвол в науке.

– 3. Физика в целом (включая в нее и теоретическую физику) тесно ограничена опытом.

– 4. Опыт заставляет делать заключения, на которые не можетвлиять субъект познания.

– 5. Всеобщее согласие ученых при наличности тождественных условий опыта.

– 6. Смысл, который можно придать в настоящее время терминам объект и объективный.

1. Современный кризис в физике, как его изображают нам, заключается по существу в следующем:

Существует глубокое разногласие между современными физиками и полный разрыв между духом современной физики и духом физики начала XIX века.

Благодаря этому в развитии физики нет ни единства, ни непрерывности: ее приходится постоянно переделывать заново. Если развивать эту точку зрения до ее логического конца, то неизбежно приходишь к выводу, что в физике нет ничего объективного.

Согласно этой точки зрения, физика сводится к некоторой произвольной теории, или некоторой системе таких теорий, и каждый физик может иметь свою систему или свою физику. Опыт имеет только довольно отдаленные отношения к ней. Одним словом, во второй половине XIX века перед нами раскрылась картина банкротства механистической концепции, бесплодность которой была доказана, затем банкротства физики, наконец банкротства опытной науки.

Но, если разобрать взгляды на эти вопросы самых современных физиков, то мы увидим, что эти скептические выводы ни на чем не основаны. Резюмируя эти взгляды, можно, как мне кажется, прийти к следующим заключениям:

1. Все современные физики – к какой бы школе они ни принадлежали – верят в объективность физики, т. е. они полагают, что с помощью ее можно будет все полнее и полнее познавать физико-химические явления, условия их наступления, их изменения, их взаимных связей.

2. Эта объективность по существу эмпирического характера. Опыт есть критерий истины, а, значит, и объективности. «Мир нельзя угадать». Выражения вроде «рациональная интуиция», «самоочевидные принципы» не имеют никакого смысла для ученого, вне области формальной логики.

3. Эта объективность – феноменального и относительного характера. Физика дает нам верное представление о природе, какой она нам является, она дает нам систематическое описание.

4. Объективность эта – гарантией которой является опыт – неизбежно ограничивается данным в настоящий момент опытом. В те времена, когда опирались на априорные интуиции, эта объективность могла казаться беспредельной; интуитивные принципы должны были найти свое применение во всех физико-химических явлениях и быть достаточными для объяснения всех их. Но ясно, что наука, основанная на опыте, не может питать таких иллюзий. Она знает лишь то, что раскрывает ей опыт. Будущее всегда может внести новые поправки. А так как физическая наука недавнего происхождения, то эти поправки будут, без сомнения, несравненно более ценными, чем те сведения, которыми мы уже обладаем в настоящее время. Это объясняет огромную роль, которую должна играть гипотеза. Это объясняет также тот факт, что научную систематизацию можно провести лишь в крайне общих чертах и что слишком точные и подробные систематизации оставлены теперь всеми. Это же, наконец, объясняет возможность разногласий в физических теориях.

Но будущее должно оставить нетронутыми фактические результаты, добытые современным опытом, какова бы ни была участь теоретических гипотез. Эти результаты имеют под собой твердую почву опыта (в этом и заключается объективная ценность физики), и будущее найдет их, каковы бы ни были формы, в которые облечется к тому времени физико-химическая наука.

5. Из всего предыдущего вытекает тот вывод, что, если физика не завершена и еще далека от подобного завершения, то она все-таки существует и прогрессирует. Мы наблюдаем полнейшее согласие в вопросе о ее методах и ее приемах открытия, в том, что образует ее содержание, если не в способе ее изложения.

а) Таким образом, физико-химические науки составляют все то, что мы знаем о физико-химических явлениях, b) только они могут дать нам возможность приобрести эти познания и только они могут увеличить их. Всякий иной метод, помимо того метода, которому он следуют, или окажется бесплодным, или прямо приведет нас к заблуждениям.

6. Наконец, по поводу оговорки в пункте 4, касающейся формы изложения содержания физики, следует заметить следующее. Хотя мнения насчет этой формы изложения расходятся между собой, но построение физико-химических наук стремится стать единым, каковы бы ни были школы, к которым принадлежат физики, а) Различные физики приходят приблизительно к аналогичными конструкциям. b) Если же и имеются расхождения, то они объясняются тем простым фактом, что наука далеко еще не пришла к концу своих изысканий, что является необходимым условием единства систематизации. Поэтому, если в задаче систематизации науки гипотезы играют огромную и неизбежную роль и если, следовательно, можно создавать различные гипотезы, то все-таки все школы согласны в том, что мало-помалу, благодаря именно возгоравшейся взаимной критике, удастся прийти к одной единственной систематизации, к одной гипотезе. И не только должно будет прийти к ней, но уже приходят к этому. В истории физики мы замечаем одну линию развития, и на каждом этапе этой эволюции мы наблюдаем, как между учеными устанавливается очевидное согласие. Этим объясняется то, что физика принимала особенный и весьма своеобразный вид на каждом из пройденных ею этапов, и в частности на этапе, который она проходит в настоящее время.

Из всех этих тезисов вытекает то заключение, что физическую науку, несмотря на ее релятивизм, никогда не приходится переделывать заново, и что брать слово «релятивизм» в этом смысле значит довольно грубо играть словами. Релятивизм физической науки означает лишь одно – именно описательный и человеческий характер этой науки; но, очевидно, что описание, о котором здесь идет речь, для человеческого рода единое, необходимое и всеобщее.

2. Физическая теория произвольна, уверяют нас. «Посмотрите на Дюгема: он утверждает, что тот способ, каким мы строим эту теорию, зависит вполне от нашего произвола, лишь бы были удовлетворены принципы тождества и противоречия, имеющие, впрочем, одно только логическое значение и являющиеся простой гарантией связности в разговоре. А разве Мах, в свою очередь, не утверждает, что физическая теория руководится принципом экономии, своего рода психологическим принципом наименьшего действия? И в этом случае мы удовлетворяем только потребности духа в удобстве, удовлетворяем логическому условию, а не условию реальности. А Пуанкаре разве не признает, что в основах физической теории имеется приспособление вещей к логическим потребностям мысли? Одна только механистическая концепция остается чисто объективной, все же выше упомянутые школы уверяют, что эта объективность скорее нечто желаемое нами, чем реальное, что она не выдерживает критики».

Все это верно, буквально верно, но именно только буквально. Те, кто говорят так, ухватились за резко выраженные формулы, за формулы, высказанные в полемике, чеканные, рельефные, за формулы, которые писатель употребляет, чтоб подчеркнуть свою идею, ярко отметить свою точку зрения, насильственно привлечь внимание читателя к тому, в чем он отличается от других авторов, и к тому, против чего он борется. Воспроизводя эти формулы в их непосредственном виде, искажают дух самого учения или, вернее, не стараются вовсе проникнуть в него. Здесь забывают применить элементарное правило исторической критики, требующей считаться со всем контекстом изучаемого источника, а не с отдельной фразой его.

3. Что утверждает Дюгем? – Просто следующее: из того, что в физической теории мы говорим об электрической массе, о количестве электричества, об электрическом напряжении, об электрическом токе, о напряжении электродвижущей силы, об электрическом потенциале, о количестве теплоты, об абсолютной температуре, было бы наивно умозаключать, что в природе имеются какие-то реальности, какие-то особые сущности, индивиды, соответствующие каждому из этих понятий. Эти понятия произвольны; они отвечают потребности нашего духа, желающего представить себе результаты некоторого количества опытов.

Но зато не произвольны результаты этих опытов, и они вовсе не созданы для того, чтобы удовлетворять потребностям нашего духа. Здесь дан принудительный предел для наших построений, и этот предел по существу объективен и неподвижен. Здесь должна найти свое завершение теория, и у этого завершения она встречает нечто, не зависящее от нас, но зависящее от того, что не есть мы, что внешне нам. Все физико-химические теории должны привести нас к следствиям, данным в опыте и неподвластным нашим субъективным функциям. Раз опыт противоречит какому-нибудь из этих следствий, теория должна быть откинута. Итак, все следствия теории должны непременно быть объективны.

Но из того, что следствия теории непременно объективны, разве ничего не вытекает для построения самой теории? Кто мог бы отрицать это? Подобные границы для теоретического и субъективного произвола по необходимости представляются очень тесными границами.

При дидактическом изложении своего учения Дюгем может исходить из произвольного, субъективного, чтобы заканчивать опытом. Но кто не видит (и без этого не было бы физики), что в действительности, в живом творчестве своем физик постоянно исходит из опыта и что произвол тесно ограничен данными этого опыта? Клод Бернар уже заметил в своем введении в экспериментальную медицину, что не может быть априорной исходной точки. Даже в математических науках – и он ссылается здесь в подтверждение своего взгляда на свидетельство Эйлера – посылки всегда даются наблюдением отношений между вещами.

Теоретик, желая отметить независимость теории относительно опыта, желая ярко выдвинуть конструктивный прием духа в теоретической части, может, конечно, перевернуть естественный порядок вещей и показать, что теория – какова бы она ни была – исходя из какой-нибудь априорной точки зрения, не перестает сохранять свою ценность, раз все следствия из нее оправдываются опытом. Он хочет показать, что в этом единственное условие пригодности теории.

Но в научной практике физик, как это легко заметить, руководится опытом. Его свобода ограничена. Его теоретические построения будут фатально подобно маятнику колебаться около некоторого среднего направления. Опыт становится центром тяжести системы, и угол колебания будет очень незначительным.

Но, если это так, то мы совсем недалеко от того, как понимают теоретическую физику самые непримиримые механисты. И они допускают наличность произвола, состоящего из нашего неведения и вызываемых им гипотез. Так как опыт не дает нам – или не дает нам точным образом – всех тех отношений, в которых мы могли бы иметь нужду для построения теории какого-нибудь явления, то мы вынуждены заполнить получающиеся таким образом пробелы рядом догадок. Эти догадки, эти гипотезы будут иметь предельным условием экспериментальные данные. Иначе говоря, и здесь – как и в концепции Дюгема – необходимо и достаточно, чтобы физическая теория совпала со всем нашим опытным знанием и чтобы следствия из нее всегда оправдывались опытом, поскольку возможен таковой. Все же остальное гипотетично, т. е. произвольно. Поэтому физические теории будут колебаться в известных границах около некоторого среднего положения, около некоторого центра тяжести науки, определяемого нашим опытным знанием.

Заключение вытекает отсюда с принудительной силой. Физическая теория, как ее понимает Дюгем, и физическая теория, как ее понимают механисты, почти тождественны между собою.

Практически мы всегда приходим к какой-нибудь теории, которая воспроизводит или стремится воспроизвести по возможности верно опыт. Но опыт – это граница, которой нельзя передвинуть (если не говорить о случае заблуждения).

Это не все еще. Механистическая концепция признает, что мало-помалу гипотеза исправляется; амплитуда колебаний ее уменьшается. Но то же самое утверждает ведь и Дюгем, когда он говорит, что одна какая-нибудь из теорий должна взять верх над другими, что развитие идет по направлению к одной физической теории или к одной теоретической физике. И здесь, значит, согласие полное. Спекулятивно каждый толкует вещи по своему; практически все согласны.

4. Эпитет «произвольный», так легко применяемый к физической теории, должно таким образом понимать в очень ограниченном и узком смысле слова. По существу он употребляется лишь для того, чтобы рельефно выдвинуть роль, играемую гипотезой. Действительно, нередко в том традиционном потоке идей, который царил в течение первой половины XIX века, проходили молчанием различие между гипотетическими частями теории и другими ее частями, выведенными непосредственно из опыта.

Против этой метафизической и антинаучной тенденции необходима была сильная реакция. Ученые не замедлили стать на этот путь, в том числе и механисты. Они отделили элементы гипотезы от элементов опыта и указали огромную роль первой в физико-химической теории.

Но, делая это, они вовсе не думали разрушить объективную ценность физико-химических наук, они преследовали лишь одну цель: утвердить ее, как то первичное данное, которое рационально допускает существование опытной науки.

Опыт есть, по определению, познание объекта. В физической науке это определение уместнее всего; и оно здесь яснее, чем в случае других наук. Физика стала наукой в борьбе против априорной спекуляции схоластики. Она выросла в борьбе против произвола диалектического и пустого рассуждения, в борьбе против предубеждений, перед которыми хотели во что бы то ни стало склонить факты. Опыт – это то, над чем не повелевает наш дух, над чем не властны наши желания, наша воля, это то, что дано и чего мы не делаем. Опыт – это объект, противостоящей субъекту.

У всех современных физиков сохранилась эта, идущая из эпохи Возрождения, концепция физического метода. Рэнкин, Дюгем, Мах преследуют своими теориями лишь одну цель: найти опыт. Критическая школа (Пуанкаре) допускает, что наука покоится на отношениях, доставляемых опытом. Механистическая концепция тоже утверждает, что она апеллирует к одному лишь опыту.

Отсюда следует, что физика по своему методу коренным образом объективна. Элементы произвола в теории – раз последняя завершена – не могут лишить ее результатов и малейшей доли объективности.

5. В приемах и способах измерения имеются известные соглашения, во всякий производимый нами опыт входят целый ряд сложнейших теорий. Все это верно. Но это не мешает тому, что все экспериментаторы – если они станут пользоваться одинаковыми приемами измерения и одинаковыми теориями – станут находить тожественные результаты.

Измерения и теории, с помощью которых их производят, заключают в себе неизбежным образом элемент условности, ибо они представляют собой некоторые знаки и символический язык. Ведь ясно, что градус или калория так же мало существуют объективно, как существуют те знаки, которые их обозначают в выкладках, или те слова, которыми пользуются, когда говорят о них. Объективно и неизбежно существует лишь результат, к которому приходят, если условиться пользоваться такими-то именно знаками, такими-то словами, такими-то обозначениями. Вот та граница, которую природа ставит свободе физика; вот то, чего он не может создать или изменить, вот, то что остается тождественным для всех исследователей, поставивших себя в тождественные условия. Большего и нельзя требовать, да и непонятно было бы, что можно требовать большего для объективности физики.

Физическая наука должна позволить всем физикам – независимо от того, будут ли они придерживаться энергетических или механистических идей – прийти к тожественным результатам и сообщить эти результаты всем. Она объективна постольку, поскольку объективно наше представление о внешнем мире, т. е. поскольку объективно все то, что мы называем предметом или реальностью.

Неважно то, что, согласно некоторым концепциям, теория не есть вовсе копия (decalque) опыта; так как теория неизбежным образом апеллирует к гипотезе, то это является делом интерпретации. Но есть нечто, не являющееся делом интерпретации – это то, что дается опытом и в чем, в конце концов, заключается всегда всякая ценная физическая теория.

Следовательно, нет никаких оснований извлекать из воззрений современных ученых, кто бы они ни были – а тем более из воззрений предшествовавших им ученых – того заключения, будто физика состоит из чисто спекулятивных теорий.

6. Уступим идеализму и субъективизму все, что они могут требовать. И вот, если мы хорошенько разберемся в вопросе, то мы увидим, что объект состоит – как с психологической, так и с философской точек зрения, если мы будем придерживаться данных положительного знания – просто из связной и неизменной системы отношений. Всякое восприятие, и даже более, всякий образ сонной грезы, как бы он ни был неясен и элементарен – ведь субъективизм принимает иногда за реальные данные то, что некогда считали неустойчивым и иллюзорным – является все-таки результатом некоторого отношения между еще более хрупкими и мимолетными элементами. И английские психологи, утверждавшие, что сознание есть ощущение различия, и психологи вообще, утверждающие, что акт познания и различения соотносителен с одновременным содержанием сознания, говорят этим попросту лишь следующее: всякое состояние сознания имеет своей материей отношение, а, следовательно, всякий объект есть отношение.

Физико-химические науки устанавливают просто отношения между явлениями. Но отношения не существуют. Значит, эти науки не имеют объективной ценности. – Простите, должны мы ответить на это: всякий объект есть не что иное, как некоторая система отношений. Физика, как и все прочие науки, ставить себе просто следующую задачу. Она выходит из тех систем отношений, которые составляют внешнее восприятие нормального человека. Она ищет, в свою очередь, существующие между ними отношения, т. е. условия, регулирующие их возникновение, их изменение, их исчезновение. Она, словом, продолжает тот основной процесс, путем которого конституируется реальное. Непосредственная интуиция сознания дана лишь благодаря ее отношениям к тому, что предшествует ей, и к тому что следует за ней (если бы она не отличалась от этого, то она бы и не ощущалась). Но оставим даже в стороне эти отношения: интуиция ощущается лишь потому, что она входит в связь отношения с тем, кто ее ощущает. Без этого она не существует. Она начинает существовать лишь как член некоторой двойственности, лишь как отношение. Без этого она не только была бы недоступна выражению, но была бы недоступна мышлению, была бы недоступна экспериментированию. Она была бы самым абстрактным, самым отвлеченным алгебраическим символом. Но почему это отношение следует считать более реальным, чем отношения, устанавливаемые химией между весами входящих в соединение элементов и весом самого соединения? Я не вижу здесь никакой разницы; а если я и вижу ее, то скорее в пользу химических отношений, которые, несомненно, более точны, более неизменны и всеобщи. Когда я становлюсь на самую абсолютную субъективную точку зрения, то мне кажется, что я в праве сказать: все наши познания, а, следовательно, все наши состояния сознания одного и того же порядка. Если объективны одни, то объективны и другие. Если реален опыт сновидений, то так же реален опыт лабораторий: я не могу найти между ними никакой разницы по существу. А различия в степени благоприятствуют скорее лабораторному опыту.

По поводу вопроса об объективности физики можно, как мне кажется, дать общий ответ на проблему о ценности научного познания. Оставим в стороне и субъективную и объективную точки зрения. Обе они, может быть, вытекают из частичного анализа. Станем на точку зрения обыденного здравого смысла. Сказать, что какая-нибудь вещь неизменна, что она необходима, это значит сказать, что у нее имеются определенные отношения с другими вещами. С помощью восприятия я получаю в общих и смутных чертах отношения между вещами. Задача науки сделать их более точными, более подробными, более полными. Наука тем самым увеличивает неизменность и необходимость этих отношений, т. е. то, что составляет их объективность.

Следовательно, какова бы ни была школа, к которой принадлежит физик, так как он всегда требует от физической теории совпадения следствий из нее с опытом, т. е. тождества выводимых с ее помощью отношений с отношениями наших представлений, то всякая физическая теория (и физическая наука целиком) имеет объективное значение. По мере развития физики объективность эта увеличивается, начинает превосходить по неизменности, точности и необходимости тех отношений, к которым она приводит, объективность своих прежних результатов, а, значит, и объективность восприятия, служившего отправным пунктом. Восприятие – и даже еще смутное чувство удовольствия или боли – было бессознательной физикой: оно было в человеческом роде началом подлинной физики. Наше восприятие – это специфический инстинкт, носящий следы психологического превосходства нашего вида. Наша наука продолжила его.

Различные ошибки и заблуждения, изменения точки зрения в теории, различия в истолковании, необходимость условных соглашений так же мало говорят против объективности физики, как обманы чувств говорят против объективности внешнего восприятия. Тот факт, что существуют ошибки, а, значит, и необходимые поправки, является скорее доказательством того, что объект существует. Существование субъективного заблуждения доказывает существование объективной истины. Тот факт, что опыт заставляет физика разрушать, а потом строить заново, если он хочет, чтобы результаты его теории сходились с результатами опыта, доказывает, что теория имеет объективную ценность и что она имеет смысл лишь благодаря этой своей объективной ценности.

ГЛАВА II

Точное значение объективной ценности физики

– 1. Два смысла слова «объективный», смысл интуитивный и смысл эмпирический.

– 2. Интуитивный смысл уступает мало-помалу место эмпирическому смыслу.

– 3. Но он уступает его не без сопротивления: рационалистическое течение.

– 4. Эмпиризм и его понятие объективного.

– 5. Объективность физической науки должна – согласно воззрениям всех современных физиков – быть понимаема в эмпирическом смысле: Дюгем, Пуанкаре.

– 6. Доля духа, согласно этой эмпирической концепции; все физики признают ее; но роль духа не имеет ничего категорического. Все, что носит категорический характер, идет от опыта.

1. Итак, физическая теория имеет объективную ценность. Но слово «объективный», как и все наиболее общие термины, как и все философские выражения, истрепавшиеся в результате бесчисленных контроверз, довольно неопределенно, – и поэтому утверждение, что физическая теория имеет объективную ценность, не имеет само по себе большого смысла. Надо точнее формулировать, что понимают под ним.

Бесчисленные оттенки слова «объективный», полученные им в зависимости от различных систем, могут быть сведены к двум различным и до известной степени противоположным смыслам: смыслу интуитивному или рациональному, и смыслу эмпирическому.

Интуитивный (или рациональный) смысл слово «объективный» принимает в философии понятия и в схоластической философии, в реалистической теории универсалий. В этом случае, исходя из некоторого априорного данного нашего духа, превращают следствия спекулятивного рассуждения в абсолютные реальности. Субъект ставится мерой объекта.

2. Резкой реакцией против этого реализма является номинализм и исторически связанный с ним эмпиризм. Но и они верят в объективность познания, только они считают объективным не тот же самый элемент, что реализм. Согласно им, наоборот, логическое понятие, абстрактная или отвлеченная идея, априорная спекуляция, по существу субъективны. Это – точки зрения духа, символы, созданные им и получающие свою ценность лишь от того, что они покрывают собой. Объективно то, что дано извне, что навязывается нам опытом, чего мы не делаем, но что делается независимо от нас и до известной степени делает нас. В своем дальнейшем развитии эмпиризм будет все более выдвигать эту последнюю черту и под конец станет рассматривать дух как создание опыта.

3. Это течение, побуждающее придать слову «объективный» эмпирический смысл, устанавливается во всей своей цельности не сразу. Старые привычки мысли остаются, и с этой точки зрения можно сказать, что картезианство, лейбницианство, кантианство, идеализм XIX века всегда уделяют интуитивному объективизму его долю, но долю гораздо меньшую, чем та, которую признавала философия понятия.

Говоря по правде, они скорее обновляют интуитивный и рациональный смысл термина «объективный», чтобы установить согласие между ним и эмпирическими потребностями современной мысли, и многие из их истолкователей не обращают достаточного внимания на это новое усилие, ведущее за собой новую концепцию. Эти истолкователи пренебрегают всевозрастающим значением, приписываемым рационализмом опыту, и в результате они постепенно начинают смешивать опытный метод с рациональным методом. Но при всем том очевидно, что великая рационально-идеалистическая философская традиция сохранила интуитивное понимание объективности.

Абстрактная идея, понятие, создание духа в утилитарно-символических целях, – все это не имеет более объективной ценности. Познание не проистекает целиком из того, что привносится извне. Можно было бы почти сказать, что опыт имеет двоякое происхождение: чувственную или эмпирическую интуицию – то, что называют опытом в тесном смысле слова – и внутреннюю или рациональную интуицию, своего рода естественное просветление духа, которая также раскрывает перед нами объективные реальности. Чувственная интуиция имеет ценность лишь постольку, поскольку она гарантирована рациональной интуицией, поскольку она целиком проникнута ею.

Так как и здесь для получения чего-нибудь объективного мы должны, в конечном счете, восходить до рациональной интуиции и так как она имеет кардинальное значение, то перед нами здесь опять-таки интуитивное, а не эмпирическое значение термина «объективный». Я буду называть это новое интуитивное значение выражением: современная интуитивная объективность, чтобы отличать ее от интуитивной объективности философии понятия. Она противоположна, действительно, этой последней, и потому что она прямо отрицает объективность идеи, т. е. того умопостигаемого мира, который открыл Платон, когда он изгнал чувственный опыт, потому что она номиналистична и что, следовательно, она не только не противостоит чувственному опыту, чтобы утвердить его, но соединяется с ним, чтобы подтвердить его. Она противоположна также интуитивной объективности древней философии в том, что рациональная интуиция есть тоже своего рода опыт. Она не сверхчувственное откровение, но она, вместе с картезианцами и Лейбницем, ставит нас лицом к лицу с частной, индивидуальной, живой реальностью, а, вместе с кантианцами, с отношением, столь же реальным, как чувственные явления, и отделимым от них лишь путем позднейшего и искусственного анализа. Согласно Канту мы в самом опыте открываем общие формы опыта; в известном смысл это, значит, данные опыта. Для картезианцев эта интуиция своего рода высший опыт, более прямой и непосредственный, чем чувственное восприятие. Научное познание основано на этих интуициях. И, может быть, с исторической точки зрения будет не слишком смело сказать, что интуиция первых истин есть у всех этих философов результат более или менее сознательного усилия, чтобы обеспечить непоколебимым образом научную истину.

Итак, объективность науки имеет своей гарантией или прямую интуицию объекта или же (когда утверждают вместе с Кантом относительность науки и ее бесповоротный разрыв с метафизикой) общие и необходимые интуиции, полагаемые духом и придающие их форму всем эмпирическим отношениям, т. е. всем нашим познаниям. В занимающем нас теперь вопросе мы можем отвлечься от этого различия (с которым мы встретимся еще ниже) и мы приходим к следующему заключению: вся череда рационалистических философов верит в объективность науки, но основывает эту объективность на внутреннем опыте, на данных, находимых при анализе субъекта. Субъект находит в себе наряду с абстрактными и общими идеями, которые он ощущает как субъективные, изменчивые и мимолетные, следовательно, как не имеющие субстанции и реальности, понятия, которые сопротивляются ему, которые принудительно навязываются ему, хочет ли он этого или нет, которые неизменны, всеобщи и, значит, необходимы. Эти понятия обладают, таким образом, всей той реальностью, которую способно приобрести человеческое познание, всей той объективностью, которой мы можем достигнуть: целокупной, метафизической объективностью – от Декарта до Канта – относительной объективностью, начиная с Канта.

Но, хотя объект и не один и тот же, дело идет всегда об объективности, основывающейся на внутренней интуиции.

4. Наряду с этой концепцией существует другая, порывающая гораздо более радикально с интуитивной спекуляцией и наукой схоластики. Почти все ученые, начиная с XVIII века, принимают эту концепцию, а эмпирические философы излагают ее существенные черты.

Все, что исходит от субъекта, в некотором роде производно и вторично. Это – копия, а не модель. Его гарантия не в духе, а вне духа. При анализе известных понятий привычка может заставить нас верить в неизменный, устойчивый, сопротивляющейся остаток, который не вытекает из опыта и который не есть простое совпадение ощущений; но здесь перед нами только результат привычки. Станем анализировать этот остаток, и вскоре он разложится на ряд следов, оставленных чувственным опытом. Путем некоторого ряда усилий и ухищрений можно было бы уничтожить эту привычку, заменить ее противоположной привычкой (Стюарт Милль). Разве это не доказывает, что мы могли бы отлично мыслить и иначе, что ничто в мысли не носит всеобщего и универсального характера? Где же гарантия в истинности наших заключений? Возможна ли при этих условиях наука? Не является ли скептицизм конечным выводом из подобного эмпиризма?

Этот вывод был бы скороспелым. Все, что существует в нашем духе, происходит из опыта: как то, что неизменно, устойчиво, что принудительно навязывается нам в качестве необходимой привычки, так и все остальное. Из этого следует, что неизменное, устойчивое, принудительно навязывающееся нам, как необходимая привычка, показывает, что опыт неизменен, устойчив и представляет необходимый порядок (Спенсер). Сам тот факт, что субъективный мир, не имеющий сам по себе никакой оригинальности, разделяется на две области – область иллюзорного, мимолетного, область сновидения и заблуждения, и область постоянного, реального и истинного, показывает, что в опыте существуют необходимые и всеобщие отношения. Данные в опыте последовательности и одновременности отражаются в нашем уме. Дело науки – анализировать их. Если бы то, что мы называем опытом, если бы совокупность наших представлений имела постоянно форму образов сновидения, то никакая наука не была бы возможна. Не было бы ни иллюзий, ни реальности; все было бы иллюзорно и все было бы также реально. Так как субъективное и объективное сливались бы тогда, то проблема объективности никогда бы не была поднята. Но, так как в нашем духе – верном образе вещей – вырисовывается нечто, носящее систематический характер, то тем самым (это – логическое заключение, неизбежное, раз приняты посылки эмпиризма) условия наших представлений и их отношения образуют систему, которую поставленный методически опыт сумеет нам мало-помалу раскрыть. Отсюда вытекает возможность физико-химических наук, как и возможность всякой науки вообще. И в то самое время, как ставится проблема объективности, она и решается, потому что науки могут существовать лишь, поскольку он объективны. Знание заключается в том, чтобы найти нечто объективное, т. е. чтобы заметить нечто, не зависящее нисколько от тех комбинаций, которые может устроить наше воображение и наша спекулятивная способность с помощью заимствованных нами из опыта элементов, но принудительно навязывающееся нам, даже вопреки нам, нашим желаниям, нашим усилиям, потому что опыт представляет это нам в таком виде, а не иначе.

Таким образом, в современной критике познания интуитивному значению слова «объективный» противостоит еще второе значение, эмпирическое значение. «Объективный» здесь означает: то, что дано в нашем опыте восприятия и что противится всякой попытке представить его нашим чувствам иначе, чем оно представилось в первый раз. Нечто внешнее представляется нам и, представляясь, принудительно навязывается.

5. Какого из этих двух значений придерживаются современные физики, когда они утверждают, что физика объективна? Анализируя их взгляды, нетрудно найти ответ на этот вопрос. Все современные физики признают объективность физики и все также признают, что эта объективность по существу эмпирического характера. Объективность физики заключается в совпадении выдвигаемых ею отношений с отношениями, находимыми в нашем чувственном опыте.

Так, Дюгем, принимающий, что теория есть целиком надстройка, созданная духом и присоединенная им к результатам опыта, утверждает, что все, идущее от духа, произвольно: формы мышления, категории – а из них он упоминает всегда только одну, принцип тождества и противоречия – играют роль лишь при возведении этой теоретической надстройки.

Но теория, построенная с помощью этих категорий и при непременном условии подчинения им (всякая теория должна согласоваться с принципом тождества и противоречия и с другими принципами – буде таковые есть – обосновывающими математическое доказательство) не имеет объективного значения сама по себе. А это значит, что, если теория может иметь какое-нибудь объективное значение, то оно будет дано ей не категориями духа и не интуицией. Все, что идет от духа, по неизбежности субъективно.

Действительно, объективное значение теория получает – разумеется, с логической точки зрения, а не с точки зрения психологического генезиса – благодаря совпадению результатов ее с результатами опыта. Объективное значение физической теории безусловно эмпирического порядка.

Можно было бы, правда, подумать, что логические категории включены в опыт и придают ему необходимость и ценность логического порядка. Но это совсем не так. Наоборот, вся та школа, которую можно было бы связать с именем Дюгема, не допускает, что вещи совершаются согласно логическим законам. Было даже указано, что все открытые эмпирически отношения первоначально резко расходились с требованиями разума, противоречили общим привычкам мысли и тому, что можно было бы вывести из них согласно общепринятым логическим принципам. Дюгем заботливо отличает то, что согласно с принципом противоречия, что можно утверждать во имя этого принципа, и эмпирические результаты. Те следствия, которые можно утверждать во имя принципа противоречия, субъективны и произвольны. Не может быть речи об их объективной ценности. Объективную ценность имеет лишь то, что дается опытом. Все, что выводится согласно с законами духа, может быть принято или отвергнуто в зависимости только от даваемого опытом ответа. То, что привносит с собою дух, не только не придает объективной ценности теории, но, наоборот, уничтожило бы всю ее объективность, если бы затем теория не возвращала ей объективного характера.

То же самое можно сказать и относительно Пуанкаре. Условный характер придает принципам физики (при чем не следует забывать всех ограничений, связанных с смыслом слова «условный» в философии этого ученого) исправление духом опытного отношения, подстановка некоторого, полагаемого духом, термина на место эмпирического данного. Поскольку термин этот удаляется от эмпирического данного, постольку он субъективен и произволен. И здесь то, что исходит от субъекта, искажает объективность теории. А объективность эта основывается на той огромной роли, которую продолжает играть опыт. Следовательно, объективность здесь эмпирического характера, а не интуитивного и рационального. Но тогда мы, несмотря на критическую противоположность доктрин, становимся на ту самую почву, на которую стала современная механическая концепция.

Следовательно, объективность физической теории имеет своим единственным источником опыт. Она – эмпирического порядка.

6. Не следует, впрочем, считать этот эмпиризм слепым и неразумным. Теперь не найдется ни одного человека, который стал бы утверждать, что «идея» не играет никакой роли в науке и должна быть поэтому изгнана. В этом отношении классическая аргументация Клод Бернара имела решающее значение. Все концепции, даже наиболее непримиримые механистические концепции – и, может быть, именно наиболее непримиримые механистические концепции – утверждают, что дух играет необходимую роль в теоретической физике. Ведь последняя начинает всегда с предвосхищения опыта, с гипотезы. Механисты, в частности Больтцман, когда они критикуют энергетику, опираются не только на право, но и на необходимость делать гипотезы, иметь предвзятые идеи, чтобы подвергать их потом проверке опытом и вызывать таким образом открытия. Успехи науки непосредственно связаны с ролью идеи, с той долей, которую дух имеет, и не может не иметь, в опыте. Механистическая концепция, если взять ее в ее гипотетических элементах (например, в учении об атомистическом строении материи), есть лишь совокупность идей, необходимых для прогресса физико-химических наук. И Больтцману нетрудно доказать, что в так называемых им «математической феноменологии» (которая по содержанию своему соответствует приблизительно систематизации Дюгема) и «общей феноменологии»[2](энергетике Маха или Оствальда) мы имеем постоянно обращение к гипотезе.

Но что, как мне кажется, особенно характеризует все развитие теоретической физики во второй половине XIX века, что окончательно устанавливает эмпирическое значение объективности физики – это то, что роль духа, хотя она и необходима, все же субъективна. Она нисколько не напоминает роли интуиции в картезианстве или роли категорий в кантианстве. Она не придает никакой точной формы, никакой частной особенности опыту. Опыт сам по себе независим, абсолютно независим от мысли. Законы духа царят в области произвольного. Они имеют силу для комбинации наших представлений, которая сама по себе не заключает ничего объективного и необходимого. Вопрос об истине или заблуждении поднимается лишь тогда, когда начинают сопоставлять или целиком всю эту комбинацию, или результаты ее с результатами опыта. Будет ли дело идти о теории произвольного у Дюгема, или формуле удобного у Пуанкаре, или об экономии мысли у Маха, или наконец, о гипотезе механистов – все эти теории могут быть отличными от того, что они суть, и все-таки превосходно согласоваться с законами духа. Если он будут признаны, то вовсе не в силу каких-нибудь соображений, касающихся рациональной или априорной необходимости. Решающее значение имеет здесь опыт. Эти теории могли бы даже – будь это возможным, – нарушать то, что мы считаем необходимыми законами духа; они могли бы не согласоваться с требованиями субъекта. И все-таки – по воззрениям всех современных физиков – это не было бы основанием для отвержения их. Основание, заставляющее принять или отвергнуть их, должно быть исключительно опытного порядка.

Таким образом законы, свойственные духу, могут иметь значение для логики или чистой математики; но они не имеют никакой принудительной силы для физики. Они не обосновывают ничего в области физики; один только опыт может сказать здесь свое решительное слово. Все современные физики в один голос утверждают, что по отношению к физико-химическим наукам единственным критерием правильности теории является опыт. Дух, конечно, тоже играет здесь известную роль. Он идет навстречу опыту и, следовательно, законам природы (переворачивая картезианское положение). Но эту роль он может играть различными способами, – лишь бы только он ее играл.

ГЛABA III

Релятивизм современной физики

– 1. Влияние философии на науку в позитивистском смысле.

– 2. Картезианская концепция физической науки: ее метафизический догматизм.

– 3. Традиционная механистическая теория является наследницей этой концепции, даже когда она выступает в качестве чисто опытного учения.

– 4. Современная физика прямо противоположна этой концепции. В ней нет уже места интеллектуальной интуиции: опыт есть мера истины. Это, однако, не значит, что современная физика более уже не рационалистична. Но разум существует здесь лишь как некоторое зависимое от опыта.

– 5. Релятивизм современной физики: в каком смысле следует понимать его.

– 6. Элементы в современной механистической теории: это уже не реальности, не положения; они определяются лишь с помощью отношений.

– 7. Общий взгляд на опытный релативизм современной физики.

1. Все современные физики единогласно признают объективную ценность физико-химических наук, понимая это выражение: «объективная ценность» в чисто эмпирическом смысле. Из этого вытекает новое следствие: объективная ценность физико-химических наук – феноменального порядка. В этом пункте влияние Кондильяка, Юма, а в особенности Канта и позитивизма, пропитало собой совершенно научный дух второй половины XIX века.

Здесь, может быть, один из тех пунктов, в которых можно лучше всего наблюдать прямое влияние на частные науки тех общих размышлений, которые составляют философию. Это действие бесспорно логически, потому что всякая философская система занимается лишь тем, что сначала анализирует, а затем синтезирует в весьма общих формулах интеллектуальные потребности, или, лучше, интеллектуальные требования, предъявляемые движением и необходимым развитием идей. Это действие – в случаях, подобных рассматриваемому здесь – бесспорно и фактически. Нельзя сказать, что философия здесь последовала за наукой. Нельзя сказать, что философия волей-неволей писала то, что диктовала ей наука, ибо исторически философский релятивизм и позитивизм предшествовали на полстолетия, и больше, научному релятивизму и позитивизму.

Разумеется, лишь благодаря размышлению над наукой и ее результатами – и в особенности благодаря размышлениям над наукой Ньютона, более положительного или менее реалистичного, чем бывшие когда-либо до него или в его время ученые – разумеется, лишь благодаря этому размышлению Беркли, Юм, Кондильяк сумели дать критику реалистического остатка науки Возрождения. И Кант был пробужден от своего догматического сна соединенным влиянием Ньютона и Юма. Но, если философы нашли при анализе науки и ее результатов основы релятивистической и позитивистической теории, то в сочинениях ученых они вовсе не нашли выражения или хотя бы указания на эту теорию. Надо было истолковать путем методического размышления над науками той эпохи природу научного рассуждения и ценность его результатов. Это истолкование было совершенно философским и по качествам тех лиц, которые занялись им, и по их диалектическому и отвлеченному методу. Построив философскую теории науки, пришлось затем указать ясно ее область и ценность, в то время как большинство ученых оставались еще – и должны были довольно долго оставаться – наивно догматическими.

Но и этим наивным догматизмом они обязаны были философам и картезианскому влиянию. Таким образом, весь этот вопрос о ценности науки есть иллюстрация необходимых, постоянных и огромных по своему значению и результатам влияний друг на друга науки и философии. И даже более, это – иллюстрация того необходимого, постоянного и огромного влияния, которое оказывает непосредственно общий философский дух на научный дух. Если можно сказать, что великая философская традиция постоянно вдохновлялась современной ей наукой и что величайшие философы были и учеными, то к этому следует прибавить, что благодаря обратному действию философия способствовала утончению общего духа науки, в особенности физической науки. Она дала истолкование ее, которое неявно содержалось в результатах, полученных учеными, но которое не было выявлено и ясно формулировано ни у одного из них. Она анализировала ту атмосферу, в которой живут ученые и которой, по большей части, они живут, не отдавая себе в том, отчета, подобно тому как люди живут воздухом. Благодаря этому общие исследования науки и научная критика, которые, согласно Канту, составляют собственно философию и которые в значительнейшей мере составляли ее всегда у великих философов, оказали и оказывают бесспорную и необходимую услугу наукам.

2. До середины XIX столетия безраздельно царила, если не говорить о некоторых, крайне редких, исключениях (при чем эти исключения никогда не были выражены ясным и систематическим образом) картезианская концепция ценности физической науки. Ее можно резюмировать в двух весьма простых положениях: если рассматривать вещи по поверхности, с точки зрения протяжения, то у физической науки те же границы, что и у природы. Если же рассматривать вещи в глубину, с точки зрения содержания, то физическая наука проникает до самой субстанции. Будь наука завершена, ученый был бы потенциально тождественен творцу. Он не имел бы творческого могущества; но он знал бы до мельчайших подробностей все причины творения. Он обладал бы тем же самым знанием, если не тем же самым могуществом. Dum Deus calculat, fit mundus; и законы этого божественного исчисления формулируются Лейбницем. Для Ньютона время и пространство – атрибуты божества; и Ньютон думает, что он установил абсолютные принципы науки о времени и пространстве. Пойдем дальше, до настоящих картезианцев. Достаточно здесь назвать Спинозу и заметить, что, если, по словам Декарта, Бог сохраняет мир тем же самым актом и тем же самым способом, каким он создал его, то можно сказать и обратно, что Бог создал мир тем же самым актом и тем же самым способом, каким он сохраняет его. Но, согласно Декарту, наука точно указывает все те законы, благодаря которым сохраняется вселенная.

Философы, правда, различают сущность и существование, законы сущности и законы существования. Но надо ли указывать, что для них – в противоположность Аристотелю и философии качества и невыразимости индивида – существование есть лишь частный случай, лишь ограничение сущности. Даже для Лейбница, – ибо бытие представляет собой механизм в его мельчайших частях.

Отсюда следует, что наука может превзойти реальное, а не, обратно, реальное науку. Ведь наука может достигнуть сущности: это ее роль и ее определение. Наука имеет перед собой все поле возможностей. Если в мире есть место для случайного, то потому лишь, что не все следствия из принципов науки были осуществлены. Это случайное не мешает тому, чтобы весь мир был доступен нашей науке. Оно, может быть, мешает тому, чтобы мы a priori приняли, что все следствия из принципов осуществлены (а для Спинозы и это является спорным). Но оно предполагает фатально, что все реально и все реальное выводятся из сущностей, ясным и отчетливым уразумением которых является наука.

Если же мы покинем поле философии для науки, то мы увидим, что вопрос о различии между сущностью и существованием даже не ставится более. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть научную часть произведений Декарта, размышления Эйлера или Гюйгенса, а затем работы всех механиков и физиков XVIII века и первой половины XIX века, в особенности работы Лагранжа, Лапласа, Пуассона и пр.

Механик или физик – будет ли он сторонником непрерывного заполнения пространства или же сторонником атомистического учения с его допущением пустоты, примет ли он гипотезу вихрей в первоначально однородной жидкости или же столкновения мелких масс в пустом пространстве – всегда думает, что с помощью своей гипотезы он поднимается до принципов, которые являются необходимыми и достаточными условиями физической вселенной. Границы физики – это границы природы.

Нетрудно увидеть интимную связь этого догматического решения вопроса о ценности физической науки с догматизмом метафизических теорий познания вообще.

На чем основывается эта концепция об адекватности между наукой и реальностью, как не на концепции об адекватной идее и об интеллектуальной интуиции?

3. Ученые не догадываются об этом: все они считают себя добросовестными наблюдателями и экспериментаторами. Традиционный механист первой половины XIX века, возможные последователи его в настоящее время, все они энергично запротестовали бы, если бы на них стали смотреть, как на метафизиков, если бы им стали говорить об интуитивном интеллекте. Все они считают себя верными истолкователями опыта, и только этим и считают себя. И, однако… нужна была вся работа критики XVIII века, нужна была работа Канта и Конта, чтобы показать, что эмпиризм неизбежно ведет к релятивизму.

Когда физики-механисты формулировали свои гипотезы, то они говорили об опыте, они воображали, что никогда не выходят из рамок его. Разве они не занимались тем только, что восходили от следствия к принципам, что анализировали опытно данную реальность? И когда, таким образом, они приходили к вихрям или атомам, к принципам Галилея или Ньютона, к центральным силам, то что могло заставить их думать, что они выходят из границ опыта? Придя к этим основоначалам, они думали, что держат в руках нити, через посредство которых зарождаются, движутся и исчезают явления. Они исходили из эмпирической интуиции; им казалось поэтому, что они не выходили из ее области. И им казалось, что их уверенность, их догматизм покоятся на опыте. В действительности же эмпирическая интуиция попросту превратилась в интеллектуальную интуицию. Эти мнимые конечные результаты экспериментального метода они видели в своем уме, при свете картезианского разума. Они не заметили того, что на место опытных связей и детерминизма вещей стал рациональный механизм и дедуктивная связь идей. Желая оставаться эмпириками, они – сами того не зная – стали картезианцами, ибо представления у них уступили мало-помалу место чистым понятиям. В сущности, единственной гарантией первых принципов, служивших основой физики, была рациональная интуиция.

Если резюмировать в грубых чертах эту интуицию, то она сводилась к вере в простоту и симметрию естественных явлений, понимая эти термины: «простота» и «симметрия» в абсолютном смысле. Свойственные духу требования ясности и отчетливости сами по себе объективировались, и реальность – не отдавая себе отчета в том – стали понимать, как кристаллизацию логических понятий. Этим объясняется глубокое согласие между механизмом и рационализмом в XVII, XVIII и в течение всей первой половины XIX века. Курно – хотя он и испытал влияние Канта и философской критики XVIII века, хотя он и почувствовал глубоко всю сложность реальности – является еще представителем этой концепции, как бы сливающей в одно нераздельное целое рациональную интуицию и экспериментальную интуицию. «Рациональный порядок зависит от вещей, рассматриваемых сами в себе… Идеи разума и сущность вещей могли бы пребывать в интеллекте, который имел бы отличное (от нашего) психологическое сложение».

По существу в научной практике остались значительные следы того умонастроения, которое породило философию понятия, а затем – правда, в виде сильной реакции против последней – картезианский догматизм. Идея, как эмпирическое представление, это восприятие объекта. Понятность – это своего рода опыт. Между чувственным опытом и опытом интеллектуальным есть непрерывность, тождество.

4. От этой-то концепции и отказался – по-видимому, навсегда – современный дух физики.

Это не значит, что она – как весьма часто утверждали – окончательно разрывает с рационализмом. Все физики, даже и энергетисты – концепции которых можно было бы легче всего истолковать в иррациональном смысле – признают, что физическая теория должна, прежде всего, быть верной формальным принципам мышления и особенно принципу противоречия. Всегда можно рационально объяснить опыт: таков постулат теории познания этой физики. Для нее опыт прежде всего понятие. Наука продолжает желать удовлетворения нашего разума. Но разум потерял свой прежний реалистический и объективный смысл. Разум уже более не мера вещей, не интуиция реальности (как определял его еще Курно). Он более не независим от психологического сложения. Ничто не побуждает придавать ему абсолютного значения.

Разум – это орудие познания, созданное, вероятно, и во всяком случае выкованное и усовершенствованное эволюцией, – эволюцией, т. е. подбором и приспособлением, потребностями действия, понимания, взаимного сообщения. Рациональные принципы необходимы и для связного синтеза Дюгема, и для экономии мышления энергетики, и для формулы об удобстве Пуанкаре, и для учения об адекватности опыту современных механистов.

И концепция эта является прямым наследием философской критики познания, нападок Юма и эмпиристов против интеллектуальной интуиции. Эта критика изменила глубоко дух современной физики.

5. Современная физика уже не думает, будто она в состоянии построить систему, сопротяженную с физической вселенной. Она уже не думает, будто она в состоянии достигнуть реальности, и не только в силу психологических или метафизических оснований, которые выходят из сферы ее компетенции, но в силу чисто физических и экспериментальных оснований, которые одни только и занимают нас здесь. Современная физика уже не думает, будто в один прекрасный день она будет в состоянии сказать: «вот система физической вселенной»; вдохновляясь одним только опытом, она не может знать, все ли физические действия могут быть даны в нашем опыте. Неизвестные и недоступные прямо нашим чувствам действия раскрываются перед нами благодаря косвенным последствиям из определенных опытов. В эмпирической системе список этих действий должен всегда оставаться незакрытым. Его можно было бы закрыть, лиши приписавши человеческому разуму способность проникнуть до первых принципов, до всех первых принципов и следствий. Поэтому наша физическая систематизация останется навсегда неполной систематизацией; открытым, а не замкнутым, циклом. В то время как для картезианца наш реальный мир был лишь частным случаем мира, построенного наукой, для современного физика наши теории охватывают всегда лишь частные случаи реального мира. Реальность переливается через них со всех сторон. И физические теории развиваются, видоизменяясь, дополняя друг друга, объединяясь, все более и более сжимая своим кольцом реальность, не имея, однако, надежды быть в состоянии утверждать когда-либо, что они заключают ее в себе целиком[3].

Но если мы не в состоянии проникнуть до первых принципов, если даже механистическая концепция в настоящее время рассматривает принципы как принципы относительные, доступные пересмотру, дополнениям, ограничениям или новым расширениям, то отсюда следует, что мы не в состоянии проникнуть до последних элементов действительности. Из того факта, что физическая теория будет всегда относительной, вытекает, как следствие, на почве опыта, что она никогда не сможет признать какой-нибудь результат опыта за последний член исследования. Учение об абсолютной и простой единице, из которой физическая вселенная составляется путем простого сложения, учение об атоме и однородной жидкости, этой универсальной модели всякого материального существования – все это представляет собою орудия познания, могущие фигурировать лишь в музее исторических древностей.

Пусть опыт откроет нам когда-нибудь непосредственно зернистое строение материи, или вернее, некоторых физических реальностей – и все-таки «неделимый» атом прежних физиков не будет нами рассматриваться как неделимый, как непреходимый предел; он будет элементарным лишь для наших наличных средств исследования. То же самое можно сказать и об однородности той универсальной среды, из вихрей которой образуются видимые частицы материи. И, действительно, современные физики, химики и, в особенности, физико-химики – даже и не имея еще прямого доказательства зернистого строения материи – принимаюсь, что единство зернистости – относительно. Под давлением опыта и теории, относящихся к электричеству, мы начинаем рассматривать и атом, как нечто, подобно молекуле, сложное, и притом гораздо более сложное. Это целый мир, в сравнении с которым наша солнечная система весьма проста. Кроме того, масса (недавно еще считавшаяся самым существенным элементом нашего представления о материи, становится, по-видимому, функцией других, более основных, представлений, – в последнем счете, согласно чисто кинетической теории, вероятно, движения.

Но здесь нужно предупредить возможное недоразумение. Если школы, отказавшиеся от механистической концепции, утверждают со всей желательной ясностью, что физика ограничивается лишь установлением отношений между элементарными данными опыта, то механистическая концепция основывается, по-видимому, в последнем счете, на рассмотрении реальных элементов. Не противоречит ли это предыдущим заключениям? И если принять в расчет, что огромное большинство физиков придерживается механистической концепции – настолько, что Больтцманн мог называть все остальные школы сецессионистскими – то ясно, что невозможно пройти мимо этого вопроса, не разобравшись в нем.

6. Чтобы устранить это противоречие, достаточно придать слову «элемент» совершенно новый, релятивистский смысл.

Элемент, данное опыта, или предполагаемое данное опыта, если дело идет об элементе, существование которого еще гипотетично, тождествен со всеми другими данными опыта. Он – элементарное явление, методологически аналогичное всем другим явлениям, более простое, чем они – и все. Он, следовательно, отношение. Это, в частности, хорошо выяснил Ганнкен по вопросу об атоме[4]. Это же утверждает – как мы только что указали – все современные физические концепции атома. Атом – относителен, он образное представление некоторого опытного отношения. Легко видеть, что таким же точно образом будут понимать в настоящее время силу – в особенности центральные силы, роль которых была так значительна в ньютоновской физике – и что таким же точно образом понимают картезианские вихри, воскресшие в теориях Гельмгольца и лорда Кельвина.

Следовательно, если механистическая концепция удерживает элементы, например, движение – и на примере движения лучше всего наглядно выяснить смысл слова «элемент» – то она их определяет через посредство отношений; элемент имеет лишь значение, придаваемое ему этими отношениями. Он не имеет иной объективности. С современной физикой мы повсюду находимся в области отношений. Физика не знает материи в метафизическом смысле слова, и то, что механистическая концепция понимает под материей, это не реальная и последняя субстанция, это – синтез наиболее общих, наблюдаемых в опыте, отношений, это – некоторое данное опыта, т. е. совокупность отношений.

Пуанкаре в своей книге о «Ценности науки» для характеристики периода, который только что прошла физика и в котором, впрочем, согласно ему, мы еще находимся, употребляет выражение: физика принципов. Принципов, – следовательно, непременно отношений, ибо принцип не может быть ничем иным.

Следовательно вся физика основывается на отношениях. И если этот ученый предвидит другой начинающейся период – предвестником которого как бы является кинетическая теория газов – то он представляет собой не возврат к механистическому реализму, но движение вперед по направлению к релятивистическому эмпиризму, ибо он знаменует торжество современной механистической концепции, целиком пропитанной эмпиризмом и релятивизмом.

Итак, современную физику можно определить, как совершенный феноменализм или позитивизм в том смысле, какой придавали этим словам Стюарт Милль или Конт. Ее нельзя было бы определить так в тот момент, когда эти философы определяли феноменализм и позитивизм по трудам и идеям современных им физиков. В этом пункте философия самым определенным образом предвидела и предвосхитила дальнейшее движение науки.

7. Для современной физики мир, в конечном счете, сводится к ощущениям или, правильнее (в виду неопределенности понятия об ощущении), к представлениям внешнего восприятия. Объект физики – это отношения, определяющие эти представления. Что же касается свойств, составляющих качественно каждое из них, что касается вопроса о том, чем были бы (пользуясь психологической терминологией) сами по себе ощущения, дающие в своих синтезах и отношениях эти восприятия – то этим современная физика вовсе не интересуется.

Следует, действительно, заметить, что позитивизм и феноменализм физики имеют (как это и нужно было ожидать от научной концепции) более полный и точный смысл, чем философский позитивизм и феноменализм. Если философ и предшествовал ученому, то путем крайне общего и неопределенного предвосхищения. Ученый придал более конкретный и точный смысл утверждению философа. Он дополнил его и ярко выдвинул вперед. Действительно, позитивизм утверждает лишь то, что мы не можем познавать абсолютное, ибо мы замкнуты в сфере наших состояний сознания, наших ощущений, ибо последние зависят столько же, если не более, от строения нашего духа, сколько и от строения вещей (предполагая, что вещи существуют независимо от духа). Он прибавляет еще, в качестве неизбежного вывода, что все, что мы знаем, не есть объект, но отношение субъекта к объекту.

Современная физика принимает оба эти утверждения – и невозможность полного познания и ограничение нашего познания отношениями. Но эти утверждения следует понимать здесь в более позитивистском и более экспериментальном смысле, чем при их философском признании. Современная физика утверждает, что то, что мы рассматриваем, как элементарные репрезентативные единицы, может быть определено лишь через отношения. Слово «абсолютный», употребляемое в выражениях, вроде: абсолютная температура, абсолютное движение, абсолютное время и пр., означает лишь, если анализировать эти выражения, неизменное, необусловленное и необходимое отношение, – но все-таки отношение. Иначе говоря, всякий опыт устанавливает отношение, и может установить только его, ибо всякий опыт есть измерение.

Нельзя не заметить мимоходом, насколько согласуется эта точка зрения физики с самыми последними выводами психологии познания. Согласно также и этой последней ощущение есть то, чем оно является нам, чем мы его знаем, лишь благодаря его многочисленным отношениям к предшествующим, сопутствующим и последующим состояниям. Оно может быть определено, в свою очередь, лишь в функции этих отношений.

Итак, элементы всякой физической теории, какова бы ни была рассматриваемая школа, сводятся к отношениям. И в механистической теории гибкое и обратное представление есть лишь конкретизация с помощью данных восприятия наиболее общих отношений, принципов.

Опыт, доступный всегда проверке и поправкам, всегда двигающийся вперед, – физика, рассматриваемая, как функция опыта и, следовательно, в любой момент относительная к этому опыту: такова картина современной физики.

ГЛАВА IV

Роль и место гипотезы

– 1. Парадокс: физика желает быть лишь копией опыта, а между тем никогда гипотеза не играла такой значительной роли.

– 2. Дело в том, что гипотеза и свобода гипотезы представляют существенный момент экспериментального метода и характеризуют позитивистскую точку зрения по сравнению с донаучной, догматической точкой зрения.

– 3. Двоякая роль гипотезы в современной физике. Она не только орудие открытия, но и средство, к которому приходится обращаться при современном положении вещей для установления основ физических теорий.

– 4. Эволюция теоретической физики: прежде согласие было насчет общих вопросов, а разногласие насчет частностей. Напротив, в последовательном экспериментализме современной физики мы наблюдаем согласие насчет частностей, а разногласие насчет общих вопросов.

– 5. Следовательно, в физической науке есть неизменный, неуничтожимый экспериментальный остаток, который непрерывно возрастает.

1. Если все предыдущее верно, то можно сказать, что физика со времени Возрождения развивалась в направлении все большего экспериментализма. В настоящее время она, по-видимому, достигла конечного пункта этой эволюции. Она стала в полнейшем смысле слова положительной наукой.

Из физики исчезли горделивые конструкции, диктовавшие свои условия опыту, исчезло все то, что может напоминать априоризм или необходимость, отличающуюся от эмпирических совпадений. Ничто не способно теперь удивить физика, лишь бы это было дано в опыте. Физик привык высказывать свои утверждения лишь на основании опыта и готов принять от него указания, которых он даже не подозревал или против которых он восстал бы из всех своих сил. Поэтому частные гипотезы, механические и временные модели, вырастают во все большем количестве насчет обширных и преждевременных систематизаций.

Физико-химические науки представляют в настоящее время картину специализации, кажущуюся даже иным ученым чрезмерной и опасной[5].

Каждый ученый облюбовывает лишь небольшую часть сферы науки и выставляет свои гипотезы и научные конструкции, не заботясь особенно о представляемой целым картине. Случается, как мы видели, что теоретические построения и гипотезы могут привести к противоречивым следствиям. Философы часто пользуются этим как аргументом против объективности и ценности физического знания. Физики же мало думают об этом. Они рассчитывают на позднейший опыт, благодаря которому удастся или устранить одно из противоречивых положений или раскрыть – путем создания более общей теории – что противоречие было лишь кажущимся.

Эта вера в опыт, с одной стороны, относительность и тесные границы нашего настоящего опыта, с другой, повели к тому важному и, на поверхностный взгляд, парадоксальному заключению, что гипотеза играет все растущую роль в физике. Никогда еще не считались так тщательно с фактами, как теперь, и никогда в то же время не оставляли столько простора для предвосхищающих опыт догадок. Теперь экспериментируют всегда для проверки какой-нибудь гипотезы, а гипотеза есть существенный момент экспериментального метода.

2. Пока ученые оставались верными методу интеллектуальной интуиции, теоретические конструкции для их авторов (а часто и для современной им эпохи, если брать лишь построения, встретившие сочувствие у огромного большинства физиков) не были гипотезами. Некоторые части их могли признаваться гипотетическими, но основные черты казались имеющими окончательное значение. История традиционной механистической концепции является хорошей иллюстрацией этого. Каждая эпоха характеризовалась какой-нибудь господствующей формой механистической теории, и форма эта всегда рассматривалась, как имеющая абсолютную ценность. Если Ньютон сказал свое «Hypotheses non fingo», то он имел в виду картезианскую гипотезу и не догадывался, что закладывал основы другой гипотезы, – гипотезы центральных сил. С точки зрения его догматизма эта гипотеза была выражением самой действительности; она вовсе и не была гипотезой. То же самое мы заметим впоследствии и у тех ученых, которые будут утверждать, что понятие о силе темно. Они не имеют конкретного представления силы; следовательно, оно гипотетично. Наоборот, движение, столкновение материальных масс представляются им ясными понятиями и чем-то данным эмпирически. И они отвергают понятие о силе, становясь на точку зрения кинетического атомизма, всегда во имя того, чтобы не сочинять гипотез. Мы вправе поэтому сказать, что в этих физических теориях, где все, с нашей теперешней точки зрения, есть гипотеза, место, которое сознательно хотели предоставить гипотезе творцы этих теорий и их ученики, было крайне ничтожно. Гипотеза была для них и их метода чем-то случайным и второстепенным.

Если вдуматься в это, то мы заметим, что это было логическим следствием того взаимопроникновения интеллектуальной и эмпирической интуиций, которое, по-видимому, характеризовало метод прежней физики в середине XIX века. Физики имели тогда неразрушимую веру во всякую простую, ясную, отчетливую идею; рациональная очевидность была для них бессознательным критерием истинности и действительности. Поэтому они и не могли представить себе какого-нибудь предела для системы, раз она была основана на простых, ясных и отчетливых идеях. При их уверенности в основах теории гипотеза не могла иметь большого значения в развитии науки. Она играла лишь подготовительную роль в воображении ученого по поводу какого-нибудь частного исследования.

3. Такие притязания оказались, однако, несовместимыми с сознательным и точно определенным экспериментализмом. Опыт должен оставлять открытый простор для дальнейших изысканий. Следовательно, область гипотезы практически беспредельна. Если к этому прибавить, что, вероятно, нельзя считать полученные до сих пор результаты особенно значительными по сравнению с тем, что остается еще получить, то легко понять, какую роль и место занимает гипотеза в современной физике. Она является существенным элементом ее в двояком отношении: с одной стороны, наука может двигаться вперед, лишь формулируя гипотезы и вызывая исследования, необходимые для проверки их; с другой же стороны, при современном состоянии науки большинство положений ее – и особенно общих положений – может быть только гипотезами.

На этом последнем пункте следует остановиться несколько долее, ибо здесь опять-таки мы встречаем прямую противоположность между духом старой и духом новой физики.

Схоластическая физика имела притязания достигнуть прямо тех общих положений, из которых выводилась вся система природы. Против этого притязания восстала физика Возрождения; она, однако, имела достаточно веры в наш естественный разум, чтобы утверждать, что мы в состоянии достигнуть самой природы вещей. Эта природа вещей для нее уже не существенное свойство, охватывающее все частные свойства; это – факт, который находится во всех других фактах и который, складываясь сам с собой, воспроизводит их.

Этот основной факт дух замечает прежде всего, ибо он проще, чем все другие факты, а, раз он замечен, то физическая проблема сводится к следующему: найти, как другие факты вытекают из основного факта, воссоздать другие факты с помощью его. Для этого достаточно применить здесь общие правила математического доказательства, с помощью которых из уже известных элементов находят решение еще неразрешенных вопросов. Традиционная механистическая концепция, благодаря уже одному тому, что она основывается на очевидности простого отношения, этого ключа к своду физической теории, не сомневается и не может сомневаться в основах своих теории.

Теперешняя физика отказалась от всего этого. Она принимает, что наши первые открытия относятся, действительно, к крайне простым фактам; благодаря их простоте и удалось формулировать законы. Она принимает также, что эти законы играют очень важную роль в физике, потому что, благодаря обобщениям и приспособлениям их, удалось поднять обширнейшие участки поля физики. Но прошлый и будущий опыт являются единственной гарантией правильности этих обобщений и приспособлений. Из этого следует, что они не считаются больше окончательными, неизменными; они способны развиваться в качеств гипотез, которые – какими бы основными они были – непрерывно уточняются, дополняются, улучшаются.

Они, значит, всегда могут быть пересмотрены и ограничены. Нельзя отрицать того, что открытия эти – благодаря самой простоте их, которой они обязаны своим приоритетом перед другими открытиями – находятся в привилегированном положении. Они образуют особенно устойчивую область физики. Но никто ныне не думает, что эта область есть вся физика. В ней видят, наоборот, лишь совокупность необходимых условий, которых ничто не заставляет нас считать достаточными. Это очевидно в случае с Дюгемом: для него основные факты классической механистической концепции представляют основы частичной теории физики, теории самых простых или, вернее, самых упрощенных явлений. Это очевидно и в случае с Махом, который желает лишь систематизировать наипростейшим образом опыт и который всегда готов допустить новые принципы для новых фактов. Это очевидно также в случае с Пуанкаре, который полагает, что применение общих принципов может всегда быть ограничено новыми опытами, для объяснения которых недостаточны эти принципы и нужны другие.

Но это верно также и для современной механистической концепции. Она, правда, признает, что те простые отношения, в которых прежняя механистическая теория видела необходимые и достаточные условия объяснения природы, должны оставаться в этом объяснении. Но они составляют лишь или часть, и даже производную часть его, или же крайне общие, следовательно, крайне гипотетические, неполные и неопределенные черты его. Механистическая концепция предполагает, что тот способ, каким они были получены в опыте, является гарантией их устойчивости. Но исповедуемый ею эмпиризм запрещает ей видеть в этом что-нибудь иное, чем догадку, особенно пригодную для современной совокупности опыта, и запрещает видеть в этой догадке что-нибудь иное, чем простое начало: начато дело хорошо, но еще важнее хорошо продолжать его. И физиономия физики, если будут продолжать таким образом, должна будет измениться.

Иными словами, те элементы, которые старая физика, представленная традиционной механистической концепцией, считала особенно достоверными, новая физика считает гипотетическими. И считает она их такими именно в виду приписываемой им основной и общей роли. Того же взгляда придерживаются и современные механисты, хотя они гораздо больше, чем представители других школ, верят в эти гипотезы.

Основы, принципы, общие положения физики считаются теперь – в согласии с духом господствующего эмпиризма – менее достоверными, чем частные законы и факты.

4. Все современные концепции физики настаивают на одном, неизвестном или же едва замеченном классической физикой, факте: на эволюции теоретической физики. Но эволюция теоретической физики понятна лишь в том случае, если основы теории не установлены непоколебимым образом, – по крайней мере, во всех их подробностях. Теория может эволюционировать лишь тогда, когда она заключает в себе гипотезу.

Теперь мы понимаем, почему современные физические теории, как только они отходят от частных явлений, становятся крайне гибкими и пластичными, – мы понимаем, почему они скорее касаются поверхностно явлений, чем стремятся углубить их. В современной физике всякая общая теория действует путем общих указаний. Показывают возможность теории, как в «Трактате по электричеству» Максуэлля. Остерегаются дать полную и конкретную разработку ее. Стараются, одним словом, найти то, что – несмотря на неизвестность будущих опытов – может быть предположено в силу опытов прошлых. И огромная доля этой неизвестности заставляет неизбежно прибегать к весьма неопределенным общностям и к очень поверхностной систематизации.

Роль, играемая теперь гипотезой, характеризует не только современную физику, но и встречающееся в различных школах различие точек зрения. До тех пор, пока можно было думать, что основы физики установлены непоколебимым образом, не могло быть места для расхождений по вопросу о принципах. Физики спорили между собой по поводу частностей, а не общих проблем, и если какие-нибудь частные открытия, как, например, в теории теплоты или света (гипотеза теплорода и истечения) вызывали среди физиков разногласия, то эти разногласия касались лишь частной формы теории по частному же пункту, и эпоха позднейшая была столь же единой, сколько и предыдущая эпоха. Споры никогда не касались всей совокупности физики; ее видоизменяли в отдельных пунктах, рассматривая эти видоизменения, как специальные видоизменения, ни в чем не затрагивающая perennis physica. Тогда существовала традиционная физика.

Теперь, наоборот, думают – и это логически вытекает из предыдущего – что согласие возможно в частных вопросах, ибо эти вопросы могут быть решены опытом. Но что касается общих теорий, то здесь должна иметь место величайшая свобода и терпимость, ибо эти теории могут быть лишь гипотезами. Эта свобода гипотез повлекла за собой неизбежно во всей области обобщений, т. е. во всей теоретической физике, разногласия школ. Эти разногласия имеют свой raison d'être в том, что общая физика рассматривается вполне сознательно, как гипотетическая физика. Теперь мы знаем цену той критики объективной ценности физики, которая основывается на этих разногласиях. Эти последние затрагивают не содержание физики, но предвосхищения опыта в области, особенно далекой от единственного источника нашего знания. Не из уважения ли к теоретической ценности физики, к ее ценности, как знания, тщательно провели разделение между объективностью опыта и субъективностью гипотез? И не это ли объясняет многообразие, противоположность, противоречие гипотез? Можно было бы сказать без тени парадоксальности, что никогда не была так достоверно и ясно установлена объективная ценность науки, никогда она не была так достойна нашего доверия, как теперь, когда в области теоретической физики наступила эра полнейшего разногласия мнений. Это показывает, действительно, ясное и отчетливое понимание того, что реально и что гипотетично, что верно и неверно, объективно и субъективно, дано и создано.

5. Прогрессивная эволюция физики, проведя это разделение, установила в то же время, благодаря единодушному согласию всех физиков, наряду с сферой гипотетическою, части постоянные и окончательные. Это опять-таки следствие того цельного эмпиризма, который характеризует современный дух физики. Если опыт есть собственная гарантия самого себя, если нет иного критерия истинного и объективного, помимо опыта, то ясно, что при всех изменениях физики в будущем должны все-таки сохраниться нетронутыми сырые результаты опыта (разумеется, произведенного правильно), и должны, понятно, сохраниться со всеми предосторожностями и поправками экспериментального метода и также со всеми оговорками, вытекающими из ограниченности наших экспериментальных приемов. И в этом пункте все физики согласны между собою. Экспериментальная физика – это неподвижный центр, на который не влияет никакое изменение теории, никакое видоизменение толкования. Завтрашняя физика застанет все наши опыты (правильно произведенные) и вынуждена будет строго согласоваться с ними, как и нынешняя физика.

Поэтому надо отказаться от формул, вроде: «опыт завтрашнего дня может оказаться противоречащим опыту сегодняшнего дня». Нет, на той почве, на которой желает остаться наука и на которой мы вынуждены следовать за ней, завтрашний опыт не может вступить в противоречие с сегодняшним опытом. Он может показать, что опыт был плохо произведен, но, найдя путем нового опыта причину ошибки, он не только не ослабляет значения экспериментального критерия, но, наоборот, подтверждает его. Он дает ему все необходимое для борьбы со скептицизмом. Два противоречащих друг другу опыта – это два опыта, для которых мы не знаем одного из существенных условий опыта. И их противоречие побуждает нас отыскивать его. Метод остатков есть на практике лишь постоянная иллюстрация этого замечания.

Трудно найти что-нибудь менее честное, чем критика, избирающая объектом своего нападения тот факт, что экспериментальный метод оперирует средними, что он произвольно исправляет опыты во имя мнимых ошибок опыта, что всякий опыт как бы фальсифицирован благодаря самому методу ученого. Но меж какими пределами колеблются эти поправки? Все, что можно заключить из них, это что наши инструменты и наши чувства не совершенны, что нашей технике есть еще над чем поработать, и что это изменит полученные результаты лишь крайне ничтожным образом. Разве выведенная из опыта средняя не имеет столько же значения для установления и измерения отношений двух явлений, сколько и опыт, произведенный с бесконечно более точными инструментами? Работа здесь более продолжительна и более трудна, но она имеет ту же объективность. Этот аргумент так же софистичен, как и аргумент от мнимых противоречий опыта. Нет такого физика, который усомнится – как в настоящее время, так и в будущее – в результатах методически разобранного опыта.

ГЛАВА V

Роль и природа физических теорий

– 1. Проблема, вытекающая из тесной связи между теоретической и практической частями в современной физике.

– 2. Ее разрешение: методологическая концепция физической теории.

– 3. Физическая теория есть методологическое орудие в двояком смысле: в целях выражения, систематизации, и в целях открытия.

– 4. Новый вид физики, рассматриваемой под этим углом зрения.

– 5. Следствие: не следует разбирать гипотетических элементов физических теорий с точки зрения их объективности; это было бы метафизикой, а не физикой. Надо ограничиться анализом их экспериментальной роли.

– 6. Возможное недоразумение; как избежать его.

– 7. Физическая теория систематизирует опыт, чтобы продолжить его, ибо, чтобы она могла быть полезной, она должна опираться на добытых экспериментально результатах.

– 8. Современное многообразие физических теорий и идеальное единство, к которому они тяготеют. Если физическая теория есть метод, то легко понять, почему физические теории многообразны и различны.

– 9. Понятно также, почему, несмотря на это многообразие, остаются нетронутыми единство и объективность физики.

1. Если бы было легко решить вопрос о том, что является результатом опыта и что привносится теорией, то проблема объективности физической науки была бы тем самым сразу порешена. Но здесь имеется особое затруднение: все физики единогласно утверждают, что различить оба эти вида элементов можно лишь путем искусственного и в известной мере произвольного анализа. В реальной, конкретной науке они перемешаны между собой во все моменты ее развития.

Все физики-механисты признают в настоящее время гипотезу за составную часть физико-химических наук, примешивающуюся ко всем их операциям и оставляющую повсюду некоторый остаток. Физики-практики, работающие в лабораториях, которые должны были бы быть особенно враждебными этой точки зрения, в действительности поддерживают ее самым энергичным образом[6]. Физики, занимающее критическую позицию относительно механистической концепции – как, например, Пуанкаре – показывают, что опыт всегда переплетается с теорией, продолжающей его[7]. Наконец, энергетика вместе с Дюгемом устанавливает строго, что всякий опыт предполагает теоретические элементы, что всякий экспериментальный результат требует вмешательства разума.

Но если это так, то не существует ли непримиримое противоречие между этой новой концепцией и предшествовавшими ей теориями?

Как возможен тот парадоксальный факт, что современные физики утверждают с равным авторитетом и равным единодушием, с одной стороны, что наука их объективна благодаря своей связи с опытом, а, с другой, что опыт никогда не независим от теоретических и субъективных концепций?

2. Так как они утверждают одновременно оба члена этой антиномии, то надо пытаться выйти из противоречия, поднявшись на такую точку зрения, с которой возможны оба утверждения.

Какую роль играет в науке теоретическая часть? И раз она не складывается механически с экспериментальной частью, а внутренне соединяется с ней, то как может она соединяться с ней, не искажая ее? Решение заключается в следующем: теория представляет по существу метод. Она переплетается с экспериментальными результатами, она находится в них точно таким же образом, каким известный объект – в той или иной форме – носит на себе след того орудия, с помощью которого он был изготовлен. Единство теории и экспериментального результата – это не единство соединения, в котором в беспорядке перемешаны между собою составлявшие элементы. Это не единство положения, не статическое единство. Это динамическое, функциональное единство. Физическая теория есть один из фактов экспериментального изыскания. Она – орудие.

Рассматриваемая таким образом теория не субъективирует опыта, не отнимает у него его постоянства и истинности. Опыт, наоборот, объективирует теории, вливая в нее мало-помалу ту же степень достоверности, которой обладает он сам. Ибо, если какая-нибудь теория преуспевает, если она оказывается полезной, плодотворной, «удобной», как охотно выражаются некоторые физики, если она по истине производительна, то потому, что она имеет сродство с эмпирически-данным, что она приспособляется к нему, что она недалека от абсолютного слияния с ним, что она более адекватна, более истинна во всем значении слова «истинный». Теоретическое исследование совершается сперва в полном согласии с экспериментальным исследованием, которое оно толкает на дальнейшую работу. Но затем оно сливается с ним еще более глубоким и реальным образом. В экспериментальном результате остается всегда кое-что от теории, кое-что неразрушимое и окончательное, и остается не потому, что теория искажает его, но потому, что, послужив для получения его, она способна также и выразить его. Не все умирает в орудии научной работы. В нем умирает то, что было в нем субъективного и произвольного; остается то, что объективно и необходимо, что согласуется с проверенным опытом, составляющим теперь одно целое с ним.

Таким образом, теория играет в современной физике по существу методологическую и эвристическую роль. Физик пользуется ею в своих изысканиях как орудием, позволяющим ему упреждать современное положение физических знаний, предвидеть результаты какого-нибудь опыта, вызвать условия, при которых он обнаружится. Опыт, говорил Декарт, служит для того, чтобы с помощью следствий идти навстречу причинам. Эту фразу можно было бы передать следующим образом: опыт служит для того, чтобы с помощью чувственной интуиции идти навстречу теории, рациональной интуиции. Утверждение, обратное этому предложению, представит довольно точно теорию физической теории согласно воззрениям современных физиков: теория служит для того, чтобы идти на встречу опыту; субъективная интуиция подсказывает мысль о возможности чувственной интуиции; и эта последняя будет служить ей мерой и нормой. Но ведь тогда ясно, что в опыте от теории остается лишь то, что было предвосхищением опыта.

3. Мы в праве поэтому сказать, что всякий экспериментальный результат допускает наличность теоретических и субъективных элементов; оп не мог бы существовать без них. Мы вправе также сказать, что тем не менее экспериментальный результат сохраняет всю свою объективность. Согласно этой концепции физическая теория есть одновременно и то, что подсказывает открытие, и то, что служит потом – теми из своих элементов, которые сохраняются в открытии – для систематизации его в совокупности физических знаний. Теория методологична в двояком отношении: во-первых, как средство, с помощью которого обнаруживают отношение, еще неизвестное в опыте, во-вторых, как средство, с помощью которого это отношение связано с уже известными отношениями. Она освещает неизвестное, бросая на него свет известного, и она амальгамирует прежние и новые результаты исследования в едином и гармоническом построении. Она орудие открытия и орудие систематизации.

4. Но эта концепция физической теории не просто только согласуется со всем тем, что мы знаем об утилизировании современной физикой физической теории. Она выставляет ее в совершенно новом свете. Когда рассматривали гипотезу как переходный момент метода, устранявшийся в результате успехов науки, тогда гипотеза оставалась как бы вне науки, подобно костылю, от которого следовало как можно скорее избавиться. Когда же гипотеза была поднята до степени постоянной теории, конца науки, то довольно быстро забыли о том, что она гипотеза. Напирая на постоянных элементах теории, ей тем самым придавали онтологическое значение. Отсюда вытекли все крайности классической механистической концепции; отсюда – интуитивная и картезианская концепция науки; отсюда – все то, что вызвало изнутри самой физики, а затем – с новыми крайностями – извне современную критику физики и науки вообще.

Методологическая концепция физической теории противоположна первым делом чисто психологической концепции ее, согласно которой она является некоторым скоротечным образованием в воображении ученого, в индивидуальном воображении. Она противоположна затем той концепции, которой придерживались великие системы философии науки и вся механистическая традиция – именно онтологической концепции, делавшей из теории интуицию реальности, возвышающуюся над опытом, почти независимо от него и на его счет.

Физическая теория не имеет сама по себе, независимо от опыта, реальной ценности. Она имеет лишь методологическое значение. Она не чисто индивидуальная фантазия, которой может пользоваться или не пользоваться по своей доброй воле всякий ученый.

Она необходимое орудие физика. Физик не может заниматься физикой, не имея какой-нибудь теории. И если в настоящее время мы имеем перед собой нисколько форм физики, то он не противостоят друг другу как фантазия одного индивида фантазии другого индивида; они противостоят друг другу как концепция одной школы противостоит концепция другой школы, т. е. как нечто, имеющее притязание на постоянство, на объединение различных умов. Таким образом, физическая теория представляется нам в виде общего метода, а не индивидуального приема мысли. Она не случайное, изготовленное на авось орудие, она необходимый, жизненный орган.

Понятно, поэтому, что теория – сколько бы в ней ни заключалось искусственных уловок и гипотез – ничуть не изменяет и не уменьшает прочности результатов физики. Ведь ее роль – роль орудия, и в приобретенных благодаря ей результатах остается лишь акцептированная и гарантированная опытом часть, которая, значит, не искусственна и не гипотетична. Таким образом, научные завоевания остаются – под гарантией опыта и в меру этой гарантии – нетронутыми.

5. Если этот взгляд на физическую теорию правилен – а даже в концепции механистов он, по-видимому, вытекает из анализа идей физиков – то отсюда получается важное следствие: споры о реальности некоторых, употребляемых в теориях, понятий теряют многое в своем значении. Вопрос отныне не будет уже идти о том, существует ли реальность, адекватная нашему понятию силы или нашему понятию атома, или нашему понятию энергии. Споры эти переходят в разряд схоластических споров.

Я не желаю сказать этим, что какое-нибудь из этих понятий не может иметь реального значения. Я желаю лишь сказать, что решение этого вопроса зависит не от чисто теоретического анализа и исследования. Решение его может быть дано лишь опытом. С того дня, как опыт раскроет перед нами атомы, мы будем вправе говорить об объективном существовании атомов. До тех же пор атом есть теоретическое понятие. Мы должны заниматься вопросом не о его объективном значении, но о его методологическом значении, о плодотворности, пользе и правдоподобности атома, – плодотворности, пользе и правдоподобности, являющихся функциями друг друга.

Систематизация, присоединяющая к отношениям, непосредственно данным в опыте, общие отношения, являющиеся результатом умственного построения (пример: энергетика), или же систематизация, присоединяющая к отношениям, непосредственно данным в опыте, гипотетические отношения и различные предвосхищения опыта (пример: все теории, близкие к механистической концепции), могут – по крайней мере, в настоящее время – претендовать лишь на техническое, утилитарное значение, а не на объективное значение. Физическая теория, или, лучше, теоретическая физика, эта совокупность физических теорий одной и той же формы, есть лишь органон.

Итак, критическое исследование физических теорий не относится к ведению ни непосредственной научной проверки, ни той части философии, которая переходит за наиболее общие результаты науки. Оценка значения физической теории не должна также учитываться при оценке значения полученных физической наукой результатов, ибо теория представляется не результатом, добытым из фактов, а лишь орудием метода. Это значение может быть определено лишь по отношению к результатам, которые можно получить с помощью этого метода, по отношению к его удобствам, пользе, плодотворности. Физическая теория относится по существу – рассматриваемая с точки зрения позитивизма – к ведению логики наук, т. е. к исследованию предлагаемых физиками методов и их критического анализа последних.

6. При рассмотрении физических теорий как методов мы наталкиваемся, однако, на некоторое недоразумение, которое следует предупредить.

Когда говорят о методах в физических науках, то всегда думают о методах экспериментирования, указанных сперва Бэконом, а затем развитых Стюартом Миллем и всеми современными логиками. Но ясно, что физическая теория не имеет ничего общего с этими методами ни сама по себе, ни по своей роли, ни по своим приложениям; она существует наряду с ними и преследует совершенно иные цели. Классические методы, указанные для физических наук, это методы экспериментирования, т. е. контроля. Если в мозгу возникла какая-нибудь идея, то с помощью этих методов можно проверить основательность ее. Иногда они могут даже подсказать нам новые идеи, но это они смогут сделать лишь тогда, когда дух будет более или менее сознательно возбужден теми теоретическими концепциями, которые присоединяются к полученным из опыта указаниям. Этим указана методологическая роль теории; теория или гипотеза образует по существу метод открытия и изобретения. Она именно порождает те предвзятые идеи, о которых говорит Клод Бернар. Поэтому она обнаруживается в науке в совершенно иной момент, чем методы экспериментирования, и с совершенно иной целью: она порождает ту идею, которую должны будут контролировать затем методы экспериментирования.

7. Но для того, чтобы теория могла играть свою роль метода открытия, она не должна быть простой фантазией или химерой; в этом случае она была бы совершенно бесплодной, и это было одной из причин бесплодия схоластики. Она должна сконцентрировать в себе всю ту реальность, которую развертывает к моменту провозглашения ее перед нами опыт. Следовательно, научная теория будет орудием открытия лишь постольку, поскольку она сама окажется резюме приобретенного опыта, т. е. предыдущих открытий. Поэтому-то всякая физическая теория есть систематизация опыта: она систематизирует и классифицирует известные факты и законы, с одной стороны, с другой же она приспособляет эту систематическую классификацию для новых открытий.

8. Если физические теории являются по существу методами, то легко понять, что они могут быть многообразными. Это тем легче понять, что взятая в целом физика – несмотря на все великие открытия в ней – по-видимому, еще недалеко ушла от своего начала. Еще и теперь спорят о той форме, которую следует придать систематизации математических истин. И эта систематизация начинает устанавливаться лишь в настоящее время. И, может быть, мы принимаем – по обычной человеческой иллюзии – современный момент эволюции за момент завершения ее, ибо мы не знаем завтрашнего дня. Но, допустим, что математические факты получили, взятые в общем, свою окончательную классификацию.

Но разве предмет математики не бесконечно проще, чем предмет физико-химических наук? Разве математика не сложилась в положительную науку, т. е. разве не представляется она вполне определенной по своему предмету и своим общим методам наукой уже более двух тысяч лет, в то время как физико-химические науки сложились таким образом лишь всего три века? Что же удивительного в том, что теоретическая форма физики не установлена окончательно? Что же удивительного в разногласиях физиков по этому вопросу? Удивительным было бы, наоборот, отсутствие разногласий.

Можно сказать даже более: отсутствие этих разногласий свидетельствовало бы об оказываемом физической наукой сопротивлении положительному духу современности.

9. Это замечание выясняет нам общий дух современной физики. Многообразие мнений и разногласия между физиками существуют и могут существовать лишь в области гипотезы. Гипотеза же играет роль метода исследования. Физические теории многообразны и различны лишь в том, что они имеют прежде всего методологическое значение и что с этой стороны они носят в себе черты произвольного построения, черты выбора, гипотезы, каким бы именем ее ни называли. Из этого следует, что разногласие теорий никогда не может послужить аргументом против объективности и единства физической науки. Из этого же, в свою очередь, следует, что это единство и объективность ставят довольно узкие пределы произволу в выбор теории, а, значит, и вытекающим из него разногласиям.

ГЛАВА VI

Познавательная ценность физико-химических наук

– 1. О двух точках зрения, на которые можно стать при оценке какой-нибудь науки: о точках зрения теоретической и практической.

– 2. Как воспользовались практической ценностью науки, чтобы критиковать ее теоретическую или познавательную ценность.

– 3. Физики же, наоборот, всегда обращали особенное внимание на теоретическую ценность их науки.

– 4. Проверка этого утверждения на примере современных физиков: а) Дюгем; b) Мах; с) Пуанкаре; d) механистическая концепция.

– 5. Современные физики согласны между собой даже в утверждении, что в физической науке мы имеем единственно возможное позввссавввааввм анание материальной природы, какова бы ни была относительность этого познания.

– 6. Практическая ценность науки может вытекать лишь из теоретической ценности и поэтому она доказывает последнюю.

1. Из всего предыдущего вытекает, что физико-химические науки имеют реальную познавательную ценность. Под познавательной или теоретической ценностью я понимаю их значение с точки зрения все более расширяющегося и углубляющегося познания природы, исключая их ценность с точки зрения практического утилизирования сил природы.

Чтобы судить о ценности какой-нибудь науки можно, действительно, стать на две точки зрения – чисто научную, теоретическую точку зрения, и точку зрения практическую, техническую, или еще иначе, точку зрения знания и точку зрения пользы.

Нет никакого сомнения, что всякая система знаний имеет практические следствия; всякое знание материально полезно: это одно из наиболее ясных и законных утверждений ученых и философов Возрождения. До того времени польза знания была чисто духовного порядка. Когда греки говорили – с моральной или спекулятивной точки зрения – о пользе, то они имели в виду лишь эту духовную и почти эстетическую концепцию пользы. Для них дело шло не о материальном интерес, но об интересе духовном, если можно так выразиться, бескорыстном. Понятие о пользе соприкасалось с понятием о красоте и совершенстве, подобно тому, как удовольствие утончалось до степени ясной радости и счастливой мудрости. Наука, теоретическое созерцание, было для них высшей ступенью этой мудрости и определением этого совершенства. Поэтому наука и была по существу удовлетворением любопытства, любознательности. Она была наукой для науки, подобно тому, как их искусство было искусством для искусства. Возрождение, продолжая по-прежнему прославлять духовное могущество науки, выдвинуло, вместе с Бэконом, Галилеем и Декартом, также материальное могущество ее. В своих дифирамбах науке оно тесно связало ее силу знания с ее силой действия.

Большинство философов и ученых продолжали оставаться на этой точке зрения, и лишь в последней трети XIX века обнаружилась довольно сильная реакция против приписываемого науке духовного значения. Дело в том, что наука, утверждаясь как положительная наука, стала подвергать критике – часто нетерпимой и поверхностной – философские идеи и метафизические системы. Она часто оказывалась агрессивной. Позитивизм, казалось бы, должен был провести резкую демаркационную линию между областью научно-достоверною и областью метафизических гипотез. Тем не менее ученые не раз переступали в эту запретную область. Они не раз оказывались одновременно и плохими учеными и плохими философами. Критические умы, философы, указали им на это. И в результате после нападок философии против науки мы увидели обратное вторжение метафизики в чисто научную область, прямое нападение мистицизма на положительную науку. Смешение понятий продолжалось, но в обратном направлении.

2. Главный аргумент, с помощью которого эта мистическая реакция произвела свое нападение на положительную науку, пытаясь разрушить преграду между положительной достоверностью и метафизической или религиозной верой, заключается именно в утилитарном могуществе науки.

Философы и ученые Возрождения, основатель позитивизма, продолжавший в этом пункте их дело, не думали о таком использовании и искажении их мысли. Указанием на практическую пользу науки они думали увеличить удивление и почтение, которые мы должны питать к науке. Они не считали нужным изменять характер этой признательности и предмет этого удивления. Их намерением было указать на новую заслугу науки, заслугу, которой она прежде не имела по причине спекулятивной отваги ученых и их пренебрежения к опыту, к конкретным и практическим вещам.

Низведя науку с высот абстрактной и бесплодной спекуляции до терпеливого наблюдения и экспериментирования, новаторы Возрождения вовсе не думали низвести ее тем самым с неба на землю и отнять у нее в достоинстве и интеллектуальном значении то, что она выиграла в практическом применении. Они скорее полагали, что строят прочную лестницу, по которой можно будет безопасно подниматься от общеизвестных фактов к идеям и теориям. С их точки зрения утилитарная миссия науки была лишь следствием ее духовной миссии.

Но в XIX веке больше, чем когда-либо, и почти до безконечности, распространились практические приложения наших научных знаний, в частности наших механических, физических и химических знаний. Эти последние образуют некоторую особую систему, которая, с одной стороны, успехами своими привлекла к себе внимание философской критики, а, с другой, сильно удивила мир своими практическими приложениями. Физические науки, которые до того были известны лишь избранной части образованного общества, стали популярными. Но они стали популярными лишь с той стороны, которая поражает наивное и детское воображение людей, могущих наблюдать лишь извне: со стороны утилитарной, благодаря осуществившемуся с помощью точных наук господству над силами природы. В конце XIX века наряду с популяризацией физических наук стало распространяться и истолкование их в практическом по существу смысле. Созерцая зрелище извлекаемой из физических наук пользы, в них под конец перестали видеть что-нибудь иное. На абстрактном и обобщающем язык философской критики они превратились в совокупность технических приемов – очень тонких, усовершенствованных и точных, – служащих для овладения физическими силами, и только. Словом, можно указать на очень определенную эволюцию в критическом истолковании природы физических наук: благодаря умножению технических приложений утилитарная ценность науки отодвинула на второй план ее познавательную ценность, т. е. ее настоящую, нормальную, реальную ценность. Когда в силу целого ряда более или менее сознательных соображений – соображений социального, и в частности, религиозного порядка – сочли необходимым ввиду преувеличений (тоже более или менее сознательных) некоторых слепых ревнителей науки сузить значение и ценность науки, то оставалось лишь точнее выразить ходячее мнение с его почти полным смешением науки и ее приложений.

Наука – удивительна, говорили сторонники этих взглядов; но что делает ее удивительной? Получаемое нами благодаря ей господство над силами природы, ее непрерывно и быстро растущие услуги, ее практическая польза. Наука прежде всего полезный технически метод или же совокупность таких методов. Между ею и техническим искусством нет никакой разницы. И если техническое искусство отличается от художественного искусства своей пользой, то оно близко к нему в том отношении, что оно есть произвольное творчество человеческого гения.

Так как публика основывалась, главным образом, на познавательной ценности физических наук, когда она нападала и высмеивала теологические откровения, то понятно, как радостно должны были принять некоторые умы это формальное отрицание познавательной ценности физики. Для этого отрицания имелась отличная почва в публике, незнакомой с физикой и полной энтузиазма к вытекающим из нее техническим открытиям. Возможность развития этого парадокса пленило литераторов.

Но в действительности не является ли такое истолкование софистическим?

3. Да, науки, и в частности физические науки имеют утилитарную ценность; да, эта утилитарная ценность весьма значительна. Но она ничто по сравнению с ее бескорыстной, познавательной ценностью. И пожертвовать этой теоретической ценностью ради прикладного значения науки значит пройти мимо истинной природы физической науки.

Можно даже сказать, что физическая наука сама по себе и в себе имеет лишь познавательную ценность. Ее утилитарная ценность косвенного рода, ибо не наука утилизирует естественные явления, предоставляя их в наше распоряжение, но искусство и прикладные знания. Эти искусства разрабатываются совершенно иным путем, чем наука. Они исходят из иной точки зрения, требуют, вообще говоря, отличного гения, отличных методов. То, что в публике не отличают науки от искусства, является плодом странной и непонятной путаницы: ведь достаточно пробежать труд какого-нибудь ученого, чтобы почувствовать здесь на каждом шагу это различие. Во всяком случае ученые проводят его самым ясным образом по поводу физико-химических наук.

4. а) Обратимся сперва к Дюгему. Проводимая им антитеза между абстрактными и конкретными умами, между логическими и художественными умственными типами, и ясное предпочтение, оказываемое им первым, легкое пренебрежение (которое чувствуешь, несмотря на все его желание скрыть его) к тем, кто нуждается для физической теории в материальной опоре – все это показывает уже, что для него физика прежде всего знание, теоретическое познание, а не практическое прикладное искусство. Достаточно вспомнить для этого те соображения, которые в его глазах имеют решающее значение при произведении выбора между гипотезами, необходимыми для теоретического построения. Главные из них – интеллектуально-эстетического порядка. Во всем том, что он говорит о строении физической теории, чувствуешь ту заботу о математическом изяществе, о рациональной и совершенной гармонии идей, которые в высшей степени характеризуют чисто интеллектуальную и теоретическую работу. Кроме того, Дюгем не раз и прямо говорит: физика никогда не была и не будет – что бы об этом ни говорили – собранием эмпирических правил. Он часто сравнивает ее с математикой и геометрией. Согласно ему физика стремится стать точной наукой, наукой математической, т. е. логической, интеллектуализированной до своих мельчайших частей. Она непрестанно приближается к самой бескорыстной, самой исключительно теоретической науке, и вся работа Дюгема имеет целью сделать это сближение более тесным. Он не работает уже над математической физикой; он работает над математикой физики.

b) Согласно Маху все здание теоретической физики возводится абсолютно таким же образом, как и здание человеческого познания: с помощью приспособления организма к среде, преломляющегося соответственным образом в сознании. Между тем, что мы называем человеческим интеллектом, человеческим рассудком – одним словом, разумом, и физической теорией нет – как с точки зрения процесса образования и развития, так и с точки зрения ценности содержания – никакой заметной разницы.

Физика, следовательно, является составной частью той совокупности, которую мы называем интеллектом или разумом человека, и ничем иным. Она может иметь практические следствия, но и наш разум тоже имеет практическое значение. Но является ли это основанием, чтобы отнять у них их существенное свойство, благодаря которому они существуют, и существуют, как таковые, т. е. как орудие познания? В сложном механизме, выработанном человеческим видом в целях познания – познания, разумеется, согласно его природе и потребностям, но ведь ясно, что, когда говорят о человеческом виде, то не может быть речи об абсолютном – физическая наука является существенно-важной частью, которой нельзя ни изменять произвольно ни уничтожить, не искажая настоящей природы нашего познания. Невозможно поэтому приписать физике большей познаваемой ценности, чем это делает энергетика. Физика есть часть человеческой мысли.

c) Что касается Пуанкаре, то выражение «удобный», встречающееся почти во всем том, что он написал о физике, могло бы вызвать недоразумение по вопросу о приписываемой им физике познавательной ценности, если не обратить внимание на особенный смысл этого выражения у него и если бы он сам не указывал на огромную познавательную ценность науки, на ее «отменное достоинство».

Термины «удобный», «полезный» имеют у него лишь интеллектуальный, теоретический смысл. Для построения физической теории физик выбирает свои определения, понятия, функции, символы, согласно представляемым ими удобству и полезности, но удобству, полезному с точки зрения познавания, проникновения в естественные явления, в объективный отношения.

Эти термины потеряли свой практический смысл. Впрочем, достаточно прочесть заключение книги о «Ценности науки», чтобы не питать на этот счет никаких сомнений.

d) Хотя современные критики физико-химических наук направляли свои удары, главным образом, против механистических концепций, но между ними как раз есть – с точки зрения утилитарной концепции физики – некоторые пункты сближения. Ведь среди механистов можно было нередко встретить выражения пренебрежения к чистой мысли, к созерцательной науке. С исторической точки зрения именно механисты обратили внимание на практические приложения науки и на господство над природой, которое можно было ожидать от нее. С исторической точки зрения опять-таки механистические концепции своими конкретными и удобными представлениями, извлеченными из общеупотребительных машин, подготовили почву для практических приложений физики. Поэтому довольно удивительным представляется то, что скептическая критика особенно охотно нападает на механистическую физику. От этой критики можно было бы скорее ожидать, что она выставит механистическую концепцию как сугубо научный идеал, идеал по существу практический, основывающийся на технических требованиях.

Но критика эта разглядела, что практическая и утилитарная сторона механистической концепции является лишь производным и вторичным моментом ее. Тенденция механистической концепции заключается, наоборот, в том, чтобы не только стать истинным знанием, но стать знанием абсолютным, Наукой с прописным Н. Эти-то притязания и вызвали, главным образом, скептическую реакцию. Но тогда, значит, ясно, что и механистическая концепция – и даже особенно она – стояла на страже и готова всегда стоять на страже «отменного достоинства» науки. И поэтому, если механистическая концепция и отказывается в настоящее время от химеры абсолютного, то она все-таки продолжает утверждать, во-первых, что она надежный и точный – в пределах человеческих способностей – метод познания, а во-вторых, что она – опять таки в тех же пределах – единственный надежный и точный метод познания.

5. Впрочем, это последнее заключение не свойственно одной только механистической школе. По-видимому, все современные физики – в противоположность скептической философии науки – согласны в том, что физическая наука пользуется в своей работе единственным методом, дозволяющим познавать – в пределах человеческого познания – единственным методом, дающим реальные результаты. Из того, что все физики – в согласии с утверждениями позитивизма – принимают, что доставляемые нам физико-химическими науками познания относительны, не следует заключать, что они противостовляют им какой-то отличный способ познания, имеющий привилегию раскрывать то, что оставляет в неизвестности физика. Разумеется, физики могут, наряду со своими научными познаниями, иметь верования, касающиеся проблем метафизического порядка. Но они никогда не смешивают веры с познанием. Относительность физико-химических познаний позволяет им верить, наряду с этими познаниями, в вещи, относительно которых физика ничего не может сказать. Но эта относительность не позволяет им познать объект их. Мы можем познавать в тесном смысле слова лишь то, что способна достигнуть физическая наука, и ничего больше. В области физики нет другого способа познавания. Поэтому, как бы человечной ни была мера физической науки, нам придется довольствоваться этой наукой. Если она лишь молния, как говорит Пуанкаре, то «эта молния и есть все». Если она приспособление мысли, как утверждает Мах, то физическая вселенная есть и будет всегда для нас лишь результатом этого приспособления мысли. Если она чисто формальная математика, согласно концепции Дюгема, то эта физическая математика будет для предмета физико-химических наук тем, чем является чистая математика для числа и протяжения: совершенной, точной наукой об этом предмете, принимая во внимание те средства познавания, какими мы располагаем.

Это замечание очень важно, так как оно ясно характеризует истинную позицию современных физиков по сравнению с тем, что им приписывает скептическая критика. Эта критика осуждает научный метод, заимствуя у ученых их собственные аргументы о приписываемых ими нашему познанию границах. Она осуждает его и потому, что он неполный, и потому, что он – и этот упрек более важен – неизбежно искажает свой предмет. И она противоставляет ему, как более полный, более точный, более действительный, более истинный, другой метод, – метод мнимо-интуитивный, раскрывающий перед нами вещи такими, как он существуют, или, по крайней мере, представляющий их чувственные данные такими, каковы он суть. Этот интуитивный метод неизвестен физикам. Познавательное значение они приписывают лишь научному методу.

Таким образом, для хулителей научного метода он имеет лишь практическую ценность, а познавательную и теоретическую ценность имеют другие методы. Для физиков, наоборот, познавательной ценностью обладает лишь научный метод, а другие методы имеют только практическую или моральную ценность.

6. Итак, по мнению всех современных физиков физическая наука представляется совокупностью необходимых отношений, совокупностью результатов, которые опыт навязывает нам с принудительной силой и которые остаются неизменно одними и теми же в пределах точности наших инструментов для всех ученых, работающих в одинаковых условиях. Эта совокупность необходимых отношений составляет ценность физико-химических наук, их реальные результаты: они то и дозволяют нам господствовать над природой, воздействовать на нее, они то и создают практическую ценность науки.

Итак, вопреки утверждениям скептиков, правильнее, по-видимому, сказать, что практическая ценность науки вытекает из ее теоретической ценности. Ее утилитарное значение существует лишь благодаря ее познавательному значению. И то и другое две неразрывно связанные и точно параллельные стороны ее объективного значения. Сказать, что какой-нибудь закон природы имеет практическое значение, что он удобен для изображения данных опыта, для измерения или yтилизиpoвaния их, это по существу все равно, что сказать, что этот закон природы объективен, что он заключает в себе элементы, вышедшие из реальности и подходящим образом представляющие объект.

Когда известная философская концепция утверждает, что между положениями, из которых вытекает одно и тоже воздействие на природу, нет никаких различий, то, будучи логичной, она должна была бы вывести отсюда не то, будто нет теоретического познания, будто нет объективной разницы между истиной и заблуждением, а совершенно обратные заключения. Воздействия на предмет предполагают модификацию предмета, обратное действие предмета, согласующееся с ожиданием или предвидением, заключающимся в положении, в силу которого производят воздействие на предмет. Это положение содержит поэтому в себе элементы, контролируемые благодаря предмету и испытываемому им действию. Оно предполагает согласие с эмпирическим данным, рассматриваемым как необходимое. Следовательно в этих различных теориях имеется доля объективности. Задача науки – выделить эту долю и таким путем установить теоретическую истину, устранив все теперешние недоразумения. Наоборот, там, где уничтожают всякое объективное значение и всякую необходимость, там непонятно никакое действие чего бы то ни было на что бы то ни было; там нельзя даже понять, что могут означать все эти выражения; действие, польза, удобство, практическая ценность.

ГЛАВА VII

Согласие физико-химических теорий

– 1. Скептический аргумент от разнообразия мнений и его роль в современной философской критике физической науки.

– 2. Этот аргумент не соответствует истинному положению вещей: а) ни в прежней физике; ) ни в теперешней физике.

– 3. Заключение: единство развития физической науки.

– 4. Разногласия зависят от того, что физика еще недалеко ушла от своего начала.

– 5. Единодушие современных физиков по вопросу о конечном единстве физики.

– 6. Тождество содержания теоретической физики при различиях формы.

– 7. К чему сводятся по существу разногласия между физическими теориями.

– 8. Современная двойственность физических теорий тоже ведет к конечному единству физической науки.

– 9. «Искусство я, наука – это мы».

– 10. Антропоморфизм науки: его истинный смысл.

– 11. Общее заключение.

1. Аргументы, приводимые скептической критикой современной физики, сводятся все по существу к знаменитому аргументу всех скептиков: к разнообразию мнений. Но разногласия между современными физиками существуют лишь в теоретической физике, в области систематизирующих гипотез. Они поэтому ничего не доказывают против объективности физики; ведь всякий понимает, что одно и то же реальное содержание может быть организовано различным образом и что гипотезы, предвосхищающие опыт, могут быть многообразны.

Но мало того, что теоретические разногласия не могут затронуть ценности физической науки. Можно без тени парадокса утверждать, что они скорее кажyщиеcя, чем реальные. В физике, вплоть до ее гипотез и теорий, до ее приемов систематизации и открытия, царит глубокое единство, которое отражает, впрочем, единство их происхождения – опыт – и которое навязывается нам с такой принудительной силой лишь благодаря объективности этого опыта. Экспериментальное и объективное содержание физической науки накладывает свой отпечаток на попытки систематизации и на направления исследования. И, в свою очередь, согласие в общих чертах всех физических теорий касательно общей организации экспериментального содержания физики, может доказать, в некотором роде a posteriori, объективность этого содержания.

2. В истории физики, как и во всякой другой истории, можно различить крупные периоды, отличающиеся между собой формой и общим видом теорий; у всех у них какие-то общие черты сходства, почти как у произведений одного и того же художника или одной и той же школы. Поэтому физико-химические науки имеют – по крайней мере, в каждую эпоху – некоторое единство. Значит доля произвольности, имеющаяся при построении теории, при организации и систематизации физических законов этим значительно ограничивается.

Если исследовать внимательнее один какой-нибудь из этих исторических периодов, то довольно скоро начинаешь понимать, почему у всех теорий общий и сходный вид. Дело в том, что совокупность приобретенных знаний и великие последние открытия не оставляют в данный момент места выбору: они принудительно навязывают общую теоретическую форму. И в физике – как и в других науках – систематизация, теории, точки зрения, подсказываются опытными данными, или же – если это слово кажется слишком резким, когда думают, например, о математике – то содержанием, материей теории и природой ее объекта. Теоретическая физика есть таким образом функция экспериментальной физики, т. е. научных завоеваний данной эпохи. Но так как научные завоевания не изменяются заметным образом каждое мгновение, то физика неизбежно носит в продолжение известного времени особенный и весьма характерный облик. Но вот появляется одно из тех открытий, которые отражаются на всех частях физики, ибо они выявляют какой-нибудь основной, до того плохо или частично известный, факт – и весь облик физики изменяется. Начинается новый период.

а) Это и имело место после открытий Ньютона, после открытий Джоуль-Майера и Карно-Клаузиуса. Это же, по-видимому, происходит и на наших глазах, после открытия явлений радиоактивности. Физика таким образом представляет постоянно прочно установленное единство; эта единая организация сохраняет свои черты в течение довольно долгого времени. Разногласия никогда не бывают очень глубокими. В пылу борьбы они кажутся более серьезными, чем они являются на самом деле. Историк, рассматривающий впоследствии вещи на должном удалении от них, находит без труда непрерывную эволюцию там, где современники видели борьбу, противоречия, расколы.

b) По-видимому, тот кризис, через который прошла физика в эти последние годы, носит (несмотря на скептические заключения философской критики) такой же точно характер. В нем даже характерно выражение кризисов роста, появляющихся вслед за новыми великими открытиями. Неминуемое превращение физики, которое должно быть результатом этих открытий (а возможны ли бесподобных превращений эволюция и прогресс?), не изменит заметным образом научного духа.

Из этого вытекает очень важное заключение. Физика не только сохраняет одинаковую физиономию в течение каждого из своих великих периодов; сказывается также, что от одного периода до другого нет разрыва непрерывности.

Если бы для каждого из великих исторических периодов физики – как они ни немногочисленны – можно было бы констатировать радикальные отличия от предыдущего периода, то это было бы довольно серьезным аргументом в пользу скептицизма. В этом случае не существовало бы единой физики, развивающейся и дополняющейся благодаря усилиям ученых, а были бы различные физики, сменяющие друг друга, как во времена греческих спекуляций. Разногласия в этом случае являлись бы непреодолимым препятствием для научного единства, а, значит, и для объективности и для достоверности знания. Брюнетьер мог бы тогда сказать с известным правом, что с каждым новым поколением приходится переделывать заново физику. Но такова ли в действительности картина, представляемая историей физики?

3. Изучая эту историю, мы видим, наоборот, как противоположные, выдвинутые учеными, теории, как их взаимные столкновения разрешаются всегда с помощью некоторой единой новой теории, с помощью какого-нибудь нового открытия. Разногласие представляет собой лишь вопросительный знак, лишь постановку проблемы. Задача и сущность научного открытия – устранить это разногласие. В этом именно смысле один астроном и мог сказать, что научный par excellence метод, метод, благодаря которому двигается вперед наука, это метод остатков. Какое-нибудь явление остается необъясненным в некоторой научной теории. Оно – неразрешимый остаток. На нем тотчас же начинают воздвигаться противоположные теории, загораются споры между учеными. Но в один прекрасный день все разъясняется: найдена окончательная теория, покоряющая себе все умы. И тогда замечают, что противоречия между теориями были лишь внешними и поверхностными. Они проистекали не из того, что мы знаем, а из того, что мы не знаем. Те результаты, с которыми, как казалось, не могло согласоваться остаточное явление, остаются правильными, ибо они были результатом опыта; точно также и самое остаточное явление, как результат опыта, не может быть иным, чем оно есть. Но новый опыт дозволяет найти средство примирить все эти результаты, которые оказываются таким образом, не противоречащими, а дополняющими друг друга. Физические теории таким образом не были разрушены; они были освобождены от ошибочных, скороспелых заключений, они были дополнены, они прогрессировали. Остаточные явления гипотезы Коперника с ее допущением кругового движения планет привели под конец к гипотезе эллиптического движения Кеплера. Изучая случаи самых крайних на вид «сецессионистских» движений в науке, мы находим эволюцию, а не революцию. Дюгем, которого, может быть, можно было из всех физиков заподозрить в особенной склонности к допущению разрывов и скачков в научной традиции, самым недвусмысленным образом утверждает наличность эволюции.

4. Причина того, что разногласия и единство совместимы друг с другом, что первые – несмотря на парадоксальность этого утверждения – содействуют, в конечном счете, второму, заключается в том, что физика стоит еще у начала своего пути. Несмотря на многочисленные и великие открытия последних трех веков, мы вправе выражаться таким образом, если попытаемся сравнить область известного нам с областью неизвестного в физико-химических науках. Эта область совсем несравнима с областью математики или, лучше, она сравнима с областью математики той эпохи, когда первые греческие геометры пытались рационализировать эмпирические – и часто противоречивые – правила об измерении и сравнении некоторых величин, бывшие уже известными народам Востока и самим грекам: рационализировать т. е. объяснить их, связавши их с их условием, отыскав их raison d'être, показав необходимую связь сцепления между известными, более общими принципами и известными частными следствиями. Так греки объединили и сделали более точными различные, весьма точные приемы, которыми пользовались для измерения площадей и объемов, для вычисления дробей, для деления или извлечения корней.

История математики – этого типа действительно единой в своих законченных частях науки – показывает однако нам еще часто различные пути или, говоря просто, различные теории, с помощью которых приходят к тожественным результатам.

Но математика находится в особенно привилегированном положении, ибо ее предмет отличается особенной простотой. Поэтому-то ввиду огромных, сделанных ею, успехов, ввиду значительного – сравнительно с другими науками – времени, с которого она установила в целом свои методы, в ней мало места для серьезных теоретических разногласий.

Совсем иной вид имеют физико-химические науки. Предмет их, по сравнению с предметом математических наук, весьма сложен. И чем более они подвигаются вперед, тем больше делается сложность их, ибо в них каждый раз обнаруживаются неизвестные до того явления целые, обширные совокупности явлений. Методические целесообразные исследования – показавшие уже свою пригодность – происходят здесь всего лишь три века. Повсюду неизвестное или весьма плохо известное захлестывает своими волнами то, что едва-едва известно, благодаря чему появляется неуверенность насчет окончательного характера этих скудных познаний. В силу всех этих оснований физика и приобрела тот облик, который у нее остался до сего дня. Несмотря на единство своего развития она могла обнаружить перед нами лишь эти разногласия: теории, взаимно дополняя и исправляя друг друга, становились одна на место другой. Поэтому современный облик физики останется у нее не навсегда. Все заставляет, наоборот, думать, что значительную роль в создании современного вида физики играют различные временные и случайные причины (хотя это временное состояние может длиться веками и ничто не дает предвидеть его близкий конец). Следовательно разногласия и противоречия в физических теориях будут все уменьшаться по мере развития и успехов физики, и они, действительно, и уменьшились вместе с этими успехами. Они не коренятся в самом существе физики; они присущи начальной фазе ее развития.

5. Поэтому при чтении размышлений любого физика по поводу физики никогда не замечаешь у него ни малейшего сомнения насчет глубокого единства его науки и конечного согласия теорий, по крайней мере, в их общих чертах. Все физики полагают, что наличные разногласия только временного характера. Эти разногласия, касающиеся лишь побочных средств, с помощью которых ученый достигает желанных им результатов. Но эти побочные средства, неизбежно вытекающие из недостатка наших познаний, не являются, собственно говоря, составными частями научного построения. Они похожи скорее на окружающие постройку леса, которые убирают по окончании постройки.

Дюгем, несмотря на ту настойчивость, с которой он говорит о произволе ученого в выработке физической теории, и несмотря на ожесточенную борьбу его с механистической концепцией, утверждает самым недвусмысленным образом, что посреди хаоса различных теорий неизбежно определяется выбор в пользу одной, и только одной теории.

Пуанкаре – это один из физиков, который, как историк физики, лучше всего показал единство ее развития при всех временных разногласиях. Как и Дюгем, он неоднократно подчеркивал тот факт, что от самых общих, на первый взгляд, наиболее рискованных концепций теоретической физики ничего никогда не пропадает. Время обнаруживает их недостаточность, но сохраняет их, как частичные выражения наших физических познаний. Принципы могут стать бесполезными и непригодными для новых отраслей науки, но они тем не менее остаются пригодными для систематизации старых областей ее; физик вводит их к тому же таким способом, что никогда нельзя будет доказать ложности их. В лекциях, прочитанных Пуанкаре в Saint Louis, он составил таблицу принципов, признаваемых современной физикой: принцип Майера, или принцип сохранения энергии, принцип Карно, или принцип деградации энергии, принцип Ньютона, или принцип равенства действия и противодействия, принцип Лавуазье, или принцип сохранения массы, принцип наименьшего действия. В этих принципах сохраняется – в явном или неявном виде – сущность принципов, выработанных физиками, начиная с эпохи Возрождения. Это было наилучшим способом показать единство современной физики и единство ее развития. И мы понимаем, что знаменитый ученый мог закончить одну из своих статей, появившуюся до указанного выше цикла лекций, следующими словами: «В конечном итоге мы приблизились к единству».

6. Самое убедительное доказательство этой монистической тенденции физико-химических наук дается как анализом принципов, принятых в общих теориях физиков, так и утверждениями этих последних. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить изложение теоретической физики, скажем, у Дюгема и у какого-нибудь механиста. Все различие заключается в том лишь, что механист поступает по правилам эвклидовского метода, переходя от частного, исключительного случая к общему случаю путем постепенных обобщений, между тем как Дюгем кладет в начало общий случай, резюме всего опыта, и находит потом частные случаи, прибавляя или отнимая добавочные условия. Первый устанавливает общую формулу постепенными расширениями, как бы следуя таким образом за ходом открытий. Второй исходит из наиболее общей и наиболее недавней формулы: он рассматривает ее, как нечто готовое, и спускается к частным случаям, которые одни только и были известны прежде. Но, если не говорить о способе изложения, то содержание, в конце концов, тождественно.

7. В энергетической теории пытаются объединить все наши знания, исходя из основных принципов термодинамики, из общих законов, касающихся превращения энергии: закона сохранения энергии и принципа Карно. Механистическая же теория пытается, наоборот, объединить все законы физики, исходя из принципов механики: сохранения массы, принципа равенства действия и противодействия, принципа наложения движений. Но в энергетической теории мы вскоре находим сызнова принципы механики: в ней принимают, что законы механики выводятся из законов, касающихся энергии, когда абстрагируют от всего, что не есть движение в материальных системах, когда упрощают эти системы, устраняя все те необходимые ограничения, которые приносят с собой немеханические проявления энергии. Точно также и в механистической теории принимают, что следует исходить из самых простых и общих элементов, представляющихся наблюдению физика – именно из движения и его законов, и что постепенно можно будет усложнить эти крайне простые и общие законы в целях совпадения результатов теории с опытом. Таким образом можно будет найти все законы относительно различных форм и проявлений энергии или исходя из принципов механики, или же – согласно новейшим механистическим теориям – исходя из общих законов электромагнитизма. Словом, можно сказать, что разногласия, существующие, бесспорно, между двумя великими физическими теориями по вопросу о способе координирования результатов опыта, незначительны. Классификация остается той же самой. Различен лишь способ изображения этой классификации, различны те искусственные элементы в ней, которые вводятся под давлением различных потребностей науки.

8. Но, впрочем, что удивительного в разногласиях, к которым приводят физические теории? Разве мы не наблюдаем в науках, кажущихся нам наиболее точными и установленными, разве мы не наблюдаем в математических науках аналогичных разногласий в зависимости от той роли, которую приписывают интуиции, т. е. конкретному представлению наряду с чисто абстрактным сцеплением отвлеченных понятий? Разногласия между энергетикой и механистической концепцией по существу того же порядка; но, так как предмет физической науки гораздо сложнее, то эти разногласия и кажутся более обостренными.

Но мы, может быть, в состоянии найти скрытую пружину того столкновения мнений, которое наблюдается почти во всей области научного творчества. Может быть, эта причина – психологического порядка и, следовательно, никоим образом не затрагивает вопроса о ценности науки, подобно тому, как факт различия характеров не затрагивает ценности какого-нибудь социального правила. В зависимости от воспитания или духовного типа люди обладают, как это было замечено всеми психологами, абстрактным или конкретным воображением. Одни с трудом представляют себе образы, но зато они легко двигаются в сфере общих идей. У них поэтому стремление абстрагировать, сводить все к отвлеченным понятиям и к логическому сцеплению. Они устранят, или будут думать, что устранили, все следы интуиции. Другие, наоборот, не могут представить себе отчетливо столь абстрактных формул; они должны всегда заимствовать у конкретной интуиции образные элементы, напоминающие им предметы такими, какими они их воспринимают. Они не способны ни мыслить без образа, ни связывать идей, не ассоциируя между собой образов. У них непременно меньше логической строгости, чему у первых, и они меньше интересуются совершенной строгостью; но, с другой стороны, у них более живое чувство конкретного, они лучше видят оттенки. Они не так легко довольствуются общими идеями и они желают проникнуть в саму природу вещей.

Это замечание, которое точно формулировал впервые Дюгем, влечет за собой, на мой взгляд, еще другое: оба рода воображения одинаково полезны и необходимы для физической науки и, может быть, вообще для науки, ибо каждый из них особенно пригоден для одной стороны научной работы. Абстрактные умы особенно хороши для координирования уже добытых и прочно установленных результатов; благодаря им наука приобретает логическую строгость и рациональную точность. Конкретные же умы хороши для открытий; но теория науки показала бы нам, что мы им, главным образом, обязаны большей частью того, что мы знаем. Нетрудно понять, что энергетические теории будут делом умов первого рода и что они превосходно будут служить в целях классифицирования и утилизирования уже добытого знания. Механистические же теории будут делом умов конкретных и будут служить, главным образом, в целях дальнейших изысканий и открытий.

Итак, мы вправе, как кажется, утверждать, что теоретические разногласия имеют своим источником две особенных формы воображения. Каждый ученый тяготеет к методу, лучше всего подходящему к его умственному типу. Разногласия имеют, значит, второстепенное значение, ибо они не выходят из сферы частных приемов, с помощью которых каждый ученый работает – как ему кажется, наилучшим образом – для возведения здания науки. Наука же сохраняет посреди всех этих индивидуальных разногласий, которые могут идти ей лишь на пользу, всю свою ценность, необходимость и универсальность.

Мало того, есть целый ряд физиков (например, Вант-Гофф)[8], которые без всяких колебаний признают энергетику и механистическую концепцию двумя, одинаково ценными и одинаково необходимыми, формами теоретической физики. Они не только могут существовать бок о бок, не нарушая тем единства физики, но они и должны существовать таким образом в целях довершения его. С этой точки зрения, энергетическая теория представляла бы в самой строгой и самой трезвой форме данное в каждый момент достоверное содержание физической науки. Она могла бы также превосходно служить для всякого рода приложений и применений теоретических результатов. Она являлась бы своего рода безошибочным справочником наших физических знаний и инженерных наук. Наоборот, механистическая гипотеза была бы неразлучным спутником исследователя, лабораторного работника. Она побуждала бы постоянно к объяснению, к открытиям, к движению вперед. В ней нужно было бы видеть драгоценное орудие открытий и изобретений. Таким образом, энергетика – это изящное описание того, что мы знаем – и механистическая концепция – это настойчивое усилие и попытка объяснить то, что мы не знаем – должны, с этой точки зрения, оказывать друг другу взаимную поддержку к вящему преуспеванию физики.

9. Таким образом, современная физика одушевлена однородными, общими стремлениями. В ней нет ничего такого, что заставило бы нас потерять доверие к ее познавательной ценности, к ее универсальному значению для всякого ума, устроенного, как наш ум.

Наука по-прежнему остается общим делом всех.

И если разум, «естественное просвещение», как говорили у нас в XVIII веке, «здравый смысл», как говорили в XVII веке, являются теми именами, которые дают этому коммунизму понимания, то наука есть воистину дело разума. Она рациональна в своих мельчайших частях, ибо она всегда имеет своей целью необходимость, и только ее и имеет целью. Сама по себе она не интересуется никаким практическим применением. Она предоставляет это различным прикладным знаниям, обрастающим ее. Она, наконец, всегда вбирает в более обширное творение индивидуальные особенности, имевшие для нее лишь временное значение. Слова Клод Бернара остаются верными: «Если искусство – это я, то наука – это мы».

10. Наука – это мы: в этой формуле ясно сказывается чувство объективности науки, объективности, сделанной из необходимости и универсальности. Наука – это то, что знаем все мы, что не зависит от моего вкуса, моего склада ума, моей воли, моего произвола, а от общих свойств наших интеллектов: от человечески необходимых и человечески универсальных свойств и условий познания. Такого рода антропоморфизма нельзя избегнуть; но достаточно заметить, что, понимаемый таким образом, он является антитезой антропоморфизма в обычном смысле слова. Наука – это наша мера вещей, но это не мера вещей того или иного человека, того или иного умственного типа, того или иного общества: а ведь в этом последнем смысли понимают обыкновенно слово «антропоморфизм». Если желать применять эпитет «антропоморфный» к науке, то следует взять термин άνθρωπος не в индивидуальном или видовом, а в родовом смысле. В этом случае слово «антропоморфный» равнозначаще с понятием о необходимом и всеобщем для всего, принадлежащего к человеческому роду. И если не желать пускаться в область беспочвенного мистицизма, то слова «необходимый и всеобщий» могут означать для человека лишь то, что принудительно навязывается всем существам.

Но это в то же время раскрывает перед нами и момент субъективности в объективности науки. Наука есть творение человека, инстинкт вида, продукт, общий всем человеческим обществам на некоторой ступени их умственного развития. Она – творение человечества. Бэкон сказал, что искусство – это «человек, прибавленный к природе». Взятое таким образом, это выражение ошибочно, ибо не человек вообще прибавляется здесь к природе, а отдельный человек, индивид. Искусство – это природа, рассматриваемая через некоторый темперамент, некоторый исключительно оригинальный гений. Но формула Бэкона отлично подходить к науке: в этом случае подлежащее предложения может быть взято во всей своей общности. Наука – это человек, прибавленный к природе, это общая природа, рассматриваемая через человеческую природу; это то, к чему должны одинаково прийти все люди, когда они пытаются придать максимум достоверности и точности своему знанию.

Отсюда следует, что психологическая структура человека, что функционирование его познавательных способностей должно оставлять в науке неистребимый след. Наука носит на себе печать человеческого изготовления. В ней всегда будет чувствоваться вмешательство работника, каково бы ни было его желание стушеваться, желание скорее отражать, чем преломлять и искажать. Но в ней дает себя знать вмешательство не того или иного частного работника, если не говорить об исключительных случаях и не иметь в виду оттенков, исчезающих вместе с временем и успехами науки. На всяком научном произведении критика увидит клеймо человеческого труда, а не печать той или иной отдельной личности.

11. Все предыдущее приводит нас к следующему заключению: ничто не побуждает нас рассматривать современную физику как образчик произвольных спекуляций или как простую сумму технических правил. Ничто не побуждает отнять у нее ее теоретическую, познавательную ценность. Кризис, который будто бы пережила физика и который якобы завершился ее официальным банкротством, существовал, может быть, в воображении литераторов и полемистов. Во взглядах физиков на их науку и в полученных ими результатах невозможно найти серьезных оснований в пользу этого утверждения. А к кому обращаться за разрешением этих вопросов, как не к физикам? Физика – это произвольный декрета духа, физика – вовсе не объективная и экспериментальная наука, физика – вовсе не наука о природе, не «физическая наука»: все эти остроумные рассуждения напоминают гегелевскую диалектику и искусство примирения противоположностей. Но если сопоставить это истолкование с фактами, т. е. с историческими данными, с документами, находимыми у физиков, то оно оказывается основывающимся на простом злоупотреблении словами. Сторонники его просто искажают смысл некоторых весьма образных выражений, употребленных в видах бóльшей резкости некоторыми учеными в их борьбе с непримиримым метафизическим догматизмом прежней механистической концепции. Они совершенно извратили смысл происшедшего в современной физике изменения, изменения нормального, совершающегося в направлении ее эволюции и общей научной эволюции, по крайней мере, с эпохи Возрождения. Это истолкование ни в чем не соответствует духу современной физики; оно совершенно не считается с ним, не считается с потребностями и истинным состоянием современной физической науки. Поэтому, если оно и вызвало оживленный интерес у публики и у философов, то физики, вообще говоря, отнеслись к нему равнодушно и пренебрежительно.

Достаточно анализировать хотя бы самым общим образом философские идеи современных физиков, чтобы убедиться в их крайнем многообразии и различии. В них можно встретить отзвуки самых противоположных направлений современной философской мысли. В общем, с точки зрения объекта физики мы встречаем физиков, для которых сущность вещей заключается в качестве (Оствальд, Дюгем, может быть, Липпманн), и других физиков, для которых он заключается в количестве (огромное большинство кинетистов). С этим делением пересекается другое, по вопросу о теории познания. Одни думают, что в научном познании исчерпывается вся природа объекта, что в конечном результате физика поглотит метафизику и что не будет больше непознаваемого (Оствальд, большое число кинетистов). Другие думают, что научное познание лишь часть познания, что оно ограничено, что оно никогда не удовлетворит само себя: Ignorabimus (Дюгем среди метафизиков качества; Дю Буа Реймон среди механистов). Оствальд думает, что. если можно было высказываться за ignоrabimus, то потому, что стояли на точке зрения механистической и атомистической концепции. Однако, Дюгем, исповедующий, как и Оствальд, метафизику и космологию качества, высказывается, с точки зрения чистой физики, в пользу этого самого ignorabimus.

Но, несмотря на эти различия в философских воззрениях (мы здесь брали лишь крайние тезисы, оставляя в стороне все оттенки), между всеми физиками царит полнейшее согласие насчет физической науки, ее общего духа, ценности ее результатов и того, чтó обосновывает эту ценность.

В то время, как о философии (по крайней мере, в известной мере) всякий может сказать, как и об искусстве: философия – это я», мы вынуждены, в конце концов, все сказать: «наука – это мы».

Перевел П. Юшкевич

Г. Мило.

Рациональная наука

Что такое рациональная наука? Это некоторая попытка объяснения вещей. Что же характеризует эту попытку? То, что она опирается на нашу уверенность, что за мимолетной изменчивостью явлений дух способен обнаруживать неизменное. Заниматься рациональной наукой это значит, согласно самому определению, стараться формулировать некоторые постоянные отношения в виде суждений, именующихся законами. А что такое вещи, которые приходится объяснять? Это – явления, феномены.

Остается узнать, как мы формулируем законы. Возьмем ряд примеров из восходящих по степеням научности областей и, разлагая их на составные элементы, покажем, что они представляют собою конструкции, все более удаляющиеся благодаря своему субъективному или произвольному характеру от тех опытных данных или материалов, которые являются как бы принудительно-навязанными нам.

Первый пример

«Увидев молнию, слышишь гром». Вот закон, обнаруживающий постоянное отношение. Свое содержание он высказывает независимо от всех изменчивых условий времени, места, воспринимающих лиц.

Что такое «молния», «гром»? Это данные нам явления, представляющие собою в первом случае зрительное, во втором – слуховое впечатление, и связанные отношением временной последовательности. Да и сама идея временной последовательности тоже – данный нам элемент; каковы бы ни были ее происхождение и сущность, – она также принудительно навязывается нам, как и чувственные впечатления. Таким образом все элементы нашего закона являются данными нам представлениями, в создании которых, как мы это сами ощущаем, наша свободная творческая деятельность не причем. В лучшем случае проявления ее могли бы быть сведены к тому, что она выделяет в поле сознания некоторые представления, которым придает своего рода законченность, изолируя их, рассматривая отдельно, превращая в предметы и наделяя именами. Но ведь каждое отдельное представление и без того с такой четкостью выделяется из непрерывного ряда идей и ощущений – так сказать дефилирующих перед нами, – что едва ли есть основание настаивать на этом личном вмешательстве нашего ума. – Рассмотренный нами закон типичный образчик общедоступных индукций, из которых составлены науки, где теории отведено мало места.

Второй пример

«Фосфор плавится при температуре в 44 градуса». – Не говоря уже о процессе плавления твердого тела (будем считать этот процесс данным) – зададим себе вопрос, что означают слова «фосфор» и «температура в 44 градуса»?

Следует ли считать фосфор вещью «данной», т. е. такой вещью, которая и в природе, и в лаборатории ученого является перед нами как бы заранее наделенная всеми свойствами, о которых трактуют и будут трактовать в будущем учебники химии? Если держаться такого взгляда, то никогда не удастся узнать, что такое фосфор, потому что в одинаковой мере бесчисленны и свойства, которые он обнаружит, и условия, при которых он будет наблюдаться. Однако, ученый, говорящий о фосфоре, встречает полное понимание со стороны собеседников, да и сам очень хорошо понимает, о чем говорит: стало быть в значении слова нет ничего темного или двусмысленного. И в самом деле, что называется фосфором, вполне точно характеризуется небольшим числом признаков, которые с легкостью могут быть перечислены химиком. Дело в том, что он сам произвел некоторый подбор этих признаков для определения фосфора. Спрашивается: производил ли он этот подбор по какому-нибудь навязанному ему извне правилу? Можно ли сказать, что он не мог не остановиться, для характеристики фосфора, именно на данных признаках? Где же, однако, можно найти принцип, который содержал бы всю эту принудительную силу? Разве в химии существует основное правило, согласно коему надо всегда иметь ввиду то или иное особое физическое свойство, например, цвет, запах, удельный вес, растворимость в тех или иных жидкостях и т. д.? Вдобавок существуют модификации фосфора (красный фосфор, черный фосфор и т. д.) и эти модификации во всех перечисленных выше отношениях отличаются от того тела, которое обычно называется фосфором. – Быть может скажут, что для характеристики тел, изучаемых в химии, необходимо обращать внимание на химические свойства. Но и самые, так сказать, повседневные химические свойства (например, действие на кислород, действие на живой организм) не те же у красного фосфора, что у обыкновенного. Приходится поэтому отказаться от ссылки на «принудительное правило». Нет сомнения, что определение химика докажет свою правомерность очень вескими доводами, которые сделают его до некоторой степени естественным, объяснят и оправдают его; – но во всяком случае здесь уже обнаружится весьма ощутимый остаток свободной деятельности ума, решающего по собственному почину выбрать из бесчисленного количества доступных наблюдение свойств некоторую определенную их группу и превращающего ее в теоретическое определение фосфора.

Впрочем, и в данном случае, «конструкт» еще довольно близок к «данному». Перейдем, однако, ко второму элементу, содержащемуся в нашем законе. Что означают слова: температура в 44 градуса? Что такое градус? – У нас есть представление о температуре; мы понимаем без всяких комментарий, что значат слова: эта вещь горяча, эта – холодна. Мы хорошо понимаем друг друга даже и в том случае, когда, сравнивая несколько впечатлений, говорим, например, что здесь теплее, чем там, а сегодня теплее, чем вчера. Но все это отличается от понятая, которым пользуется физик, а именно от понятия о точной мере температуры.

В самом деле, если довериться одним нашим ощущениям, то что можно было бы разуметь под словами: температура вдвое или втрое высшая другой? – Физик нам скажет, что для того, чтобы придать смысл этим оборотам речи, он ставит на место наших неопределенных и смутных ощущений некоторое явление, доступное не только наблюдению, но и точному измерению, а именно: расширение столбика ртути, заключенного в стеклянную трубку; ставя свой прибор сначала в тающий лед, затем – в пары кипящей воды, он намечает на трубке число 0 и 100 в тех точках, которых при этих условиях будет касаться уровень ртути; затем он делит на сто равных частей расстояние между этими двумя точками и, наконец, перенумеровывает эти деления, отмечая их цифрами 1, 2, 3… и т. д. вплоть до 99 и 100. Если при известных условиях уровень установится на 44-ом делении, надо будет сказать, что температура достигла 44 градусов.

На этот раз трудно не заметить, сколько произвольного содержится в построении физика; понятие градуса, в том виде, в каком оно получается при помощи вышеописанной процедуры, является чистейшим творением ума. В самом деле, ученый самовольно решает: во-первых, что температура будет измеряться расширением некоторого тела; во-вторых, что этим телом будет столбик ртути, находящейся в стеклянной трубке; в-третьих, что равным изменениям температуры будут соответствовать равные перемещения уровня ртути.

Возможно, что расширение тел наиболее распространенное и наиболее легко уловимое из явлений, сопровождающих изменение температуры; возможно, что именно ртуть представляет такие практические гарантии однородности и чистоты, которые едва ли могли бы быть обнаружены у какого-либо иного тела; возможно, наконец, что пропорциональность – наиболее простое, наиболее естественное из всех отношений, которыми мы могли бы пытаться выразить функциональную связь между изменением температуры и изменением объема; все это возможно, но ведь все это – соображения, оправдывающие конструкцию физика, но отнюдь не принуждающие к ней. Можно ли в самом деле утверждать, что понятие градуса, выработанное указанным способом, имеет своим точным и необходимым коррелятом некоторую постоянную природную сущность? Правда, физик говорит о коэффициенте расширения тел, об удельной теплоемкости и т. д., указывая этими терминами на известные постоянные количества (количества объема, количества теплоты и т. д.), которые выдвигаются на сцену при изменении температуры на 1 градус и остаются одинаковыми при переход от 5 градусов к 6-ти и от 90 градусов к 91-му. Значит ли это однако, что свободно сконструировав в своем уме понятие градуса температуры, ученый и впрямь случайно напал на некоторую природную сущность, на некоторую содержащуюся в самом данном функцию, которая господствует над необозримым множеством отношений между вещами? Достаточно развернуть любой учебник физики, чтобы понять, что дело обстоит не так. Эти постоянные коэффициенты прежде всего введены ученым инстинктивно: и теперь, как во времена эллинов, мы склонны считать основным законом изменений, так сказать, самым естественным законом – тот, который выражается в виде прямой пропорциональности. После того, например, как градусы уже конструированы, представляется, что при подъем температуры на 50 градусов прирост объема любого вещества должен удвоиться в сравнении с приростом, получавшимся при подъеме температуры на 25 градусов; другими словами, представляется, что для любого вещества можно установить постоянный коэффициент, указывающий прирост объема при повышении температуры на один градус. Однако, тщательное наблюдение весьма скоро обнаруживает, что это не более как иллюзия; что в известных пределах можно считать расширение твердых тел прямо пропорциональным температуре, но что это совершенно неверно в отношении жидкостей. С теми же соображениями встретилась бы и попытка установить коэффициент удельной теплоемкости для любого вещества. Понятие градуса, в том виде как оно создано физиком, отнюдь не связано некоторым абсолютным отношением с явлениями природы. И поэтому каждый раз, как в формулу физического закона войдет термометрическая температура, мы вспомним, что форма этого закона отчасти является свободным созданием ученого и что форма эта была бы иною, если бы в основу ее было положено иное соглашение относительно измерения температуры. Пусть, например, на место ртути будет поставлена вода; расширение твердых тел, выражавшееся доселе, по крайней мере в известных пределах, простой формулой kt, теперь будет определяться другой формулой:

at + et^2 + ct^3.

Здесь нет никакой аналогии с тем, что произошло бы при замене метра – в качеств эталона длины – полуметром. При такой смене все размеры изменились бы (они удвоились бы), но форма отношений между расстояниями осталась бы прежней; два расстояния, из коих первое было при измерении метром, например, втрое больше второго, сохранили бы то же самое отношение и при измерении их полуметром. Наоборот, две температуры, из которых одна вдвое больше второй, уже не имеют того же соотношения при замене ртутного термометра водяным.

Таким образом, мы видим, как в наш закон вводятся элементы, построенные умом ученого и резко отличающееся от «данного материала» своим произвольным и свободным характером. Здесь перед нами как бы вторая ступень субъективности, связанной с предметами, к которым относятся законы теоретической науки. Первая ступень субъективности заключается в том, что всякая наука стремится к объяснению и познанию одних только явлений; на второй ступени самые явления, которые все же нужно считать данными, замещаются в науке элементами, до известной степени самовольно построенными нашим умом.

Третий пример

«Каждая планета описывает эллипс, в фокусе которого находится солнце, причем площади, описываемые радиусом-вектором, пропорциональны временам».

Прежде всего, что такое эта эллиптическая траектория, о которой здесь говорится? Эллипс принадлежит к числу линий, которые были определены и изучены в свое время греческими геометрами. Умственный склад этих ученых заставлял их слишком тесно переплетать реальное с идеальным, слишком заботиться о вещественной основе для понятий, чтобы можно было сказать, что говоря о геометрических линиях, они всецело отвлекались от всяких наглядных и чувственных данных. Тем не менее, читая Эвклида или Аполлония, чувствуешь, что если созерцание не потеряло еще у них все свои права и если его свет продолжает озарять мысль геометра, то все же эта мысль направлена первее всего на количественные понятия, связывающая некоторые несводимые элементы: расстояния и углы. Эллипс отнюдь не входит в рассуждения геометров (какие вошел он впоследствии и в вычисления Кеплера) своей наглядной формой, т. е. своим видом непрерывной, круглой, более или менее уплощенной линии, охватывающей некоторую часть плоскости; эллипс входит в эти рассуждения только одним определенным свойством любой своей точки, – тем свойством, что эта точка образует с некоторыми другими постоянными точками фигуру, элементы которой связаны определенным количественным отношением. Поэтому значение эллиптической траектории, о которой говорится в законе Кеплера, такое: каждое положение планеты, если рассматривать его совместно с другими точками, одна из коих занята солнцем, образует геометрическую фигуру, между элементами которой можно обнаружить специальное количественное отношение, которое служим определением точки эллипса и его фокуса. Следует ли видеть в этой формуле, связывающей все положения планеты, описание вещи, данной нам в виде факта?

Уже из наших отрывочных указаний явствует, что эта формула может иметь смысл лишь на почве особого языка, построенного из всех постулатов определений, понятий, составляющих самую основу геометрии; об этом языке здесь не место распространяться. Но даже если принять этот язык без всяких оговорок, то ясно все же, что форма отношения, которым определяется траектория, зависит существенным образом от выбора точек, с которыми мы соотносим положения планеты. Пользуясь тем же геометрическим языком, но соотнося положения планеты к земле, принимаемой за исходную точку, древние приходили к выводам, дававшим столь же ясный ответ во всех положениях планет. Быть может скажут, что принимать за исходный пункт подвижную точку – несколько искусственный прием, солнце же по меньшей мере является неподвижной точкой. Но, нисколько не пытаясь умалить великое значение шага, сделанного астрономами в тот день, когда система Коперника была поставлена на место системы Птоломея, все же следует признать вместе с астрономами, что и неподвижность солнца является не более как фикцией и что, вообще говоря, движение планет, как оно рисуется нам в настоящее время, представляет собою относительное движение. Кто возьмет на себя смелость утверждать, что через несколько веков или несколько тысячелетий не вздумают относить положения планет не к солнцу, а к иной точке, быть может даже воображаемой, но отвечающей некоторому идеальному определению?

Но это еще не все. Что такое вещь, которую мы называем планетой? Можно ли ее назвать данным нам элементом?

Прежде всего, слишком очевидно, что, применяясь к геометрическому языку, массу планеты надо сосредоточить в одной точке. Конечно, это не представляет никакого серьезного затруднения для нашего воображения, и ради такой малости мы не стали бы говорить об активном вмешательстве нашего ума. Но вмешательство это становится уже более явным, если вспомнить, что точка, о которой идет речь, никоим образом не открывается нам сама собою: было бы ошибкою полагать, что она просто совпадает с тем местом, куда мы указываем пальцем, глядя на планету, – или даже с точкою, определяемой подзорной трубой, ось которой совпадает с определенным геометрическим направлением. Не говоря уже о системе координат, нанесенной астрономами на небесном своде и аналогичной системе земных долгот и широт, – неисчислимое количество более или менее сложных построений отделяет еще астронома от искомого и входит поэтому в определение этой точки (которым мы ее и замещаем).

У каждого из находящихся в лаборатории приборов есть своя собственная теория, и вдобавок им нельзя пользоваться, если он не находится в нормальных условиях, т. е. в условиях предписанных теорией. И вот для того, чтобы проверить, что тот или иной телескоп, вращающийся вокруг своей оси, действительно вполне точно находится в плоскости меридиана или даже, что те или иные части приборов строго вертикальны или горизонтальны – приходится пускать в дело Бог знает какой ворох всевозможных понятий. Когда же астроном признает себя вправе взглянуть в свою трубу, он еще далеко не сразу может определить точное направление, которое можно было бы считать за истинное направление наблюдаемой звезды. Надо еще предварительно внести в показаниe прибора целый ряд поправок, а элементы, входящие в эти поправки – температура, атмосферическое давление, плотность воздуха и т. д. – в свою очередь могут быть определены только при помощи приборов, из коих наименее «научными», наименее удаленными от данного могут еще пожалуй считаться те, при помощи которых определяется температура и о которых мы говорили по поводу предыдущего примера. Вдобавок недостаточно уметь определять количества, который через посредство целого ряда построений будут служить для измерения элементов поправок; надо еще принять известное число специальных теорий, дающих формулы, служащие для соединения этих количеств в формулу поправки. Укажем в виде примера на формулы, касающиеся атмосферического светопреломления. Лучи, доходящие до нас от небесных тел, должны пересечь нашу атмосферу, т. е. ряд слоев неодинаковой плотности; как считаться с этим обстоятельством? Можно, по примеру Кассини, поставить на место нашей атмосферы атмосферу с некоторой средней плотностью; можно, следуя Ньютону, считать плотности слоев пропорциональными давлению, как будто температура оставалась бы везде однородной; можно просто допустить вместе с Лапласом, что слои одинаковой плотности сферичны и притом концентричны и т. д. Каждой гипотезе отвечает более или менее сложная формула поправки.

Наконец, не только явно сознаваемые теории и высказанные со всей обстоятельностью гипотезы являются теми построениями, которые отделяют наблюдателя от наблюдаемой вещи; ту же роль часто играют почти бессознательные соглашения или определения, на которых никто не подумает остановиться. Например, какие бы ни применялись приборы, каким бы способом не уточнялось поправочными формулами направление, принимаемое за направление звезды, во всех случаях опираются на то, что в пустоте и однородной среде свет распространяется прямолинейно. Известно однако, что это не экспериментально доказанный факт: явление тени, казалось бы доказывающее его, во-первых, не отвечает достаточно точным геометрическим условиям (ибо источник света не может быть приравнен к точке); во-вторых, не допускает и исключения, например, в виде явления дифракции, которые, по-видимому, противоречат факту прямолинейного распространения. Таким образом, эта прямолинейность отнюдь не является истиной, данной нам, принудительно навязывающейся, а скорее утверждается в виде основного постулата геометрической оптики.

В итоге смысл рассматриваемого закона может быть выражен так: выбрав несколько основных точек и пользуясь языком обычной геометрии, можно подчинить некоторому количественному отношению известную движущуюся точку, которая – благодаря нескончаемой цепи промежуточных построений, – может считаться отвечающей образу некоторой планеты.

Вторая часть составляющего наш пример закона: «площади, описываемые радиусом-вектором, пропорциональны временам», даст нам повод обнаружить новое основное построение, касающееся измерения времени; мы могли бы указать на него уже по поводу простого определения координат планеты, но мы отложили наши замечания, чтобы избежать лишнего усложнения.

Представление времени нам дано; каков бы ни был его источник и смысл, оно неразрывно связано с нашей мыслью. То же можно сказать и о понятии длительности или промежутка времени. Наконец, каждый поймет нас, когда мы будем сравнивать промежутки времени по их длине, когда например, мы скажем, что событие продолжалось дольше другого, или говоря о двух разных явлениях, которые одновременно начались и одновременно окончились: их продолжительность одинакова. – Но как перейти отсюда к численному сравнению, которое необходимо для точного измерения последовательных или разделенных дальнейшими интервалами промежутков времени? Каким способом можно истолковать равенство двух таких промежутков, или, говоря вообще, некоторые их численные соотношения? Само собою напрашивается заместить и здесь, как при измерении температур, смутное и не поддающееся точному определению восприятие, рассмотрением некоторого движения, последовательные фазы которого могут служить для фиксирования промежутков времени. Но спрашивается, какие серии обстоятельств нужно брать для определения равных промежутков? Быть может, скажут: тождественные серии. – Но как узнать, что явления, протекающие на наших глазах, происходят при тождественных обстоятельствах? Говорить ли о всей совокупности обстоятельств? Но эта всеобъемлющая совокупность представляет собою неуловимую химеру, и уж конечно ускользает от всякого непосредственного контроля. Или, может быть, дело идет только о существенных обстоятельствах, т. е. тех, которые более всего поражают нас и, по-видимому, в сравнении с другими, обладают самым важным значением? Но по каким признакам узнать эти существенные обстоятельства? Экспериментальная наука постоянно показывает нам, что ряды условий, признаваемых нами существенными для некоторого явления, непрерывно меняются. Пусть, например, попытаются счесть единственным существенным обстоятельством в факте кипения – температуру жидкости; не замедлят натолкнуться на огромную роль, которую играет другое обстоятельство: атмосферическое давление. Изменение давления некоторой массы газа представлялось Мариотту обусловленным только одним существенным обстоятельством: объемом; однако, в закон Мариотта пришлось неоднократно вносить изменения и поправки, последовательно вводя в него целый ряд новых элементов. Словом, приходится отказаться от привычки видеть в явлении ограниченное число естественных условий, которые давали бы нам возможность устанавливать абсолютную тождественность событий. Поэтому мы волей-неволей обязаны производить выбор – т. е. самовольно выбирать и движение, которым мы будем пользоваться для фиксирования промежутков времени, и обстоятельства, при помощи которых мы будем устанавливать равенство двух фаз этого движения. Никто, конечно, не станет отрицать, что видимое вращение небесного свода является для нас удобнейшим хронометром, – при том, однако, условии, что мы решим считать одинаковыми те промежутки времени, которые соответствуют одинаковым угловым вращениям. И при этом необходимо признать, что эта равномерность вращения допущена нами в виде основного определения – обстоятельство, которое слишком часто недостаточно ясно сознается. Не говоря даже о тех, кто пытается точно доказать равномерность суточного вращения при помощи часовых механизмов (они забывают, что в конечном счете наиболее точные механизмы такого рода, – а именно астрономические часы регулируются по последовательным прохождениям одной и той же звезды через меридиан), – вспомним, что и сам Авг. Конт говорил об измерении времени: «В данном случае следует признать прежде всего, что наиболее совершенный хронометр – само небо, благодаря точной равномерности своего видимого суточного вращения». Здесь как будто точная равномерность суточного движения устанавливается не в виде определения, а в качестве природной реальности: это заставляет вспомнить о греках и в частности о Платоне, который рассказывает в «Тимее», как вследствие установления правильных движений светил возникло и само время. Однако, современная астрономия показывает нам, что для объяснения некоторых неправильностей в движении планет, а в частности – луны, возможно внесение некоторых поправок в «совершенный хронометр», т. е. возможен отказ от признания точной равномерности звездных суток.

Четвертый пример

«Все планеты испытывают со стороны солнца притяжение, интенсивность которого обратно пропорционально расстоянию». Можно ли сказать, что за время, отделяющее Кеплера от Ньютона, наука открыла динамические силы, т. е. сущности, являющиеся подлинными причинами движений, а заодно и способы точно определять направления этих сил и точно измерять их интенсивности? Имеем ли мы здесь дело с данными нам элементами, которые были только обнаружены учеными? Нет, – это конструкции, выработка которых закончилась в эпоху Ньютона.

Понятие силы, как данного, можно сказать, столь же старо, как человечество, и имеет свои обозначения на всех языках: понятие это означает усилие, давление, нажим и измеряется прежде всего некоторым, как говорят, статическим эффектом, например, сжатием пружины. Если с такого рода силой соотносят приведение покоящегося тела в движение – то это еще куда ни шло; действительно, получается впечатление, что здесь только оформляется давно известный факт. Но когда начинают говорить о постоянной или переменной силе, сопровождающих движущееся тело по всей его траектории, причем незаметно никакого следа нажима, давления, тяги, удара – то что это может означать?

Чтобы понять это, нужно прежде всего ознакомиться с законом инерции, в том виде, в каком он лег в основу рациональной механики: «если к движущемуся телу не прилагается никакая сила, то движение его будет равномерным и прямолинейным». Отсюда следует, что к телам, движение которых не удовлетворяет двум вышеуказанным условиям, обязательно прилагается некоторая сила, и это, конечно, относится ко всем планетам. Но что же такое этот закон инерции? Можно ли признать его самоочевидным a priori, как думают некоторые ученые? Их доказательство сводится к утверждению, что при отсутствии какой бы то ни было внешней силы не видно никакого основания, чтобы движение не продолжалось по тому же направлению и с той же скоростью[9]. Немного найдется положений, которые нельзя было бы доказать таким же способом и вряд ли нужно настаивать на совершенной мнимости подобного якобы обоснования. Быть может, сошлются на категории и на принудительную силу, с которою навязывается нашему уму закон, что каждое изменение имеет причину. Сила в таком случае являлась бы просто причиною изменения скорости, а этим оправдывался бы a priori закон инерции. Но будем осторожны. Закон причинности, на который ссылаются как на принудительный для ума, во всяком случае не более чем рамка, которая приспособится к опыту и заставит нас при виде каждого изменения постулировать причину. Почему же, однако, говоря об изменении, мы ограничимся одним только его частным видом, а именно изменением одного лишь кинетического условия, именуемого скоростью? Разве нельзя назвать изменением тот простой факт, что некоторое тело перемещается в пространстве, не обращая при этом внимание на его скорость, и разве нельзя постулировать причину, производящую это перемещение? И даже, если совершенно отвлечься от движения, разве нельзя считать изменением простое различие в моментах, в какие мы рассматриваем тело, и требовать силу, которая поддерживала бы покой, несмотря на течение времени? Лучшее доказательство, что все эти требования могут быть выставлены во имя причинности, это тот факт, что все они действительно были выставлены. Поэтому нельзя видеть в силе, которая, согласно закону причинности, отвечает изменению только одного определенного элемента, а именно скорости, – простую причину, постулируемую a priori для всякого изменения.

Но быть может понятие силы прямо извлечено из опыта? В защиту этого взгляда охотнее всего ссылаются на катящийся по гладкой поверхности шар, скорость которого тем менее замедляется, чем глаже отполирована поверхность, так что при уменьшении сопротивления движение, по-видимому, все более приближается к равномерному. Но что позволяет нам сказать, что это сопротивление – единственная сила, обнаруживающаяся в данном явлении? Что позволяет нам, говоря вообще, перечислять определенные силы, проявлявшаяся в некотором событии, раз мы, разбирая движение, перешагнули за первоначальное понятие силы, как непосредственно-ощутимого давления или импульса; раз мы, другими словами, имеем дело с силами, отвечающими движениям, которые совершаются без малейшего следа каких бы то ни было статических эффектов[10]. Итак, и опыт не более чем априорные доводы может заставить нас признать, что та сила, о которой говорится в законе инерции, дана нам в виде природного факта. Сам же закон инерции приобретает характер определения, заранее точно фиксирующего условия, при которых следует говорить о силе, а именно в случае, где движение не будет одновременно равномерным и прямолинейным.

Спрашивается далее: как будет измеряться сила? Какое направление и какую интенсивность припишем мы ей? Основные принципы рациональной механики устанавливают на этот счет следующие правила:

1. Направление силы совпадает с направлением ускорения, т. е. с геометрическим вектором, который можно построить в любой точке траектории движущегося тела, зная кинематический закон движения, и который в известном смысле является отображением изменения скорости.

2. Сила пропорциональна количественному значению ускорения.

Можно математически доказать, что если для некоторого движущегося тела имеет силу (Кеплеров) закон площадей применительно к некоторой центральной точке, ускорение проходит через эту точку, поэтому законы Кеплера позволяют утверждать: «сила, действующая на любую планету, проходит через солнце». Наконец, эллиптической траектории математически соответствует такое ускорение, а стало быть, согласно вышеизложенным принципам, и такая сила, которые обратно пропорциональны квадрату расстояния. Таким образом закон, взятый нами в виде четвертого примера, может быть получен из законов Кеплера посредством, можно сказать, буквального перевода, причем, однако, приходится пользоваться словарем, составленным из основных принципов динамики.

Нужно ли настаивать на том, что, установив понятие силы посредством закона инерции, мы еще ни в какой мере не определили ее направление и интенсивность? Единственное условие, требующее впредь признания, состояло в том, что сила и ускорение должны исчезать вместе, а именно в случае равномерного прямолинейного движения. Но пропорциональность между силой и ускорением, а равно их одинаковая направленность, не навязываются нам ни априорной очевидностью исходных принципов, ни доказательной силой того или иного опыта. Здесь мы в конце концов имеем дело с новым определением.

Ясно, что чем выше мы подымаемся в смысле точности научных теорий, тем больше скопляется определений, понятий, тем ярче, стало быть, сказывается творческое вмешательство разума. Ум приспособляется к данному, но построения его, как бы естественны они ни казались, во всяком случае обладают тою особенностью, что они не насильственно навязаны нам, а напротив, как мы ясно ощущаем, являются до известной степени свободными созданиями нашей творческой деятельности.

Научные гипотезы

Можно ли сказать, что научные гипотезы существенно отличаются от законов, рассматривавшихся нами до сих пор? Если мы прямо перейдем к основным гипотезам наиболее совершенной рациональной науки, – например, к эфиру и его колебаниям, – то нужно ли утверждать что мы вступаем в совершенно новую область и выходим за пределы точной науки?

Следует ли думать, что то явное присутствие произвольных построений, та наличность более или менее химерических «лесов», которые особенно ярко бросаются в глаза именно здесь, – должно заставить нас выделить гипотезы из рамок точной науки? Едва ли можно усомниться в характере нашего ответа, вспомнив наш недавний анализ, которому мы подвергли несколько законов, вырванных из самой сердцевины того, что решительно всеми признается за положительную науку. Постулаты, понятия, построения, отмеченные нами в качестве предпосылок, необходимых уже для простого уразумения этих законов, в полной мере заслуживали бы названия химер, если бы этот термин применялся ко всему, что не допускает непосредственной проверки – и при переходе к гипотезам весь вопрос сводится исключительно к разнице в степени: быть может было бы справедливо сказать, что закон сопоставляет изолированные группы явлений, тогда как гипотеза сопоставляет группы законов.

Что же касается исключительной якобы природы гипотез, которая представляется связанной с самим этим термином, то достаточно будет, для устранения этой иллюзии, показать, что о гипотезах можно говорить применительно ко всем понятиям, служащим для образования законов. В самом деле, вернемся к некоторым элементам, обрисованным в нашем предшествующем разборе. – Мы утверждали по поводу фосфора (во втором примере), что химик до известной степени самовольно создает понятие, причем сам определяет точное значение конструируемого им предмета; – разве мы не могли бы с тем же правом сказать, что он строит гипотезу, в том смысле, что делает допущение, будто реально существует тело, отвечающее его определению и являющееся в точности синтезом сопоставленных в понятии признаков? – Термометрические построения физика служат для определения того, что следует понимать под равными изменениями температуры. Но разве нельзя было бы избрать более реалистический способ выражения и сказать: физик допускает, что равным перемещениям ртутного столбика соответствуют равные изменения температуры. Конечно далеко не так просто истолковать эти последние слова в терминах абсолютного реализма; но во всяком случае если даны представления о температуре и об изменениях температуры, то позволительно, пожалуй, a priori подняться до понятия равных изменений – понятия, правда, несколько смутного за отсутствием какого бы то ни было способа опытной его проверки. Гипотеза в этом случае состояла бы в том, что мы приписали бы термометру способность производить эту проверку. Если этот способ выражения несколько труден, то не забудем, что в известные моменты он прямо руководил мыслью физика, как доказывают приведенные нами выше понятия: «коэффициент расширения», «коэффициент теплоемкости» и т. д., которые первоначально были установлены с полной наивностью, словно термометрическим градусам и впрямь соответствовали бы некоторые постоянные количества различных тепловых сущностей. – Равным образом, вместо того, чтобы видеть в прямолинейном направлении некоторого светового луча то направление, которое согласно определению, должно служить меркой для фиксации положения известной звезды (третий пример), разве нельзя просто высказать следующую гипотезу: «свет распространяется в однородной среде прямолинейно». – В том же примере мы говорили о суточном вращении, как мере к одинаковых промежутков времени. Как в вопросе об измерении температур и с теми же оговорками мы могли бы сказать и здесь: «согласно нашей гипотезе, вращение земли равномерно». – Наконец, в вопросе об основных понятиях динамики разве не допустимо (хотя и с некоторым ущербом для ясности) говорить об основных гипотезах этой науки (да так ведь и выражались ученые до самого недавнего времени)? Можно сказать например: «предположим, что если на движущуюся материальную точку не действует никакая сила, то скорость точки остается неизменной и в смысле направления, и в смысле количественного значения» и т. д.

Таким образом, в гипотезах рациональных наук нет ни одного существенного признака, которым они отличались бы от обыкновенных законов этих наук; пограничную черту, которую часто хотят провести между законами и гипотезами, следовало бы настолько отодвинуть, чтобы она отделяла самую область рационального от простой эмпирии.

Теперь перед нами возникает существенный вопрос. Рациональная наука, пользующаяся построениями ума, не перестает двигаться вперед и все лучше и полнее истолковывает явления природы: не следует ли видеть в этом апостериорное подтверждение объективной реальности ее понятий?

А. Прежде всего легко установить, что известные основные понятия – мы указали на некоторые из них в разобранных нами примерах – ускользают по самой своей природе от всякой возможности опытной проверки – ввиду того, что самое понятие проверки в данном случае совершенно лишено смысла. Так, например, в вопросах об измерении температуры, об измерении времени, о динамическом определении силы, чрезвычайно, как мы заметили, затруднительно пользоваться реалистическим способом выражения, говорить например, что выбор вращения земли меркой времени предполагает, что это вращение и в самом деле равномерно. Спрашивается, не превращается ли эта трудность в полнейшую невозможность, как только речь зайдет о действительной проверке? Как представить себе, например, проверку равномерности вращения земли, при отсутствии всякого другого первоначального (принимаемого за равномерное) движения?

Если же такое движение будет установлено, то и его проверка вызвала бы те же самые, столь же непреодолимые затруднения. – Или как мыслить экспериментальную проверку того факта, что градусы термометра соответствуют равным изменениям температуры, если нет никакого иного способа измерения, каковой, будь он принят, вызвал бы те же сомнения? – Наконец, если не пользоваться определением, вытекающим из принципов динамики, т. е. если заранее не признать то, что желаешь проверить, и если при этом не обладать никаким иным определением термина «сила», – то как можно мечтать найти в опыте реальную мерку этой силы? – Чем же однако объяснить странный факт, что законы, основанные на таких произвольных построениях, подтверждаются опытом? Тем, очевидно, что в них собраны факты распространенных индукций, и только способ выражения, служащий для передачи наблюденных явлений, построен при помощи отмеченных нами понятий. Совокупность этих понятий постоянно является как бы удобным посредником между вещами и ученым, и этого посредника не могут затронуть экспериментальные проверки.

Это настолько верно, что изменение в основных наших понятиях не помешало бы нам ни формулировать законы, ни предвидеть явления. Если ртутный термометр заместить водяным, то будет установлен новый закон расширения твердых тел, закон, правда, менее простой, нежели прежний, но позволяющей с тем же успехом обобщать прошлые наблюдения и предвидеть будущие. – От этого, столь наивного примера перейдем к следующему, более научному, но по существу одинаковому. Известно, что годовое движение земли по ее орбите неравномерно: неравные дуги проходятся в одинаковые времена. Пусть нам придет фантазия (несомненно странная, но не в этом дело) изменить основной наш хронометр и называть равными промежутки времени, соответствующие равным по величин дугам, описываемым землей в ее годовом движении; в этом случае суточное вращение перестанет быть равномерным; площади не будут пропорциональны временам и, стало быть, ничего не изменяя в принципах динамики, мы придем к выводу, что сила, действующая на любую планету, не будет проходить через солнце. Закон тяготения будет заменен новым: возможно, что при этой замене возникнут бесчисленные затруднения, но раз будет введен этот новый язык и раз мы ему останемся верны, он, очевидно, настолько же будет оправдываться опытом, как и прежний.

Б. Итак, следует отказаться от мысли, будто существует абсолютно-неразрывная связь между известными основными понятиями науки и теми подтверждениями, которые она находит в наблюдаемых фактах; а если принять во внимание, что эти понятия по мере ее развития и теоретического усовершенствования все глубже пропитывают ее, то этого замечания, пожалуй, будет достаточно для решения вопроса, можно ли установить a posteriori объективную необходимость научных конструкций. – Тем не менее, нет ли в некоторых из этих концепций, первее же всего в тех, которые именуются гипотезами, – «смеси действительности с химерами», как говорил Авг. Конт, т. е. говоря избранным нами языком, смеси понятий, ускользающих по своей природе от всякой проверки, с фактами, если не непосредственно ощутимыми, то хотя бы аналогичными знакомым нам явлениям? И если так, то нельзя ли в таком случае все же говорить об истинности и ложности этих построений и рассчитывать, что опыт либо установит их ложность, противореча им, либо подтвердит их правильность, постоянно согласуясь с ними? Попытаемся ответить на эти два вопроса.

а. Можно ли утверждать, что эксперимент, противоречащий следствию, логически выведенному из некоторой теоретической гипотезы, доказывает ложность этой гипотезы?

Если принять во внимание с одной стороны все материалы, входящие в гипотезу, с другой – все теории, все постулаты, все соглашения, все понятия, входящие в истолкование сколько-нибудь научно-поставленного эксперимента (сравните выше разбор астрономического наблюдения; то же относится и к любому точному наблюдению, произведенному в лаборатории физика), то нетрудно увидеть, что противоречие между экспериментом и гипотезой доказывает просто необходимость изменить по меньшей мере один из элементов этого столь сложного комплекса. Но собственно ни один из этих элементов прямо не указывается: и в частности руководящую идею гипотезы[11], ту идею, которая придает ей существенные ее особенности, можно удержать до тех пор, пока не откажешься вносить поправки в различные элементы. Так, например, эмиссионная гипотеза света (в том виде, в каком она изложена хотя бы у Биo со всеми достаточно известными добавочными соглашениями) могла бы, если ее сторонники непременно пожелали бы этого, удержать свои позиции, несмотря на знаменитый эксперимент Фуко над сравнением скоростей света в воздухе и воде. Равным образом, один и тот же эксперимент (Винера) одновременно мог считаться подтверждением и опровержением взгляда Френеля на направление колебаний в поляризованных лучах, в зависимости оттого, каким способом определялась и измерялась в этом опыте «интенсивность света».

b. Можно ли сказать, что длительное согласие фактов опыта с гипотезой рациональной науки служит доказательством ее истинности? Обратим внимание на два существенных пункта: α. – Число новых фактов, подтверждающих гипотезу, значительно меньше, чем могло бы казаться. β. – Каково бы ни было их число, не только одна данная гипотеза способна их объяснить; она – одно из бесчисленных решений неопределенной проблемы.

α. Гипотеза вообще строится для истолкования нескольких общих законов, управляющих известным классом явлений. Так гипотеза колебаний эфира объясняет общие законы оптики: отражение, преломление, интерференцию, поляризацию. Не очевидно ли, что она истолкует, т. е. позволит перевести на свойственный ей язык, и любой факт, который явится только применением этих общих законов к некоторому частному случаю. Другими словами: все, что войдет в сферу этих законов, тем самым войдет и в сферу гипотезы, причем однако нельзя будет говорить о новом подтверждении ее. Если физик привык рассматривать эти законы только с образной точки зрения гипотезы и если это может внушить ему иллюзии такого рода, что следствия законов превратятся в его уме в следствия гипотезы, то это не должно нас обманывать. Всякая наша концепция, которая соответствовала бы обобщенным фактам, таким же образом могла бы быть приведена в прямую связь с вытекающими из них частными фактами. Поэтому нам надо относиться с известной осторожностью к так называемым новым подтверждениям, якобы обнаруживающимся в науке в пользу той или иной гипотезы. Несколько лет тому назад цветная фотография привела в изумление и восторг ученый мир, и открытие это тем более поражало, что к нему пришли методическим путем. Принципы, положенные в его основу, совпадают с общими законами оптики, в частности – с законом интерференции. Но так как это открытие было изложено на язык ондуляционной теории, которая, надо сознаться, изумительно приспособлена к явлениям интерференции, то не могло ли оно показаться многим ученым ценным подтверждением существования эфира и его колебаний?

β. Таким образом, число новых фактов, связываемых гипотезой при помощи обобщающего толкования – вообще говоря, гораздо более ограничено, чем могло бы показаться. Но каково бы ни было это число, – какую массу новых концепций мы могли бы поставить на место старой гипотезы, нисколько при этом не суживая численность объясняемых явлений! Вообразите систему стрелок, число которых может быть сколько угодно большим, и представьте, что все они движутся по некоторому диску самыми фантастическими способами, обнаруживая при этом какие угодно побочные явления, например: одни будут удлиняться во время движения, другие сокращаться и т. д. Затем соберите тысячу механиков и заставьте их рассказать вам устройство механизма, производящего эту совокупность явлений; много шансов за то, что вы получите тысячу разных ответов и что ни один из них не совпадет с ожидаемым.

Существует ли разница между этим примером и примером группы явлений, которым рациональная наука подыскивает объяснение? Да, такая разница существует, но к сожалений, она такова, что не только не сокращает числа приемлемых решений, а, напротив, увеличивает его. Прежде всего мы допустили в нашем примере, что существует определенный механизм, который надлежит обнаружить. Знаем ли мы, однако, что в природе действительно воплощена одна из доступных нашему пониманию объяснительных концепций? Не является ли даже постановка этого вопроса попыткою проникнуть в абсолютное и перешагнуть за черту познаваемого? Во-вторых, чтобы разрешить поставленную в нашем примере проблему, приходилось обращаться только к наглядным элементам, наподобие тех, что постоянно имеются у нас перед глазами, т. е. к пружинам, зубчатым колесам и т. д. В гипотезы же рациональной науки позволительно вводить элементы бесконечно удаляющаяся от всего знакомого нам и реализация этих элементов может не иметь никакого смысла. Так например, часто, не моргнув глазом, говорят о невесомом эфире, об атомах и т. д. Как же не почувствовать при этих условиях, что неопределенность проблемы, заставляющей нас искать объяснительную гипотезу, до невероятности возрастает? – Как например, могли думать, что для объяснения световых явлений выбор возможен только между двумя теориями, эмиссионной и ондуляционной? Максуэлль выдвинул третью, вихревую. А сколько этих новых теорий может представиться воображение ученых!

Стюарт Милль тоже признает, что нельзя говорить об истинности гипотезы, раз что другие могут быть поставлены на ее место, но он указал на случай, когда такая подстановка становится невозможной и только одна из предложенных концепций способна истолковать известные явления. Каковы, однако, признаки, которые позволили бы узнать, что мы имеем дело именно с таким случаем? По-видимому, наиболее характерным примером является для Милля Ньютоново тяготение, не только, – как говорит Милль – объясняющее законы Кеплера, но и обратно – требуемое ими. Наш предшествующий разбор позволяет уразуметь, насколько этот пример мало подходящ. С одной стороны, законы Кеплера – не простые явления, а, напротив, очень сложные факты, имеющие смысл только в среде целого ряда теорий, определений и постулатов, а с другой стороны – переход от этих законов к закону Ньютона совершается, как мы видели, посредством выбора такого рода определений, что только благодаря им новый способ выражения становится в точности эквивалентным старому. Можно, разумеется утверждать, что при наличности определенных понятий одна только Ньютонова форма закона тяготения отвечает Кеплеровым законам; но при этом следует помнить, что вопрос об объективной истинности Ньютонова тяготения остается совершенно в стороне и пример Милля теряет все свое значение.

Но если нам нельзя говорить об истинности гипотезы, то, быть может, окажется позволительным считать ее окончательно приобретенною для науки? Разумеется, но только в известном смысле и при том условии, что она сделается удобным языком для передачи объясняемых ею обобщенных фактов. Пожалуй скажут вместе с Авг. Контом, что в таком случае отчего не избавиться от нее вовсе, как от лишней оболочки? Но это не совсем то же. Совокупность понятий, вошедших в привычку (как, например, колебания эфира) представляет то ценное удобство, что вносит единство в серию разрозненных положений. Что же касается опасности, что этот язык может нам внушить веру в скрытые под словами химерические сущности, то стоить ли пугаться ее? Кто из геометров думает еще о том, чтобы лишить себя таких выражений, как действие силы, притяжение, отталкивание, под тем предлогом, что в его уравнения входят только символы, лишенные всякого реалистического значения? Ничто не препятствует стало быть, например, теории колебаний лечь в основу некоторой новой главы рациональной науки, предметом коей явилась бы совокупность известных нам явлений, или тех, скрытых в будущем, фактов, которые могут быть выражены в терминах этого языка. Причем, конечно, эта глава немедленно закончилась бы и уступила место другой, содержащей другую теорию, как только представилась бы нам группа новых фактов, приспособление коих к языку колебательной теории оказалось бы чересчур сложным. И так далее, без конца. Но при таком, ничем не ограниченном, следовании теории, не нужно ли нам опасаться, что для поддержания их соответствия с фактами не всегда окажется достаточным добавлять новые концепции, а придется иногда переделывать главы, считавшиеся окончательно завершенными? Где взять уверенность, что хоть бы одна из этих глав навсегда останется огражденной от всяких переделок, даже такая древняя и классическая глава, как рациональная динамика, или, восходя еще выше, как геометрия? Один пример больше поможет разъяснению этого вопроса, чем всякого рода комментарии. – Как известно, Лобачевский построил геометрию, развивающуюся наподобие обычной, но основанную на иных аксиомах. В этой геометрии сумма углов треугольника меньше двух прямых и разница между этой суммой и двумя прямыми тем значительнее, чем больше по своей величине треугольник. Был поднят вопрос, нельзя ли измерить углы некоторого гигантского треугольника, вершины которого были бы заданы определенными астрономическими пунктами: спрашивается, можно ли было узнать таким образом, вычислив сумму этих углов, кто прав, Эвклид или Лобачевский? Задуманный опыт не был выполнен, и хорошо сделали, что не приступили к нему. Если бы он привел к ощутительной разнице между найденной суммой и двумя прямыми, то единственным допустимым выводом был бы тот, что следует изменить кое-что в совокупности понятий, в которую входят, правда, и Эвклидовы аксиомы, но где находятся также множество теорий, без признания которых самый опыт не имел бы смысла; и, конечно, прежде чем изменять нашу старую геометрию, перевернули бы вверх дном эти теории; в частности скорее отказались бы от постулата о прямолинейном распространении света[12].

Таким образом, рациональная наука, вырабатывая свои последовательные главы, устанавливает между ними своего рода иерархию и ученые, по молчаливому соглашению, располагают эти главы в таком порядке, что всякое изменение должно скорее коснуться последующей главы, чем какой бы то ни было из предшествующих. Если же принять во внимание, что строение теоретической науки, вырастая, в то же время невероятно расширяется, и что понятия, составляющие элементы ее последних слоев, бесчисленны и крайне сложны, то сама собою напрашивается вероятность, что все будущие поправки все более будут сосредоточиваться именно на этих последних элементах и что теории, образующая древнейшие ярусы здания, могут считаться вполне огражденными от каких бы то ни было противоречий. Среди же этих теорий первое место принадлежит геометрии. Можно сказать, что для нее вероятность превращается в достоверность и современный ученый имеет право заявить, как заявляли некогда греки (но в ином смысле), что геометрические истины вечны. Еще один шаг в этом возвращении к первым основам рациональной науки привел бы нас к постулату, который помог нам составить самое определение теоретического знания, – к постулату, что в вещах имеются неизменные отношения; – и так как даже геометрия должна бы была исчезнуть раньше этого постулата, то мы можем смело сказать, что он способен пережить всю науку, взятую вея целом.

Этот взгляд на рациональную науку достаточно обнаруживает роль активного вмешательства разума. – Оно проявляется не только в беспрерывно следующих одна за другой концепциях, оно выступает даже в коэффициенте достоверности, которым сам же ученый наделяет последовательные ярусы своих построений. Правда, при таком взгляде на вещи приходится совлечь с рациональной истины ее абсолютное значение; она становится просто гармоничным созвучием некоторой совокупности концепции. Но разве это зло? Прежде всего теоретическая наука таким способом сближается с другими формами человеческой мысли: я говорю о тех, прелесть которых составляет их эстетический характер. А затем устранение абсолютного, остававшегося еще в рациональной науке, идет на благо науке: оно возвращает ей крылья. Пусть судят по Авг. Конту и по той чрезмерной скромности, в которую он то и дело впадает в отношении возможностей человеческого интеллекта – кто мог выдумать басню о преувеличенных обещаниях позитивизма? – пусть по этому судят о гибельном влиянии, какое может оказать даже на мощный ум остаток привязанности к абсолютному. Впрочем, от самого же Авг. Конта мы позаимствуем свидетельство в пользу нашего взгляда, приведя глубокое изречение этого мыслителя, которое могло бы послужить эпиграфом к нашей статье. Говоря о том, что мы свободно приравниваем дуги планетных траекторий к круговым дугам и даже к отрезкам прямых, прекрасно зная, что это не отвечает действительности, он замечает: «Наши силы в этом отношении значительно выше (нежели силы древних) именно потому, что мы не делаем себе никаких иллюзий относительно реальности наших гипотез, а это нам позволяет не колеблясь пользоваться в каждом случае тем, что мы находим наиболее выгодным». Если бы Авг. Конт углубился в эти несколько слов, он не боялся бы введения химер в рациональную науку.

Перевел Л. Габрилович

Эрнст Мах.

Основные идеи моей естественно-научной теории познания и отношение к ней моих современников[13]

Приступая к краткой характеристике моей теории познания, разработке которой я посвятил значительную часть своей жизни, я начну с указания тех условий, при которых эти идеи развились.

Я начал свою учебную деятельность в качестве приват-доцента физики в 1861 году. Когда я стал изучать работы ученых, с которыми мне нужно было познакомить свою аудиторию, мне бросилась в глаза одна общая им всем черта: они все выбирали для своей цели средства наиболее простые, наиболее экономные, наиболее близко к ней ведущие. В 1864 г. мне случалось часто бывать в обществе политика-эконома Э. Германна, который в силу своей профессии тоже склонен был отыскивать во всякого рода работах элемент экономический. Так я постоянно привык рассматривать духовную деятельность ученого исследователя как деятельность экономическую. Это становится ясным уже из рассмотрения простейших случаев. Всякое абстрактное, обобщающее выражение фактов, всякая замена численной таблицы одной формулой или правилом построения этой таблицы, законом этого построения, всякое объяснение какого-нибудь нового факта при помощи другого факта, более известного, – все это может рассматриваться, как работа экономическая. Чем больше, подробнее вы анализируете научные методы, систематическое, упрощающее, логически-математическое построение наук, тем более вы распознаете, что научная работа есть работа экономическая.

Еще гимназистом я в 1854 году познакомился с учением Ламарка в изложении моего уважаемого учителя Ф. Вессели. Таким образом я обладал уже некоторой подготовкой, чтобы усвоить идеи Дарвина, опубликованные в 1859 году. Влияние этих идей обнаружилось уже в моих лекциях 1864– 1867 гг. в университете в Граце; в лекциях этих борьба научных идей рассматривается, как жизненная борьба с переживанием наиболее приспособленного в результате ее. Этот взгляд не противоречит воззрению экономическому, а дополняя его, объединяется с ним в одну биологически-экономическую теорию познания. Кратчайшим образом выраженная, задача научного познания сводится тогда к приспособлению мыслей к фактам и приспособлению мыслей друг к другу. Всякий полезный биологический процесс есть процесс самосохранения и, как таковой, вместе с тем процесс приспособления и более экономный, чем процесс, вредный для индивидуума. Все полезные процессы познания суть частные случаи или части биологически полезных процессов. Ибо физическая, биологическая жизнь высоко организованных живых существ соопределяется, дополняется внутренним процессом познания, мышления. Как бы ни были разнообразны и другие еще черты процесса познания, мы всегда характеризуем его прежде всего как процесс биологический и экономический, т. е. исключающий бесцельную деятельность.

Эти основные, руководящие идеи я излагал в различных своих сочинениях: сначала в книжке «Принцип сохранения работы. История и корень его» (первое издание в 1872 году), где обращено особое внимание на экономию мышления; далее, в моей «Механике» (первое издание в 1883 году) и в «Принципах учения о теплоте» (первое издание в 1886 г.); особенно выдвинута биологическая сторона вопроса в «Анализе ощущений» (первое издание в 1886 г.); в наиболее зрелой форме моя теория познания изложена в «Познании и заблуждении» (первое издание в 1905 г.)[14].

В последующем, цитируя эти сочинения, мы будем обозначать их кратко: «П. с. р.», «М.», «У. о т.», «А. о.» и «П. и. з.».

Первые мои работы, весьма естественно, встретили крайне холодный и даже отрицательный прием как со стороны физиков, так и со стороны философов, если не считать некоторых немногих лиц. До 80-х годов протекшего столетия я чувствовал себя так, будто я один плыву против общего течения, хотя на самом-то деле это давно обстояло уже иначе. Незадолго до выпуска «Механики» я наткнулся в поисках сочинений родственного содержания на книгу Авенариуса «Философия как мышление о мире согласно принципу наименьшей меры сил»[15](1886 г.) и успел еще сослаться на эту работу в предисловии к Механике. Два года спустя после издания моего «Анализа» был выпущен в свет первый том «Критики чистого опыта»[16](1888) Авенариуса, а несколько лет спустя вдохнули в меня бодрость работы Г. Корнелиуса «Psychologie, als Erfahrungswissenschaft» (1897) и «Введение в философию»[17](1903) и Й. Петцольда «Введение в философию чистого опыта»[18](1900). Таким образом я убедился, что некоторой части, по крайней мере, философов я далеко не так чужд, как мне давно казалось. Правда, покойный Авенариус и по настоящее время находит гораздо больше читателей в Италии, Франции и России, чем в своем отечестве. Лишь несколько лет тому назад я познакомился с работами В. Шуппе и именно с его «Erkenntnistheoretische Logik» (1878), и убедился, что этот автор идет родственными мне путями уже с 1870 года.

Значительно реже я встречал признание со стороны физиков. Правда, вместе с Оствальдом я имел весьма знаменитого предшественника в лице В. И. M. Ранкина, который уже в небольшой своей статье «Outlines of the Science of Energetics» (The Edinburgh New Philos. Journ. Vol. II (New Series p. 120, 1855), опубликованной в 1855 году, указывал на различие между объяснительной (гипотетической) и абстрактной (описательной) физикой, называя только последнюю истинно-научной, а первую – лишь подготовительной ступенью для второй. Но влияние этих идей Ранкина было слишком ничтожно – как в пространстве, так и во времени, свидетельством чему служить уже то обстоятельство, что мне в начале моей работы они были и не могли не быть совершенно незнакомы. Когда же я в «П. с. р.» выступил в защиту экономного описания фактов, установления взаимной зависимости между явлениями, что, по меньшей мере, отчасти, можно было рассматривать, как возрождение предложений Ранкина, я, само собой разумеется, тоже не встретил отклика. Столь же характерно «всеобщее изумление», с которым было встречено два года спустя определение у Кирхгоффа задачи механики как «полного и простейшего описания движений». Отдельные замечания, в которых можно усмотреть согласие с новым взглядом, я привел в предисловии ко второму изданию П. с. р. (1909). Поздно мы услышали слова Герца, что теория Максвелла заключается собственно в уравнениях Максвелла, поздно мы услышали слова Гельмгольца в предисловии к механике Герца (стр. XXI). Лишь в 1906 году появилась книга П. Дюгема «Физическая теория»[19], в которой мы находим полный разрыв со старой точкой зрения.

В моих исторических исследованиях по механике и учению о теплоте биологически-экономическая точка зрения на процесс познания в значительной мере облегчала мне понимание развития науки. Побуждаемый инстинктом самосохранения к практически-экономным действиям, человек сначала реагирует совершенно инстинктивно на условия благоприятные и неблагоприятные для него. Но по мере социального развития, с разделением труда, с зарождением сословия ремесленников отдельный человек вынужден обратиться к промежуточным средствам, к промежуточным целям для удовлетворения потребностей, и только тогда начинает сознательно действовать интеллект. Действие практической неудовлетворенности вскоре сменяется действием настоятельной интеллектуальной неудовлетворенности. Тогда произвольно выбранная промежуточная цель преследуется с той же ревностью и с теми же средствами, как раньше желание утолить свой голод. Инстинктивные движения дикаря, полусознательно заученные приемы ремесленника суть подготовительные ступени для понятий научного исследователя. Взгляды и банальные приемы ремесленника, на которые смотрят так свысока, незаметно переходят во взгляды и приемы физика и экономия действия постепенно развивается в интеллектуальную экономию научного исследователя, которая может проявиться также и в стремлении к самым идеальным целям.

Проявления этой экономии я ясно вижу в постепенном сведении статических законов машин к одному, именно к закону виртуального перемещения, или исчезновения работы, в замене законов Кеплера одним только законом Ньютона d^2r/dt^2 = mm'/r^2 в уменьшении, упрощении и выяснении понятий динамики. Я ясно вижу биологически-экономное приспособление мыслей, которое совершается согласно принципу непрерывности (перманентности) и достаточной определенности, я вижу, как понятие теплоты распадается на два понятия «температуры» и «количества теплоты», как затем понятие «количества теплоты» ведет к понятию «скрытой теплоты» и к понятиям «энергии» и «энтропии». Подробное обоснование всего этого не может однако быть делом статьи, а для этого нужны книги.

Биологически-экономическая точка зрения может быть названа произвольной, ограниченной и односторонней, может быть, также неудобной, но ложной или неплодотворной я не могу ее признать. Петцольд охотнее говорить об устойчивости, чем об экономии. Я выбрал выражение «экономия» потому, что эта именно аналогия с повседневной жизнью впервые привела меня к пониманию научного развития. Впрочем, ниже мы рассмотрим еще и другие точки зрения.

Как же была понята моя теория познания современными выдающимися физиками? Я попрошу читателя взять в руки книжку М. Планка «Единство физической картины мира»[20], в которой нам надо разобраться. Не реагируя на форму изложения, еще менее того желая подражать ей – le style c’est l’homme – я попытаюсь обсудить ее содержание только по существу.

На странице четвертой своей книжки Планк различает два метода физического исследования в духе Ранкина: исходящий из воспринятых отдельных явлений, смело обобщающий их и объясняющий метод и – трезвый описательный метод. В качестве примеров первого он ссылается на теорию Фалеса, в которой главным центральным пунктом физической картины мира является вода, на энергетику Оствальда и «Принцип кратчайшего расстояния» Герца; в качестве представителя второго метода приводить он Кирхгоффа. Меня радует, конечно, то, что энергетике здесь приписывается уже даже значительная «импульсивная сила», в то время, как в Любеке о ней говорилось еще, что она «ничего не дала», но энергетику, как и принцип кратчайшего расстояния Герца, я могу отнести только ко второму методу Ранкина. Далее, если точно применять «полное простейшее описание» Кирхгоффа, а не просто «описание», то для объяснений нег больше места. Ибо, «раз какой-нибудь факт известен со всех своих сторон, то он тем самым уже объяснен, и задача науки разрешена» (И. Р. Майер). Очевидно, следовательно, что когда идет речь о Кирхгоффе, то он, по крайней мере, не мог думать об антитезе ко второму методу. По Планку научное исследование без обоих методов обойтись не может; я же считаю правильным метод Кирхгоффа, не отрицая и исторически-испытанной полезности другого.

На странице пятой Планк спрашивает, что такое представляет собой физическая картина мира, полученная нами применением этих методов: «Есть ли это только целесообразное, но в основе своей произвольное создание нашего ума, или верно противоположное воззрение, а именно, что эта картина мира отражает вполне реальные, совершенно от нас независимые процессы природы?» Я непримиримого противоречия здесь не вижу. Целесообразным оно должно быть, чтобы мы могли им руководствоваться, ибо иначе на что оно нам? С другой стороны, оно находится в зависимости от индивидуальности ученого и потому не может не быть до известной степени и произвольным. Это становится ясным, если сравнить оптику Ньютона с оптикой Гюйгенса, Био, Юнга – Френеля, механику Лагранжа – с механикой Пуансо и Герца. Кто может помешать ученым исследователям обращать особое внимание свое на различные стороны фактов? Неужели декрет того или другого физика, пользующегося достаточным для этого авторитетом? Но несомненно и то, что, ввиду смены научных исследователей, человеческая, социально сохраняющаяся картина мира становится заметно независимее от индивидуальности ученого, все более и более приближаясь к чистому выражению фактов. В общем, однако, во всяком наблюдении, во всяком воззрении находят свое выражение и наблюдаемая среда, и наблюдатель.

На страницах 6, 7 и 8 мы находим общеизвестные исторические факты, о которых спорить не приходится.

На страницах 9 и след. идет речь о том, чтобы сделать систему физики единой, против чего вряд ли кто станет спорить и всего менее сторонник экономии мышления, даже если это объединение должно носить только временный гипотетически-фиктивный характер[21]. Думаю, однако, что электродинамика или – скажем – теория Лоренца имеет гораздо больше шансов поглотить в себе, согласно воззрению В. Вина, механику, как частный случай, чем наоборот.

Могу я также согласиться по существу и с рассуждениями на страницах 11—22 касательно первого и второго принципа термодинамики и именно важного различия, существующего между обратимыми и необратимыми процессами. Ибо если принципы эти были найдены при решении вопросов практически-экономических, то ведь экономия мышления вовсе не ограничена в своих целях и не связана исследованием человеческих практически-экономических потребностей.

Не могу я только отделаться от своей антипатии к гипотетически-фиктивной физике и потому имею свое особое мнение насчет исследований Больцманна касательно второго принципа на основе кинетической теории газов. Если Больцманн нашел, что процессы, соответствующие второму принципу термодинамики, весьма вероятны, а противоречащие ему – весьма невероятны, то я не могу согласиться с тем, что он это доказал. Не могу я также согласиться и с Планком, когда он, принимая первую часть, не соглашается со второй (стр. 27), ибо обе части вывода Больцманна связаны между собой неразрывно. Как могут какие-нибудь математические рассуждения, хотя бы и самые остроумные, заставить абсолютно консервативную систему упругих атомов быть такой, какой бывает система, стремящаяся к конечному состоянию? См. мою книгу «Wärmelehre», 2-е изд. стр. 364 и также Seeliger: «Ueber die Anwendung der Naturgesetze auf das Universum», S. 20, Münchener Akad., I. Mai 1909.

На страниц 33 Планк констатирует, что мы не должны игнорировать наши ощущения как источник нашего опыта, но что тем не менее следует предпочесть бесцветную кинетическую картину мира за ее единство. Эта картина мира (стр. 35) не только независима от индивидуума, но она сохраняет свое признание на все времена и для всех народов и даже для обитателей Марса, с другой совершенно организацией. Кто с этим не согласен, тот отрекается от физического образа мышления. На страниц 38 мы находим утверждение, что атомы не менее реальны, чем небесные тела; что один атом водорода весит 1,6·10 —24 гр., столь же, дескать, достоверно, как достоверно то, что луна весит 7·10^25 гр. Подобное же утверждение мы находим, впрочем, у знаменитого основателя современной электронной теории Лоренца. И я считаю наши ощущения источником всякого опыта, но я не согласен с тем, что они должны быть забыты после того, как они послужили основой физических понятий. Я отвожу им более высокую роль, рассматривая их, как мост, соединяющий физику с остальными областями естествознания. Я попытался показать в другом месте[22], как можно постепенно, правда, не в одну неделю, построить единую физику без всяких искусственных гипотез.

Забота о физике, обязательной для всех времен и народов, включая и обитателей Марса, в то время, когда кое-какие вопросы дня в физике оставляют нас в немалом смущении, мне кажется слишком преждевременной, чуть ли не даже комичной. Но и на этот вопрос я дал ответ уже много лет тому назад. Всем живым существам, которые когда-нибудь в будущем будут заниматься физикой, придется, как и нам, заботиться о сохранении жизни и потому прежде всего обращать свое внимание на экономически-важное, постоянное в природе. Уже одно это могло бы послужить связующей нитью между той физикой и нашей, если бы только эта последняя каким-нибудь удивительным образом стала им доступной[23]. Более того я нимало не сомневаюсь даже, что если бы какое-нибудь существо с организацией, аналогичной нашей, делало свои наблюдения где бы то ни было в мировом пространстве до образования нашей планеты или после ее гибели, то воспринятый им мир был аналогичен тому, который мы констатировали. Только этот гипотетический смысл разумно, мне кажется, вкладывать в вопрос Планка на странице 36. С моей биологически-экономической точки зрения все это вовсе не висит в воздухе и вообще вовсе не зависит от качества ощущений. – Наконец, что касается «реальности» атомов, то я нимало не сомневаюсь в том, что если атомная теория количественно приноровлена к чувственно данной реальности, то и делаемые из нее выводы должны стоять в том или другом отношении к фактам; спрашивается только, в каком именно отношении. Расстояние стекол от первого темного кольца в отраженном свете соответствует половине периода по Ньютону и четверти длины световой волны по Юнгу-Френелю. Так и результаты атомной теории могут еще подвергнуться разнообразным и полезным истолкованиям, даже если и не спешить с провозглашением ее реальностью. Таким образом я преклоняюсь пред верой физиков, но не могу разделять ее.

Если бы лекция Планка закончилась на 36 страниц, я не имел бы вовсе повода заниматься ею. Но дело в том, что отсюда именно начинается полемика, вполне определенно направленная против меня. Лишь это обстоятельство раскрыло мне глаза на то, что и другие стрелы, заметные на предыдущих страницах и пролетавшие мимо, не ранив меня, тоже были направлены против меня или, по крайней мере, моих единомышленников. Поэтому и я нашел нужным остановиться и на первой части. Полемика же, которой заканчивается лекция, столь необычна по форме, обнаруживает столь полное незнакомство с тем, что автор оспаривает, и заканчивается столь своеобразным заключением, что я счел себя вынужденным сказать несколько слов в ответ. Оценке реферата Планка о моем неправильном будто бы взгляде на роль наших ощущений я посвящу следующую часть настоящей статьи.

Читатель, вероятно, уже заметил, что биологически-экономического воззрения на процесс познания вполне достаточно, чтобы быть в мирных и даже дружеских отношениях к общепризнанной в настоящее время физике. Существенное согласие, которое до сих пор удалось найти, заключается в вере в реальность атомов. За отсутствие этой веры у меня Планк и не находит достаточно обидных для меня слов. Кто хочет заниматься психологическими догадками, пусть сам читает его доклад, и я могу одного только желать – чтобы это было сделано. Упомянув с христианским смирением об уважении к противникам, Планк в заключение объявляет меня ложным пророком. Ясно, что физики находятся на пути к образованию церкви и заранее усваивают уже привычные ей приемы. На все это я могу ответить просто так: если вера в реальность атомов имеет для вас столь существенное значение, то я отказываюсь совсем от физического образа мышления (Планк, стр. 35), то я не хочу быть настоящим физиком (Планк, стр. 37), то я отказываюсь от всякого научного признания (Планк, стр. 39), коротко говоря, покорно благодарю за причисление к верующим. Ибо свобода мысли для меня дороже.

Я должен здесь вспомнить еще об одном событии, оказавшем известное влияние на ход моего мышления. По особым соображениям упоминаю о нем в конце, хотя по времени это – первое событие, определившее направление моего мышления. Еще в 1853 году, в ранней моей юности, мое наивно-реалистическое мировоззрение было сильно расшатано «Пролегоменами» Канта. Когда я год или два спустя инстинктивно познал, что «вещь в себе» есть праздная иллюзия, я вернулся к скрыто сохранившейся у Канта точке зрения Беркли. Но идеалистическое настроение плохо гармонировало с исследованиями физическими. Усиливало еще мои муки знакомство с математической психологией Гербарта и психофизикой Фехнера, содержавшими приемлемое и неприемлемое в самой тесной связи. По окончании курса в университете у меня не было – к несчастью или счастью – средств для физических исследований, что заставило меня сначала поработать в области физиологии органов чувств. Здесь, где я мог наблюдать свои ощущения, но вместе с тем и условия их в окружающей среде, я дошел, мне кажется, до естественного мировоззрения, свободного от спекулятивно метафизических примесей. Антипатия к метафизике, внушенная мне Кантом, вместе с анализами Гербарта и Фехнера привели меня к точке зрения, близкой точке зрения Юма[24].

Мы находим себя в пространстве с нашими ощущениями, мыслями и действиями, рядом с другими неорганическими и органическими телами, растениями, животными и людьми. По некоторым особым приметам я различаю между моим телом и сходными с ним телами других людей. Наблюдая других людей, я оказываюсь вынужденным непобедимой аналогией к допущению, что и они делают совершенно сходные наблюдения, как я, что их тело занимает для них такое же особое положение, как мое тело для меня, что с их телом так же связаны особые ощущения, желания, действия, как с моим. Далее их поведение вынуждает меня принять, что мое тело и все остальные тела в мире им столь же непосредственно даны, как мне их тела и другие тела, а о моих воспоминаниях, желаниях и т. д. они тоже только могут умозаключать, как я об их воспоминаниях, желаниях и т. д. То, что непосредственно дано всем, мы называем физическим, то же, что непосредственно дано только одному, а всеми другими может быть получено только через умозаключение, мы называем психическим. То, что непосредственно дается только одному, можно назвать нашим «Я».

Достаточно уже простейших фактов опыта, чтобы принять существование общего для всех мира и других Я кроме нашего собственного Я, каковые допущения оказываются равно полезными как в области теоретической, так и в области практической. Но дальнейший, более точный опыт учить нас, что мир далеко не так непосредственно нам дан, как это казалось сначала.

Чтобы мы могли увидеть какое-нибудь тело, необходимо присутствие другого еще самосветящегося тела; чтобы мы услышали какое-нибудь тело, последнее должно быть приведено в состояние колебательного движения, и эти колебания должны дойти до нашего уха. Далее, воспринимающее глаз и ухо должны быть здоровы, способны выполнять свою функцию. Даже человеку неученому известно влияние внешней среды и органов чувств на впечатление, производимое на него миром, который каждому кажется поэтому несколько различным. Научный опыт это подтверждает, более того, он даже учит, что ощущение (восприятие) определяется конечным звеном целой цепи, тянущейся из окружающей среды в центральную нервную систему, и только в исключительных случаях это звено может выступить и самостоятельно, без внешнего воздействия, создавая галлюцинации. В этом случае необходима проверка при посредстве других чувств или также других людей, раз дело идет о суждении, которое должно иметь научную и, следовательно, социальную ценность. Переоценка этого исключительного случая легко может привести к самым ужасным идеалистическим или даже солипсическим системам.

Было бы чрезвычайно странно, если бы совершенствование нашего опыта о мире привело к упразднению этого опыта, не оставив о самом мире ничего, кроме недостижимых фантомов[25]. Действительно, более точное исследование докажет неосновательность такого опасения. Все, что мы видим, слышим, осязаем и т. д., находится в зависимости от того, что мы еще кроме этого видим, слышим, осязаем и т. д. в окружающей нас среде, но оно зависит также и от того, что может быть констатировано исследованием – более грубым ли или более тонким – нашего тела. Сказанное относится не только к нашим восприятиям в целом, но оно сохраняет также всю свою силу и в отношении простейших качественных элементов – цветов, тонов, давлений и т. д. – на которые мы могли бы разложить наши чувственные ощущения. Обозначим через А В С D E… чувственные элементы, на которые может быть разложена наша среда, через U – поверхность, отграничивающую наше тело от среды и через К L М N… те чувственные элементы, которые мы находим внутри этой замкнутой поверхности U. В таком случае всякий элемент первой группы, допустим А (зеленый цвет листа) зависит от элементов той же группы, например от В (солнечного луча, содержащего, между прочим, и зеленые лучи), но также и от элементов второй группы, от К (открытого состоянья глаз), допустим, и также, например, от N (чувствительности сетчатки). Эти факты, которые могут быть констатированы совершенно независимо от какой бы то ни было теории, ни одна здравая теория познания не может и не должна игнорировать. Всякий должен признать зависимость в пределах первой группы зависимостью физической, а совершенно другую зависимость, вторгающуюся в пределы U – зависимостью физиологической[26].

Уже последних строк достаточно, чтобы оценить по достоинству различные сомнения Планка касательно ощущений. Все, что мы заметили о взаимной зависимости А В С D Е… вовсе не произвольно, это – физическое или, если вам уж очень нравится это выражение: это реально (см. книжку Планка, стр. 5). Только физиологическое зависит от индивидуальности тела, но отсюда еще не следует, что оно незакономерно, а оно поддается определению D как и устранение не меньше, чем влияние какого-нибудь индивидуального гальванометра, термометра и т. д. Этим мы ответили также и на замечание Планка о реальном на стр. 40. Не мы будем сожалеть о том, что полное исключение чувственных ощущений есть дело невозможное (см. Планк, стр. 33), напротив того, мы считаем их единственным непосредственным источником физики и мы не должны забывать о них и после того, как перестали ими пользоваться. Ибо если первоисточником понятия «сила» является «мышечное чувство» (см. Планк, стр. 8), то отсюда следует, что везде и всегда, где и когда есть или может быть мышечное чувство, мы должны принять также и ускорение чего-то, что способно двигаться, что Галилей доказал только для случая тяжелого тела[27]. С одним ощущением могут быть связаны важнейшие абстракции. О чисто субъективном понимании ощущений, которое, по-видимому, принимает Планк на странице 37, именно на мой взгляд не может быть и речи. Я не знаю поэтому, нуждается ли еще «позитивизм Маха который только с трудом может быть продуман до конца» (см. Планк, стр. 42) в особом ключе, чтобы быть последовательным и свободным от противоречий, – в ключе, которым, по-видимому, обладает Планк (см. стр. 39); впрочем, я буду благодарен за всякую помощь.

Но я должен также заметить, что неправильно судит Планк (см. стр. 39) о моем «позитивизме», когда рассматривает его как реакцию на неудачи атомистических умозрений. Если бы кинетическая физическая картина мира, – которую я, считаю, правда, гипотетической, хотя это на мой взгляд ничуть не преуменьшает ее значения, – «объясняла» и все физические явления, я все же не считал бы все многообразие мира этим исчерпанным; в том-то и дело, что для меня материя, время и пространство суть также еще проблемы, к решению которых, впрочем, физики (Лоренц, Эйнштейн, Минковский) постепенно приближаются все больше и больше. Да и к тому же физика – это не весь мир; не следует забывать и биологии, которая тоже играет существенную роль в картине мира.

Только в их физиологической зависимости A B C D… от К L М N… следует первые элементы называть ощущениями, но в их зависимости друг от друга они – физические признаки. И самая общая задача естествознания сводится в общем и главном к установлению этой последней зависимости. От ощущений остаются следы воспоминаний (представления) о чувственных переживаниях, все равно, имеем ли мы случай простых элементов или более или менее сложных комплексов их. Вот эти следы чувственных переживаний, сохранившиеся в воспоминаниях (представлениях), они – первые краеугольные камни, из которых строится здание науки. По мере того, как представления (или мысли) приспособляются к нашим переживаниям, растет наше знание окружающей нас среды, возрастает практическая и интеллектуальная польза этого знания. Качественно представления – не новые элементы рядом с ощущениями. Но представления связаны с возбуждениями центральной нервной системы, а ощущения кроме того связаны еще также с возбуждениями органов чувств. С представлением пламени, светящегося, пылающего и горящего, вы в окружающей среде ничего не сделаете; но пламя, ощущаемое светящимся, пылающим и горящим, есть, не может не быть пламенем, над которым можно и воду вскипятить. Ощущения, следовательно, принадлежат одновременно и к физическому и к психическому миру, а представления – только к последнему.

Сказанного, надеюсь, достаточно, чтобы осветить отношение между моими воззрениями и воззрениями Планка. Остается сделать еще несколько замечаний, чтобы ближе определить направление моей теории познания.

Безусловно постоянное мы называем субстанцией. Я могу видеть тело, когда смотрю на него, могу его осязать, протянув к нему руку. Я могу видеть его, не осязая, и наоборот. Но обыкновенно первое связано со вторым. Таким образом выделение элементов из комплекса связано с известными условиями, но эти последние настолько нам привычны, что мы едва замечаем их. Действует ли в данный момент какое-нибудь тело на наши органы чувств или нет, мы все же считаем, что оно существует всегда. Мы привыкли считать тело безусловно постоянным, хотя безусловного постоянства не бывает[28].

Взгляд на тело может тотчас же вызвать в памяти весь комплекс, что может быть полезно, но и ввести в заблуждение: когда я, например, воспринимаю один только оптический образ. Ясно, следовательно, что у нас есть полное основание различать между вещью, целым комплексом элементов, и явлением, частью этого комплекса. Но распространять этот факт опыта и за пределы опыта, допустить существование «вещи в себе» нет ни малейшего разумного смысла.

Мы привыкли рассматривать тело как нечто постоянное. Но вот мы отделяем от тела то один, то другой чувственный элемент, а остаток не перестает представлять тело, вызывать его в нашей памяти. Это легко может навести нас на мысль, что все еще останется кое-что, когда мы отделим все элементы. Мы думаем тогда о внечувственной связи элементов, о носителе свойств, о субстанции тела в философском смысле. Эта идея не находит ни малейшего основания в элементах, которые мы назвали А В С D E… а исключительным источником ее является наша фантазия.

Нечто совсем другое понимает физик под субстанцией или количеством. Тело имеет известный вес. Если разделить его на части, и эти последние взвешивать одну за другой на весах, то сумма их весов равна первоначальному весу всего тела. То же самое можно сказать и о массах тела и его частей, и о теплоемкости его и их и т. д. Однородные величины, которые при известных условиях дают всегда постоянную сумму, суть физические постоянные, субстанции, количества[29].

Наблюденная взаимная зависимость элементов А В С D E… в простейших случаях воспроизводится в чувственных представлениях и сохраняется в памяти, как краеугольный камень зачатков естествознания. если несколько или множество таких краеугольных камней, в известном отношении согласующихся между собой, объединяются в одно большее целое в форме понятия, то это полезно. Такое понятие есть не что иное, как пробужденная и обозначенная словом способность вспоминать те отдельные факты опыта, из которых оно постепенно развилось. Одно высшее понятие может содержать в себе другие понятия (как признаки), но и оно, если оно вообще имеет какой-нибудь естественно-научный смысл, может быть сведено к данным чувственного опыта об элементах А В С D Е… С этим согласен, по-видимому, и Планк, когда он на стр. 38 говорит: «Достаточно беглого обзора лаборатории, в которой производятся точные взвешивания, чтобы усмотреть всю ту сумму опытных познаний и абстракций, которая содержится в таком с виду столь простом измерении. И действительно, в применении к конкретному случаю происходить быстрое разложение абстрактных понятой вплоть до элементов, из которых они были построены теорией. Естественно, что в понятии должны содержаться также и элементы, которые мы в нем преднаходим; они пожалуй, важнее даже, чем то, что привносит туда наша фантазия.

Я излагал и доказывал уже в другом месте[30], что как бы близко ни выражали наши физические понятия действительные факты, все же как вполне совершенное, окончательное выражение этих последних мы эти понятия рассматривать не можем. Особо важное значение имеют те понятия, которые являются членами одной цельной системы понятий, т. е. понятия математические[31]. «Постоянство же связи реакций, которое изображается физическими законами, есть высшая субстанциальность, какая только открыта доныне исследованиями и более постоянна, чем все, что до сих пор называлось субстанцией»[32]. Что вызвало нападки Планка на мою теорию познания и какую цель он при этом преследовал? Здесь не место заниматься исследованием этого вопроса. Пусть другие судят, прав ли он, действительно ли мои взгляды находятся в столь вопиющем противоречии к общепризнанной физике. Планк считает преувеличенным значение, которое я приписываю экономии мышления. Хорошо ли было под первым неприятным или несколько странным впечатлением восстать против дела, совсем незнакомого, слишком далекого от привычного Планку направления мышления, от его навыков мысли? Не было ли здесь… злого умысла? Я не вижу в этом несчастия, когда факты вызывают в различных умах не совсем одинаковые мысли. Напротив того, да и в противоречии я не вижу ничего трагического: часто такое противоречие, подобно факелу, освещает чужой, да и иногда твой собственный мир идей. Но одно безусловно необходимо: попытка понять противника.

Перевел Н.А. Котляр

Макс Планк.

Теория физического познания Эрнста Маха[33]

Возражение

Различные стадии развития понятия экономии у Маха. – Устойчивость картины мира не одно и то же, что экономический характер ее. – Perpetuum mobile в «Принципах учения о теплоте» Маха. – Относительность вращательного движения в Механике Маха.

Года два тому назад мне случилось прочесть в Лейдене лекцию, посвященную общим вопросам физики, и в ней выступить против некоторых пунктов теории познания Маха. В то время как мои рассуждения вызвали некоторый интерес, а порой и прямое одобрение и в кругах, по характеру своему далеких от физики, как, например, у признанных представителей трансцендентальной философии, они у сторонников направления Маха вызвали, как и следовало ожидать, более или менее резкое осуждение.

До сих пор у меня не было намерения возвращаться к этому предмету: ничего существенно нового я сказать не мог бы, да и кроме того, мне казалось, что я достаточно ясно изложил свое мнение в важнейших его пунктах. Так я думал до появления статьи Эрнста Маха под заглавием: «Основные идеи моей естественно-научной теории познания и отношение к ним современников», напечатанной в журналах Scientia[34]и Physikalische Zeitschrift[35]. Мах объявляет здесь свою теорию познания неопровергнутой, мало того, моих возражений против нее он даже не принимает всерьез и в заключение вообще отрицает за мною способность принимать участие в разработке вопросов физической теории познания.

Немного странно уже то, что Мах не нашел себе более сильного противника, ибо не единственный же я, в самом деле, его современник. Это исключительное положение все же вынуждает меня еще яснее, чем раньше, изложить мою точку зрения на теорию познания Маха. При этом мы, однако, скоро убедимся, что мои господа критики все же несколько легко отнеслись к своему делу.

Право высказывать свое мнение о теории познания Маха дает мне, мне кажется, то обстоятельство, что я основательно занимался ею в течение ряда лет. Считался же я во все время моего пребывания в Киле (1885– 1889) решительным сторонником философии Маха, которая – я охотно это признаю! – оказала сильное влияние на мое физическое мышление. Но впоследствии я отказался от нее, главным образом, потому, что мне стало ясно, что натурфилософия Маха не выполнила самого блестящего своего обещания, которое навязывало ей большинство ее сторонников; обещание это – устранение всех метафизических элементов из физической теории познания. Доказательство этому читатель может найти в моей лейденской лекции. Чтобы сделать, однако, это доказательство еще более ясным, я остановлюсь на нем подробнее, исходя из изложения теории Маха, которое мы находим в последней, упомянутой выше, статье его.

На первых страницах ее Мах еще раз весьма ясно излагает тот известный уже из других работ его ход идей, который привел его к взгляду, что познание природы есть в существе своем познание биологически-экономическое. Но ошибется читатель, если подумает, что этим сказано все существенное о теории Маха и что следующая за сим критика моей лейденской лекции является просто последовательным применением этой точки зрения. Главное еще впереди, и это главное заключается в безмолвном, правда, но весьма существенном изменении введенных понятий.

Так, в самом начале оценки моих термодинамических воззрений говорится, что «экономия мышления ничуть не ограничена и связана в своих целях исследованием человечески-практически-экономических потребностей». Ведь это нечто совсем другое, чем то, что было сказано выше. Экономия мышления не связана в своих целях человечески-практическими потребностями! Так какими же иными еще потребностями она связана? Ведь цели экономии мышления диктуются и должны диктоваться именно практической жизнью человека. Несколькими страницами раньше Мах вполне определенно даже сказал: «Все полезные процессы познания суть частные случаи или части биологически полезных процессов». Разве экономия мышления служит какими-нибудь другим еще целям, кроме содействия человеческому познанию? – Ответа на этот вопрос у Маха нет. – Я позволяю себе поэтому утверждать, что с этим внезапным обобщением понятие экономии теряет первоначальное свое значение и превращается в понятие метафизическое.

В кратких словах дело обстоит так. Источником, из которого развилась научная физика, являются, по общему признанию, человечески практические потребности. Следовательно, заключает Мах, физическое познание имеет в основе своей характер экономический. И это положение служит руководящей идеей во всех остальных рассуждениях Маха. Но когда оказывается, что научная физика в фактическом своем развитии все более и более теряет свой человечески-практический характер, что прямо отрицать уже невозможно, то делается дальнейший вывод – не что экономическая точка зрения вообще недостаточна, а что экономия мышления не связана человечески-практическими точками зрения. Таков, по моему мнению, в кратких словах ход мысли в теории познания Маха.

Каждый волен, конечно, определять понятие так, как ему угодно. Но не годится же сначала выдвигать, как некий козырь против метафизики, принцип экономии с самой недвусмысленной ссылкой на его человечески-практическое значение, а потом, когда это оказывается неудобным, столь же недвусмысленно отрицать это человечески-практическое его значение. Конечно, с этим гибким понятием экономии можно все сделать или – вернее – ничего определенного с ним сделать нельзя. Во всяком случае, если Мах теперь желает пользоваться более широким определением понятия экономии, он не должен утверждать, что, введя это понятие, он освободил физическое познание от всех метафизических элементов, не должен это утверждать, по крайней мере, до тех пор, пока он собственному своему определению дает такое применение, при котором метафизические понятия таковы, что забываешь, как они приводят к данному выводу.

Вот какими соображениями я руководствовался, когда я в лейденской своей лекции сделал замечание, вызвавшее столько нападок. Я сказал тогда, что теория познания Маха, если она последовательно проведена, свободна от внутреннего противоречия, но в основе своей она имеет только формальное значение, потому что ей совершенно чужд самый важный признак всякого естественно-научного исследования – требование постоянной картины мира.

Ф. В. Адлер[36], чтобы опровергнуть меня, приводит одно (хорошо мне знакомое, впрочем) место из «Принципов учения о теплоте» Маха, в котором целью науки выдвигается картина мира возможно большей устойчивости. Адлер полагает, что этим он разбивает меня наголову. Что такова цель науки – вполне согласен и я, но ведь я именно-то и оспаривал, да и теперь еще оспариваю, что устойчивость картины мира составляет требование экономии мышления Маха. Правда, Мах старается возможно более ослабить различие между устойчивостью и экономией: «Петцольд охотнее говорит об устойчивости, чем об экономии. Я предпочитаю вторую». Как будто это только дело вкуса, пользоваться ли тем или другим выражением, а, ведь в действительности разница между этими двумя понятиями огромная. В самом деле, экономия неразрывно связана с целесообразностью, между тем как понятие устойчивости ничего общего не имеет с целесообразностью. Можно было бы с тем же правом выставить требованием экономии вместо устойчивости ее антитезу – изменчивость, способность к развитию. И здесь с очевидностью ясно, как под официально удерживаемыми терминами понятия тихонько видоизменяются до тех пор, покуда не достигается желаемый результат.

Но нет охоты продолжать дальше этот спор. Переубедить моих противников у меня нет надежды; напротив того, я заранее жду упрека в том, что я опять все плохо понял. Буду поэтому спокойно переносить грядущий поток упреков, покуда не будет сказано что-нибудь существенно новое. – Но кому же принадлежит в этом споре окончательное и решающее суждение? «По делам их судите их!» К сожалению, я, действительно, не знаю высшего судилища. Правда, Мах, к моему величайшему удивлению, не согласен признать эту инстанцию, суд которой я ему мирно предложил, и подозревает, что за ней скрывается христианская религия. Но ничего не поделаешь, и Маху и его теории познания придется в конце концов преклониться пред приговором этой инстанции, как это пришлось уже многим другим теориям, и придется пред ним преклониться, несмотря на то, что изречение это имеется еще в библии. Рассмотрим же теперь эти дела, благо у обеих сторон таковые уже имеются.

С моими рассуждениями об основных принципах учения о теплоте Мах в общем объявляет себя солидарным. К сожалению, не могу заявить того же о его книге «Принципы учения о теплоте»[37], и меня удивляет, что он совсем не заметил моей критики его книги, содержащейся в тех рассуждениях. В виду этого я вынужден здесь еще яснее показать, что изучение этой книги может дать читателю во всяком случае лишь поверхностное представление об учении о теплоте.

В книге его очень часто идет речь о perpetuum mobile, но этот термин лишен у него определенного физического смысла. В самом деле, он постоянно смешивает perpetuum mobile первого рода (произведение работы из ничего) с perpetuum mobile второго рода (произведение работы из теплоты без возмещения). Так, Мах имеет в виду, без сомнения, perpetuum mobile первого рода, когда он говорит: «Положение о невозможности perpetuum mobile может быть всего яснее и легче распознано в чисто-механической области, и действительно именно здесь оно впервые стало выясняться» (стр. 318). С другой же стороны, он говорит следующее: «Обратимый круговой процесс дает максимум работы, который может соответствовать работе, необходимой для того, чтобы перевести определенное количество теплоты с более высокой на более низкую температуру. Этот максимум остается одним и тем же для всех веществ, ибо иначе было бы возможно perpetuum mobile» (стр. 302). Здесь, очевидно, предполагается perpetuum mobile второго рода, ибо иначе приведенная цитата вообще теряет всякий смысл. Что оба принципа, выражающие невозможность perpetuum mobile обоих родов, совершенно между собой различны, что первый, например, обратим (уничтожение работы невозможно), между тем как второй необратим (превращение работы в теплоту без возмещения вовсе не невозможно), что на первом принципе покоится принцип энергии (первый основной принцип), а на втором – принцип Карно-Клаузиуса (второй основной принцип), что второй принцип совершенно эквивалентен известному положению Клаузиуса о переходе теплоты с более низкой на более высокую температуру[38], что этот принцип имеет своей предпосылкой существование необратимых процессов, что без допущения необратимых процессов доказательство принципа КарноКлаузиуса совсем невозможно, – обо всем этом, как и о многом другом, не менее важном, в книге Маха не упоминается ни единым словом, несмотря на то, что – я обращаю на это большое внимание – ко времени составления этой книги (1896) все это было совершенно выяснено за 40 лет еще до этого в работах Р. Клаузиуса и У. Томсона.

Вместо того подробно обсуждается аналогия между теплотой и электричеством, а именно, подробно излагается, что «чисто историческими и совершенно случайными, формальными и условными причинами» объясняется то, что мы не рассматриваем электричества как род движения подобно теплоте, что если бы электрический воздушный термометр Рисса был раньше изобретен, чем крутильные весы Кулона, то электричество в настоящее время, по всей вероятности, рассматривалось бы, как состояние движения (стр. 323). Как будто воздушный термометр Рисса и крутильные весы Кулона – единственные инструменты, при помощи которых мы узнали кое-что в электричестве. Как будто Фарадеем, Феддерсеном, Герцем не были произведены известные опыты с электричеством, доказывающие, что эта столь выдвигаемая Махом аналогия носит чисто внешний и формальный характер, хотя бы уже потому, что электричество, в отличие от теплоты, обладает инерцией.

Касательно абсолютного нуля температуры Мах замечает: «И действительно приняли, что охлаждение ниже этой температуры немыслимо, что тело температуры -273° Цельсия совсем не содержит энергии теплоты и т. д. Я полагаю, однако, что эти выводы основаны на недопустимой, слишком смелой экстраполяции (стр. 341). Веру в физический закон вынудить невозможно, как и невозможно ее запретить. Но, как это доказывают следующие за сим строки, Мах полагает, что этот взгляд его можно примирить с принципом Карно, – факт, опять-таки освещающий лишь его взгляд на значение этого принципа.

На более высоком уровне, чем «Принципы учения о теплоте» стоит «Механика» Маха[39]. Оживлением исторического интереса и как противовес против известной догматики, книга эта принесла большую пользу, на что я указывал уже в моей лейденской лекции. Но мне не удалось найти ни малейшего осязательного физического результата, никакого физического принципа, ни даже воззрения, ценного для физического исследования, которые можно было бы признать характерными для биологически-экономической теории познания Маха. Как раз наоборот: там, где Мах пытается быть самостоятельным, следуя своей теории познания, он довольно часто впадает в ошибки.

Сюда относится настойчиво проводимая Махом, но физически совершенно неправильная мысль, что относительности всех поступательных движений соответствует и относительность всех вращательных движений, что принципиально, и решить вовсе невозможно, например, вращается ли небо неподвижных звезд вокруг покоящейся земли, или земля вращается вокруг покоящегося неба неподвижных звезд. Но возьмем следующее общее, как и простое положение: угловая скорость бесконечно удаленного тела, вращающегося вокруг оси, находящейся на конечном расстоянии, никогда не может быть величиной конечной. Ведь это положение для Маха или неправильно, или неприменимо, ибо и то и другое плохо для Механики Маха.

Мы зашли бы слишком далеко, если бы стали здесь подробнее разбираться во всей той путанице физических понятий, к которой привело это неправильное перенесение принципа относительности вращательных движений из кинематики в механику. Этим объясняется, между прочим, и тот факт, что теория Маха не в состоянии усвоить тот огромный прогресс в науке, которым мы обязаны мировоззрению Коперника. Уже одного этого факта достаточно, чтобы набросить тень сомнений на теорию познания Маха.

Итак, покуда «дела» эти не блестящи. Но может быть они обещают кое-что в будущем? Я всегда и во всякое время охотно готов учиться у фактов. Мах сомневается в возможности сведения второго основного принципа к вероятности, он не верит в реальность атомов. Прекрасно! Может быть, ему или кому-либо из его последователей удастся создать другую теорию, более плодотворную, чем теперешняя. Подождем, увидим.

Впрочем, не следует думать, будто эти взгляды Маха являются действительно строго последовательными выводами из его теории познания. До этого очень далеко! Такая формальная теория, как его, вообще не может дать никакого определенного физического результата – ни правильного, ни неправильного – на что я указывал уже выше. Меня ничуть не удивило бы, если бы какой-нибудь представитель школы Маха в один прекрасный день выступил с великим открытием, что гипотеза вероятности или реальность атомов являются требованием научной экономии. Тогда все было бы в полном порядке, атомистика была бы спасена, и у нас было бы еще то особое преимущество, что каждый под экономией понимал бы то, что ему нужно было.

Несмотря на эти заманчивые перспективы, я все же думаю, что за понятием экономии следует сохранить определенный смысл и именно его человечески-практическое значение. Это весьма важно и для чистой науки. Ибо, как начатки физики, да и всякой другой отрасли естествознания, имеют свои корни в области практической, так и современная научная физика продолжает черпать не только сильнейшие свои стимулы, но и самую действительную поддержку в потребностях практической жизни. Поэтому также представляет величайший интерес для науки сохранять и далее развивать самые тесные связи с техникой.

Но в качестве путеводной нити для физического исследования принцип экономии не приносит ни малейшей пользы, если даже трактовать его в самом широком смысле. И бесполезен он уже на одном том, простом и общеизвестном, основании, что заранее никогда нельзя знать, с какой точки зрения экономия будет соблюдена наилучшая и подольше. Поэтому физик, стоящий на страже интересов своей науки, должен быть реалистом, а не экономом, т. е., изучая смену явлений, он должен руководствоваться одной целью: отыскать в них все вечное, непреходящее, независимое от человеческих восприятий. Экономия мышления является для него при этом лишь средством, но не может служить конечной целью. Так было всегда и так будет, вопреки Эрнсту Маху и его мнимой антиметафизике.

Перевел Г.А. Котляр

Г. Гельм.

Границы применения в физике механических моделей

1

Главное затруднение, препятствующее изображению второго закона термодинамики механическими процессами, заключается вовсе не в одной только необходимости изобрести формы движения, изображаемые такими функциями, которые точно передавали бы движение температуры и энтропии в обратимых процессах; кроме этого, найденная аналогия должна быть такого свойства, чтобы ее можно было перенести и на необратимые явления.

Это было бы еще сравнительно просто, если бы можно было для описания необратимости привлечь трение или подобные трению силы, как делают Дюгем и Видебург. Но такие силы противоречили бы первому закону термодинамики, если бы не удалось дать отчета в местонахождении потребляемой ими энергии. А так как любая механическая гипотеза должна будет перенести эту ушедшую на трение энергию в механическую же систему (иначе невозможно провести механическую аналогию до конца), – то ясно, что в конце концов только консервативные системы могут представить картину, пригодную для чисто механической точки зрения.

Для того чтобы отнять у этих консервативных систем обратимость, есть только одно средство, на которое указал уже Максуэлль и которое было использовано Гельмгольцем. Изменения, полученные Карно и Клапейроном, вполне обратимы до тех пор, пока любое состояние тела всецело определяется точкой на плоскости, двумя переменными. Если же тело, исследуемое классической термодинамикой, не проходит исключительно через состояния равновесия, если, например, не все его части обладают одинаковой температурой или одинаковой скоростью, если двух параметров недостаточно, чтобы определить проходимые им состояния, то перед нами уже появляется возможность необратимого теченья его изменений. Правда, и в этом случае могут мысленно обратить это течение, обособленно влияя на каждую из отдельных частей и учитывая не учтенные параметры; но исполнить это в действительности нельзя. Это очевидно, имеет силу и для того случая, когда для определения состояния тела с самого начала применяется более двух параметров; одно из двух: либо необратимость обусловливается здесь изменениями, не охватываемыми применяемыми параметрами, – либо некоторые параметры таковы, что мы не можем практически господствовать над ними и обращать их изменения. Все эти обстоятельства вполне могут быть выражены в терминах механического мировоззрения, например, по взглядам кинетической теории газов состояние некоторой массы газа в последнем счете определяется совсем иными заданиями, нежели давление, объем или температура; эти числа служат только для того, чтобы достаточно точно изобразить, так сказать, внешнюю или доступную нам картину имеющегося налицо состояния; в действительности же он может только тогда считаться вполне точно описанным, если известны положение и скорость любой молекулы или любого атома. Максуэлль пользуется здесь чрезвычайно меткой картиной (вызвавшей со стороны Целльнера совершенно несправедливую критику): если бы имелись существа, так называемые «демоны Максуэлля», которые могли бы видеть отдельные молекулы и влиять на движение их, то закон Карно-Клаузиуса утратил бы свою силу, этим существам достаточно было бы проделать в стене, разделяющей газы А и В, клапан и затем открывать этот клапан всякий раз, когда быстро движущаяся молекула вылетает из А, закрывать его для всех медленно движущихся молекул, норовящих выйти из А, и наоборот пропускать из В в А только медленно движущаяся молекулы; при таких условиях температура в В поднялась бы, причем на это не пришлось бы потратить никакой энергии.

Теоретически каждая система обратима; но практически дело обстоит иначе. Мы не в силах обратить движение земли вокруг солнца и вращение плоскости качаний маятника на поверхности вращающейся земли. В этих случаях энергия, теоретически необходимая для обращения процессов, недоступна нам по своей величине; в бесчисленных же микроскопических процессах непреодолимую трудность для обращения создает распределение энергии. Так, например, мы не в состоянии всецело обратить обычные сопротивления движения – трение и сопротивление среды – и тем компенсировать вызываемую ими потерю движения, не может также обратить движения разбивающейся волны или звучащего воздуха, хотя во всех этих случаях не может быть никакого сомнения о кинетической связи отдельных изменений. Как известно, механическое мировоззрение видит и там движение мелких частиц, где опыт свидетельствует нам о тепловых, электрических или химических явлениях. Главным образом применительно к этим, недоступным нам в качестве движений, гипотетическим процессам, Гельмгольц подверг разбору случаи необратимых движений и объединил их под общим названием случаев со скрытым движением. «Наша неспособность влиять на тепловые движения атомов и изменять их более непосредственным образом, чем нам это удается в действительности, зависит только от того, что мы не в силах направлять наши воздействия на отдельные определенные, движущиеся в определенном направлении атомы, а принуждены захватывать одновременно все атомы некоторого пространственного участка. Эта неспособность проистекает только из ограниченности находящихся в нашем распоряжении средств, но никак не из сущности движения».

Здесь можно было бы добавить, что сознание недоступности для нашего воздействия многих координат, очевидно, отнюдь не связано с механическим взглядом на природу. Ведь и в том случае, если часть координат не механической природы, остается все же возможность делить их на такие, которыми мы в состоянии вполне управлять, и такие, которые не подвержены нашему воздействию. На Любекском съезде я развивал эту идею несколько шире, чтобы описать с ее помощью явление необратимости. Но так как с тех пор Дюгем и Видебург достигли этой же цели гораздо более наглядными средствами и пользуясь более точными допущениями, то нет повода подробнее останавливаться на этой мысли.

2. Допущение, что есть в природе много координат, недоступных нашему воздействию, вполне достаточно для того, чтобы объяснить необратимость всех тех явлений, для описания коих потребны эти координаты; однако остается еще необъяснимым, по какой причине во всех явлениях господствует изумительная согласованность, в силу которой совокупность природных процессов движется в одном направлении, т. е. в сторону рассеяния энергии. Механическое мировоззрение должно не только механически истолковать, почему нельзя обратить любой процесс; оно еще должно объяснить, почему существующая энергия преимущественно превращается в энергию скрытых движений, а не наоборот, и почему, стало быть, энергия все более и более ускользает от нашего воздействия.

Для этого у механического мировоззрения есть только одно объяснение, а именно – вероятность природных явлений, на которую обращено особое внимание со времени выработки кинетической теории газов. Правда, Томсон и Тэт разделили неконсервативные системы на аккумулятивные и диссипативные[40]. He-консервативность первых обязана своим происхождением силам, зависящим только от положения, не-консервативность вторых вызывается силами, зависящими от скорости. Однако, выраженная в такой формуле особенность диссипативных процессов не может быть использована для кинетической гипотезы по причинам, указанным выше.

Остается только допустить, что в природе гораздо больше скрытых движений, чем доступных нашему влиянию, так что, как говорит Герц, по теории вероятности очень незначительны шансы на то, чтобы энергия переливалась именно из этого огромного числа скрытых движений в небольшую группу подверженных нашей воле движений.

О событиях молекулярного мира мы обладаем только, так сказать, статистическим знанием, мы не такие существа, как максуэллевы «демоны», которые способны влиять на движения отдельных молекул, мы орудуем только над средними результатами этих движений.

Лошмидт[41]первый указал на то, что механика консервативных систем несовместима со вторым законом термодинамики. Если в некотором движении В все материальные точки в начале, в момент времени О занимают те же места, которые однажды уже были заняты ими во время другого, раньше произведенного ими, движения А в некоторый момент t, и при этом обладают теми же, только противоположно направленными скоростями, то точки эти во время движения В пройдут через те же состояния, что и во время движения А, только в обратном направлении, – и в момент t дойдут до конечного состояния, которое было для движения А начальным. Поэтому, если держаться обычного представления, что величины d Q и θ зависят только от состояния системы, – причем, разумеется, все вообще материальные точки мира, вступающие во взаимодействие во время движения, должны быть причислены к данной системе, то очевидно, что, если интеграл ∫ d Q : θ взятый на протяжении движения А, равен нулю или положителен, он будет равен 0 или положительной величине и на протяжении движения В. Отсюда следует, что тщетны все попытки вывести закон возрастания энтропии из механики, ибо не только природа участвующих в процесс тел и сил, но и начальные условия процесса определяют возрастание или убывание той функции, которую надо рассматривать как энтропию механической системы.

В этом рассуждении Лошмидта Больцманн[42]видит только заманчивый софизм. Он приводит такой пример. В закрытом сосуде находится бесконечное количество абсолютно эластических шаров, распределение которых и по скученности и по скоростям совершенно беспорядочно. По теореме Лошмидта выходит, что движение этих шаров не приведет к равномерному распределению. Действительно, если в момент времени t они оказались бы почти равномерно перемешанными, тогда как в момент времени О они распределены неравномерно, то приняв момент их почти равномерного распределения за исходный, мы должны были бы признать, что, по истечении времени t, распределение станет совершенно беспорядочным.

Эти сомнения устраняются Больцманном ссылкой на вероятность событий. «Нельзя представить точного доказательства, что по истечении некоторого времени t смещение шаров необходимо станет равномерным, каково бы ни было их распределение в начале времен… ибо всякое, даже самое беспорядочное распределение может считаться только в высшей степени невероятным, но не абсолютно невозможным». Каждое отдельное распределение – независимо от того, равномерное ли оно или беспорядочное – обладает одинаковой вероятностью на осуществление; «только по той причине, что существует гораздо больше равномерных распределений, чем неравномерных, можно говорить о большей вероятности того, что с течением времени распределение выровняется. Нельзя, стало быть, доказать, что каковы бы ни были положения и скорости шаров в начале движения, распределение после некоторого очень длинного промежутка времени должно стать равномерным; можно только сказать, что на протяжении некоторого промежутка времени к равномерному распределению состояния ведет несравненно большее число начальных состояний, чем к неравномерному, и что и в последнем случае по истечении еще большого промежутка распределение станет равномерным».

Дальше этого объяснения[43]мы не двинулись и по сей день, несмотря на теорию скрытых движений.

3. Впрочем, это объяснение отягощено большой трудностью или, по крайней мере, весьма неудобным сомнением. Как бы велика ни была вероятность того, что природные события движутся в сторону рассеяния энергии, во всяком случае остается возможность обратного течения, а так как бесконечность пространства и времени дает место безграничному числу комбинаций, то с точки зрения теории вероятности приходится допустить, что могут наступить периоды и могут быть найдены области вселенной, где природа обнаруживает к рассеянию энергии отвращение, вместо указываемой Планком «симпатии». Поэтому ради механистической гипотезы приходится согласиться, что течение природных явлений может при случае и «обратиться»; приходится допустить, что дитя при случае может вернуться в утробу матери, если только хочешь сохранить гордую уверенность, что роды происходят по лагранжевым дифференциальным уравнениям при помощи консервативных сил.

Конечно, было бы неумно и несправедливо выдвигать эту несообразность в качестве доказательства принципиальной негодности механического мировоззрения. Больцман не так давно вполне основательно опроверг аналогичный довод[44], выдвинутый против кинетической теории газов, простою ссылкою на число. Автор этого довода Цермело исходил из одной теоремы Пуанкаре[45], которой он сам придал следующую формулировку:

«В системе материальных точек, подверженных действию сил, зависящих только от положения в пространстве, некоторое состояние, характеризуемое положением и скоростями, должно повториться (если и не математически точно, то с любой степенью приближения) любое число раз, при том условии, что ни число координат, ни скорости не возрастут беспредельно». Согласно этой теореме, на точной формулировке которой (этой формулировки придерживается и Больцман) здесь не место останавливаться и доказательство которой изложено Больцманом[46]в еще более сжатой форм, чем оно развито самим Пуанкаре, – обратимость всех явлений должна считаться необходимым следствием механического мировоззрения. Впрочем, Пуанкаре и в другой связи[47]показал, что возрастание энтропии, вообще говоря, не имеет места в Гельмгольцевых циклических системах со скрытыми движениями; он приходит к заключению, что «необратимые явления и теория Клаузиуса не могут быть объяснимы уравнениями Лагранжа» или, короче: «механическое мировоззрение несогласимо с теоремой Клаузиуса».

Итак, у механического воззрения есть только один способ объяснить необратимость, – а именно, указание на то, что хотя возвращение однажды уже пройденного состояния и не является теоретически невозможным, – тем не менее такое возвращение применительно с наблюдаемым в опыте необратимым событиям представляло бы исчезающе малую долю вероятности. В частности, чтобы опровергнуть довод Цермело[48]против кинетической теории газов, Больцманн представляет себе сосуд вместимостью в 1 куб. сантиметр, заключающий в себе воздух обычной плотности, т. е. около триллиона молекул; предполагает, что исходная скорость молекулы равна 50 метров в секунду, среднее расстояние между молекулами 10-6 сантиметров и, наконец, допускает, что каждая молекула испытывает 4.10^9 столкновений в секунду. По теореме Пуанкаре приближенное возвращение исходного состояния должно последовать не ранее того, как скорости молекул образуют всю серию возможных сочетаний, каждое же столкновение создает возможность новых сочетаний. Из этих допущений Больцман на основании теории вероятностей заключает, что до наступления некоторого распределения скоростей, приближенно (в границах, установленных самим Больцманном) воспроизводящего исходное распределение, т. е. короче говоря, до приближенного возвращения исходного состояния должно протечь число секунд, выражаемое цифрой в много триллионов знаков. – «Допустим – продолжает он, – что около каждой звезды, которую можно еще различить в лучшие наши телескопы, обращается столько же планет, как вокруг солнца, и на каждой из этих планет живет столько же людей как на земле; если бы каждый из этих людей прожил триллион лет, то число секунд, прожитых совместно всеми этими людьми, далеко не обладало бы 50 знаками». Конец этого примера, правда, не совсем удачен: это необозримое множество людей за триллион лет своей жизни имели бы случай исследовать необратимость не одного кубического сантиметра воздуха, а чудовищного числа таких кубических сантиметров, и вероятность встроиться когда-либо с «возвратным» процессом не так уже ничтожна, как могло бы показаться при чтении Больцманнова примера. Но допустим, что она столь мала, что границы нашего опыта исключают возможность наблюдения и уменьшения энтропии; допустим, что столь же нелепо отвергать кинетическую теорию газов ради упомянутого нами вывода из нее, как объявлять игральную кость фальшивой на том только основании, что не удалось наблюдать, что при бросании ее тысячу раз подряд выходило одно очко, хотя вероятность этих событий не точно равна нулю. Ведь и помимо данного вопроса, есть немало случаев, когда мы на практике совершенно игнорируем некоторую величину, признаваемую в теории только весьма малой, но не исчезающей; наконец можно и в том согласиться с Больцманном, что и выводы закона возрастания энтропии мало удовлетворяют при перенесении их, по примеру Клаузиуса, на вселенную.

Но из всего этого – даже в наиболее благоприятном случае – можно заключить только, что механическое мировоззрение не просто никуда негодно, что оно может отстоять свое существование, несмотря на факт необратимости. Другой вопрос, целесообразно ли поступают, стараясь защитить механизм, т. е. дает ли последовательно проведенный атомизм целесообразную картину мира.

По-видимому, неизбежная судьба механической гипотезы повсюду такова, что она для описания опытов должна взвалить на себя непосильное бремя представлений, не имеющих ничего общего с опытом. Средства, которые так хороши для доставления механической модели небольшой части опыта, становятся тем менее целесообразными, чем обширнее область опыта, которую они должны изобразить, и под конец они перестают совершенно служить. Дело обстоит здесь так, как с изображениями, которые дает диоптрика или которыми пользуется картография. Механическое мировоззрение – это универсальный метод отображения, но оно не дает универсального образа мира; вместе с расширением его теряется и его сила.

4. В недавно появившейся статье[49]Больцманн нашел удачное выражение, характеризующее точку зрения атомизма и механического мировоззрения: атомы существуют. Мы приписываем определенным вещам окружающей нас среды существование для того, чтобы в потоке явлений найти для себя точки отдохновения. Наши наблюдения дают нам всегда отношения, одна вещь зависит от другой, мы нуждаемся поэтому в вещах, к которым мы можем относить другие вещи и о собственной относительности которых мы можем не всегда думать. И мы приписываем этим вещам объективное существование, когда мы не сомневаемся, что существа, которые мы признаем в этом отношении равноправными нам, считают эти самые вещи подходящими точками опоры для мышления. В этом смысле существует Венера, существует ньютонова сила притяжения, или же это дерево подле меня, или небо надо мной. Все это такие выражения, под рубрикой которых можно удобно найти результаты нашего опыта.

Но наука оказывается нередко неосторожной в употреблении подобных оборотов речи, гораздо более неосторожной, чем обычное словоупотребление; она начинает думать, что, приписывая атому силу, подобную силе человеческой руки, она тем самым может знать его так же хорошо, как человек знает самого себя. Поэтому-то опасно говорить, что атомы существуют. Конечно, атом это удачное выражение; под рубрикой его легко найти результаты опытов стехиометрии, состава тел, теплоты трения и т. п., – но он оказывается уже мало пригодным для термодинамики и для многих других областей опыта. Атом существует так, как, примерно, существует небесный свод: для большинства людей это самый подходящий способ выражения, хотя правильнее думать, что небесный свод не существует.

Для естествознания существуют одни только научные наблюдения. Чтобы не слишком расширять свою область, теоретическое естествознание может приписать существование, скажем, тем основным результатам критического наблюдения, которые мы, по надежному обычаю повседневной жизни, обозначаем, как ясные понятия, как прочные опыты, как найденные законы и найденные предметы. Каждая частная теория может, сужая свою область, исходить из того, например, что эфир существует, или что существуют атомы, или ньютонова сила, или неуничтожимые, соединенные меж собой неизменными геометрическими связями массы, и т. п. Но для общей теоретической физики не существует ни атомов, ни энергии, ни какого-нибудь иного аналогичного понятия; для нее существуют лишь непосредственно выводимые из групп наблюдения опыты. Поэтому я считаю особенно ценным в энергетике то, что она в состоянии несравненно более, чем старые теории, приспособляться непосредственно к опытам, и вижу в попытках приписать энергии субстанциальное существование значительное отклонение от первоначальной ясности воззрений Роберта Майера. Не существует ничего абсолютного, нашему познанию доступны лишь отношения. Ведь всегда, когда дух пытливости начинает искать отдыха на ложе лени какого-нибудь абсолюта, он погибает. Приятно, может быть, помечтать, что в атомах найдет себе успокоение наше непрерывное вопрошание, но ведь это только мечта! Такой же мечтой и иллюзией было бы, если бы захотели увидеть в энергии некий абсолют, а не наиболее удачное для нашего времени выражение количественных отношений между естественными явлениями.

5. Я не могу также считать удовлетворительной предпринятую Больцманном новую защиту атомизма с помощью понятия о дифференциале. «Кто думает, – пишет Больцманн[50], – освободиться от атомистики путем дифференциальных уравнений, тот из-за деревьев не видит леса. Что толку умалчивать о требовании мыслить себе большое количество отдельных существ, если при объяснении дифференциальных уравнений определяют выраженное этими уравнениями значение через это требование?» На это следует заметить, что для физики вовсе неважно, сводит ли метафизика чисел непрерывное к прерывному. Фактически в нас имеются и представление о непрерывном и представление о прерывном, и кто объясняет дифференциальные уравнения с помощью действий над дискретными числами, тот вовсе не отрицает непрерывности связи, – он лишь не может логически охватить ее с представляющейся ему необходимой строгостью. Переход к пределу отлично может представлять перемену качества. Но какой атомистик понимает таким образом свои физические атомы? Разве в них действительно видят простые вспомогательные средства образования понятий, разве им не приписывают скорее реального существования?

6. Эти мысли защищались уже неоднократно и с большой настойчивостью – сведущий читатель, я надеюсь, узнает во многих местах этой книги с достаточной отчетливостью круг мыслей Маха и Авенариуса – однако в естествознании он не добились еще заслуженного ими признания. Если бы это было иначе, то на Любекском съезде более глубокие стороны энергетики не встретили бы такого непонимания.

Близорукое цепляние за механические гипотезы, в противность энергетике с ее широкими горизонтами, представляет уже не первый случай того, как наука упрямо придерживается традиционных методов. Имея в виду величайший пример такого упорства, мы можем назвать такое отношение схоластикой. Можно сколько угодно приписывать привычным методам большую продуктивность и надежность, достигнутую благодаря частому употреблению их, можно приписывать им большее образовательное значение – все это не ведет ни к чему: применимость этих методов остается ограниченной, через границы их ведут лишь новые, примыкающие непосредственно к опыту, способы рассмотрения.

Максуэлл[51]однажды выразился весьма удачно по этому поводу, как бы предсказывая стремления новейшей энергетики: «Было бы весьма желательно, чтобы люди науки нашли методы изложения, с помощью которых можно было бы передать духу идеи в том точно объеме, какой они захватывают, и которые в тоже время были бы достаточно общими и препятствовали бы введению ничем неоправданных деталей». Энергетика и есть такой метод.

Розенбергер недавно сравнил между собой динамику, энергетику и кинетику, как три равноправных направления физического познания природы. Сделав это, он, как мне кажется, выразил довольно распространенное мнение. Разумеется, можно, в зависимости от собственного вкуса, выдвигать на первый план силу, или энергию, или уравнения, связывающие между собой различные возможности изменения. Каждое из этих направлений может или развиться в своего рода пышную мистику образов, или же скромно стараться быть просто лишь изображением опыта. Так, например, динамика Ньютона, кинетика Герца и даже общая кинетика эфира в оптике и электричестве свободны от ненужных представлений, между тем как энергетика в форме учения о переходе энергии обнаруживает сильную склонность к пустым украшениям. Можно поэтому сравнивать между собой эти три направления теоретической физики, но не следует думать, будто это касается дебатировавшегося в Любеке вопроса. Здесь, с одной стороны, нападали, а, с другой, защищали энергетику за ее метод, за стремление говорить о естественных процессах языком, свободным от образов. А в отношении этого метода энергетика не превзойдена; ни одно из других направлений даже и приблизительно не достигло в этом отношений таких успехов.

Конечно, не следует также доходить до крайностей и, как это сделал Оствальд, совсем отказаться от образов. Почему при составлении механистических гипотез приписывают создаваемым таким образом механизмам по возможности молекулярные размеры? Ведь уравнения Лагранжа или твердые связи Герца пригодны вовсе не для одних только молекулярных размеров. Но, если захотеть заполнить образами открываемое ими перед фантазией пространство, если желать сделать наглядным переход электромагнитной энергии с помощью механизма из колес (как у Лоджа) или же изобразить какую-нибудь формулу строения с помощью геометрической фигуры, то приходится спуститься в область ничтожно малого. Не служат ли таким образом молекулярные размеры для того, чтобы мы могли вырваться из темницы чувств на простор мыслей, не заключается ли, может быть, подлинное значение атомизма в том, что он открывает нашему духу царство свободы? Но свободная игра духа превратилась бы в пустую забаву, если бы он забыл границу между вымыслом и истиной.

Отношение между естественными явлениями, установленное путем индуктивных заключений, дает всегда фантазии простор для дальнейших попыток. Так, замеченные Коперником и Кеплером отношения в планетной системе привели к открытию тяготения, а это последнее, в свою очередь, открывает простор для силы воображения. Это ведет к положительным результатам, если удается найти такое представление, благодаря которому устанавливаются надлежащие отношения между опытами, стоявшими до того вне всякого отношения (например: установление отношения между движением Марса и земной тяжестью, или же между тяготением и электрическими и магнитными дальнодействиями). Но если начинают принимать сочиненное представление за сущность вещи, если начинают считать его более ценным, чем те опыты, на основании которых его сочинили, то перед нами открывается царство схоластики. И кто отказывается от вполне достаточного описания явлений, как его дает энергетика, кто отказывается от описания, не прибегающего к помощи вымысла, тот стоит на почве схоластики. Поэтому не старые методы описания явлений я считаю опасными, а чрезмерность в них, ту слепую веру в их общезначимость и непогрешимость, которая ведет ко всякого рода попыткам спасения, которая пускается на сочинение курьезнейших представлений, пригодных лишь для целей такого спасения, и которая выдает эти продукты сочиняющего воображения за истину.

И фактически (как, например, при развитии атомной гипотезы в ионную гипотезу) механистическая сторона гипотез начинает все более и более ощущаться как нечто добавочное, чисто внешнее, а гельмгольцгертцовские скрытые движения указывают на принципиальный отказ от излишних притязаний, являясь просто конкретным, требуемым логическими схемами Лагранжа, средством описания энергетических отношений. Но ведь существует описание и помимо лагранжевых уравнений, подобно тому, как наряду с конкретным мышлением существует и абстрактное мышление.

7. Но это не все! Энергетике вовсе и не приходится бороться с образами и моделями, как с чем-то враждебным ей. Ведь в действительности они подчинены ей, какими бы самостоятельными они не воображали себя. Каким образом мы узнаем, что какой-нибудь образ удачен? Говорят, будто путем его согласования с опытом или путем согласования логических следствий из него с опытом. Но разве образ не отличается качественно от того факта, который он отображает? Как же можно сравнивать его или следствия из него с этим фактом? Где здесь tertium comparationis? Возьмем пример. Пусть, скажем, придуман какой-нибудь образ для описания тепловых явлений. Пусть некоторая величина, которая не есть теплота, изображает теплоту, а некоторая другая – температуру. Что означает тогда испытание на опыт пригодности рассматриваемого образа? Ведь не все свойства этого образа согласуются с опытами насчет теплоты, иначе это был бы уже не образ. Какие же свойства должны согласоваться для удовлетворения точного исследования? Одна только энергетика дает ответ на этот вопрос. За теплоту мы должны принять такую величину, которая может быть рассматриваема как форма энергии – которая, например, удовлетворяет принципу сохранения энергии; за температуру можно принять лишь такую величину, которая имеет общим с температурой, например, свойство интенсивности. Словом, свойства, которые должен заключать в себе рассматриваемый образ, это как раз те свойства, которые необходимы для количественного описания опыта, те, которые удерживаются энергетикой. В этом смысле, следовательно, энергетика стоит над механическими образами и моделями как их судья. Лишь путем производимой ею критики устанавливают, является ли рассматриваемый образ удачным описанием действительности, является ли он художественной (dichterisch) истиной», а не просто пустой игрой фантазии. Без такой критики приверженность к традиционным способам воззрения, придумывание новых вспомогательных средств для спасения старых образов, были бы пустой схоластикой.

Таким образом, в загоревшемся в 1895 г. на Любекском съезде споре дело идет собственно не об атомизме или непрерывном заполнении пространства, не о знаке неравенства в термодинамике, не об энергетическом обосновании механики: все это частности. Дело идет в конце концов о принципах нашего познания природы. Против безмерных притязаний механистического метода в вопросе о теоретическом изображении наших опытов поднимает голову новый метод, который позволяет описывать гораздо непосредственнее эти опыты и в то же время достигает общезначимости понятия, необходимой для всякого целесообразного теоретического изображения природы. Если взглянуть на область энергетики с этой точки зрения, которая одна лишь дозволяет правильно понять ее стремления, то решение является весьма простым. Вот схоластика – вот энергетика: меж ними и приходится выбирать!

Перевел Л. Габрилович

П. Дюгем.

Физика качества[52]

Попытка свести к фигуре и движению все свойства тел кажется химерической затеей или потому, что такое сведение может быть получено ценою подавляющих наше воображение усложнений, или даже потому, что оно оказывается в противоречии с природой материальных вещей.

Мы должны поэтому ввести в нашу физику нечто иное, чем те, чисто количественные, элементы, которыми оперирует геометрия, мы должны признать, что материя имеет качества. Мы вынуждены – даже с риском услышать упреки в возвращении к скрытым свойствам – рассматривать, как первое и несводимое качество, то, в силу чего некоторое тело тепло, или светло, или наэлектризовано, или намагничено. Словом, мы должны отказаться от беспрерывно возобновлявшихся со времен Декарта попыток и связать наши теории с наиболее существенными понятиями перипатетической физики.

Но не скомпрометирует ли это возвращение вспять всю колоссальную систему, созданную физиками с тех пор, как они сбросили иго схоластики? Не будут ли забыты, благодаря этому, плодотворнейшие методы современной науки?

Физики, убежденные, что все в телесной природе сводится к фигуре и движению, как их представляют себе геометры, убежденные, что все в ней носит чисто количественный характер, ввели повсюду меру и число. Всякое свойство тел стало в их руках величиной; всякий закон – алгебраической формулой; всякая теория – логической связью теорем. Поражая своей строгостью, точностью, величественным единством, физика была той «универсальной математикой», о которой мечтал Декарт. И вот эту-то совершенную форму – столь удобную и столь прекрасную в то же время – нам придется разбить? И мы должны будем отказаться при наших дедукциях от чудесного, могущественного содействия числовых символов? И мы примиримся с туманными спорами, темными и запутанными логомахиями, которые составляли науку о природе до тех пор, пока ученые не стали пользоваться алгебраическим языком? И мы станем подвергать себя всем тем насмешкам, которые дискредитировали космологию схоластики? – Вряд ли найдется физик, который согласился бы на подобное отступление назад.

Но дело в том, что такие жертвы и не нужны. Отказ от механистических объяснений не влечет за собой непременно отказа от математической физики.

Число, как известно, может служить для изображения различных состояний какой-нибудь величины, обладающей свойством аддитивности. Переход от величины к изображающему его числу составляет собственно измерение. Но число может служить также репером для определения различных интенсивностей какого-нибудь качества. Это расширение понятия об измерении, это употребление числа как символа не количественной вещи, вероятно, удивило бы и скандализировало бы перипатетиков древности. В этом и заключается наиболее бесспорный успех, наиболее решительная победа, которой мы обязаны физикам XVII века и их продолжателям. В своей попытке подставить повсюду на место качества количество они потерпели неудачу. Но их усилия не были тщетны, ибо они установили следующую, неизмеримо важную, истину; возможно рассуждать о физических качествах на языке алгебры.

Мы покажем на каком-нибудь примере, как происходит этот переход от качества к количеству.

Благодаря ощущению теплоты, испытываемому нами при прикосновении к различным частям какого-нибудь тела, мы воспринимаем некоторое качество этого тела; мы и выражаем это, говоря, что рассматриваемое тело тепло. Два различных тела могут быть одинаково теплы; они обладают рассматриваемым качеством с одинаковой интенсивностью. Из двух тел одно может быть теплее другого: первое обладает рассматриваемым качеством с большей интенсивностью, чем второе.

Не углубляясь дальше в сущность природы качества, выражаемого прилагательным теплый, а главное, не пытаясь разложить его на количественные элементы, мы отлично можем себе представить, что каждое из его состояний, каждая его интенсивность будет отнесена к какому-нибудь определенному числу; мы можем далее себе представить, что два тела, одинаково теплые, будут характеризоваться одним и тем же числом, – что из двух тел неодинаковой теплоты более теплое будет характеризоваться большим числом. Выбранные таким образом числа будут градусами температуры.

Эти простые замечания показывают нам уже, как вместо того, чтобы рассуждать па обыкновенном языке о теплом, можно применить к градусам температуры символы алгебры. Вместо того, чтобы говорить, что некоторое тело так же тепло, более тепло или менее тепло, чем другое тело, мы будем писать, что первое имеет столько же, больше или меньше градусов температуры, чем второе.

Теперь мы понимаем, что можно изложить теорию, в которой будет говориться о теплом, не в виде философского трактата (на подобие тех схоластических рассуждений, куда так легко могли забраться всякого рода неясность и путаница), а в виде ряда алгебраических уравнений и неравенств, представляющих высшую, достижимую человеческим умом, степень ясности и точности.

Но одного употребления алгебраических знаков, с помощью которых мы могли бы трактовать о теплом ясно и точно, но вместе с тем абстрактно и обще, еще мало. Необходимо еще уметь переходить от наших абстрактных и общих положений к конкретным и частным истинам, необходимо, чтобы мы могли сравнивать следствия из наших теорий с данными опыта, ибо контроль опыта составляет для физической теории единственный критерий истины.

Этот переход от абстрактного к конкретному, от общего к частному был бы невозможен, если бы мы знали только, что каждой интенсивности теплоты некоторого тела можно отнести градус температуры и что градус этот поднимается вместе с ростом интенсивности. Необходима еще наличность известного практического правила, дающего нам численное значение градуса температуры некоторого, имеющегося у нас реально, тела, – необходимо, чтобы известный инструмент, соединенный определенным образом с телом, указывал бы этот градус. Математические формулы, в которых фигурирует буква Т, символ температуры, приобретают физический смысл лишь благодаря выбору термометра.

Употребление выбранного нами термометра подчинено известным правилам и условиям. Оно требует, например, чтобы температура испытуемого тела была однообразна, чтобы она оставалась постоянной в течение некоторого времени, чтобы она не была ни слишком высокой, ни слишком низкой. Указания даже наисовершеннейшего термометра не абсолютно точны, а приближенны; для двух разных, но очень близких между собою интенсивностей теплоты инструмент этот не дает двух отличимых друг от друга указаний; для некоторой определенной интенсивности теплоты он не дает одного единственного градуса температуры, но все градусы температуры, заключенные между двумя пределами, промежуток меж которыми ускользает от наших средств наблюдения.

Следовательно, с помощью термометра нельзя будет сравнить с опытом всех следствий из теории, но только некоторые из них; так, например, те, которые имеют отношение к температурам, меняющимся от одной точки к другой или от одного момента к другому, или те, которые касаются слишком теплых или слишком холодных тел, останутся вне прямого контроля фактов. Но и в тех случаях даже, когда сравнение будет возможно, оно не всегда будет абсолютно строго; его точность будет ограничена и будет зависеть от степени точности термометра. Тем не менее этот инструмент позволит нам перейти от абстрактных и общих положений, формулируемых теорией, к конкретным и частным суждениям, доставляемым опытом. Этот переход будет возможен в тем большем количестве случаев, чем шире станут условия закономерного применения термометра; и будет он производиться с тем большей уверенностью, чем точнее будет термометр. Благодаря определению и употреблению термометра теория получает физический смысл; ее можно начать проверять и применять.

То, что мы сказали касательно качества тел быть теплыми и касательно символического представления его с помощью числа, градуса температуры, то – mutatis mutandis – можно повторить относительно всех качеств, привлекающих внимание физика; относительно электризации, намагничения, диэлектрической поляризации, освещения[53]. Анализ фактов опыта ведет к образованию абстрактного понятия более или менее интенсивного качества; с этим качеством мы соединяем соответственный численный символ, значение которого тем больше, чем интенсивнее качество; это соответствие, возможность которого утверждается совершенно общим образом, оправдывается практически – для обширной категории случаев – путем употребления известного инструмента; с помощью этого инструмента мы определяем приблизительно численное значение символа, соответствующее данному фактически качеству. Если бы не было известного приема измерения, то определение физической величины, символизирующей некоторое качество, было бы неполно и лишено смысла. Только наличность этого приема делает возможным переход от общей и абстрактной алгебраической формулы, выражающей какой-нибудь закон теоретической физики, к конкретному и частному качественному факту, к которому хотят применить этот закон.

Эти принципы были развиты уже полвека тому назад Рэнкином[54]в малоизвестном небольшом очерке, в котором вскрыта истинная природа странной науки, называемой физикой, – экспериментальной науки о телесных качествах и в то же время науки, развивающейся в виде ряда алгебраических выкладок.

Математики эпохи научного возрождения упрекали схоластическую физику не только в отсутствии точности: этого можно было бы избежать при употреблении алгебраической символики. Они упрекали ее, главным образом, в том, что она создавала столько скрытых свойств, субстанциальных форм, симпатий и антипатий, сколько встречается в мир явлений, требующих объяснения. Они обвиняли ее также в том, что она выродилась в пустую логомахию, возбуждавшую своей напыщенной формой тщеславие у педантов и удивление у глупцов, но по существу не дававшую никакой пищи любознательным и здравомыслящим умам. Не следует, чтобы новая физика могла заслужить этот упрек.

Итак физика будет сводить теорию явлений, представляемых неодушевленной природой, к рассмотрению известного числа качеств; но она постарается сделать по возможности меньшим это число. Всякий раз, как представится какое-нибудь новое явление, она попытается во что бы то ни стало свести его к уже определенным качествам. Лишь после того, как она убедится в невозможности такого сведения, она примирится с необходимостью принять в своих теориях новое качество, ввести в свои уравнения новый вид переменных. Таким же точно образом и химик, открывший новое тело, пытается сперва разложить его на некоторые из уже известных элементов, и лишь тогда, когда он исчерпал все средства анализа, которыми располагают лаборатории, он решается прибавить новое название к списку простых тел.

Название простой дается какому-нибудь химическому веществу не в силу метафизического рассуждения, доказывающего, что оно неразложимо по природе; оно дается ему в силу факта, в силу того, что оно не поддавалось никаким попыткам разложения. Этот эпитет – сознание в бессилии; он не носит окончательного, бесповоротного характера; тело, простое нынче, перестанет быть им завтра, если какой-нибудь химик, более удачливый, чем его предшественники, сумеет разложить его; поташ и сода – для Лавуазье простые тела – стали после трудов Дэви сложными телами. То же самое можно сказать и о первых качествах, признаваемых нами в физике. Называя их первыми, мы вовсе не утверждаем тем, что они несводимы по природе. Мы просто сознаемся здесь, что мы не умеем свести их к более простым свойствам. Но это сведение, невозможное для нас нынче, может быть, завтра станет свершившимся фактом. Свет, например, представляется в начале оптики как первое качество; в тот – может быть, недалекий – день, когда окончательно восторжествует электромагнитная теория света, последний будет сведен к быстрым изменениям другого качества, диэлектрической поляризации; он потеряет свое достоинство первого качества.

Число признанных в физике первых качеств должно быть настолько мало, насколько это позволяют наши наличные знания, подобно тому, как число принятых в химии простых тел по возможности наименьшее (считаясь с доступными нам средствами анализа). Простых тел, по меньшей мер, штук восемьдесят, и их число непрерывно растет, благодаря открытию новых элементов. Не следует поэтому удивляться, если список первых качеств так длинен и если непрерывные открытия физиков от времени до времени еще удлиняют его прибавлением какого-нибудь нового качества.

Теории механистической физики выдавали себя за объяснения материального мира. Он воображали, что, диссекируя видимые качества, представляемые нам опытом, они вскрывают внутреннее строение тел и выявляют первопричину их свойств. Само собою разумеется, что у новой физики нет таких претензий. Когда она объявляет какое-нибудь свойство первым качеством, она делает, так сказать, акт скромности; она не претендует этим объяснять, она сознается в своем бессилии объяснять. Подставляя численный символ на место качества, обнаруживающегося в опыте, она не прибавляет никакого нового данного к данным опыта. Таким же точно образом и речь, выражая какую-нибудь идею, не обогащает содержания этой идеи. Выкладки насчет градуса температуры не сообщают нам по вопросу о внутренней природе качества, представляемого этим градусом, ничего такого, чего бы мы не знали из внимательного изучения наших ощущений или данных наблюдения. Новая математическая физика не думает проникнуть в познание телесных качеств глубже того, что раскрывает нам анализ фактов опыта. Словом, она – физика; она не философия природы, не космология, не ветвь метафизики.

Но если теоретическая физика отказывается от объяснения материального мира, то каковы ее роль и ее предмет? Формулы, подставляемые ею на место экспериментальных законов, будут выражать эти законы весьма точным и подробным образом. Показания инструментов позволят в каждом отдельном случае заменить буквы, фигурирующие в такой формуле, численными значениями, присущими свойствам изучаемых конкретных тел. Произведя эту подстановку, можно будет применить общий закон к частному случаю со строгостью, имеющей своим пределом только степень точности инструментов. Наконец, формулы эти будут сконденсированы в небольшом числе крайне общих принципов, откуда их можно будет вывести с помощью дедукций математического анализа и алгебраических выкладок. Логический порядок, в котором будут размещены тогда наши физические познания, сделает из них систему, которой можно будет удобно и уверенно пользоваться. Благодаря этому физик сумеет найти быстро, безошибочно и без пропуска все законы, от которых зависит решение данной проблемы.

Наши чувства воспринимают лишь поверхность вещей. То, что лежит под этой поверхностью, останется для нас, без сомнения, навсегда неизвестным. Если бы какой-нибудь высший интеллект захотел раскрыть нам эту скрытую сущность вещей, мы бы, вероятно, ее не поняли, а если бы мы и поняли ее, то мы не могли бы выразить и дать понять ее нашим ближним. Наконец, если бы мы и постигли сущность вещей, то это было бы для нас практически бесполезно, ибо наши средства действия, координированные с нашими средствами познавания, позволяют нам так же мало видоизменить сущность вещей, как и понять ее. Новая физика не будет ставить себе целью открыть нам эту сущность вещей; ее намерения скромнее и в то же время практичнее. Ее цель – помочь нашей деятельности овладеть миром материи, чтобы видоизменить его и подчинить нашим потребностям. Ее цель – в том, чтобы сделать более могущественными или более тонкими те орудия, с помощью которых мы воздействуем на тела, – в том, чтобы разнообразить эти орудия, приспособляя каждое из них наилучшим образом к предмету его, – наконец в том, чтобы методически классифицировать их, доставляя таким путем физику возможность схватить в каждый момент, без замедления и без нащупывания, то из них, которое нужно для его задачи.

Перевел П. Юшкевич

К литературе вопроса

Э. Мах. Анализ ощущений. Изд. «Образование».

Э. Мах. Популярно-научные очерки. («Экономическая природа физического исследования», «Преобразование и приспособления в естественно-научном мышлении», «Принцип сравнения в физике» и «Описание и объяснение»). Изд. «Образование».

Э. Мах. Механика (гл. обр. последняя глава). Изд. «Образование».

E. Mach. Wärmelehre (гл. обр. последняя треть книги).

Э. Мах. Познание и заблуждение.

Э. Мах. Принцип сохранения работы. Изд. «Образование».

А. Пуанкаре. Наука и гипотеза.

A. Пуанкаре. Ценность науки.

К. Пирсон. Грамматика науки. (Гл. обр. первые главы).

I. В. Stallo. Die Begriffe und Theorien der modernen Physik. (Понятия и теории совр. физики. Перевод готовится).

Г. Клейнпетер. Теория познания современного естествознания. Изд. Шиповник.

B. Оствальд. Натурфилософия. Изд. «Образование».

П. Дюгем. Физическая теория. Изд. «Образование».

P. Duhem. L’évolution de la mécanique (особ. гл. XV части 1 и гл. I, II и III части 2).

P. Duhem. Σώξειν τά φαινόμενα. Essai sur la notion de théorie physique de Platon à Galilée.

G. Milhaud. Le Rationnel.

A. Rey. La théorie physique chez les physiciens contemporains.

E. Meyerson. Identité et realité.

P. Natorp. Die logischen Grundlagen der exakten Wissenschaften (гл. VII).

Э. Кассирер. Познание и действительность (особ. гл. IV). Изд. Шиповник.

П. Фолькманн. Теория познания естественных наук. Изд. «Образование».

E. Hartmann. Die Weltanschauung der modernen Physik.

E. Becher. Philosophische Voraussetzungen der exakten Naturwissenschaften.

W. Wundt. Die Principien der mechanischen Naturlehre.

A. Stöhr. Zur Philosophie der Uratomes und des energetischen Weltbildes (первые параграфы и заключения).

A. Darbon. L’explication mécanique et le nominalisme.

L. Poincaré. La physique moderne (гл. I, II, III и X).

L. Bolzmann. Populäre Schriften.

См. также соответствующие главы у В. Brunhes. La dégradation de l’énergie.

E. Picard. La science moderne, F. Enriques. Probleme der Wissenschaft (по-русски вышла 1 часть) и пр.

Макс Планк. 1. Единство физ. картины мира. Изд. «Образование».

2. Теоретическая физика. Восемь лекций. Пер. снемецк. профес. И.М. Занчевского.

Для характеристики взглядов крайних символистов см., например, в Révue de Métaphysique et de Morale статьи: E. Le Roy «Science et Philosophie» (1899 и 1900 гг.) и Wilbois «La méthode des sciences physiques» (1899 и 1900 гг.). Критику взглядов Le Roy см. Пуанкаре «Ценность науки», часть 3-ья.

К спору Планка и Маха см. Vierteljahresschr. für wissensch. Philos. за 1912 г. статью Karl Gerhards: «Zur Kontroverse Planck-Mach» и там же Hans Kleinpeter: «Zur Begriffsbestimmung des Phänomenalismus».

Helm. Die Energetik nach ihrer geschich. Entwickelung.

1

Статья эта представляет перевод с незначительными изменениями пятой книги работы Абеля Рея (Abel Rey): «La théorie de la physique chez les physiciens contemporains».

2

Boltzmann, Ueber die Entwickelung der Methoden der theoretischen Physik in neuerer Zeit (Naturwissenschaft. Rundschau. 14 окт. 1869 г., 517.)

3

См. особенно Jean Perrin предисловие к «Principes de Chimie physique» и статью «Discontinuité de la tnatiére» (Revue de Mois март 1906).

4

Hannequin, Essai critique sur l'hypothése des atomes dans la science contemporaine.

5

Например, A. Houllevigue в статье: «Les frontiéres des sciences», помещенной в Revue de Paris от июля 1905 г.

6

Lucien Poincaré в Revue Pédagogique, 1905.

7

Ср. теорию принципов физики в книге Пуанкаре: «La science et l’hypothése». Само заглавие книги указывает занимаемую ее автором позицию.

8

Предисловие к 1 тому (La dynamique chimique) его «Leçons de chimie physiquu professées à l’Université de Berlin».

9

Таково, например, мнение Эйлера, высказанное им в «Письмах к немецкой принцессе».

10

Можно было бы сказать, что при некоторых легко доступных изучению движениях внимание и направляется именно на известные статические эффекты, вызываемые наблюдателем; но оценка эта, которую желают связать с измерением силы, приводила бы к самым разноречивым результатам, в зависимости от постановки опыта. Так, например, тело, движущееся прямолинейно, с постоянной скоростью, может произвести очень явный статический эффект в виде толчка; пришлось бы, стало быть, творить о приложенной к этому телу силе, что, однако, противоречит закону инерции.

11

По поводу этого пункта ср. интересную и исчерпывающую статью П. Дюгема «Несколько мыслей по поводу экспериментальной физики» (Revue des questions scientifiques, июль 1894 года).

12

Ср. Poincaré, Revue des sciences pures et appliquées 15 декабря 1891 года.

13

Scientia, Vol. VIII, Anno IV (1910). N. XIV – 2.

14

Все эти сочинения, за исключением «Учения о теплоте», имеются в русском переводе. Прим. пер.

15

Есть русский перевод. Прим. пер.

16

Есть русский перевод. Прим. пер.

17

Есть русский перевод. Прим. пер.

18

Есть русский перевод. Прим. пер.

19

Есть русский перевод. Прим. пер.

20

Есть русский перевод. В дальнейших ссылках на страницы мы будем приводить страницы русского перевода. Прим. пер.

21

Выражение «фиктивный» я заимствую у Г. Дриша.

22

См.: «Принцип сравнения в физики». Э. Мах, Популярно-научные очерки. Изд-во «Образование». СПБ.

23

Э. Мах. «Познание и заблуждение». Перевод Г.А. Котляра, стр. 154.

24

Прямым путем Юм на меня не повлиял, и я вовсе не был знаком с его работами, но мог на меня повлиять его более молодой современник, Лихтенберг. Помнится мне, по крайней мере, то сильное впечатление, которое произвело на меня его «Es denkt». С книгой Юма «Untersuchungen über den menschlichen Verstand» в переводе Киркманна я познакомился только в конце 80-х годов, а с его «Treatise on human nature» даже в 1907– 1908 г. В настоящее время я рассматриваю точку зрения, свободную от метафизики, как продукт общего культурного развития. См. «Sur lo rapport de la physique avec la psychologie», Binet: «L’Année Psychologique», XII, 1906, p. 303 – 318.

25

«L’Année Psychologique», XII, p. 307.

26

См. «Познание и заблуждение», стр. 19.

27

См. «Познание и заблуждение», стр. 144.

28

См. мою книгу «Анализ ощущений».

29

См. «Wärmelehre». Здесь мною уже указано на то, что для математика не имеет большого значения, принимается ли сумма постоянной, или требуется выполнение других уравнений.

30

См. «Познание и заблуждение» перев. Г.А. Котляра, стр. 146.

31

Wärmelehre S. 421.

32

См. «Познание и заблуждение» стр. 141. См. также прим. на стр. 144 настоящей статьи.

33

Vierteljahrsschrift für wissenschaftliche Philosophie und Soziologie XXXIV Jahrg. Heft IV.

34

E. Mach. Scientia, Internationale Zeitschrift für wissenschaftliche Synthese. VII, № 14, S. 225, 1910. К моему сожалению, редакция этого журнала могла поместить у себя настоящее мое опровержение не раньше последней четверти 1911 года.

35

Physikalische Zeitschrift, XI, S. 599, 1910 г.

36

Friedrich-W. Adler. «Die Einheit des physikalischen Weltbildes». Naturwissenschaftliche Wochenschrift, VIII, Nr. 52, 1909. – Кстати, статья эта выгодно отличается своим деловым тоном от статьи Маха, сильно окрашенной личными соображениями.

37

E. Mach: «Die Prinzipien der Wärmelehre, historisch-kritisch entwickelt». Leipzig 1876. Ambrosius Barth, 2 Aufl., 1900.

38

Поэтому неправ Адлер, когда полагает, что принцип свободен от антропоморфных элементов.

39

Э. Мах. Механика. Историко-критический очерк ее развития. Изд. «Образование». СПБ.

40

Thomson a. Tait, Naturar Philosophy, I, с. 384 и сл. Cambridge 1890.

41

Wiener Sitzungsberichte. 73 II, 1876, с, 139.

42

Wiener Sitzungsberichte, 75 II, 1877, с. 67.

43

Общедоступное изложение этих идей см. в докладе Больцмана, помещенном в «Die feierliche Sitzung der kaiserlichen Akad. d. Wiss. am 29 Mai 1886. Wien».

44

Zermelo, Wied. Ann. 57, 1896, с. 785.

45

Poincaré, Acta Math. 13, 1890, с. 67.

46

Bolzmann, Wiener Sitzungsberichte, 106, II, 1897, с. 12.

47

Poincaré, Thermodynamik, Berlin, 1894, c. 294 и с. XII.

48

Wicó, Ann. 57, 1896, с. 773.

49

Wiener Sitzungsberichte 106, с. 83, 1897.

50

Wied. Ann. 60, с. 234.

51

Proc. Cambr. Phil. Soc. II, 1876; Scientific Papers, II, с. 309.

52

Из книги: L'évolution de la mécanique.

53

По поводу изображения качества, выражаемого словами быть освещенным, с помощью математических символов, пригодных для построения теории света, мы отошлем читателя к нашим Fragments d'un cours d'optique (Ann. del a Soс. Scient. de Bruxelles, т.т. XVIII, XIX и XX, 1894– 1896).

54

J. Macquorn Rankine: «Outlines of the Science of Energetics (Glasgow Philosophical Society Proceedings, т. III, № 6, 2 мая 1855; Miscellaneous Scientific Papers).

Content

Новые идеи в философии. Сборник № 2. Борьба за физическое мировоззрение

Предисловие

Абель Рей. Общий дух современной физики и ценность физической науки

Г. Мило. Рациональная наука

Эрнст Мах. Основные идеи моей естественно-научной теории познания и отношение к ней моих современников

Макс Планк. Теория физического познания Эрнста Маха

Г. Гельм. Границы применения в физике механических моделей

П. Дюгем. Физика качества

К литературе вопроса

1