Новые идеи в философии. Сборник № 4. Что такое психология?

Предисловие

Определение понятия психологии есть одна из труднейших проблем. До сих пор еще не установлено точно, какая именно группа фактов подлежит исследованию этой науки. В то время, например, как одни психологи затрачивают все свои силы на исследование таких явлений, как содержания зрительных, слуховых и т. п. ощущений, другие психологи (например, Штумпф, Пфендер) полагают, что содержания ощущений вовсе не составляют предмета психологии. Одни философы думают, что все, наблюдаемое в составе сознания (следовательно, весь непосредственно данный в сознании мир), есть предмет исследования психологии; наоборот, другие (например, Шуппе) полагают, что только небольшая часть явлений, находящихся в составе сознания, подлежит ведению психологии.

В виду столь глубоких разногласий, редакция сборников «Новые идеи в философии» сочла полезным поместить в первом сборнике, посвященном психологии, статьи, содержащие в себе попытки отграничить область психологии от остальных наук. В других сборниках будут помещены статьи, знакомящие с исследованиями некоторых важнейших проблем, например, статьи по психологии бессознательного и т. п.

Н. О. Лосский и Э. Л. Радлов

В. Шуппе.

Понятие психологии и ее границы[1]

Было бы нецелесообразно спорить о понятии и границах отдельных наук, если бы этот спор не содействовал выяснению какого-либо положения, которое само по себе имеет ценность научного познания и ясно показывает, что спор вообще был возможен лишь, поскольку оно оставалось неизвестным или незамеченным, вследствие чего каждая сторона, по-видимому, приводила одинаково годные и негодные основания.

Готовясь изложить положение, которое, как мне кажется, способно разрешить окончательно спор о понятии и границах психологии, о ее положении и значении в человеческом знании в его целом, я должен попросить, у известного класса философов в особенности, разрешения расчленить факты, доставляемые ежедневным опытом, на их различимые составные части, элементы и моменты. При этом естественно получатся абстракции, и их-то я хочу охранить от ошибочных толкований. Современное мышление в большинстве случаев в сильной степени направлено только на конкретно-ощутимое; оно не умеет находить абстрактных моментов понятия в конкретном и выделять их из него; они представляются ему, как нечто совершенно чуждое или как надуманные метафизические сущности; если же анализ настолько удается, что различные составные части явно обнаруживают свою взаимную связь, то последнюю считают априорною конструкцией или «только дедукцией из понятий»; и эти обозначения сейчас же освобождают от обязанности проверить изложенные мысли и обоснования и серьезно вникнуть в них.

Известно, что за догматизмом и его понятием истины с естественной необходимостью должен следовать скептицизм. Как известно, скептицизм, считающий недоступною действительность, с которою должно согласоваться истинное мышление, в конце концов привел к исследованию самих понятий истины и действительности. Результат этого исследования и есть вся теория познания в логике. И если истинное познание есть познание действительности, то это исследование есть в то же время и онтология.

Первое абсолютно несомненное бытие или действительное есть, как известно, бытие мышления или сознания. Но этим самым мы отказываемся от старого понятия истины. Действительность, которой должно соответствовать истинное мышление, нужно искать, исходя из этого мышления, т. е. через это мышление. То, что мы при этом найдем, очевидно, будет зависеть от ясности самого понятия мышления. Неясность происходит от смешения его с принятым без критики понятием субстанции и души; эта неясность определяла долгое время направление философии и вызвала ряд заблуждений, чреватых серьезными последствиями.

Для его выяснения необходимо прежде всего выдвинуть одну противоположность, которая долго оставалась совершенно незамеченною.

Говоря о первом несомненном бытии, именно о бытии сознания или мышления, всякий разумел и разумеет также и теперь под этими словами прежде всего свое собственное сознание или мышление, т. е. свое индивидуальное сознание.

Кто объявляет психологию всеобъемлющей и господствующей основной наукой, должен мыслить душу, как индивидуальное сознание. Пусть дальнейшее размышление выведет его за пределы этого воззрения, но вначале во всяком случае мир, который он знает, ему дан и существует только, поскольку он имеет отношение к нему. Многие, отрицая субъективный идеализм, тем не менее выдвигают в интересах основной науки психологии то положение, что весь мир есть результат восприятия, мышления, умозаключения и переживания, и что все то, что не есть восприятие, мышление, заключение, переживание, не принадлежит к миру, т. е. к тому миру, который каждый из нас знает; что, следовательно, необходимо исходить из этого переживания и его прежде всего иметь в виду.

Я настаиваю на том, чтобы понятие души и психологии было развито отчетливо. Для того, кто понимает душу, как нематериальную субстанцию, в которой возникают и заключены сознание и мышление и по отношению к которой мир телесный существует вовне, т. е. пространственно от нее обособлен, психология не может быть основною наукою. В самом деле, тот, кто придерживается такого взгляда, будет, по крайней мере, знать, что предпосылкой ему служит учение о субстанции.

Но кто действительно мыслит душу только как индивидуальное сознание и притом имеет в виду не абстракцию, должен выяснить себе, что конкретное сознание не может существовать без знакомого нам воспринимаемого мира вещей.

Тогда к психологии относятся не только течение мыслей, настроения, пожелания, принуждение вывода, которые каждый может испытать только в себе, не только так называемая субъективная деятельность или определенность ощущения, но к ней также относится, например, и то, что мы видим в каждом данном случае, так как зрение без объекта – ничто, и при отвлечении от объекта ничего не остается, что можно было бы признать субъективной деятельностью сознания.

Тогда прежде всего следовало бы выяснить отношение этой души к наполняющим пространство содержаниям ощущения или, другими словами, к телесному миру. Если последний не принадлежит к предметам психологии, то уже отсюда следует, что эта наука должна иметь более узкие границы. В самому деле, если мы находим совокупность всего бытия, как объект нашего собственного индивидуального сознания, и тем не менее признаем, что не все может и должно быть отнесено к психологии, то мы должны отыскать границы психологии.

В каждой отдельной вещи можно отличить то, что составляет ее индивидуальность, от абстрактных основных свойств, которые в своей внутренней связи образуют видовое или родовое понятие; подобно этому, если только верно логическое учение, что нет индивида, которого нельзя было бы подвести под видовое или родовое понятие[2], и в индивидуальном сознании в его целом или в сознающем индивидууме можно различить то, что составляет его индивидуальную особенность, иными словами, то, в чем это индивидуальное состоит, от того, что есть видовое или родовое начало. Последнее я называю сознанием вообще и обозначаю его как «подлинный» род, к которому принадлежит каждое индивидуальное сознание; взятое само по себе, сознание вообще есть, конечно, абстракция. Краткая ссылка на учение логики о «подлинных» родовых понятиях и об абстракции будет полезна для понимания последующего.

Если я в каком-нибудь восприятии различаю составные части, то последние могут иногда еще сами по себе быть восприняты и представлены; абстрактной же будет такая выделенная мысленно из пережитого восприятия составная часть, которая абсолютно не может быть сама по себе представлена или воспринята, но всегда только вместе с другой составной частью[3], например, чувственное качество нельзя себе представить без пространственной или временной определенности, или родовое понятие чувственного качества – без видового признака.

Здесь прежде всего нужно подчеркнуть и не излишне с настойчивостью несколько раз повторить, что указанные моменты – родовое свойство, видовая особенность, пространственная и временная определенность – не суть создания умозрения, а получаются путем простого расчленения действительности и, можно сказать, навязываются каждому беспристрастному и непредубежденному мыслителю.

Эти составные части в их своеобразии и взаимной зависимости суть просто факты, которые нужно признать, не считаясь с существующими предубеждениями.

Связь различных составных частей не поддается ни описанию, ни определению; она принадлежит именно к структуре бытия. Ее можно узнать только из опыта при попытке мыслить видовой признак, например, красноту или круглость отдельно или в отвлечении от того, что составляет родовое начало, например, отдельно от цвета или формы. Видовой признак при этом делается абсолютно немыслимым. Выражение «родовое заключается в видовом» неизбежно, но, очевидно, неудовлетворительно. Слова «родовое лежит в основании видового» выражают больше и лучше, но это все же только образ. Под ним подразумевается зависимость понятий. От самого характера родового понятия зависит, что оно приобретает для нас действительность восприятия только при тех, а не иных видовых определениях, так, например, от самого характера родовых понятий цвета и формы зависит, что они не могут быть определены, как восприятия, через те или иные звуки. В родовом понятии, таким образом, заключается вся возможность его определений; поэтому оно есть господствующая точка зрения для последних, и если известное число явлений может быть путем подведения под одно абстрактное общее понятие координировано в указанной зависимости от него, то этим достигается одно из важнейших научных завоеваний. Что родовое понятие «действует», этого нельзя сказать в собственном, более узком значении слова[4], но зато это можно сказать в более широком смысле, именно в смысле причинной зависимости или необходимости.

Общее родовое, поскольку я его мыслю само по себе, есть единое. Если же оно «содержится», как выше было сказано, во многих видах, то оно кажется столько раз существующим, сколько есть видов. Но вид сам по себе – еще абстрактное понятие, и если я считаю виды[5], например, «красный и зеленый – два цвета», «есть много цветов», то этим не исключается, что родовое, мыслимое и обозначаемое каждый раз как цвет, есть одно и то же. Форма множественного числа «цвета» не должна вводить в заблуждение; так как считать можно только однородные предметы, то множественное обозначается всегда словом, указывающим тождественную сторону предметов; однако, самый факт присутствия цвета есть в них всех одно и то же. Правда, когда я представляю себе оба цвета, красный и зеленый, или когда я их вижу глазами перед собой, они занимают в отношении друг друга разные места в пространстве, и если в воспринятом красном или зеленом имеется нечто общее родовое, то кажется, что и это последнее имеется два или относительно большее число раз. И это относится не только к роду, но и ко всякому абстрактному моменту; так, абстрактное в видовом признаке, красное, кажется многократно существующим во многих красных точках. Трудность состоит, с одной стороны, в склонности всегда мыслить, незаметно для себя, абстрактное, как конкретное, или ставить требования, которым может удовлетворять только конкретное и которые от него только и могут быть заимствованы; с другой стороны, трудность состоит в склонности упускать из виду природу пространственного воззрения. Если воспринятую в трех местах красность или цвет принимать за три красности или три цвета, то это значит рассматривать абстрактное, красность или цвет, как конкретное. Если мое объяснение, что это есть одна и та же красность или одна и та же цветность, вызывает сомнение; если кажется непонятным или внутренне противоречивым, что одно и то же может существовать или быть воспринято в трех местах, оставаясь в то же время одним, то это опять объясняется тем, что абстрактная красность или цветность принимается как конкретное. При этом прежде всего затемняется понятие действительности. Я только произвожу анализ (крайне необходимый во всех областях), когда я, не прибегая ни к каким объяснениям, основанным на каком-либо сомнительном принципе, принимаю за составные части действительности, по крайней мере, одно чувственное качество и вместе с ним пространственную и временную определенность, и каждую из этих составных частей самое по себе обозначаю, как абстрактное.

Абстрактные моменты в своей неопределимой совокупности составляют конкретно действительное, т. е. качественно определенную часть времени или пространства. Тут опять может и должно возникнуть сомнение, каким образом абстракция, качество, может наполнять пространство. Это невозможно; для этого оно должно было бы стать протяженным, следовательно, не быть абстракцией. Высказывать такие сомнения – это значить превращать то, что я нахожу, анализируя действительность, в реальный процесс, как будто бы абстрактное качество существовало прежде само по себе (как конкретное), а затем очутилось передо задачею стать протяженным. Ничего подобного не совершается в действительности; на деле пространственно определенное качество или качественно определенная часть пространства, т. е. неопределимая совокупность есть конкретная действительность, а каждая составная часть сама по себе есть абстракция. Если освоиться с этим простым положением, то не будет казаться противоречием, что «красность» или «цветность» в трех местах есть не тройное, а одно и то же, хотя и существуют три красных или три цветных места.

Цветность и красность есть конкретно действительное только в данном красном месте и в данное время; если же я противопоставляю ее данному месту (с целью представить также и этот абстрактный момент численно-множественным), она тотчас становится одною[6].

Это напоминание о сущности подлинного родового понятия поможет нам понять, что такое сознание вообще и его отношение к индивидуальному сознанию.

Я указал на собственное сознание, как на первое единственно действительное бытие, и назвал его индивидуальным сознанием. «Индивидуальным» я прежде всего объявляю все то, что каждый думает, когда, говоря о себе, употребляет словечко Я, например, когда рассказывает о своем детстве: «Я был шаловливым мальчиком»; или говорит о своем будущем: «Я покину место своего жительства, Я изберу себе другую профессию», или когда рассказывают: «Я видел, заметил это, думал при этом о том-то, имел такое-то намерение, Я такого-то мнения, Я решился и т. д.

Вследствие своей самодостоверности и самосозерцания, это Я не чувствует потребности в определении самого себя. Оно вполне уверено, что оно есть нечто иное, чем мир вещей, в котором оно находится; хотя я неопределимым образом бесконечно ближе к «собственному телу», чем ко всем другим вещам в пространстве, оно все-таки отличает себя от тела, как обладатель ео ipso – от вещи («собственного» тела), которою он обладает; оно совершенно уверено, что в окружающем мире существуют другие человеческие тела, в каждом из которых тоже находится другое Я точно так же, как в его собственном теле; и это Я так легко и верно отличает себя от всего остального, что возможность ошибки совершенно исключается. Я сознает себя заполняющим своею жизнью вполне определенную часть времени, в которое оно вступило в совершенно определенный момент; оно сознает себя заполняющим своим телом вполне определенную часть пространства; то же самое оно знает и о каждом другом Я. И пока Я живет, имеет переживания и эти переживания в своем целом составляют его жизнь, оно сознает себя субъектом, переживающим носителем этих определений, одним и тем же Я среди всех изменений. Измениться, стать чем-то другим и все же остаться тем же самым, – все это не является проблемой для непосредственного сознания. Каким образом изменяющиеся определения согласуются с тем, что в них всех есть одно и то же и принадлежат именно этому одному, – не может стать вопросом, так как сами эти определения не могут существовать и даже немыслимы без Я, которое ими определяется и которое их сознает как свои определения; и с другой стороны это Я в такой же мере немыслимо без них. Но Я все-таки отличается от них, как носитель, как нечто, обладающее определениями, – от самого определения, как определяемое, как то, что есть всегда одно и то же.

Теория спрашивает, что бы это могло быть такое. Жизнь предшествует теории, ее факты подлежат исследованию и составляют предпосылку и предмет теории; и вот в жизни Я знает себя только как определенное, только со своими переживаниями, которые именно и образуют целое его жизни. Оно отожествляет себя с этою своею жизнью, и потому вполне понятно и в этом смысле совершенно справедливо суждение, что это конкретное Я постепенно возникло из бесчисленных факторов и сделалось тем, чем оно себя сознает в каждый момент. Но все эти факторы по своему смыслу суть уже определения Я. Сущность действительного Я заключается в том, что оно есть и чем оно стало, в том, чем оно себя сознает и находит, во всех тех определениях, которые оно, как таковое, все же может отличать от себя, как от их носителя; и если мы можем мыслить эти факторы, составляющие каждое отдельное я все-таки только как определения какого-либо Я, то наша рефлексия неизбежно должна обратиться также и к этому моменту, т. е. к Я. Оно исчезает без следа, если его мыслить совершенно без определения; при определениях же оно неустранимо, как определяемое, и дается в мышлении одновременно с определением. Поскольку удается мыслить этот момент в абстракции от всех его определений, как всегда тожественного их носителя, как Idem, постоянно в них пребывающий, он оказывается абсолютно неделимым, это есть абсолютное единство, абсолютная точка совпадения и единства, благодаря которой только и возможна жизнь человека, жизнь того или другого Я. И это абсолютное единство и неделимость Я, находимые им в рефлексии по поводу самого себя, предполагается, само собой и о всяком другом Я, от которого (согласно сказанному выше) данное Я отличает себя.

Насколько различение субъекта и объекта не означает множества составных частей, было указано подробнее в другом месте. Здесь только нужно подчеркнуть, что Я может иметь и сознавать самого себя, или, как было уже выше сказано, что оно вообще возможно только, когда оно находит себя определенным каким-нибудь образом; и что, следовательно, и объект абсолютно немыслим без определений. Если отвлечься абсолютно от всех определений, которые Я знает о себе или находит в себе, то абстракция может еще удержать только точку единства, которая может быть обозначена тогда как субъект ϰατέξοχήν (по преимуществу) или par excellence. Это есть самая бедная и бессодержательная вещь в мире, как уже было сказано в «Erkenntnisstheoretische Logik», и мы понимаем, что этот субъект вообще мыслим только в отношении к миру сознания, от которого мы все-таки вынуждены его отличать. Моя рефлексия направилась прежде всего на абстрактный момент, который может быть назван субъектом ϰατέξοχήν или также чистым субъектом. Если мы собственно можем мыслить этот субъект, как выше было сказано, только присоединивши общее представление о каком-нибудь определении, в котором оно может находиться и следовательно вообще быть Я, то это и есть понятие «сознания вообще». Начнем обобщать весь мир объектов, в котором находится собственное Я и могут находиться другие Я, будем отвлекаться прежде всего от их индивидуальной (пространственной и временной) определенности, а затем также и от каждой специальной определенности, так чтобы получилось только абстрактное понятие какой-либо, какой угодно определенности; в таком случае и субъект такого сознания будет самым абстрактным моментом субъектности; в него входит, конечно, также абстрактный момент абсолютного единства (указанного выше) и неделимости; но в него не может входить индивидуум, то или другое определенное Я. Таким образом, фактически совпадают оба понятия: «сознание вообще» и чистый субъект или субъект ϰατέξοχήν, хотя мы и получили их двумя различными путями.

Теперь важно выяснить отношение абстрактного момента чистого субъекта или сознания вообще к тому, что мы назвали индивидуальным или конкретным сознанием, или Я, каким каждый себя сознает.

Сознание вообще есть «подлинное» родовое понятие по отношению к каждому индивидуальному сознанию; но все то, что может определить это абстрактное родовое и сделать его специальным или индивидуальным, должно всегда сознаваться этим Я (чистым субъектом), т. е. быть объектом сознания или определением, в котором Я находит и имеет самого себя. Следовательно[7], это сознание (т. е. сознание вообще) – несмотря на только что указанное различие – лежит в основе всякого индивидуального сознания и так содержится в нем, как цветность в красном, например, в этом красном цвете, как фигура в данном круге, как величина в этом большом, как твердость в данном твердом. Все то, что можно сказать об отношении этих подлинных родовых понятий к подчиненным им видам, можно повторить и об отношении сознания вообще ко всем индивидуальным сознаниям или отдельным Я.

Нужно в особенности признать и по отношению к сознанию вообще, что оно есть всегда одно и то же в каждом единичном сознании, и что оно не существует в стольких экземплярах, сколько есть отдельных Я, – потому что с вопросом об «экземплярах» будет опять-таки связана проблема единичности; с другой же стороны, «экземпляры» предполагают точно таким же образом общее им всем родовое понятие. Соответственно этому все то, что к нему, т. е. к сознанию вообще, относится, из него следует, от него происходит, есть одно и то же для всех индивидуальных сознаний. Но с другой стороны, не следует упускать из виду, что и этот родовой момент сознания вообще, чтобы можно было мыслить его в описанном выше отвлечении, предполагает индивидуальное сознание, индивидуума, который его сознает или мыслит. Мы знаем его только как объект сознания, когда мы, индивидуумы, находим его в себе, и предполагаем его существующим также во всех других индивидуумах, которые его фактически не мыслят и никогда не совершают этой абстракции; мы знаем его, как нечто общее с нашей сущностью, и это познание есть действительный, т. е. конкретный акт мышления всегда только как объект индивидуального сознания.

Здесь, наконец, открывается возможность разрешить нашу проблему, почему всегда кажется, как будто все – если понимать душу в смысле всего индивидуального сознания – относится к психологии, и почему все же это неверно и даже невозможно. Если кто-нибудь может еще допустить, что теория познания и логика, этика и эстетика относятся к психологии, так как все это переживается только в индивидуальном сознании, то никто, однако, не может уже отнести к ней один и тот же для всех индивидуумов телесный мир. Между тем не следует забывать, что и для этого допущения имеется основание, потому что, как известно, и телесный мир всегда переживается только индивидуумами, – что ведет к известной, мною всегда отвергаемой идеалистической теории познания. И если мы теперь находим основание, почему один и тот же для всех индивидуумов мир восприятий не есть предмет психологии, то это же основание поможет нам понять, почему и теория познания, логика, этика и эстетика не относятся к психологии.

В том, что всякий находит в себе и знает только как свое восприятие, свою мысль, свое переживание, некоторые стороны могут принадлежать сознанию вообще, которое индивидуум также находит только в себе, а другие стороны получают если не существование вообще, то все же свой особый вид и окраску из индивидуальности и принадлежат к ее сфере. Последняя сторона никогда не может быть одною и тою же для всех, но имеется всегда даже и при одинаковом содержании в стольких экземплярах, сколько есть индивидуумов, находящих ее в себе. Это и есть собственно индивидуальное или субъективное. Даже в одном и том же восприятии[8], мысли или чувстве могут быть совмещены в неподдающейся описанию форме две составные части, из которых одна относится к сознанию вообще как к своему источнику, как им обусловленная, другая же принадлежит индивидуальности, как особенное определение, образование, модификация, или видоизменение сознания.

Нужно установить, что из всего находимого в себе индивидуальным сознанием принадлежит сознанию вообще и что принадлежит индивидуальности и из нее вытекает. Путем дедукции до этого нельзя дойти, нужно только искать в собственном сознании, а в нем всегда выступают вместе обе стороны: лежащее в основе общее и специальная индивидуальная окраска и форма; при этом каждый элемент определяется противоположностью другого.

Здесь, очевидно, разделяются две области; по своему понятию они ясно различаются, хотя фактически, т. е. в содержании нашего собственного сознания, они теснейшим образом связаны и составляют одно целое; поэтому они не могут быть чисто и совершенно разграничены в изложении, но разграничиваются только так, что одна всегда указывает на другую, как на свою предпосылку. Из этого соотношения становится понятным, что вопрос о границах и значении психологии мог быть источником споров.

Познание и мышление, принудительность умозаключения каждый знает только из себя. Но если мы расчленим эти факты, мы найдем понятие одной и той же действительности, независимо от всего того, что принадлежит индивидуумам как таковым, – действительности, принадлежащей одному и тому же сознанию вообще, которое лежит в основе всех индивидуумов сообща, как подлинное родовое понятие их. Эта действительность есть поэтому независимый от всех индивидуумов, общий им объективный мир. Ей самой принадлежат те определения, которые мы на основании анализа признаем логическими и нашли связанными с сознанием вообще; этими определениями должно быть снабжено все то, что есть или должно стать объектом сознания, каково бы ни было то данное, к которому они принадлежат, и которое должно вплестись в нить, как утóк в основу. Это данное есть множество, которое ео ipso предполагает различение и, следовательно, также положительные определения различного; и это множество есть целое, благодаря многообразным связям бесчисленных частей.

Эта мысль о данном, которое есть содержание сознания, и о логических определениях тожества и причинности, т. е. мысль о единой действительности и истине, об истинном познании, которая именно в том и состоит, что эта действительность есть сознаваемая, – эта мысль, говорю я, возможна в такой неясной общности и тогда, когда мы совершенно упускаем из виду, какими свойствами обладает данное, какие оно обнаруживает различия и какие связи.

Так выделяются теория познания и логика из содержания индивидуального сознания в его целом, другими словами, так отличается это содержание со– знания, выводящее за пределы индивидуальности, от остального содержания, которое приписывается индивидуальности, как таковой.

Но мы получили и выработали это общее понятие истины и действительности только из знакомого нам данного, из пространственно-временного, видимого и осязаемого и только путем абстракции от этих определений. И если бы мы действительно упорно придерживались этой абстракции, то понятие истины и действительности было бы лишено значения, так как множество разнообразных причинных связей, в которых и заключается вся суть, например, зависимость между подлинным родом и видом, связи при перемене места и т. п. исчезли бы при этом. Следовательно, имеющая ценность теория познания и логика должна обрисовать действительно или объективно данное в отличие от субъективно данного, т. е. не может обойтись без упоминания и рассмотрения всего содержания индивидуального сознания, в котором нужно обособить объективно данное от субъективного. Мало того, она при этом не может игнорировать процесс воспринимания и мышления. Понятие истинного познания всегда сохраняет связь с процессом своего образования; всегда появляются и исчезают только единичные восприятия, возникают единичные воспоминания то об одном, то о другом, возникают отдельные образы фантазии, понемногу доходят до сознания в разнообразной постепенности тожества и различия, которые сначала совершенно упускаются из виду, а затем устанавливаются все в большем и большем количестве; тоже повторяется и с причинными зависимостями, как потому, что обнаруживаются новые виды связи, так и потому, что все больше и больше элементов данного подводится нами под знакомые виды связи.

Нет никого, кто бы не относил этих факторов временного процесса мышления и познания каждого отдельного человека к психологии, никто не сомневается, что они относятся к индивидуальности, составляют именно то, чем отличаются друг от друга отдельные Я, и все-таки понятие истины и действительности, логические определения, принудительность, с которой навязываются умозаключения, все это вытекает не из индивидуального, как такового, не из того, чем индивидуумы отличаются друг от друга, но из того, в чем они совпадают, т. е. все это вытекает из лежащего в основании их всех подлинного родового начала, одного и того же для всех сознания вообще; и только благодаря этому сознанию вообще эта истина и действительность есть одна и та же для всех. Это разделение в понятии ясно и неизбежно, и если психология есть наука не о содержании индивидуального сознания в его целом, а только о том, что в этом сознании относится к индивидуальности и ее составляет, к чему подходит и традиционное значение термина, то из нее, т. е. из психологии никогда нельзя развить нормы мышления и понятия объективной истины и действительности. Но, конечно, из условий развития индивидуального сознания должно или должно было бы быть ясным, чтó и почему каждый должен думать так, как он думает. Психологический характер имеет та закономерность, на основании которой становится понятным, почему у ребенка сформировывается такое, а не иное представление о мире и его процессах, если доставлять ему те, а не иные впечатления, если у него появляются при определенных обстоятельствах те, а не другие воспоминания и продукты фантазии, и сообразно с этим его внимание привлекается теми, а не другими вещами. Как известно, можно было бы привести еще больше факторов, чем мы только что указали, но их перечисление было бы здесь неуместно. Но каковы бы ни были эти факторы и сколько бы их ни было, из них всех с очевидностью вытекает, что законы индивидуального развития помогают нам понять, почему картина мира каждого отдельного человека представляет всегда различную, индивидуально ограниченную часть объективной действительности, почему человек видит в вещах всегда одни стороны и никогда не видит других, почему он одно удерживает в сознании и поддается его влиянию, другое же совершенно упускает из виду или тотчас забывает, почему, дальше, его мнения и взгляды на вещи, на людей и, наконец, на самого себя всегда не вполне соответствуют действительности, окрашивают, преобразовывают, изменяют и искажают ее индивидуально различным образом.

Из только что сказанного теперь также ясно видно, что всякое изложение психологии предполагает объективную истину и действительность, понятие которой устанавливают теория познания и логика. Чтобы установить законы воздействия и реагирования, требуется уже объективное нечто, которое впервые вызывает в субъекте впечатление; следовательно, для установления этих влияний это нечто должно мыслиться, как независимое от индивидуумов. Вещи с их качествами, события, тождественные и различные, соединенные бесчисленными причинными связями и сознавание их в суждении – вот те естественные рамки, внутри которых совершаются эти психологические явления. Из ассоциации и апперцепции никогда не получается такое образование, как вещь с качествами, тожество иди причинность.

Если избрать не бесплодные буквенные символы, то примеры к учениям об ассоциации и воспроизведении, фантазии и апперцепции могут быть заимствованы только из знакомого нам мира вещей с качествами и мира событий; только эти примеры могут быть понятны. Психология не есть учение о своеобразном единстве понятия, суждения, умозаключения; она не учит тому, что такое субъект или предикат; психология только указывает, о каком из возможных предикатов, пригодных для отнесения к субъекту, думает отдельный человек, какое из одинаково возможных суждений приходит ему в голову, какие тожества и различия привлекают его внимание и принуждают к соединению в умозаключения.

Средствами психологии не только нельзя установить, что такое субъект, так как это дело теории познания и логики, но и то, что такое объект, действие, способность, задаток.

Итак, предмет исследования психологии всегда есть какое-либо определение общего родового начала, лежащего в основании. Трудности, которые вследствие этого могут возникнуть для изложения, не так велики, как это может показаться после сказанного, так как факты психологии, как известно, настолько знакомы и обыденному сознанию до всякой философской теории, что они могут быть предполагаемы в теории познания и логике. Их психологического объяснения или точного определения здесь и не требуется, нужно только знакомство с ними.

И наоборот, для изложения психологии нужно только знакомство с фактами известными из индивидуального сознания, именно с тем, что мы мыслим, рассуждаем, делаем умозаключения, и при этом предполагаем единую истину и действительность. Этой предпосылкой в большинстве случаев можно удовлетвориться в известных пределах, если даже логическая теория еще незнакома нам. Конечно, научное рассмотрение этих предпосылок сообщит и психологической теории большую точность и устойчивость; прежде всего оно выяснит такие понятия, как субъект и объект, действие, способность, задаток и т. п. Таким образом, согласно prima philosophia, которая находит единственно подлинное бытие в индивидуальном сознании, теория познания и логика должны предшествовать психологии.

В подобном же отношении находится психология к этике и философии права. Обе предполагают в известной мере знание душевной жизни с ее законами, и предмет, с которым обе науки имеют дело, существует только в собственном нашем внутреннем мире. Это тысячи чувств, настроений, склонностей, пожеланий, влечений, волевых движений, которые могут быть только пережиты. Кто в себе не испытывал, как чувства «волнуют душу», как подавляют нас влечения, тот ничего не знает об этом. Но если, несмотря на признанную субъективность и индивидуальное различие реакции чувствования, одновременно удерживается взгляд, что способы чувствования одного человека вполне понятны, естественны, чувствования же другого непонятны, неестественны, отвратительны, то этим самым уже предполагается, все равно, высказано ли это открыто или нет, что с природой человека связан известный способ чувствования. Но что же другое может обозначать «природа человека», если не общую родовую сущность? Если и считается возможным, чтобы один и тот же внешний повод, например, вид скалы, в одном человеке вызывал чувство сантиментальной влюбленности, а в другом живое чувство патриотического воодушевления, то все же индивидуальным различиям, как велики бы они ни были, предоставляется простор только внутри известных основных черт, принадлежащих общей сущности. Закономерность реакции чувствования, которая тут предполагается, может вытекать только из этой общей сущности. Если суждения оценки претендуют на объективное значение, то это значение может основываться только на общей сущности. От значения и положения подлинного родового начала, которое я пытался представить выше и в другом месте, зависит то, что все представляющееся или инстинктивно чувствующееся, как ему принадлежащее или из него вытекающее, не может быть утеряно или упущено ив виду; между тем каждое более специальное или индивидуальное определение только возможно для этого родового начала, одно определение в такой же мере, как и другое. Родовое начало нуждается только в одном из них, чтобы существовать как воспринимаемое; но для этого годится всякое определение; необходимость, которую кто-нибудь захотел бы приписать и всем этим определениям, имеет другой характер. Она могла бы казаться вытекающею только из умозрения по поводу мирового плана. Но такое умозрение здесь неуместно и вообще не мое дело. В логическом отношении родовое начало есть абсолютное условие существования и мыслимости определения, каждое же отдельное определение безразлично для родового начала. Отсюда вытекает следующее: если – возможность этого явления еще должна быть объяснена – в индивидууме проявляется нечто такое, что противоречит родовой сущности, и если этот резкий диссонанс, это непримиримое противоречие, это, так сказать, отпадение от самого себя невыносимо, так что его необходимо устранить, то это возможно только путем устранения противоречивого определения. Родовое ведь не поддается удалению без одновременного устранения определения; это последнее таким образом и есть то, чего не должно быть, если не должно быть противоречия. Возможность возникновения такого противоречия создается из условий развития индивидуального сознания во времени и пространстве. Здесь не место для разъяснения этих условий. «Основы Этики» («Grundzüge der Ethik») усердно потрудились над этим вопросом; согласно этому моему сочинению в мыслимой неустранимости родовой сущности и в устранимости противоречащих ей индивидуальных черт заключается характер обязанности и закона.

То, что в этике составляет содержание нравственного закона, т. е. имеет объективное значение или носит характер нормы, основывается на общей родовой сущности; но для того, чтобы эта мысль была возможна и понятна, необходимы только что рассмотренные выше психологические предпосылки. Чувство нравственного одобрения или порицания, противоречащие друг другу влечения, невыносимость противоречия и при этом укоряющий голос совести, – все это каждый человек может пережить только в самом себе, и кто этого не пережил, не знает, что означают эти слова; но психология не имеет своим предметом всего индивидуального сознания, а именно только то, благодаря чему сознание становится индивидуальным, и все то, что с этой индивидуальностью связано и из нее вытекает; поэтому на основании психологии можно объяснить, как это может случиться, что кто-нибудь действует вопреки закону, что содержание закона меняется в зависимости от места и времени, но на основании ее никогда нельзя объяснить долг и обязанность сами по себе и понять этику, как нормативную науку.

Мы знаем много чувствований, склонностей, потребностей, которые, по-видимому, не имеют ничего общего с нравственностью и кажутся безразличными в этом отношении; вместе с тем нам кажется, что они не могут рассматриваться как определения оценки, заложенной в общей сущности, хотя выше и требовалось, чтобы в основе определений всего индивидуального и специального лежала общая сущность.

Чисто чувственные различия вкуса считаются всегда нравственно безразличными. Они несомненно зависят от телесных условий, a последние не могут – как мы скоро увидим ниже – считаться прямыми определениями сознания вообще. Их можно оставить в стороне, а остановиться на том, например, что один человек общителен, другой замкнут, один возбуждается легко, другой с трудом, один любит путешествия, другой, наоборот, предпочитает домашний покой. Все то, что называют темпераментом и натурой, считается нравственно безразличным и относится к индивидуальности, как таковой. Все же и это не вполне безразлично в нравственном отношении. Широко распространенное, совершенно независимое от школьной философии мнение находит в каждом из этих бесчисленных различий «доброе зерно», нечто правильное. То, что при этом каждый ценит, есть действительно с точки зрения объективной оценки нечто хорошее, но тут может быть и что-нибудь дурное, чего субъект не отличает от хорошего. Все эти своеобразные свойства имеют хорошие и дурные стороны. Во всем можно усмотреть что-нибудь чрезмерное или недостаточное, все односторонне, ни в чем нет золотой середины. Главное же, что мы не можем даже мыслить совершенного человеческого индивидуума. При зависимости от тела и его потребностей, при ограниченности во времени и пространстве немыслимо иметь одинаково живое чувство ценности всего того, что есть, невозможно даже мысленно соединить все моральные достоинства в одном индивидууме.

Индивидуальность по самой сущности своей не может сохранить верной середины во всех своих частях, и она всегда имеет односторонний характер; мы даже не можем вообразить себе этой абсолютной середины. Человеческая индивидуальность требует всегда преобладания известных достоинств с соответствующим неизбежным дефектом с другой стороны.

Если говорят о безразличии в нравственном отношении, то под этим собственно разумеют, что все эти относительные достоинства, которые не могут принадлежать все вместе одному человеку, по отношению к добру почти равноценны; следовательно, носители их в виду того, что они могут сделать, как люди, представляются все одинаково достойными уважения; с другой стороны, все связанные с ними недостатки, как свойственные человеческому несовершенству, никому из их носителей не могут быть вменены в особую вину, как заслуживающие осуждения, презрения или даже наказания.

Более тщательное рассмотрение учит таким образом, что все более специальные и индивидуальные черты чувствования и оценки, желания и хотения суть все-таки определения, образования того, что в абстрактной общности должно быть отнесено к общей сущности, вытекая из нее, т. е. из сознания вообще, с логической последовательностью.

Если после всего сказанного настоящая проблема практической философии, т. е. объективное значение или правильность, сообразность с долгом чувствования и желания, не может быть разрешена путем психологии, т. е. науки, которая имеет своим предметом индивидуальное сознание как таковое, то все-таки явления, с которыми имеет дело практическая философия, именно явления человеческого чувствования и хотения, приводят нас к психологии. Мы знаем чувствования и хотения только как внутренние движения, которые сознаются отдельными людьми сообразно с условиями и обстоятельствами; и мы можем постигнуть и охватить то, чему учит о них нормативная наука, только в их индивидуализации и вплетении в общую закономерность жизни человеческого чувства. Мы должны распознать их среди бесчисленных сплетений, искажений и ограничений, и таким образом задача практической философии неразрешима без психологических знаний или без знакомства с психологическими фактами; моя система этики зачастую и обращается к ним. С другой стороны, едва ли возможно говорить о жизни человеческого чувства в чисто психологическом смысле, не полагая в основу принадлежащих родовой сущности оценок, которые повсюду являются многообразно измененными и искаженными индивидуальностью, и в то же время эти фактические движения чувства в их переходах и сочетаниях все же необходимо понимать, как определения того общего.

Теперь вполне понятно, почему и с каким правом можно и должно думать найти этику, философию права и эстетику в психологии; понятно, как они действительно тесно связаны с ней; но все-таки, если психология не есть наука обо всем индивидуальном Я с его глубочайшей основой, с общим, которое лежит в основании его, то, следовательно, в ней не может быть найдена объективная обязательность. Общеобязательность можно вывести только из основного учения о сознании вообще, только оно дает право на объективное значение, но не психология, если она именно имеет своим предметом индивидуальное сознание, как индивидуальное, или другими словами, самое индивидуальность, к которой прежде всего относится развитие во времени и пространстве.

Теперь нужно обратить внимание на то, что до сих пор предполагалось известным из обыденного сознания, а именно на то, что такое индивидуальное в собственном смысле этого слова; вместе с этим выяснится важнейшее обстоятельство, для теории самое трудное: его отношение к пространственно-временному миру, т. е. отношение последнего к психологии.

Если индивидуальное сознание есть нечто, находящееся во времени и пространстве, если оно своим телом и своей жизнью заполняет часть пространства и времени, то все, что составляет его содержание или, другими словами, все, что оно может сознавать, должно быть определено временно и пространственно. Не только сознание вообще, признанное вневременным и непространственным, как выше было уже указано, но и все то, что к нему относится, как из него вытекающее, т. е. все нормы мышления и чувствования, всегда являются где-либо и когда-либо содержанием индивидуального сознания: таким образом и все своеобразие его определений, образований и модификаций в индивидуальном сознании зависит от его пространственной и временной определенности. Все должно быть нанизано на тонкой нити времени, одно за другим; этим вместе с тем устанавливается ограниченность сознания; только единичное может занять на известное время самую светлую точку сознания, чтобы потом уступить свое место другому: чувственным данным, образам воспоминания или воображения, соответствующим чувствам, настроениям, стремлениям, решениям. Все это совершается во времени, поэтому в своем наступлении и качестве зависит от времени и от всего того, что последнее в себе носит. Никто не сомневается в том, что всякое места и впечатления, которые оно навязывает и которые оно вытесняет, влияют на течение мыслимых определений индивидуального сознания. И часто не только присутствие в сознании одного впечатления есть уже причина для отсутствия другого, которое, наверное, стояло бы в центре сознания, если бы какое-то особенное обстоятельство не вызвало первого, но даже и качество (сила, особенный оттенок и т. п.) впечатления находится в существенной зависимости от тех других определений, с которыми оно совпадает в сознании, или от тех, которые ему предшествовали; и оно было бы другим, если бы ему непосредственно или более долгое время предшествовали те или иные впечатления. Можно даже утверждать, что способ, каким возникающее впечатление приобретает значение, зависит конечно, через бесчисленные посредствующие и в бесчисленных ступенях и оттенках от всего того, что до этого времени индивидуум пережил. Что все это относится к предмету психологии, не может быть сомнения. Но из этого пространственно-временного сознания выделяется для анализирующего исследования вневременное и непространственное сознание вообще, которое лежит в основе всех индивидуумов как одно и то же, и только в этой абстракции дает возможность познать свою связь с конкретным Я, – причем в свою очередь впервые выясняется сущность последнего.

Вместе с одним и тем же во всех отдельных индивидуумах выделилось также одно и тоже для всех отдельных индивидуумов, независимое от их единичности, объективно сущее или имеющее объективное значение, объективная истина, действительность и благо само по себе или долженствующее существовать.

Эти понятия норм еще мыслимы в высшей степени абстракции, если присоединить в качестве объектов мышления и чувствования также наиболее абстрактное понятие данного, именно определенность сознания, отвлекшись при этом совершенно от известных нам видов данного. Но эти понятия лишены содержания и значения, если речь идет о человеческом познании, и прежде всего этою абстракциею уничтожается различимость отдельных Я. Нельзя придумать ничего такого, чем они могли бы отличаться друг от друга, если мы отвлекаемся от наших тел и от пространственно-временного чувственного мира, который нам дан.

Теперь обратимся к этому миру. Рассмотрим прежде всего время и пространство, не обращая внимания на качества, которые их наполняют.

Различение сознания вообще от индивидуального сознания выставляет последнее, так как первое было прямо названо общим родовым моментом, как определение сознания вообще.

Если родовой момент цветности или плоской фигуры определяется как красное или зеленое, как треугольник или круг, то присоединение специфического или его отношение к родовому постольку ясно, поскольку оба находятся в одной сфере. Только благодаря различным зрительным впечатлениям и только в знакомом нам мире образов, нашли мы это родовое, и таким образом более точное определение присоединяется – если вообще здесь может быть речь о соединении или присоединении – прямо к этому общему, не подавая повода к дальнейшим вопросам о возможности, об особом виде и способе этой связи.

Исключение составляет только случай, который тут перед нами, – сознание. Здесь нет ничего такого, что могло бы в качестве определения присоединиться к общему моменту сознания так, как видовой момент красности или треугольности присоединяется к родовому моменту цветности или фигуры. Мы добыли общее понятие сознания или бытия Я из индивидуального сознания, каким каждый себя знает, только тем путем, что отвлеклись, насколько могли, от всего того, чем сознает себя каждое Я, – т. е. мы отвлеклись от всякой определенности содержания сознания и установили только в наиболее абстрактной общности, что сознаваемое есть нечто, в чем сознание находится как в своем определении; в противном случае оно вообще не могло бы существовать. Следовательно, мы можем найти определение к индивидуальному сознанию только в определении содержания сознания к индивидуальному. Но индивидуальное по своему понятию есть временно и пространственно определенное, следовательно, оно есть сознание, которое находится в данное время в данном месте; и таким образом вопрос о том, не принадлежит ли математика, естественные науки и всемирная история тоже к психологии, или почему они не принадлежат к ней, принимает следующую формулировку: 1) если все бесконечное пространство и время со всем тем, что их наполняет, суть содержание индивидуального сознания и только из него известны каждому Я, то как можно им приписать объективное, т. е. независимое от индивидуального сознания, существование? и 2) в каком отношении находятся друг к другу те части пространства и времени, которые Я, чтобы быть индивидуальным, относит к себе, и те, которые Я отличает от себя, как объективный мир, и которые оно все-таки знает только из содержания своего индивидуального сознания?

Если Я находит пространство и время, то при этом уже предполагается пространственная и временная определенность этого Я; без этого оно было бы только абстрактным сознанием вообще, следовательно, вообще не могло бы ничего находить. Теперь обнаруживается все своеобразие пространства и времени. Может ли Я находить себя пространственно и временно определенным, не созерцая всего пространства и всего времени, которое оно тем не менее не относит к себе (как к этому индивидууму)?

Индивидуальность не есть обусловливающее основание этого содержания сознания; наоборот, она есть его следствие, хотя бы и следствие не во времени, но все же полагаемое и обусловленное этим содержанием.

Иметь перед собой пространство и время, или выражаясь иначе, знать, созерцать пространство и время возможно по самой природе их только, если субъект созерцает их из определенной точки в пространстве и во времени. Попробуем все-таки отвлечься от этой точки! Тогда нельзя больше мыслить пространство и время. В отношениях к каждой точке особым образом распределяются части (различаемые благодаря наполненности), и без такого порядка частей (перед, после, сзади, сверху, снизу, налево, направо) ничего не может быть помещено во времени и пространстве. Можно сказать, – именно это и называется временем и пространством. Согласно этому, Я, если оно созерцает пространство и время, должно находить себя занимающим часть пространства и времени, само должно быть пространственным и временным, а при этом уже неизбежно, чтобы оно знало такое время и пространство, которое оно не относит к своей протяженности в пространстве и во времени, но с другой стороны познает, как ее непосредственное продолжение или коррелят, и было бы немыслимо без него; вместе с тем оно всегда познает пространство и время только как определенность, в которой оно себя находит, так как его собственное место во времени и пространстве только ею определяется и может быть определено; оно познает пространство и время всегда только как нечто, что в понятии своего существования имеет отношение к сознанию.

Каким образом это возможно для чистого субъекта, такой вопрос я принципиально отклоняю. Я рассказываю не о событиях, которые совершаются во времени, или о действиях, которые кем-либо выполнялись; я разлагаю данное на его абстрактные элементы и моменты. Абстракция чистого субъекта не может, как таковая, выполнять действий. Мы выделили его, как часто уже указывалось, из нашего целого индивидуального, пространственного и временного Я путем абстракции и одновременно с этим выяснили ту реальную зависимость, что чистый субъект не мог бы быть чем-то действительным без пространственной и временной определенности, обусловливающей существование индивидуальных Я, которые мыслят все пространство и время, как одно и то же для всех, свою же собственную протяженность они считают только частью его.

Теперь будет казаться, что я одновременно утверждаю два противоположных положения: будто пространство и время суть собственно содержание сознания вообще, и будто они все-таки составляют содержание индивидуального сознания. Но ведь чистое и индивидуальное Я не суть два различных Я одно в другом или одно подле другого, как два индивидуальных Я. Первое обозначено мною, как родовой момент последнего, и это родовое общее, противоположное индивидуальному, должно заключаться только в содержании сознания. Подлинный обладатель или носитель, или субъект этих определений есть таким образом один и тот же, один раз мыслимый с абстрактно наиобщей определенностью какого-то нечто в качестве своего содержания, а другой раз – с индивидуальной пространственной и временной определенностью, без которой он не был бы действительным, т. е. индивидуальным Я.

Если я только мыслю в общем что-нибудь как данное, то мыслимо также применение категорий и то, что последние заключаются в отдельных мыслях, как общее в специальном; далее мыслимо также, что существует более общее и менее общее, и одно относится к другому, как род к виду. Если же я направляю внимание на пространство и время, то они не представляются мне[9]родовыми понятиями в отношении к каждой отдельной точке пространства и времени. Последние не могут быть подведены, как индивидуумы, под пространство и время, как под свое родовое понятие. Точка пространства и времени всегда есть часть всего бесконечного пространства и всего бесконечного времени. Таким образом, на первый взгляд, остается только отнести все это пространство и все это время к общему сознанию. Но это бессмыслица, потому что пространство и время невозможно иметь содержанием сознания, не занимая какой-нибудь части их: только исходя из какой-нибудь точки их, можно их созерцать и представлять себе.

Если пространство и время не суть – как полагает материализм – нечто существующее само по себе, если они, следовательно, в понятии своего существования имеют отношение к сознанию, то сознание вообще должно таким образом занимать какую-нибудь точку в пространстве и времени и вместе с тем иметь своим содержанием все пространство и все время вне этой точки; но в таком случае оно ео ipso не есть уже более сознание вообще, а только индивидуальное сознание. Но если это положение, как я и думаю, есть в самом деле выражение абсолютной необходимости мышления, той необходимости, которую я определил, как истину и действительность[10], то и оно имеет свое основание в сознании вообще, в одной и той же, общей всем индивидуумам сущности.

Итак, это сознание находит себя в индивидуальной части пространства и времени, а все остальное пространство и время вне ее. И от этого свойства находиться внутри определенной части, а остальное находить вне ее непосредственно зависит то, что пространство и время может быть найдено только каждым воспринимающим и мыслящим индивидуумом, как его восприятие и его мысль. Но если это связано с бытием Я или сознанием вообще, т. е. принадлежит к сущности одного и того же родового момента, то в индивидуальном содержании сознания должно совершиться то разделение, о котором уже упомянуто выше, когда речь шла об объективности истины и нормы чувствования и поведения. Тогда частица пространства и времени, которую Я занимает своим телом и жизнью, будет отнесена этим Я к себе, и однако в то же время, – в виду изменчивости места и множественности вещей, которые заполняют ту же часть времени, а также в виду познаваемой собственной закономерности времени и пространства, независимых от индивидуальностей – к единому пространству и времени, за которыми признается объективное существование. Таким образом одно и то же Я или субъект вообще находится во многих точках пространства и времени (поэтому оно ео ipso не есть уже более сознание вообще, но индивидуальное сознание, не чистое Я, но индивидуальное), это Я видит все пространство и время вне себя, только исходя из занимаемой им точки; именно благодаря этому, время и пространство выделяются из индивидуального сознания и приобретают объективное, т. е. независимое от индивидуальностей, но зависимое от сознания вообще и к нему относящееся существование, – так получается одно и то же пространство и одно и то же время для всех.

Итак, картина восприятия каждого момента в своих границах и распределении частей зависит правда, непременно от пространственной и временной определенности воспринимающего индивидуума, т. е от его индивидуальности. Однако, при нашей способности менять место мы открываем строгую закономерность, по которой образы восприятия меняются в отношении границ и порядка в зависимости от занимаемого нами в данный момент положения, так что возможно точное вычисление; поэтому пространство освобождается в этом познании от случайного для него положения воспринимающего индивидуума и приобретает ту независимость, которую мы признаем за всякой объективной истиной и действительностью. К этому действительному пространству и действительному времени принадлежит и та часть пространства и времени, которая занята нашим собственным телом. Уже поэтому тело относится, если даже упустить из виду одинаковую для всех воспринимаемость этой пространственной и временной наполненности, к объективному телесному миру, принимается за часть последнего и отличается от «души». В этом смысле это делается с полным правом. С другой стороны не менее понятно, что каждое Я относит свое тело к самому себе и в таком случае ео ipso не относит к телу окружающий его телесный мир, а, следовательно, не относит этого окружающего, телесного мира к самому себе, поскольку оно, находя себя в своем теле, отождествляет себя с своим телом. В самом деле, каждое Я имеет воспринимаемое пространство всегда только, будучи чувственным, т. е. наполняющим пространство Я, в зависимости от места своего тела и через посредство своих органов. Объективное пространство и время, в состав которого входит также и место, заполненное телом, всегда только дается и заключается в этом воспринятом пространстве и времени и отличается от последнего тем, что мы познаем его независимым от воспринимающих индивидуумов, как таковых, и знаем, что только качество каждого образа, представляющегося в восприятии, находится в только что указанной зависимости от индивидуальности. Из этих образов выделяется объективное пространство так же легко и верно, как объективная истина из отдельных верных мыслей и нравственная норма из нормальных чувств оценки индивидуумов. Таким образом существование бесконечного пространства и времени вне нашего собственного тела и жизни перестает быть проблемой, и не стоит более в противоречии с прежде всего поражающим нас фактом, что они все же даются нам только, как содержание или объект нашего индивидуального сознания. И способ существования пространства, именно его отношение к сознанию, не может препятствовать тому, чтобы мы не приписывали нашему Я, находящемуся в теле, все то, что находится вне его тела.

Я находится, следовательно, в той частичке пространства, которое оно занимает своим телом, как созерцающее из этой точки пространство; оно не относит к себе всего пространства, поскольку последнее существует, имея отношение к чистому субъекту или к сознанию вообще, и поскольку Я, таким образом ограниченное, считает себя созерцающим из определенной точки в противоположность всему остальному.

Точно так же Я находит себя во времени, в известном моменте его, как созерцающее, исходя из этого момента, время, которое было до него и будет еще впереди; оно находит себя во времени только вместе со всем временем. Прошедшее до его рождения и будущее после его смерти суть неустранимые условия его собственного существования во времени. Все это время приобретает объективность таким же образом, как и пространство, и существует, имея отношение к сознанию вообще. Сомнение, что оно все же существует всегда только в сознании индивидуума, и поэтому не могло бы в действительности существовать до его рождения и после его смерти, легко развеять.

Непосредственное сознание есть настоящее. Если в рефлексии оно становится только точкой соприкосновения прошедшего и будущего, т. е. само не имеет длительности во времени, то время состоит собственно только в представлении протекшего и наступающего времени, в представлении прошедшего и будущего оно всегда есть нечто, – мы избегаем вызывающего недоразумения слова представление, – такое, что сознается в моменте настоящего времени. Трудно сказать, что еще такого в этом содержании сознания, благодаря чему оно, находясь в сознании в настоящее время называется прошедшим, некогда пережитым. Но мы пользуемся и здесь тоже только признанным положением, что мысль эта обладает тою неотразимостью, которая вытекает из сознания вообще, и что объективное, т. е. от индивидуальностей независимое время может быть найдено путем анализа временных переживаний индивидуумов.

То обстоятельство, что время фактически всегда мыслится индивидуумом, что оно составляет содержание его сознания в настоящий момент, не может нанести ущерба независимости его в понятии от многих мыслящих его индивидуумов, как таковых ведь, и выше то же обстоятельство не могло искажать значения сознания вообще и всего того, что с ним связано. Здесь не имеет значения своеобразное различие содержаний сознания, зависящее от того, имеем ли мы воспоминание о лично прожитом времени или представление о заполненном времени до того момента, до которого доходят наши воспоминания. И если мы в настоящем слышим или представляем себе в воображении какое-нибудь событие, которое где-то совершилось, когда мы уже жили, и если мы вводим это происшествие в представляемый нами временной ряд, оно не становится ведь воспоминанием о собственном нашем переживании, и таким образом также время, в которое мы вводим такие события, как одновременные с нашими переживаниями, есть объективное. Следовательно, и время, которое мы сами пережили, не получает благодаря этому бóльшей и более надежной независимости, чем то время, которое мы предполагаем существующим до того момента, до которого простираются наши воспоминания; мы не можем не мыслить этого времени и не заполнять его вполне удостоверенными событиями. То, что я вспоминаю, как лично пережитое, не есть теперь в большей степени настоящее, чем то мною не вспоминаемое, что я должен предполагать с абсолютной необходимостью, например, мое рождение и все, что было до него.

Итак, мы можем и должны придавать времени, которого мы не пережили, ту же степень реальности, как и времени пережитому, о котором мы вспоминаем. И если настоящее немыслимо без прошедшего и будущего, то существование прошедшего и будущего до и после нашей жизни также действительно, как и настоящее.

Мы прибавили таким образом к абстрактному моменту непространственного и невременного чистого субъекта все пространство и время, как определенность, благодаря которой он становится действительным, т. е. индивидуальным Я; при этом Я занимает часть этого времени и пространства, и только поэтому оно может иметь все пространство и все время, но этим оно обязано не своей индивидуальности: индивидуум имеет все пространство и время потому, что он связан с сознанием вообще и находит себя в определенной части пространства и времени.

Картина наполненного пространства и времени, которая дается в восприятии субъекту, зависит, конечно, от его индивидуальности, специально от индивидуально определенной части пространства и времени, которую он заполняет своим телом и своей жизнью. Но то, что при этом представляется восприятию, будь это в воспоминании о собственной жизни или в приобретенном знании истории, никогда не есть все пространство и все время. Представление о последних, об их бесконечности, единстве и тождественности для каждого отдельного человека достигает полноты только в логическом мышлении.

Воспринимаемое в пространстве и времени оказывается на основании анализа множеством отдельных чувственных качеств, как цвет, температура, твердость и т. д. Человеческое тело со всеми его органами – такой же природы: это пространство, наполненное такими же чувственными качествами. От этих органов и от места, где тело находится, зависит появление и исчезновение содержаний ощущений в сознании того, кто находится и чувствует себя в этом теле. В теоретико-познавательном отношении нас вовсе не интересует роль посредника, которую играют органы чувств. Нам нужно только констатировать присутствие пространственно и временно определенных качеств в сознании, т. е. отметить их, как объект сознания. Ничем не доказано, будто видимое многими не может быть тем же самым единым; это заблуждение ведет свое происхождение от учения о душевной субстанции с ее пространственными границами, в которой, как во вместилище, возникают и помещаются чувственные ощущения.

Что это действительно то же самое единое, следует, конечно, узнавать по особенным признакам. Если это должно быть то же самое единое, то оно должно быть независимо от индивидуальностей; и эту независимость мы находим не только в том, что каприз и произвол бессильны перед чувственными ощущениями, но прежде всего в том, что в них самих, в содержаниях ощущений, все равно когда и где бы они ни были объектом индивидуального сознания, можно открыть закон их совместного существования и следования. Зрительное впечатление пламени совмещается с ощущением повышенной температуры; за впечатлением горящего дома следуют зрительные впечатления, например, обугленных балок, разрушенных стен и т. п.

Ощущения, которые поддаются соединению в систему причинных зависимостей, суть нормальные и образуют объективный телесный мир; среди воспринимаемых качеств телесных органов должны найтись те, с которыми связано в свою очередь это свойство появляющихся в сознании ощущений, допускающее соединение их в систему причинных зависимостей, а также и те качества органов, которые этого не допускают и даже обусловливают противоречия. Первые качества принадлежат родовому понятию человеческого тела, поэтому мы их предполагаем, даже требуем; вторые качества мы объясняем отклонением индивидуального человеческого тела или отдельных органов его (в случае если это не зависит от психических предрасположений) от нормы, относящейся к родовому началу[11].

Так получаем мы понятие действительного чувственного мира, независимого от индивидуальностей. Конечно, это впервые становится возможным благодаря вмешательству логического мышления; оно придает объективную действительность чувственным данным, которые каждый человек ближайшим образом знает только из себя, как лично пережитое, как объект собственного сознания. Этот объективный чувственный мир никогда не дается непосредственно; этот мир – задача, неустранимое предположение, что наше познание всегда будет пополняться и совершенствоваться, цель стремления; этот мир, т. е. это требование и это предположение относятся к сознанию вообще.

Индивидуальности принадлежит при этом, разумеется, все то, что противоречит указанным требованиям действительного мира: несуразные картины воспоминаний вследствие так называемой нетвердости памяти, спутанность и рассеянность, несовместимые чувственные впечатления вследствие ненормальности чувственных аппаратов или центральных органов; точно так же к индивидуальности относятся определенные границы и модификации каждого восприятия, зависимые от места и времени и от преходящих состояний, которые легко вычислить по их влияниям и источник которых легко можно проследить. Из этого материала мышление строит единственный телесный мир, который имеет ту же действительность и объективность, как все установленное мышлением.

Этого единого телесного мира никто еще не относил к предметам психологии, хотя бы ощущения, которые, по-видимому, дают нам знать о нем, и входили в сферу ее ведения. Я указывал уже много раз, что ощущения не суть внутренние душевные состояния; это содержания или объекты индивидуального сознания, которые, как и все выше указанное, требуют различения того, что относится к индивидуальности, и того, что от нее независимо.

Материал содержаний ощущений, из которого логическое мышление строит объективный мир, зависит во всяком случае от положения субъекта и от органов тела, в котором он сам находится. Со стороны этой зависимости нормальных и ненормальных, т. е. болезненных или несовместимых ощущений, учение о них, без ущерба для значения нормальных ощущений, может и должно быть отнесено к психологии. Учение об ощущениях принадлежит, следовательно, к психологии, т. е. к учению об индивидуальном сознании, как таковом, и о его развитии, поскольку явления объективного телесного мира (раздражения в нервах и мозгу) относятся пространственно к той части мира, в которой, как в «собственном» теле, находится Я в противоположность к другим Я, находящимся в других телах. Благодаря совершенно своеобразному, неопределимому и неописуемому, только испытываемому и переживаемому способу, каким Я находит и чувствует себя в своем теле, именно поэтому принадлежащем ему, зависимость этих содержаний сознания (в остальном непонятная) от тел и телесных процессов (от чувственных аппаратов, нервов, мозга и молекулярных движений в них) есть предмет психологии. Итак, только со стороны этой зависимости! И это не исключает того, что известные нормальные в этой зависимости содержания ощущений суть общий объект многих сознаний; поэтому они составляют единый телесный мир и содержание естественных наук, хотя тел и телесных явлений, от которых они зависят, существует столько, сколько есть «собственных тел», в которых находятся такие ощущающие Я[12].

Вместе с указанием на получение чувственных качеств при посредстве тела возникает вопрос, с чем специальнее связано то обстоятельство, что качества появляются в определенном пространственном порядке. Если можно доказать, что явление это изменяется при заболевании (например, при параличе musculus oculomotorius), то и нормальная «локализация» связана с определенными условиями телесной организации. Настолько и теории локализации имеют право на существование, но поскольку они таким образом оправдываются, они принадлежат, согласно изложенной точке зрения, к психологии, к психологии в указанном смысле этого слова. Они совершенно не имеют отношения к теории познания. Желание «объяснять» таким образом пространство (также и время) есть чистое недоразумение. Достигнутое до сих пор при помощи подобных психологических теорий локализации не может быть признано удовлетворительным.

Итак, единый объективный чувственный мир есть, разумеется, по понятию своего существования содержание или объект сознания, но такое содержание, которое, в силу свойственных ему самому законов, в известных случаях непременно должно появляться в каждом воспринимающем субъекте совершенно независимо от того, какая часть его каждый раз действительно воспринимается. Хотя для существования этого мира необходимо отношение к сознанию вообще, которое пробуждается в человеческом теле, все же от индивидуальности зависит, какой отрезок, какая часть этого мира и в какой модификации приходит в сознание каждому индивидуальному Я в каждый отдельный момент. Зависимость понятия мира от сознания вообще заключает в себе независимость его от индивидуального сознания; исследование объективного мира в его независимости от индивидуума и зависимости от сознания вообще, на чем основывается всякая истина и действительность, есть дело естественных наук, а не психологии. Те ограничения и модификации известного каждый момент всякому индивидуальному Я телесного мира, которые зависят от индивидуальности, никогда еще не составляли главы психологии, очевидно, только потому, что нас интересуют лишь законы, от которых это зависит. Для психологии не важно, в каком индивидууме проявляются теперь или проявлялись когда-нибудь, здесь или в другом месте, эти ограничивающие и модифицирующие условия.

В противоположность объективности, которую мы приписали воспринимаемым телам, одинаково видимым и осязаемым для обладающих ими и для всех остальных, существование чисто субъективного таково, что оно по своей природе может быть только содержанием определенного индивидуального сознания. То, как Я непосредственно находится и чувствует себя в своем теле, существует только как содержание этого сознания. Про все другие Я мы тоже предполагаем, что они подобным же образом чувствуют себя в своих телах; но это всегда другой экземпляр и никогда не есть одно и то же для всех.

Это тело принадлежит к внешней природе и следует ее законам, подобно всему другому, наполняющему пространство, но тот способ, каким возбуждение, которое мы будем называть возбуждением «изнутри», непосредственно приводит в движение части тела, существует всегда только один раз; это есть нечто, сознаваемое определенным индивидуальным субъектом; и если мы предполагаем одинаковый процесс существующим во всех индивидуумах, то это всегда другие явления того же рода, а не одно и то же. Воспринимаемое изменение тела есть, как нормальное восприятие, которое дается по законам внешней природы, одно и то же для всех, но чувство удовольствия или боли от него получает только индивидуальное Я, которое находится в этом теле. Оно может, как определенное чувство (в совершенно определенной индивидуальной окраске), быть только один раз, как чувство одного человека, но не может быть никогда одним и тем же для всех. Существуют бесчисленные экземпляры такого процесса, и если мы, воспринимая поранение человеческого тела, все одинаково представляем себе причиненную этим боль, то представление о ней есть все-таки нечто совсем другое, чем сама боль, которую чувствует только носитель этого тела. Таково то, что происходит от индивидуальности и к ней относится; это есть субъективное.

Если во всем, что Я находит и переживает, можно различить то, что имеет объективное существование и значение, и то, что в указанном смысле есть субъективное, так что взаимное понимание достигается только таким образом, что многие сознают не одно и то же, но всегда только одинаковое по содержанию (мысли, чувства); если, далее, оказывается, что как раз то, что до сих пор бесспорно относили к психологии, а не к другой науке, принадлежит к этому субъективному и индивидуальному сознанию, как индивидуальному, и если обыденное словоупотребление под словом психея или душа (несмотря на многие неточности) преимущественно разумеет именно то, что в нашем исследовании признано за субъективную сторону индивидуального сознания, то теория познания и логика, этика и эстетика имеют в такой же степени мало отношения к психологии, как математика, все естественные науки и мировая история.

В таком случае психология не есть основная наука. Правда, мы находим предметы всех наук вначале только, как собственное переживание, собственное восприятие, чувство, мысль, вывод, но все-таки различение объективного и субъективного ясно и неизбежно.

Но, конечно, при этом нужно еще рассмотреть два пункта, или сделать две оговорки.

Теория познания и логика, как и этика и эстетика, едва ли могут быть изложены, если не использовать при этом своеобразных особенностей развития индивидуального сознания, именно того, как отдельные возбуждения вступают во времени по психологическим законам в зависимости от тех или других обстоятельств в светлую точку сознания. Учение об умозаключении не могло бы быть оценено, если бы мы совершенно упускали из виду образование отдельных познаний, постепенное согласование отдельных наблюдений и суждений, например, суждения «М есть Р» с давно известным суждением «S есть М», и обстоятельства, которые направляют внимание на тождественность Я, таким образом приводя к знанию, что «S есть Р». Здесь, как и во многих других пунктах, изложение нормативных наук предполагает психологические факты. И если главное при этом, в нашем случае, например, принудительное начало в умозаключении, не относится к субъективности и не может быть объяснено из психологических оснований, как мы выше определили это понятие, то все же ясно, что мы, неспособные, так сказать, вылезть из своей кожи, принимаем эту точку зрения всегда, как исходную, как естественную основу и предпосылку.

И именно поэтому, с другой стороны, психологическое навязывается нам, как самое важное, от чего в конечном счете все зависит. И в самом деле, для нас прежде всего важно и в конечном счете также сохраняет значение то, как все совершается в каждом отдельном человеке, как могло случиться, что я, мои дети, мои ученики, другие люди вообще в данном случае сознаем в себе те или иные суждения, убеждения, чувства, волевые акты, и как мы, другие люди, понимаем их поведение, может быть даже лучше можем взвесить его. Но это все-таки не дает нам права ввести психологию в систему наук, как основную фундаментальную науку.

Если понимать название психологии в том первом выше указанном смысле науки об индивидуальном сознании и обо всем, что в нем есть, т. е. в том смысле, что к ней относится все, то все же пришлось бы, в силу характера предмета, изложенного нами, строить еще и психологию в более узком смысле. Интересы терминологии требуют сохранения названия психологии за последней.

То действительное, что можно разуметь под словом душа, и к чему можно отнести это слово, не примешивая метафизических учений, есть индивидуальное сознание, индивидуальное в виду пространственной и временной определенности, но тем не менее мыслимое без принадлежащего ему тела, которое, ведь, относится к сфере объективного. Что индивидуальное сознание не имеет реального существования без тела, но только может быть мыслимо в абстракции без него, само собой вытекает из сказанного выше; но обыденная метафизика, помимо веры в бессмертие, мыслит свою душу так, как будто она обладает телом и находится в многообразном взаимодействии с ним. Моя поправка к метафизическим догмам о субстанции души и необъяснимом commercium animae et corporis не может помешать тому, чтобы сделать индивидуальное сознание объектом исследования, отвлекаясь от определенной части пространства, занимаемой телом, и принимая во внимание только то, какие субъективные содержания сознания обусловливаются данным телом, его особенными качествами и внешними влияниями на него.

Задача психологии, таким образом, состоит в исследовании законов и условий, от которых зависит то, что у каждого индивидуума как раз такие, а не иные содержания занимают наиболее светлое поле сознания. Что это в самом широком размере зависит от телесных явлений и свойств, известно. Но как ни ценно знание этих зависимостей, мы все-таки не должны упускать из виду, что никогда нельзя понять из самих таких телесных явлений, что за ними должны следовать такие-то субъективные содержания сознания, например, такая-то мысль, такое-то настроение; все это мы должны раньше узнать из нашего сознания и тогда уже приблизительно познать в определенных границах зависимость этих явлений от жизни тела. Но эта признанная «зависимость» далеко еще не означает, что тело есть нечто первоначальное и из себя производит те содержания сознания. Поэтому существует неотложная задача исследовать названные содержания или, как говорят, явления сознания, расчленить их, установить на основании опыта все, что есть в этой области, описать их, сгруппировать и сделать, разумеется, расчленение так, чтобы при этом выступила вперед внутренняя зависимость различенных элементов и моментов.

Физиологические факторы сохраняют свое право, но бывают связи душевных явлений, которые ясны сами по себе и не дают основания предполагать даже отдаленную сводимость к физиологическим условиям или не требуют эксперимента в психологической лаборатории.

Если бы мы не переживали непосредственно принудительности в умозаключении (т. е. принципа тожества), то не было бы вообще науки, и если бы мы не знали прямо, как чувство связывается с представлениями или восприятиями, или как желание принуждает и толкает совершить поступок, если бы мы не знали всего этого и без доказывающих экспериментов, то понятие психологии не могло бы совсем возникнуть[13].

Перевела Е. С. Хацкельс

К. Штумпф.

Явления и психические функции

Гносеологическая оценка чувственных явлений подвергалась в новейшей философии своеобразным изменениям. Для рационалистов до школы Вольфа чувственные качества представляют нечто в самом себе неясное, и потому недействительное. Даже пространственную протяженность, которую Декарт еще считает ясным и отчетливым представлением, Лейбниц и – еще более решительно – Вольф понимают, в виду разностного порога, как спутанную перцепцию. Кант, напротив, в явлениях, оформленных пространством и временем, видит истинные предметы науки и признает за ними эмпирическую реальность. Наконец, влиятельные современные мыслители, как Мах, вообще уже не знают другого бытия, кроме бытия явлений. Они и суть искомая действительность, единственные «элементы» вселенной. Ни за, ни перед, ни над ними нет ничего ни физического, ни психического, что не входило бы без остатка в явления. Атомы и энергия математической физики – для них лишь абстрактные вспомогательные конструкции без всякого реального значения. Таким образом реабилитируется в сущности старый реализм, принимающий вещи, как они являются, за действитель– ные, и последняя мудрость учения о познании совпадает с примитивной исходной точкой всякого размышления.

Рассматриваемый здесь основной вопрос, в котором коренятся все дальнейшие разногласия, касается отношения явлений к психическим функциям. Он ведет в область психологии. Так как различные взгляды на этот вопрос делят также и психологов на разные лагери, то я хотел бы в дальнейшем выяснить противоположность их воззрений и обосновать, поскольку это возможно в общем разборе, позицию функциональной психологии сравнительно с феноменалистической. Окончательное же выражение такие принципиальные разногласия получают разве лишь в вековой борьбе за существование, благодаря плодотворности определенных воззрений для прогресса науки.

I. Пояснение терминов и точек зрения

Мы употребляем в дальнейшем слово «явления» прежде всего, совершенно не касаясь проблемы реальности, лишь в качестве общего названия для след.: а) Для содержания чувственных ощущений. К ним новейшая психологи справедливо относит также пространственную протяженность и распределение зрительных и осязательных впечатлений, так как количественная сторона этих содержаний ощущений дана таким же образом, как и качественная. По большей части продолжительность во времени и последовательность также рассматриваются, как чувственное содержание. Хотя относительно времени еще встречаются затруднения, все же мы отнесем их здесь к чувственным содержаниям, в виду того, что все дальнейшие размышления можно таким же образом применить к временным свойствам, как и к чувственным содержаниям[14]. Напротив, мы оставляем в стороне так называемый момент удовольствия и неудовольствия, так как теоретические взгляды на чисто чувственную приятность и неприятность еще слишком сильно расходятся. Однако, я ничего не имею против того, если и их тоже просто отнесут к явлениям, не в качестве атрибутов, а как особый класс.

в) Для одноименных образов памяти, для «только представляемых» цветов, звуков и т. д. Не предрешая вопроса об отношении этого класса к первому, назовем их явлениями второго порядка в отличие от первых, как явлений первого порядка.

Между явлениями существуют известные отношения. Они даны вместе с каждой парой явлений и в них, не вкладываются нами, а воспринимаются в них. Они относятся к материалу интеллектуальных функций, сами же не суть ни функции, ни их продукты.

Психическими функциями (актами, состояниями, переживаниями) мы называем «подмечивание» (Bemerken) явлений и их отношений, соединение явлений в комплексы, образование понятий, акты понимания и суждения, движения чувств, желание и хотение. Мы не даем здесь исчерпывающей классификации, а ограничиваемся обзором важнейших примеров. Отличая интеллектуальные функции от эмоциональных, мы также придерживаемся этого старого и удобного разграничения, не предрешая вопроса об его окончательной точности.

Итак, «функция» понимается здесь не в смысле следствия какого-нибудь процесса, подобно тому, как о кровообращении говорят, что оно – функция движения сердца, а в смысле деятельности самого процесса или переживания, в таком смысле, как самое сердечное сокращение обозначают, как органическую функцию. Я подчеркиваю это потому, что иногда постановка вопроса, по буквальному смыслу слов тожественная с нашей, или сходная с ней, понимается в совершенно ином смысле[15].

На вопрос, каким образом мы получаем знание о психических функциях, даются различные ответы. Для одного – только явления даны непосредственно. Для другого – кроме них, дано еще сознание вообще, которое может еще стать само для себя предметом, но не находить в себе никаких различий. Все, якобы, различные функции определяются или как различие явлений, или же как бессознательные функции, которые открываются нам только в явлениях. Для третьего – эмоциональные функции даны нам непосредственно, интеллектуальные же мы находим путем умозаключения[16]. Для четвертого – функции обоих родов даны непосредственно.

Первую позицию занимает вся ассоциационная психология. И не только она одна. Утверждение, что все, что дано нам в психическом опыте, кроме чувственных ощущений, можно объяснить правилами ассоциации, – есть лишь особая форма общего учения, что все, что нам доступно в психическом опыте, это – явления. Для явлений второго порядка могли бы существовать еще и другие законы, кроме законов ассоциации. Большинство современных физиологов и психиатров и многие психологи экспериментального направления придерживаются этого чисто феноменалистического воззрения относительно непосредственно данного.

Последние три точки зрения ведут к функциональной психологии, но первая из них стоит очень близко к чисто феноменалистической, так как об этом общем недифференцированном сознании почти ничего нельзя сказать. Только в форме психологии бессознательного можно с этой точки зрения еще допустить исследование психических функций. Поэтому, когда мы в дальнейшем говорим о феноменалистической и функциональной психологии, то мы имеем в виду преимущественно обе крайние точки зрения, первую и четвертую, в которых это различие выражено острее и точнее всего. Так как я намерен защищать четвертую, то прежде всего сделаю по поводу нее несколько пояснений.

Непосредственно данным мы называем то, что непосредственно очевидно, как факт. Не следует удивляться тому, что относительно непосредственно данного можно спорить: ибо существование какой-нибудь вещи может быть вне всякого сомнения, а между тем описание ее ближайших подробностей все-таки может представлять затруднения. Так обстоит дело также относительно непосредственно-очевидных общих законов, логических аксиом. Описание непосредственно данного с исчерпывающей полнотой я считаю возможным только тогда, когда сюда причисляют: 1) явления, 2) функции и, наконец, 3) отношения между элементами каждого из этих родов и между элементами разных родов. Неполным описанием, несомненно, будет, например, такое, когда говорят, что «суждение» всегда состоит в простой наличности суммы явлений, правильно связанных между собою или находящихся в каких-либо других отношениях. Когда мы хотим описать, что мы внутренно узнаем в акте суждения, то при простом перечислении явлений (также и явлений второго порядка) и их взаимных отношений, всегда получается остаток, как бы полно мы ни старались это сделать. С арифметическими остатками его, конечно, сравнить нельзя, поскольку его нельзя получить отдельно от явлений. Мы находим, таким образом, теснейшим образом переплетенные с явлениями и соотносительные с ними функции. И мы находим также специфические и общие различия функций: расчленение, соединение, утверждение и отрицание, желание и отклонение – суть качественные различия в психическом состоянии, – в способе работы душевного организма.

В этом смысле со времени Локка и Лейбница (не говоря уже о более древних мыслителях) часто говорят о восприятии и наблюдении психических функций. В новейшее время такой точки зрения в Германии придерживались Зигварт, Лотце, Фр. Брентано и все, исходившие от него[17]; далее – Дильтей, Фолькельт, Б. Эрдманн, Т. Липпс[18]решительно стоят на этой точке зрения. Они не считают для себя убедительным возражение, что мы не можем видеть нашего видения, а, напротив, именно из этого обстоятельства делают вывод, что о нем мы узнаем путем иного направления сознания, чем о цветах. Они отрицают, что сознание видения сводится к возникающим одновременно с цветовыми ощущениями явлениям памяти, дающим нам образ органа зрения и т. п. Еще менее возможными они считают такие толкования относительно сознания процесса суждения или хотения. Они считают, что схватывают душевную жизнь и деятельность в самих себе, цвета же и звуки только как содержания актов восприятия, т. е. особого класса душевных функций. Содержание и акт по этому учению друг с другом связаны, как мы в дальнейшем подробнее опишем, но не сводимы одно к другому.

Многочисленные новейшие психологи, признающие различие по существу между ощущениями и только представлениями, также допускают, в этом пункте по крайней мере, данность функциональных различий. Ибо так как воспринимаемый зрением цвет отличается от только представленного не своим цветовым тоном, светлостью, интенсивностью или каким-нибудь другим признаком, относящимся к содержанию, то что же имеют в виду, когда говорят о различии по существу, качественном или специфическом, как не функциональное различие, различные способы психического отношения к одинаковым явлениям? А так как это различие причисляется к фактам сознания, то в этом пункте принимают, если я не ошибаюсь, функциональные различия, как непосредственно данные.

Необходимо подчеркнуть, что утверждение возможности восприятия психических функций, как таковых, не содержит в себе необходимо отрицания бессознательных психических функций. Так, третья из приведенных выше четырех точек зрения допускает, что интеллектуальные функции протекают бессознательно. Но и четвертая не исключает a priori, что бывают такие бессознательные состояния и деятельности, которые во всем равны воспринимаемым психическим деятельностям, но лишены признака сознательности. Относительно этого пункта мы ограничимся этими краткими замечаниями.

Мы не касаемся здесь также волюнтаризма и вопроса «о чувстве деятельности» и о понятии «я». Как бы мы ни отвечали на вопрос, представляет ли волевой акт основную функцию, и как бы ни истолковывали многозначное чувство деятельности, здесь речь идет только о сознании хотения и деятельности, а этот последний вопрос не зависит от того, какую позицию мы занимаем по отношение к первым. То же самое относится и к понятию «я». Сознание психических функций не есть тем самым сознание субстанции позади функций. Функциональная психология уживается с воззрением, что душа есть целое из функций и предрасположений; при этом, конечно, тело тоже рассматривается лишь как целое из физических процессов, свойств, сил, предрасположений – независимо от взгляда на отношения обоих комплексов друг к другу[19]. Если при этом полагают, что все же имеют основание к этому целому психических функций и предрасположений, которое мы называем душой, примыслить не данную нам постоянную, или же рассматривать ее, как хотя данную, но в отдельности незамечаемую часть этого целого, то все же она всегда лишь выводится путем умозаключения, а не дана непосредственно в указанном нами смысле. Что непосредственно очевидно, как факт, должно быть доступно восприятию[20].

С проблемой свободы воли занимающий нас вопрос связан лишь постольку, поскольку феноменалистическая психология может понимать волевой акт только детерминистически (ибо иначе она должна была бы искать свободу в каких-нибудь бессознательно-психических актах). Напротив, представитель функциональной психологии не должен быть в качестве такового вместе с тем детерминистом. Если самое существенное в душевной жизни – функции, явления же – лишь их материал, то все же функции могут быть строго и законосообразно связаны с явлениями, друг с другом и со своими внесознательными или внепсихическими условиями. Признание функций, как факторов сознания, означает лишь признание некоторого числа переменных, которые помимо данных в самих явлениях (качества, интенсивности и т. д.), необходимы для описания непосредственного состава вещей и его изменений. Формулы, которые эти переменные дают, могут быть весьма различны, а также могут вообще не поддаваться количественным определениям. И все же положение, что при совершенно равных условиях должны наступить совершенно равные последствия, может и тут иметь силу; по крайней мере, введенное понятие психических функций само по себе не дает поводов для его отрицания.

Прибавлю еще вкратце, как я понимаю отношение непосредственно данного к понятию реальности; не потому, что это могло бы иметь положительное значение для дальнейшего изложения, а лишь для того, чтобы предупредить возможные недоразумения.

Совокупность непосредственно данного реальна, ибо она есть то, из чего мы вообще получаем понятие реального, чтобы затем лишь перенести его на другое[21]. Явления реальны, как содержания, к которым относятся функции, функции реальны, как функции, которые выполняются в явлениях, отношения – как отношения между явлениями или между функциями и т. д. Мы не можем говорить о «явлениях только» в таком смысле, как если бы они были, безотносительно к внешней действительности, совершенным ничто. Явления не принадлежать только к той действительности, к которой наивное мышление сначала их относит, а именно, к действительности, независимой от сознания[22].

Но явления и функции не только реальны, каждое в своем роде и в своем положении относительно другого, но и образуют между собою реальное единство, ибо они даны в теснейшей связи друг с другом и в одном и том же неподдающемся определению сознании.

Мы хотим исследовать, можно ли определить психические функции посредством каких-либо предикатов из самого круга явлений и, наоборот, не является ли что-нибудь от психических функций имманентным явлениям, или же связанным с ними необходимой логической связью, и, далее, не изменяются ли отношения и функции, по крайней мере, в известных границах, независимо друг от друга.

II. Непереносимость предикатов и логическая отделимость

Что функции неразложимы без остатка на явления, может, как мне кажется, служить для нас предпосылкой, после того, как все попытки в этом направлении со времени Гоббса оказались почти чудовищными натяжками. Такие попытки можно поставить рядом с приготовлением золота и исканием perpetuum mobile и даже еще гораздо ниже. Каждый опыт лишь вновь бросал свет на своеобразие каждой области сравнительно с другой. И даже тот, кто считает, что функции прямо не даны в сознании, по крайней мере, в этом пункте согласен с представителями функциональной психологии.

И это различие самое резкое из всех, какие нам известны. Ни один предикат мира явлений (разве только время) не относится к психическим функциям. Даже интенсивностью они обладают, во всяком случае, не в таком смысле, как звуки, запахи. Мы различаем в них особого рода признаки, как ясность восприятий, очевидность суждений, ступени общности понятий. Мы не должны на этом основании отрицать, что эмоциональные функции могут быть аналогичны силе чувственных впечатлений, но мы должны также помнить, что здесь речь идет именно об аналогии, а не об интенсивности в тожественном смысле слова[23].

Точно также между психическими функциями существуют своеобразные отношения самого различного рода, отличающиеся от всех прочих видов отношений между явлениями; например, удивительное сплетение интеллектуальных функций с эмоциональными, или же внутри первых – отношение суждений к понятиям, понятий к воззрениям, внутри вторых – отношение хотения средств к хотению целей, воления вообще к его мотивам и т. д.

И наоборот: никакой функциональный предикат не может быть приписан явлениям. Когда я представляю себе красный цвет, фигуру, движение, то при этом я, правда, сознаю и акт восприятия и все актуально-психическое состояние, но только вместе с цветом, а не в нем. Он не есть признак явления, подобно светлости или протяженности.

Вообще понятие психических функций не связано логически необходимо с понятием явлений. Тут нельзя найти никакой логической связи. Явления без относящихся к ним функций, функции без явлений мыслимы без противоречий (хотя функции и немыслимы без содержания вообще). К звуку с логической необходимостью принадлежат только признаки высоты, силы и т. п., которые нужны для полного описания явления. Признак воспринимаемости сюда не относится. Он не отличает один тон от другого. Он переходит за ощущение и входит в совершенно иную сферу.

Утверждение Беркли, что протяженность мыслима лишь как воспринятая протяженность, представляет поэтому недоразумение. Таким путем нельзя обосновать феноменализма. Противоречивым в себе принципиально не является ни реализм физиков, ни даже наивный реализм[24]. Лишь косвенным образом, путем умозаключений из подробностей явлений, можно доказать бесплодность таких допущений. В природе наших представлений пространства и времени, несомненно, имеются для таких умозаключений точки опоры, если не приведенные Кантом, то другие и более доказательные. Но простой общий факт, что явления известны нам только, как содержание ощущений и представлений, сам еще не ведет необходимо к такому умозаключению в данном направлении. Из этого следует разве только то, что явления, которые существовали бы объективно, независимо от всякого сознания[25], все же должны были бы аналогичным образом быть связаны с какой-нибудь нам, быть может, неизвестной функцией x, как ощущаемые цвета – с функцией ощущения. Но это реннее свойство к цвету, но присуща ей как отношение, и от этого отношения цвет так же неотделим, как от внутреннего свойства интенсивности.

Дальнейшее изложение направлено против этого положения, которое разделяется также многими другими.

трансцендентное не должно было бы быть непременно психической функцией, родственной по характеру с тем, что нам из опыта известно под этим именем.

Внутри самой области явлений мы имеем случай, который с успехом может служить для пояснения. Цвет и протяженность, несомненно, также образуют целое, в котором их можно отделить друг от друга только при помощи абстракции. Если бы кто-нибудь захотел сделать из этого умозаключение: «следовательно, протяженность не может встретиться без цвета», то такое умозаключение было бы все-таки ошибочно. Действительно, чувство осязания показывает нам, что протяженность хотя и не встречается без какого-нибудь качественного момента вообще, но может быть и без цвета. И ничем нельзя доказать, что эта протяженность была бы протяженностью в совершенно другом смысле. Слепой от рождения Саундерсон составил учебник геометрии. Как ни медленно слепорожденные по понятным причинам переносят после операции специальные пространственные понятия и названия из осязательного пространства в зрительное, такое перенесение все-таки возможно и происходит в конце концов, причем природа относящихся сюда представлений не выдвигает на пути в каком-нибудь месте непреодолимого препятствия. Следовательно, тут мы отнюдь не имеем дела с чем-то совершенно несравнимым. И, следовательно, умозаключение, что протяженности, не связанной с оптическими качествами, быть не может, отнюдь не является логически необходимым.

Совершенно аналогично дело обстоит, мне кажется, с умозаключением, что то, что мы соединяем в слове «явления», не могло бы существовать, не будучи содержанием психических функций. Я не хочу сказать, что отношение между явлением и психической функцией тожественно с отношением между протяженностью и цветом. Напротив, оно, несомненно, совершенно своеобразно. Но общим в обоих отношениях является то, что как в одном, так и в другом случае оба члена могут быть отделены друг от друга только при помощи абстракции. Таким образом, это воспринимаемое внутри явления отношение может служить для пояснения того, что в таких случаях можно и чего нельзя умозаключать. И как, несмотря на тесную связь между протяженностью и цветом, бесцветная протяженность не заключает в себе логического противоречия, так понятие явлений, которые не суть содержания психических функций, логически непротиворечиво.

Если Кант имел право утверждать, что бытие не есть признак какого-либо понятия, то и здесь имеет силу аналогичное положение: представляемость и мыслимость не образуют признака какого-нибудь явления. Поэтому Спиноза правильнее смотрел на дело, чем Беркли, когда учил, что каждый из обоих атрибутов, – «протяжение» и «мышление» – «должен быть постигнут сам через себя»[26]. Вместо «протяженность и мышление» мы говорим в более общей форме (но соответственно с тенденциями у Спинозы, так же, как и у Декарта), – «явление и психическая функция». В самом деле, в этом пункте ни Спиноза, ни позднейшие философы, действительно, не преодолели дуализма Декарта. Данный нам фактический материал уже в корне показывает две стороны, и что бы мы ни говорили затем об единстве субстанции и реальности, о панпсихизме, универсальном идеализме, эту двойственность преодолеть невозможно.

Можно даже прибавить еще следующее: мы согласны допустить, что признак представляемости или мыслимости содержится в каждом материале мышления. Но даже и в этом случае описанное нами различие не исчезает: признак содержался бы в психических функциях так же, как и в явлениях, так как наше мышление направлено также на психические функции. Мы имели бы тогда, так сказать, в правой и левой части уравнения или в числителе и знаменателе дроби один и тот же множитель и могли бы для упрощения рассуждений спокойно исключить его.

Этим мы ограничимся для пояснения и подкрепления тезиса, что явления и психические функции не связаны логически необходимо друг с другом. Нас в настоящий момент интересует исключительно их непротиворечивое разграничение. Мы не связываем с этим каких-нибудь метафизических утверждений.

III. Взаимно-независимая изменяемость.

Явления и функции в известных пределах меняются независимо друг от друга. Это значит, что при одинаковых явлениях могут иметь место различные функции и при различных явлениях – одинаковые функции. Или иными словами: при изменении функционального состояния не должны непременно происходить какие-либо изменения в индивидуальном явлении. И наоборот, функции могут не меняться, когда в индивидуальном явлении происходят какие-нибудь изменения. Я не утверждаю, конечно, что такое независимое изменение совершается во всех случаях. Я только говорю, что это возможно, но отнюдь не утверждаю, что это всегда и необходимо происходит или хотя бы, что это происходит при обычных сложных обстоятельствах психической жизни. При этом также не необходимо, чтобы обе части этого положения были обе верны или обе неверны. Наконец, я защищаю их не как вполне доказуемые положения, а как тезисы или гипотезы, к доказательству которых, по моему мнению, психология приближается. Для их проверки потребуется еще очень много тонких исследований, частью экспериментальных. Я попытаюсь в дальнейшем изложить лишь то, что можно пока вкратце выразить, и надеюсь, что мне удастся, по крайней мере, точно наметить вопросы и проблемы.

Прежде всего нужно заметить, что точка зрения, противоположная нашей, вовсе не была бы равносильна отрицанию психических функций, как содержаний сознания вообще. Если бы, например, расчленение или соединение данных явлений было невозможно без каких-либо изменений в явлениях, которые мы расчленяем или соединяем, или же даже только во всей области явлений, которые даны в настоящий момент, то из этого не следовало бы еще, что в этом неизбежном феноменальном изменении и состоит само расчленение или соединение. Кто утверждает, что он переживает функцию, как таковую, может сделать в этом случае лишь тот вывод, что ее наступление всегда и необходимо сопровождается определенными изменениями явлений.

Наоборот, признание нашей точки зрения в последующих вопросах влечет за собою также и признание психических функций, как фактов сознания вообще.

1. Психические функции могут изменяться без изменений в явлениях

Рассматривая с этой точки зрения важнейшие функции, мы опять-таки просим оставить в стороне вопросы классификации. При иной группировке те же вопросы снова возникают в других местах: их смысл и ответы на них не будут существенно от этого зависеть.

Самой примитивной функцией я считаю восприятие или подмечивание (принятие к сведению)[27]. Восприятие явлений первого порядка, чувственное восприятие в обычном смысле, мы называем также «ощущением»; восприятие явлений второго порядка – «представлением». Простое представливание цветов, тонов ведь также есть своего рода видение или слышание, подмечивание всплывающих (иногда под влиянием воли) явлений из этих групп.

Во всяком чувственном восприятии происходит подмечивание частей в целом, а также и отношений между этими частями. Прежде всего мы обратим внимание только на подмечивание частей. Так как части подмечаются внутри целого, к которому они принадлежат, то всякое восприятие необходимо заключает в себе различие воспринятой части явлений от невоспринятых частей, как бы переднего плана от заднего. Об остающемся на заднем плане мы говорим также, что оно «только ощущалось» или перципировалось, отличая его этим от апперципированного. Здесь, следовательно, прибавление слова «только» существенно меняет значение выражения «ощущалось». Нам придется, однако, еще спросить, можно ли считать это разграничение совершенно ясным.

Прежде всего наш тезис в приложении к чувственным восприятиям выражает, что при переходе незамеченного в замеченное не должно необходимо совершаться изменение в самом явлении. То, что изменяется, имеет преимущественно функциональный характер. Переход состоит, выражаясь образно, в накоплении сознания по отношению к какой-либо части явлений.

Так например, когда мы замечаем тон в аккорде, то при этом не должно непременно что-нибудь происходить в аккорде, как явлении. Музыкальный звук, который я воспринимаю сперва, как нерасчлененный, а затем как расчлененный, и точно также сначала цельное впечатление от какого-нибудь кушанья, в котором я затем замечаю сладость и кислоту, или еще запах и тепловое качество или кожное ощущение, которое разлагается на ощущение давления, холода и боли – они остаются тем, чем были. При этом не только объективные раздражения и физиологические процессы, но также и субъективные явления могут, как я полагаю, остаться[28]неизменными.

В большинства сложных случаев, когда мы говорим о чувственном впечатлении, что теперь оно кажется нам яснее, отчетливее, прозрачнее во всем своем составе, чем раньше, можно, понятно, указать множество изменений, по крайней мере, в ассоциированных представлениях, т. е. в явлениях второго порядка. Это бывает, например, когда мы во второй или третий раз видим картину, при чем все то, что мы прежде рассматривали в отдельности, привходит, как представление, и то, что мы прежде уже представляли себе при этом, теперь воспроизводится так скоро и живо, что как будто срастается с чувственным восприятием. Быть может, также блуждающий взор легче и быстрее скользит по картине, с более короткими остановками, так как его задача стала более легкой. Таким образом мускульные ощущения также модифицированы, сравнительно с первым разом, по крайней мере, в временном отношении.

Но не все случаи без различия допускают такие объяснения. Возьмем, например, упомянутые выше. Присоединение словесных представлений «кисло», «сладко» или «тон с, е, d» не может ведь служить здесь примером, так как оно, очевидно, есть лишь следствие уже произведенного анализа и, кроме того, не всегда присоединяется к анализу. Точно также, когда, например, при выходе из театра в задумчивости, мы видели фонари освещенной улицы или слышали удары башенных часов и только спустя некоторое время обратили внимание на этот ряд фонарей или на дальнейшие удары, то мы должны признать, что и в предыдущий момент мы уже получили впечатления такого же рода и с такими же пространственными или временными промежутками, а иногда даже такой же интенсивности, как и воспринимаемые теперь, но отсутствовало невыразимое единое нечто. Правда, с помощью особых искусственных гипотез можно избежать такого толкования, например, если допустить, что при воспроизведении непосредственно перед этим виденного или слышанного с целью сравнения его с настоящим, наступает превращение или ассимиляция в направлении настоящего. Однако, если подойти к вопросу без предвзятого мнения, то такие гипотезы представятся маловероятными.

Если станут отрицать доказательность таких наблюдений на том основании, что здесь происходит не переход от совершенно незамеченного к воспринятому, а переход от низшей ступени восприятия к высшей, то мы спросим: почему же то, что здесь происходит, должно стать принципиально другим, когда мы увеличиваем расстояние между обеими ступенями? И в какой точке этого увеличения наступит поворот?

Наблюдения только что описанного рода можно обозначить, как свидетельства, полученные путем прямого сравнения, Ибо так обозначить можно не только сравнение наличного с наличным (т. е. когда оба впечатления даны в течение самого акта сравнения), но и наличного с бывшим до него или бывшее сейчас с непосредственно ему предшествовавшим, но еще находящимся в сознании: всякое, так называемое, последовательное сравнение предполагает возможность сравнения сейчас бывшего с настоящим. Разумеется, кто вообще отрицает эту возможность, с тем мы не найдем здесь общей почвы для спора.

Кроме свидетельства прямого сравнения, в пользу нашего тезиса говорят, как мне кажется, два аргумента.

Прежде всего невозможность или чрезвычайная трудность всякой описательной теории явлений при противоположной точке зрения. Если аккорд c-e-g действительно представляет до тех пор, пока слушатель не разложил его на составные части, простое явление, то он должен быть простым тоном, который не совпадает ни с c, ни с e, ни с g. Для него тогда вообще нельзя найти места на линии тонов от низких до высоких. Мы получаем новые измерения мира тонов вместо того одного, который вообще достаточен для чисто феноменологического описания области тонов. Это вызывает чрезвычайную путаницу. Объяснение тембра из звуковой окраски становится иллюзорным и т. д. То же относится и к другим областям чувств, где встречаются смешения. Да вообще: каким образом можно делить и характеризовать основные классы ощущений с феноменалистических точек зрения? Если мы назовем простое явление, которое существует до всякого различения или возникает благодаря первому различению, качеством x, то дальнейший анализ, всякое, даже совершенно спонтанное, выступание отдельного явления (температуры, света по нашей терминологии) будет вызывать превращение этого x в новые простые качества; тогда было бы неправильно даже утверждать, что мы слышим тон, если мы не воспринимаем его совершенно самостоятельно без всяких других сопутствующих явлений (органических ощущений и т. п.), чего в действительности никогда не бывает и не может быть.

Быть может, нам предложат называть ощущения до анализа потенциальными запахами, цветами и т. д., тоны трехзвучия – до анализа потенциальными c, e, g, и мотивировать тогда принятую классификацию ощущений тем, что при ней помещают потенциальные ощущения в одном классе с актуальными. Теория могла бы еще согласиться с таким различением и соединением в один класс, если бы потенциальные запахи рассматривались, как запахи, потенциальное c, как c, т. е. если качество признавалось бы одним и тем же. Но тогда положение вещей будет именно таково, как утверждаем мы, и только способ выражения затруднен рискованной аристотелевской терминологией.

Во-вторых, мне кажется, что существование промежуточных ступеней между совсем незамеченным и совершенно отчетливо замеченным приводить к нашему толкованию. Если совершенно нерасчлененное трехзвучие есть особое субъективно простое качество, между тем как отчетливо расчлененное обладает тремя одновременными качествами, отличающимися от этого первого, то какое же качество имеет для моего ощущения то же самое объективное трехзвучие, когда мне кажется, что все три тона или же один или два из них я различаю неотчетливо? В чем тут разница, если не в функции подмечивания? Если бы существовали лишь две крайности, отчетливое схватывание всех одновременных тонов, которые вообще при самом напряженном внимании и упражнении различимы при данных объективных обстоятельствах и, с другой стороны, совершенно нерасчлененное схватывание чувственного впечатления, то можно было бы еще удовлетвориться теорией качественных превращений. Но промежуточные ступени подмечивания в столь простых явлениях едва ли могут толковаться, как изменения явлений.

Вообще-то легко сказать, что мы делаем ошибочное умозаключение или производим непозволительное «овеществление», когда принимаем заранее существовавшим то, что мы позднее различаем. Но если бы даже это, действительно, было только предположением, почему бы ему быть непозволительным? Еще недавно и химиков обвиняли в ошибочном умозаключении овеществления в виду того, что они вкладывают в углекислоту оба вещества, которые из нее затем получают. Психолог находится в этом отношении в более выгодном положении, поскольку он может сослаться также на свидетельство прямого сравнения. Но и химик должен отклонить напрасное обвинение в неправильном образе мыслей. Можно защищать атомистическую гипотезу, или же можно пытаться провести противоположное учение о непрерывности или превращаемости, что для химических процессов покамест было бы нелегко, – во всяком случае и психолог, различающий перципированное от апперципированного, и атомист-химик имеют право претендовать на то, чтобы на их учение смотрели не как на продукт ребяческих и превратных привычек мысли, а как на построенную с полным сознанием правил научного исследования теорию, которая по тем же правилам должна подвергнуться проверки.

Итак, мы утверждаем, что различия и части в явлениях могут существовать также и в том случае, если мы их в данный момент не замечаем. Поэтому ничто, мне кажется, принципиально не препятствует нам сделать допущение, что существуют совершенно незамечаемые части явлений, вроде «petites perceptions» Лейбница или, например, бессознательных местных знаков по Гельмгольцу или темного и светлого элементов ощущения тона по Маху или других гипотетических составных частей (Спенсер, Тэн, Брентано). Фолькельт называет такие явления, принятые лишь ради теории, «вымышленными ощущениями». Если, однако, допущение таких частичных содержаний следует с логической необходимостью из характера воспринятых явлений или, по крайней мере, оказывается весьма полезным для установления законосообразностей и если, кроме того, можно показать, почему эти части могут или должны ускользнуть от нашего восприятия, то это предположение, по крайней мере, так же допустимо и обладает такой же познавательной ценностью, как и допущение скрытых масс и движений в физике. Конечно, упомянутые критерии должны здесь применяться не менее строго. Не поддающаяся прямому оправданию гипотеза должна принести с собой значительное теоретическое упрощение или множество поддающихся проверки следствий, или должна чем-нибудь другим способствовать успехам знания. Именно этот пункт в большинстве случаев оказывается весьма слабым[29].

Как количественные и качественные части, так в явлениях имеются также атрибутивные части, прежде чем они воспринимаются. Тон, как содержание явления (я не говорю о звуковом раздражении), несомненно, всегда имеет определенную высоту и определенную силу, независимо от того, различает ли сознание эти обе стороны. Они вырастают не вследствие акта восприятия. Много лет тому назад я пытался доказать, что источником таких различений является наблюдение множественной изменяемости совершенно цельных в себе ощущений[30]; позднее Мюнстерберг, Корнелиус и Г. Э. Мюллер отстаивали аналогичные мысли. Но этой гипотезой (я настаивал, что это только гипотеза) мы в лучшем случае показываем только, как мы доходим до образования понятий высоты, силы и т. д., которые мы затем, после того, как мы их образовали, употребляем для точного описания отдельного явления. Но мы не узнаем из нее, каким образом само явление тона получает высоту и силу. Тон, за которым следуют другие, не наделяется высотой и силой лишь в дальнейшем, благодаря этим последующим: он должен был обладать ими уже, так сказать, при жизни и в своей изолированности. Возражение, что высота тона состоит вообще только в его отношениях к другим тонам, привело бы нас к нелепостям учения об относительности, которое я уже в другом месте достаточно охарактеризовал.

До сих пор речь шла о восприятии абсолютных содержаний, о самих явлениях. Но восприятие может быть направлено также на отношения. В этом случае мы не говорим об «ощущении». Но функция, как таковая, остается той же, только при другом содержании. И как при восприятии частичного тона, этот частичный тон не входит в явления лишь через восприятие, а уже был в нем, точно также и воспринимаемое отношение не может возникнуть, а было уже имманентно явлениям. Быть может, кто-нибудь склонен будет в этом пункте скорее согласиться с тезисом или даже считать, что он сам собою разумеется. Но последовательность требует одинакового трактования обоих случаев, и поэтому они должны друг друга пояснять.

Лотце в особенности решительно настаивает на том, что восприятие отношений (он называет его соотносящим знанием) не вызывает никаких изменений в материале. Ведь ясно, что никакое сравнение не имело бы смысла, если бы оно ео ipso вызывало изменение в том, что подвергается сравнению. Только способ выражения, будто сами отношения «устанавливаются» лишь путем сравнения (этим оборотом пользуются также позднейшие психологи), кажется мне опасным. Отношения не создаются, а только констатируются при помощи функций так же, как и абсолютные содержания.

С этим разграничением отношений, принадлежащих к материалу мышления, от «относящих актов», которые суть акты мышления, а именно, восприятия отношений, теснейшим образом связано также правильное понимание моего учения о слиянии тонов и консонансе. Почти все возражения против этого учения основаны на смешении понятий «слияние» и «отсутствие акта различения». Но оба эти понятия в действительности отнюдь не совпадают, хотя при некоторых совершенно особых условиях одно может служить признаком присутствия другого. Как и сходство, слияние в том смысле, как я понимаю это слово, есть отношение, которое, независимо от всех интеллектуальных функций, имманентно самим явлениям тонов. Слияние относится к суждению, утверждающему единство, как сходство к смешению. Сходство двух предметов может быть причиной того, что их друг с другом смешивают. Можно поэтому при определенных условиях (т. е. когда все другие причины исключаются) пользоваться суждениями смешения в качестве доказательства того, что сходство существует. Однако, на этом основании все-таки нельзя определять сходство как смешение двух предметов. Два впечатления могут быть весьма сходны, и все же их не будут смешивать – и наоборот. Точно так же обстоит дело с слиянием и суждением, утверждающим единство. Быть может, я имею право надеяться, что благодаря включению в данный общий ход мыслей, основной пункт этого учения, на который я, впрочем, и раньше всегда указывал, получить более яркое освещение.

Далее, основной функцией нашей интеллектуальной жизни со времени Платона многие считают соединение. Действительно, при этом, как мне кажется, происходит не только восприятие отношений, а также не простое перенесение абстрактного понятия «целого» на данные элементы: здесь присоединяется особого рода функция. Несколько различных отдельных содержаний, осязательных впечатлений, линий, тонов могут быть соединены в одно целое, фигуру, ритм, мелодию.

И опять здесь возникает вопрос: изменяются ли сами явления как-нибудь вследствие таких соединений? При этом нужно обратить внимание, что по нашему определению к числу явлений принадлежит также пространственная величина и распределение, определенный временной порядок и длительность, определенная ритмизация (распределение силы), словом, все, что характеризует фигуру, как таковую, или ритм, как таковой. Следовательно, речь идет не о соединении неупорядоченной в себе суммы впечатлений; не в этом будет состоять то, что мы называем интеллектуальной связью. Все, названное нами, относится еще к материалу. Вопрос же заключается в следующем: могут ли тоны, которые слушатель уже находит в определенной последовательности, определенном темпе, определенном отношении интенсивностей, все таки различным образом мысленно связываться им; и если это происходит, то изменяется ли в материале что-нибудь с необходимостью или же, быть может, прибавляется новый материал (например, от мускульных ощущений)?

Мы видим, что вопрос оказывается менее простым, чем это сначала кажется. Тут могут играть роль очень тонкие различия явлений. И все же вероятно, что при таком понимании вопроса один и тот же материал может восприниматься одним индивидуумом как единое целое, в то время, как другой вообще не соединяет его в одно целое или же соединяет только отчасти, или в иной группировке (фразировке), между тем как один и тот же субъект может соединять его то так, то иначе.

Нельзя отрицать, что уже при одном представлении о ритме часто наступают сопутствующие мускульные реакции; однако, они вряд ли очень существенны. То же самое можно сказать по поводу движения глаз при зрительных впечатлениях, когда из некоторого числа совершенно правильно распределенных точек составляются группы по четыре или шесть точек в каждой. Как бы то ни было, последнее слово принадлежит здесь экспериментальной психологии, а ведь она пока еще едва произнесла свое первое слово[31].

Как дальнейшую интеллектуальную функцию, мы можем рассматривать образование общих понятий. Как бы мы вообще ни смотрели на природу понятий – вопрос этот все еще остается самым трудным из всех, касающихся психологии умственной деятельности, – ясно одно, что они не могут быть сведены ни к простой сумме, ни к простому среднему из отдельных представлений. А что касается их возникновения, то ясно, что оно происходит без траты и без производства единичных представлений, а также без изменений в их содержании. При определенных условиях возникает понятие (я говорю здесь пока о самых простых понятиях, как цвет или равенство) сверх наличных явлений и отношений, которые дают повод к его возникновению и как бы поддерживают его, но не служат его составными частями. Или, быть может, вернее будет сказать: возникает суждение, содержащее понятия. У ребенка можно считать первые предложения или первое слово со значением предложения (но не перенесение уже слова с одного предмета на другой) внешними знаками образования понятий. К числу существенных обстоятельств принадлежит в особенности восприятие некоторого числа специфически различных, но по роду равных явлений, а кроме того, особые условия, которые у нормального ребенка осуществляются на втором или третьем году жизни, у животных же, по-видимому, вообще отсутствуют, но относительно которых мы пока не можем ничего определенного сказать. К явлениям, т. е. к ощущениям, так же, как и к представлениям, понятия присоединяются как некий плюс, который, однако, не будет новым элементом в прежнем смысле, благодаря которому данный материал как-нибудь увеличивался или уменьшался бы.

Мышление в понятиях оказывается также во всех своих операциях (аналитических, синтетических и т. д.) гораздо более независимым от явлений (images), чем принимала и долгое время учила нас ассоциационная психология. Даже так называемая внутренняя речь не есть необходимая составная часть интеллектуального процесса. При известных условиях могут совершаться логические операции без каких-либо изменений в явлениях, включая сюда и представления слов. Быть может, это лишь преходящие моменты чрезвычайно сильной концентрации – что они иногда наступают, – в этом новейшие психологи и гносеологи (О. Liebmann, A. Riehl, W. James, В. Erdmann, Husserl и др.) вряд ли ошибаются[32].

Что касается процесса суждения, то, как бы его вообще ни характеризовали и какое бы место ему ни отводили, большинство признает, что наступление этой функции не должно быть необходимо связано с изменением материала, с присоединением или отпадением представлений, и что относительно одного и того же материала можно, например, в одном случае составить утвердительное суждение, в другом – отрицательное, или в одном случае здраво рассуждать, в другом – слепо верить. Конечно, и относительно этого пункта также высказываются противоположные мнения. Очевидность иногда сводят на представления, отрицание – на своеобразные отношения в самом материале представлений. Или даже само суждение толкуют как ощущение иннервации при сгибании и разгибании (почему не как кивание или качание головой?). Не все попытки в этом направлении так очевидно нелепы, как последняя. Но что при суждении наступает существенно новое функциональное состояние, – это едва ли можно отрицать[33].

«Простые обманы суждения» в области чувственных восприятий, к которым относится большинство геометрически-оптических обманов, а также известные под именем узнавания процессы подведения понятий привели также экспериментальную психологию к различению случаев, в которых происходят действительные изменения в материале явлений, от других, в которых такие изменения не происходят. Впрочем, мы можем не касаться этого, так как речь идет лишь о том, что возможны изменения функций без изменения материала, а не о том, что они повсюду встречаются.

В эмоциональных функциях, наконец, исследование дало пока еще меньше результатов. Но и тут, по-видимому, можно считать установленным, что чувства и желания допускают, по крайней мере, различение положительных и отрицательных состояний радости и печали, искания и избегания, при котором содержания представлений не должны как-нибудь меняться (хотя обычно изменения, быть может, и происходят). При наступлении положительного или отрицательного аффекта нужно, разумеется, искать различия в обусловливающих моментах. Но они не должны непременно состоять в наличных актуальных содержаниях ощущений и представлений. В каждом из нас имеются расположения к положительным и отрицательным движениям чувств, и вполне мыслимо, что обстоятельство, которое тотчас же снова исчезает из сознания, если оно вообще находилось в нем, вызвало осуществление одной из этих тенденций. При этом наглядный элемент, к которому чувство относится или который сопутствует ему в сознании, может в этом и не участвовать.

Можно стоять также на той точке зрения, что, кроме этих основных противоположностей, многие различия между аффектами внутри обеих групп основаны главным образом на изменениях, лежащих в основе их интеллектуальных функций, т. е. опять-таки не явлений[34]непременно. При этом нужно еще заметить, что все богатство оттенков в этой области получается лишь благодаря участию органических чувственных ощущений.

То же относится и к воле. Значение чувственных ощущений, в особенности мускульных, и здесь также сильно преувеличивалось. Наступление, различия и изменения хотения не связаны безусловно с изменениями явлений первого или даже второго порядка. При одинаковом по конкретным наглядным содержаниям составе сознания может, как мне кажется, всегда наступить противоположное отношение, хотение или отклонение (отрицательное хотение). Этим мы еще не становимся на сторону индетерминистического понимания воли. Ибо между явлениями и волевыми функциями лежат еще, по крайней мере, интеллектуальные процессы и пассивные движения чувств. Индетерминизм означал бы, что при равенстве не одних только явлений первого и второго порядка, но и интеллектуальных состояний и общего душевного настроения, а, кроме того, также и всех относящихся сюда интеллектуальных и эмоциональных предрасположений, которые, как таковые, бессознательны, все еще возможны различные решения воли. Спор об этом можно, как мы уже заметили на стр. 58 и сл., отделить от обсуждения нашего принципиального вопроса.

неизвестны, иначе я охотно цитировал бы их для подтверждения моих взглядов, так как в этих спорных вопросах приходится дорожить даже частичным совпадением.

Об «образованиях» психических функций.

В дополнение к вышеизложенному нам придется обратиться еще к рассмотрению того, что я хотел бы в психических функциях обозначить как «образование». Всякая функция, за исключением основной функции восприятия, имеет коррелят, общую природу которого, как и природу самой функции можно пояснить только на примерах.

Лучше всего исходить здесь из того, что по Эренфельсу носит название «качеств формы». Под этим нужно понимать то, что отличает мелодию, пространственную фигуру или какую-нибудь другую множественность явлений, воспринимаемую, как одно связное целое, от множественности одинаковых в других отношениях и одинаково распределенных явлений, которые, однако, не соединяются сознанием в одно целое[35]. Гуссерль говорит в таком же смысле о моментах единства (Log. Unt. II, 230, 274). Можно, пожалуй, пользоваться также и старым выражением «формы». Это, во всяком случае, лучше согласуется с обычным словоупотреблением, чем это вообще бывает при различных применениях термина «форма» в философии.

Но бывают еще и такие соединения, в которых отсутствует всякая объективная принадлежность частей друг к другу, всякие связующие общие отношения частей. Мы можем связать в мыслях самое разнородное при помощи «и». Поэтому я хотел бы, принимая во внимание также эти случаи, обозначить общим выражением «совокупности» все то, что возникает как специфический результат соединения[36]в сознании. Совокупность не есть ни сама объединяющая функция, ни соединенный материал. Это – необходимый коррелят объединяющей функции. Тогда формы (качества формы) будут специальные случаи совокупностей, в которых присоединяются еще объективно связующие отношения членов.

Этот третий элемент, помимо явления и функции, нужно различать также во всех других интеллектуальных функциях. Например, в абстрактном мышлении. Понимание простейших понятий есть функция, сами понятия – их коррелят. Поэтому я однажды уже определил их как образования в этом смысле[37]. Выражение это, конечно, не дает никакого аналитического или генетического объяснения, но зато намечает, что эта проблема имеет аналоги, и что можно оказаться вынужденным признать здесь так же, как и в остальных образованиях, последние факты, координация которых есть в то же время единственно возможное «объяснение»[38].

Что суждению соответствует специфическое содержание суждения, которое нужно отличать от содержания представления (материи), и которое грамматически выражается придаточным предложением, начинающимся с союза «что» (Dass-Satz), или отглагольным существительным, – это ясно высказал уже три десятилетия тому назад Брентано в лекциях по логике. Еще раньше Бернард Больцано в таком же смысл говорил о «суждении в себе». Я употребляю для этого специфического содержания суждения выражение «положение вещей» (Sachverhalt)[39].

То же самое мы находим в эмоциональных функциях. Что мы называем ценностями или благами со всеми их классами и противоположностями (утешительное, желанное, страшное, приятное и неприятное, средство и цель, предпочитаемое и отвергаемое), подходит под понятие образования. Это – специфические содержания чувств и воли, их нужно отличать от самих функций так же, как от явлений (и, далее, от предметов), к которым они относятся.

Смешение образований с функциями представляет ошибку не менее важную по последствиям, чем смешение их с явлениями (или предметами). Совокупность – не соединение, пучок – не связывание, субстанциональность и причинность – не функции мышления. В этом приходится особенно возражать неокритицистам независимо от того, правы ли они или не правы в исторической интерпретации Кантовских «форм мышления» в духе Канта.

Не вдаваясь далее в рассмотрение гносеологического значения образований[40], мы отсюда вернемся лишь вкратце к поставленному уже вопросу об изменении явлений через функции. Оказывается, что при этом, действительно, всегда что-то прибавляется. Но то, что прибавляется, само не есть явление, представляет содержание не в первоначальном смысле слова, а в совершенно ином смысле. Быть может, эти замечания послужат к дальнейшему выяснению и разрешению оставшихся сомнений.

Что прибавляется не содержание в первоначальном смысле, – это нужно в особенности подчеркнуть в объединяющих функциях, чтоб отграничить изложенное здесь учение от утверждений «психической химии» и «творческого синтеза». Благодаря им, создается якобы новый материал: например, из соединения оптических качеств с мускульными ощущениями или неизвестными нам местными знаками благодаря творческому синтезу должно возникнуть представление пространства. Это – процесс, для которого никогда и нигде во всей области восприятий и представлений нельзя найти примеров. Если пользоваться сравнениями, то можно сказать: синтез заключает известные цифры чувственного материала в скобки, но скобка не есть опять-таки цифра. Но даже и такое сравнение было бы недостаточным и опасным, в виду того, что скобка – все же еще всегда чувственное явление и даже того же (оптического) рода, хотя и с другим значением. Здесь же, напротив, речь идет о переходе за пределы области явлений вообще. Не в скобках вся суть, а в их значении, и поэтому в конце концов скобку можно объяснить синтезом, но не синтез – скобкой.

Можно было бы попытаться искать отсюда нового решения вопроса о непосредственно данном. Можно было бы сказать: в психических функциях, помимо явлений, нам даны не сами функции, а только образования. Мы как бы замечаем, сколько раз внутри повернулось колесо, но совершенно не замечаем самой работы машины. По крайней мере, в интеллектуальных функциях этот средний путь может многим показаться заманчивым: в чувствовании же и хотении легче признать существование сознания функции.

Но вряд ли это привело бы нас к счастливому решению. Например, какой смысл имеет утверждение, что вместо мышления о величине, движении или злости – непосредственно дано общее, обозначаемое этими выражениями. В таком случае, если я не ошибаюсь, оно должно было бы быть признано существующим в себе, как и явления, и мы должны были бы принять все выводы старого реализма понятий. Или что это значит, что мы находим в себе, как факт сознания, какое-нибудь «положение вещей», например, небытие циклопа? Я могу находить в себе и наблюдать только процесс суждения, имеющего своим содержанием это небытие, как в предложении: «циклопы не существуют». Правда, мы можем абстрактно мыслить образование, хотя бы оно в данный момент и не составляло содержания соответственной функции, например, положение вещей, хотя бы в данный момент и не было суждения, содержание которого оно составляет. Это видно из того, что мы понимаем смысл Dass-Satz'a, когда он произносится вполне самостоятельно, несмотря на то, что таким образом оно передает не утверждение, а только содержание возможного, верного или ошибочного утверждения. Но «положение вещей» не может даваться непосредственно само по себе, независимо от какой бы то ни было функции и этим самым делаться также реальным. Оно будет реально только как содержание актуального суждения. Иначе какое угодно «положение вещей», также и заведомо ложное, даже нелепое, было бы не только истинно, но и реально. Таким образом функции (а именно, лишь сознательные, собственные наличные функции) – суть непосредственно познаваемые факты, образования же суть факты вообще лишь как содержания функции.

Иначе, на мой взгляд, дело обстоит с явлениями. Хотя и они даны нам только вместе с функциями, но – способ выражения уже не даст более повода к недоразумениям – рядом с ними, как один из двух элементов, на который сознание направлено одновременно, хотя и различным образом. Они даны нам в логической независимости от функций, между тем как образования даны нам в логической зависимости. Образования не могут быть поняты без функций и наоборот. Здесь формула Спинозы «Unumquodque per se concipi debet» не имела бы силы. Когда мы мыслим в понятиях образование, например, положение вещей, когда произносим изолированный Dass-Satz, то мы необходимо должны также мыслить соответствующую функцию в ее общем понятии, в данном случае процесс суждения. Но при этом функция не обязана иметь место в действительности и мы не обязаны вместе с тем мыслить также индивидуальный акт.

Можно, наконец, отсюда поставить дальнейший вопрос об отношениях. Мы не причислили их к самим явлениям, но не причислили их и к функциям. Можно было бы попытаться подвести их под понятие образования. Я не считаю этого возможным. Но мы уклонились бы понапрасну в сторону, если бы захотели здесь обосновать это[41].

2. Перемены в явлениях возможны без изменения функций

Что в поле зрения могут произойти перемены, которых мы, однако, не замечаем, – это, по-видимому, повседневное наблюдение. Но противники отделения явлений от функций обыкновенно толкуют это в том смысле, что и явления при этом действительно не меняются. Изменяется только внешний процесс и, пожалуй, еще процесс в периферических нервах, но не центральный, с которым ощущение (явление) связано. Когда человек, совершенно погруженный в свои мысли, при открытых глазах не замечает постепенного наступления темноты в комнате, то, по этому учению, в его индивидуальном зрительном образе, действительно, ничего не происходит.

Только в момент, когда он станет внимательным, для него совершится внезапный переход из света в темноту. Или, быть может, лучше будет сказать: из ничего в темноту. Ибо, так как он не обращал внимания на зрительные явления, то по этому воззрению они никаким образом не могли для него существовать. Такой вывод, действительно, приходится сделать, если быть последовательным.

Мы же, напротив, утверждаем следующее: вполне мыслимо, что в этом случае постепенно изменяется также само чувственное явление (с находящимся в основании его центральным нервным процессом). Более того, мы утверждаем, что даже при наибольшем и прямо обращенном на определенное явление внимании, в явлениях могут совершаться изменения, которые остаются незамеченными: иными словами, бывают не только незамечаемые, но и незаметные изменения явлений. Что это возможно, явствует уже из понятий, если разграничить их таким образом, как мы считаем нужным. Наше допущение не содержит тогда каких-либо логически противоречивых элементов.

Конечно, многое здесь зависит от определений и от того, будем ли мы точно придерживаться их смысла. Кого легко смутить словами, тот скоро согласится, что незамечаемые явления суть явления, которые не являются или же ощущения, которых мы не ощущаем и, следовательно, противоречивые понятия. Мы предложили бы ему оставить в стороне также слово «явления» и заменить его такими выражениями, как «элементы» (Мах) или «материал мышления»[42].

Эта самостоятельная изменяемость явлений относительно функций заходит далее также в область едва заметного. Прежде полагали, как нечто само собой разумеющееся, что все едва заметные различия ощущений, конечно, равны между собой. Фехнер на этом основал свой закон. Но и это отнюдь не само собою разумеется. Брентано впервые указал на то, что едва воспринимаемые различия могут как явления, даже при равномерно-максимальном внимании, обладать различной величиной, Кюльпе пришел на основании опытов, поставленных под его руководством, к заключению, что такое расхождение в различных областях чувств действительно существует, а именно, что едва заметные различия возрастают при сравнении светлостей с увеличением абсолютной светлости, при сравнении времен – с удлинением сравниваемых времен.

Если экспериментальная основа этих остроумных выводов из новейших опытов и нуждается еще в новой разработке, то избранный путь нужно признать многообещающим. Тем же логическим путем я пришел на основании наблюдений к убеждению, что едва заметные различия уменьшаются с возрастанием высоты тона (следовательно, увеличиваются вместе с увеличением длины волн). Таким образом последние, поддающиеся еще прямому наблюдению, минимальные различия могут косвенным путем стать доступными даже для количественных сравнений; при этом речь идет не о различиях раздражений, а о различиях самих явлений.

Итак, не только о внешних вещах и процессах можно сказать, что им присущи свойства и отношения, которых мы не замечаем более даже при самом внимательном прямом наблюдении и о которых мы лишь умозаключаем с большей или меньшей вероятностью на основании сложных выводов: то же самое относится также к непосредственно данным явлениям. Наши собственные содержания ощущений не поддаются прямому наблюдению до последних тонкостей. Мы должны как бы во второй раз разграничить вещь в себе и явления в области самих явлений. Если отграничение действительных явлений от явлений – явлений было бы бессмысленно, так как здесь перед нами именно непосредственно данное, то это означает только, что наше познание явлений адекватно общей природе его предмета. Этим не сказано, что все свойства, различия, отношения внутри явлений заметны в каждый данный момент, и что все свойства, различия отношения, которые остаются незамеченными, ео ipso не существуют. Такое расхождение явлений с направленными на них интеллектуальными функциями (включая сюда суждения, основанные на восприятии) не противоречит «очевидности внутреннего восприятия»; во всяком случае нужно это понятие понимать так, чтобы можно было примирить с ним такое расхождение. Последовательная психология чувств как будто требует этого.

Явления второго порядка, чистые представления также в широких границах ведут независимое существование, а именно, во всех случаях так называемой механической памяти или обыкновенной ассоциации, когда представления развертываются совершенно так же, как впечатления внешних событий, протекающие перед нашими глазами независимо от нас. Эти процессы чисто механической ассоциации и репродукции подчинены, – как показывает изучение памяти, начатое Эббингаузом и продолженное в особенности Г. Э. Мюллером и его школой – сложной внутренней закономерности, которая оказывается родственной законам физиологических процессов[43].

Особенного внимания заслуживают выводы, покамест, правда еще только более или менее вероятные, относительно существования ассоциации в бессознательном. Представления, которые в данный момент не находятся в сознании, т. е. существуют лишь как явления под порогом заметности или же лишь как совершенно внесознательные процессы, при известных условиях, по-видимому, образуют друг с другом ассоциации таким же образом, как и представления в обычном смысле.

Что касается, наконец, области чувств и волевых функций, то и тут можно придерживаться взгляда, что изменения явлений в установленном в начале нашего исследования широком смысле, включая сюда и органические ощущения (visceral sensations), не проявляются необходимо и непосредственно как изменения эмоциональных функций. Если уже простое наблюдение показывает, что симпатия и антипатия, хотение и отклонение и твердая воля могут быть направлены неизменно на определенный предмет, между тем как явления, образующие наглядную основу в сознании, а также и остальные чувственные ощущения, которые лежат в основании чувств или присоединяются к ним, значительно изменяются, то точный анализ вряд ли принципиально опровергнет это наблюдение, а скорее поможет точно выразить и объяснить его выходящими далеко за пределы явлений основами жизни наших чувств. В общем, разумеется, и здесь также вместе с изменением ощущений и представлений меняется и само эмоциональное состояние. Вопрос только в том, является ли эта параллельность изменений абсолютной и не допускающей исключений, или же нет.

При решении этого вопроса важно также выяснить, что мы относим к понятию движения чувств. В более широком смысле слова, т. е. когда речь идет об описании общих состояний, обозначаемых словами «уныние», «гнев» и т. д., движение чувств заключает в себе также наличные органические ощущения[44].

Если мы будем придавать этому выражению такой смысл, то нельзя будет настаивать на нашем тезисе. Но в более узком смысле, когда мы только имеем в виду дать определение при помощи существенных отличительных признаков, известное движение чувств отграничивается от других движений чувств наличностью определенных интеллектуальных функций[45]. В этом более узком смысле движения чувств, так же, как лежащие в основе их интеллектуальные функции и в тех же границах, независимы от различия явлений.

Мы ответили, кажется, на поставленные вопросы, поскольку это было возможно по современному состоянию психологических исследований в рамках общего обзора относящихся сюда данных. Здесь в особенности имеет силу правило, что в течение каждого отдельного исследования следует без предвзятого мнения принять во внимание различные возможные точки зрения и проследить, какие следствия вытекают из них для данного частного случая, чтобы таким образом проверить их. Отдельные исследования ставятся не для того, чтобы подтвердить уже заранее установившиеся убеждения. Кто чувствует чрезвычайную трудность психологических проблем и принимает в соображение те многочисленные изменения уступки, которые должна была сделать не только старая ассоциационная и современная феноменалистическая психология, но и психология функциональная, ее учения об интенсивности, о внутреннем восприятии и т. д., тому не грозит опасность заменить сенсуалистический догматизм функционалистическим. Я считаю решенным только то, что для описания непосредственно данного, – следовательно, если отвлечься от всего того, что нужно мысленно прибавить, чтобы установить причинную связь, – одни явления недостаточны даже при том условии, если в придачу к ним мы примем еще и явления второго порядка в самом широком объеме. Учение Джемса о «fringes», учения более молодых психологов о «положениях сознания» (Bewusstseinslagen), «сознательностях» (Bewusstheiten) и т. п. основаны на том же убеждении[46]. Могут сказать также, что здесь следует обратить внимание не на различия функций, а лишь на разные скрытые полусознательные трудноописуемые явления, явления третьего порядка. Об этом пришлось бы спорить в каждом отдельном случае. Для одних случаев это было бы верно, для других – неверно. Достаточно, если согласятся с тем, что анализ непосредственно данной психической жизни останется неполным, если ограничиться элементами, которые мы привели вначале как явления, что то, что нужно прибавить, имеет другой характер и что именно оно и составляет ядро психической жизни, явления же вместе со всякими сгибаниями и разгибаниями мышц – только скорлупу.

Наметим лишь некоторые выводы. Для вопроса о локализации психических функций в мозгу, разумеется, далеко не безразлично, будут ли считать, что психическое без остатка сводится к явлениям и их соединениям, или же что функции со всеми их «образованиями» составляют истинную сущность психической жизни. Для сторонников функциональной теории возникает вопрос, не локализованы ли функции в совершенно ином смысле, чем явления, и не касается ли все, что до сих пор доказано относительно специальных очагов локализации в мозгу – локализации явлений и их ассоциаций[47].

В другом направлении получаются некоторые выводы для классификации наук. Оказывается, что описание явлений, как таковых, и исследование законов их структуры, с точки зрения теоретической не относятся ни к задачам естествознания, ни к задачам психологии в узком смысле слова, а составляет особую область знания. Так как развитие этой мысли связано с более общими вопросами о правильном делении всей области науки, то я имею в виду рассмотреть это в особом докладе.

Перевела П. О. Эфрусси

Уильям Джемс.

Существует ли «сознание»?

Здравый смысл всегда усмотрит противоположность двух миров «мыслей» и «вещей» и противопоставит их на практике. Но, размышляя над этой противоположностью, философия уже в прошлом изменила смысл ее, и есть основания думать, что она в будущем не остановится на нем. «Дух и материя», «душа и тело» представляли собою вначале два ряда субстанций, совершенно равноценных по достоинству и значению. Но вот Кант подорвал душу и ввел трансцендентальное я, и с тех пор это двойственное отношение утратило равновесие. Современные рационалисты заполняют почти весь мир целиком трансцендентальным, тогда как эмпиристы с ним почти совсем не считаются. А по теориям таких философов, как Шуппе, Ремке, Наторп, Мюнстерберг – по крайней мере, первого периода, – Шуберт-Зольдерн и других, духовное начало рассеивается в чисто призрачное состояние, обозначая лишь ту простую истину, что содержание, опыта познается. Оно утрачивает форму личности и активности, перенося их в сферу содержания, и становится голой Bewusstheit или Bewusstsein überhaupt, поддающимся только относительным определениям.

Я утверждаю, что раз «сознание» уже так значительно испарилось, то это значит, что оно скоро совершенно исчезнет. Оно не обозначает какой-либо сущности и не принадлежит к числу первых принципов. Приверженцы его ловят эхо, глухой гул, развеянный исчезающей «душой» в атмосфере философии.

В прошлом году я прочел целый ряд статей, авторы которых были почти готовы отбросить понятие сознания[48]и заменить его абсолютным опытом, не обусловленным двумя различными факторами. Но они остановились на пути, отрицания их не были достаточно смелы. Вот уже двадцать лет, как я усомнился в существовании сущности (entity), именуемой «сознанием»; за последние семь – восемь лет я старался склонить к этому убеждению своих слушателей, предлагая им в качестве прагматической величины, равноценной сознанию, опытные реальности. Мне кажется, настало время всем открыто отречься от него.

Грубое отрицание существования «сознания», при несомненной наличности его – потому что нельзя отрицать существования «мыслей» – может показаться некоторым из моих слушателей настолько бессмысленным, что они не пожелают вдаваться со мною в исследование этого вопроса. В виду этого я считаю нужным тут же пояснить, что я намерен только отрицать смысл этого слова, как сущности или субстанции, но буду резко настаивать на его значении в качестве функции. Я хочу сказать, что нет первоначальной материи или качества бытия, составляющего наши мысли о вещах, в противоположность самим этим вещам; но мысли исполняют известную в опыте функцию, и исполнение это вызывает необходимость такого качества бытия. Функция эта – познавание. Необходимость сознания вызвана потребностью объяснить факт, что вещи не только существуют, но еще и отмечаются и познаются. Если и изъять сознание из ряда первых принципов, то все же необходимо оправдать действование этой функции.

I

Мое положение заключается в том, что если допустить существование одного только первоначального вещества или мировой материи, вещества, объемлющего собою все, и если назвать это вещество «чистым опытом», то легко объяснить познавание, как особый вид взаимоотношения, в который входят различные элементы чистого опыта. Само это отношение представляет собою часть чистого опыта; один «член» его становится субъектом или носителем познания, познающим[49]. Это утверждение потребует немало разъяснений. Для этого удобнее всего сопоставить его с противоположным воззрением; и с этой целью мы разберем современное учение, по которому испарение душевной субстанции дошло до последней черты, предшествующей ее полному исчезновению. Неокантианство изгнало все старые формы дуализма; если нам удастся в свою очередь опровергнуть и его, то мы тем самым опровергнем всякий дуализм вообще.

В настоящее время для философов, называемых мною неокантианцами, слово сознание только отмечает факт неотъемлемого дуализма структуры опыта. Это значит, что минимум возможного включает в себя не только субъекта и не только объекта, а непременно объекта плюс субъекта. Но необходимо заметить, что различие между субъектом и объектом совершенно не похоже на различие духа и материи, тела и души. Души отрывались от тела; судьбы их были отличны от него; у них была своя жизнь. Но ничего не может случиться с сознанием, потому что, будучи само безвременно, оно является лишь свидетелем протекающих во времени событий, в которых оно само не играет никакой роли. Одним словом, оно представляет собою лишь логический коррелят «содержания», опыта, своеобразие которого заключается в том, что в нем факт выступает на свет, что содержание осознается. Сознание, как таковое, совершенно безлично – «самость» и проявления ее относятся к содержанию. Сказать, что у меня есть само-сознание, или что я сознаю себя, как волящее существо, значит всего лишь, что некоторые содержания, именуемые «самость» и «усилие воли», протекают при свидетеле.

Итак, эти запоздалые паломники кантианского источника требуют допущения сознания, как «гносеологически» необходимого понятия, даже не взирая на отсутствие непосредственной очевидности его. Но помимо этого, почти все люди считают, что у них есть непосредственное сознание самого сознания. Когда мы перестаем ощущать внешний мир – только вспоминаем или представляем себе его, то кажется, что сознание выступает наружу и мы чувствуем его, как неосязаемый внутренний поток, который, будучи познан в этой форме опыта, может быть также обнаружен и в представлениях внешнего мира. «Как только мы пытаемся остановить наше внимание на сознании, говорит один современный мыслитель, и отчетливо определить, что оно собою представляет, оно немедленно исчезает. Нам кажется, что мы стоим перед пустотой. Когда мы пытаемся вникнуть в ощущение синевы, то видим только самую синеву, тогда как другой элемент как бы постепенно рассеивается. Но если всмотреться повнимательнее и быть уверенным в том, что есть что искать, то его все же можно различить»[50]. «Сознание» (Bewusstheit), говорит другой философ, «необъяснимо и почти что не поддается описанию, но сознательный опыт отличается тем, что то, что мы называем его содержанием, находится в особом отношении с центром, именуемым «я» (Selbst), исключительно благодаря которому содержание дано субъективно, то есть представляется… Хотя сознание, то есть известное отношение к «я», является, таким образом, единственным пунктом различения осознанного содержания от иного вида бытия, возможного и без сознающего его лица, оно все же не поддается более подробному объяснению. Существование сознания, хотя оно и представляет собою основной психологический и вполне достоверный факт, может быть обнаружено посредством анализа, но не поддается определению и выводимо только из самого себя»[51].

«Может быть обнаружено посредством анализа», говорит автор. Из этого следует, что сознание представляет собою некий элемент, момент, фактор – зовите его, как хотите – опыта, внутренняя структура которого по существу двойственна, так что если вы отвлечете содержание его, сознание все же останется раскрытым самому себе. При таком понимании строение опыта очень напоминает состав красок, которыми пишут живописцы. Состав этот, как известно, двойственный, так как он заключает в себе растворитель[52](масло, клей и т. д.) и растворенную в нем в виде пигмента массу содержания. Мы можем получить растворитель в чистом виде, если извлечем осадок пигмента, а чистый пигмент, – предварительно отделив клей или масло. Мы имеем здесь дело с физическим выделением; принято думать, что аналогичным образом мы можем, посредством умственного выделения, разъединить факторы опыта – конечно, не окончательно разобщая их, а различая настолько ясно, чтобы знать, что их два.

II

А я утверждаю как раз обратное. Я убежден в том, что опыт не обладает такой внутренней двойственностью, и деление его на сознание и содержание происходит не путем выделения или вычитания, а путем сложения – путем прибавления к данному конкретному опыту целого ряда других, в связи с которыми может видоизменяться в частности смысл или функция его. Краска также послужит здесь иллюстрацией. Выставленная в магазине красок, вместе с другими красками, она в совокупности своей служит, как известное количество товара. Между тем на полотне, окруженная другими красками, она представляет собою штрих на картине и исполняет духовную функцию. Я утверждаю, что подобным же образом и единая часть опыта, взятая в определенном контексте, играет роль познающего, душевного состояния, «сознания», тогда как в другом контексте тот же единый отрезок опыта будет играть роль познанной вещи, объективного «содержания». Одним словом, в одном сочетании он фигурирует, как мысль, в другом – как вещь. И так как он может иметь значение в обоих сочетаниях одновременно, то мы имеем полное право считать его зараз субъективным и объективным. Правда, что при таком истолковании все еще сохраняется дуализм, определяемый двухствольными терминами, вроде «опыт», «феномен», «данность», «Vorfindung» – терминами, которые, по крайней мере, в философии, все чаще и чаще заменяют одноствольные термины «мысль» и «вещи», – но я утверждаю, что этот очищенный дуализм перестает быть таинственным и неуловимым; он конкретизируется и поддается проверке. Он переходит в область отношений, усматривается извне, а не изнутри данного частного опыта, и может быть ограничен и определен в любой момент.

Первый клин для такого более конкретного метода истолкования дуализма был вбит Локком, применившим слово «идея» безразлично к вещи и мысли, и Беркли, указавшим, что здравый смысл подразумевает под реальностью совершенно то же, что философ под идеями. Ни Локк, ни Беркли не выяснили своей мысли до конца, но мне кажется, что заслуга защищаемой мной теории заключается только в том, что она последовательно развивает «прагматический» метод, впервые примененный ими.

Пусть читатель уяснит себе мою мысль на личном опыте. Пусть он начнет с отвлеченного опыта над так называемым «представлением» какого-нибудь предмета, его настоящего поля зрения, комнаты, в которой сидит, поставив в центре его книгу, которую он сейчас читает; и пусть он пока рассмотрит этот сложный объект с точки зрения наивного реализма (common sense), как будто он и «в действительности» есть именно то, чем кажется, т. е. ряд вещей, вырезанных из окружающего их мира вещей, с которыми он находятся в актуальном или потенциальном взаимоотношении. Но мы утверждаем, что разум в то же время воспринимает эти же самые вещи; и вся философия восприятия со времен Демокрита и до наших дней представляет собою упорную борьбу над разрешением парадокса, по которому то, что кажется единой реальностью, в действительности занимает два места: одно – во внешнем пространстве, а другое – в уме воспринимающего субъекта. «Репрезентативные» теории восприятия избегают этого логического парадокса, но зато они производят насилие над чувством правды читателя, не отмечающего промежуточного мысленного образа и усматривающего комнату и книгу непосредственно в их физическом существовании.

В сущности загадка, как может одна и та же комната находиться в двух местах, сводится к вопросу о том, как одна и та же точка может находиться на двух линиях. Вполне может, раз она падает на место их пересечения; и подобно этому, раз «чистый опыт» комнаты представляет собою место пересечения двух процессов, связывающих его, соответственно каждому случаю, с различными группами явлений, то на нем можно остановиться два раза, по поводу каждой группы, и свободно говорить о его существовании в двух областях, хотя он неизменно оставался бы количественно единичным объектом.

Итак, опыт представляет собою звено разнообразных процессов, развивающихся вдали от него в совершенно различных направлениях. Та же самая вещь состоит в таком множестве взаимоотношений с остальным опытом, что ее можно вкладывать в диспаратные системы ассоциаций и рассматривать ее под углом зрения противоположных контекстов. В одном случае она будет вашим «полем сознания»; в другом, – «комнатой, в которой вы находитесь», причем в оба контекста она входит целиком, так что нельзя сказать, будто она принадлежит сознанию одной своей частью или одной стороной, а внешней реальности – другой. Но что же это за процессы, в которые таким образом одновременно входит опыт комнаты?

Один из них заключается в личной биографии читателя, другой – в истории дома, в котором находится комната. Представление, опыт, одним словом, вот это (в виду того, что пока мы не решили, что это такое, приходится обозначать его, просто, как это) является последней вехой целого ряда ощущений, эмоций, решений, движений, классификаций, ожиданий и т. д., заканчивающиеся в настоящем, а со стороны читателя первым звеном целого ряда однородных внутренних процессов, простирающихся в будущее. С другой стороны, то же самое это представляет собою terminus ad quem множества предшествующих физических действий столяра, обойщика, маляра, процесса отопления и terminus a quo множества будущих действий, которые коснутся его в течение хода их развития в качестве комнаты, существующей в физическом мире. Любопытно, что физические и душевные процессы совершенно не совместимы. В качестве комнаты, данный опыт занимал определенное место в пространстве в течение тридцати лет. В качестве вашего поля сознания он до сих пор, может быть, вовсе не существовал. Рассматривая его, как комнату, внимание еще откроет в нем множество новых деталей. В роли всего лишь вашего душевного состояния, внимание едва ли уследит в нем много новых черт.

Необходимо землетрясение или толпа людей или, по крайней мере, известное количество времени, чтобы разрушить комнату. Достаточно закрыть глаза или перенестись воображением к чему-нибудь другому, чтобы прекратить ваше субъективное состояние. В реальном мире он может погибнуть в огне. В вашей душе, – вы можете без всякого для него вреда окружать его мысленно огнем. Вы вынуждены платить столько-то помесячно, чтобы жить в нем как во внешнем предмете. Вы имеете возможность занимать его, сколько хотите и бесплатно, как внутреннее содержание. Одним словом, если вы последуете за ним в направлении душевном, наряду с событиями исключительно личной вашей жизни, то вы усмотрите много истинного и много ложного, обратного тому, что будет справедливо, если вы обратитесь с ним, как с действительно существующей вещью, известной из опыта, если последуете за ним в направлении физическом и свяжете с другими факторами внешнего мира.

III

Пока все чрезвычайно ясно, но мое положение, вероятно, покажется читателю менее убедительным, когда я перейду от восприятия к понятиям или от вопроса о наглядно представимых вещах к вещам отдаленным. Но все же мне кажется, что и здесь приложим тот же закон. Возьмем составы мыслей, воспоминания, воображения; первоначально они тоже – лишь отрезки чистого опыта и, как таковые, единичные эти, действующее в одном контексте как объекты, а в другом – проявляющееся как душевные состояния. Рассматривая их в первоначальном их значении, я намерен игнорировать их отношения с возможным постижимым опытом, с которым они могут быть связаны, к которому они приводят, или в котором завершаются и который таким образом «представляют». Так что, рассматривая их сперва только так, мы ограничиваем нашу задачу исключительно миром мыслимым, а не непосредственно ощущаемым или видимым. И мир этот, подобно миру восприятий, сначала открывается нам как хаос разнообразных опытов, но скоро выступают и путеводные линии. Мы находим, что любой отрезок его связан с определенными группами, подобно нашему опыту в мире восприятий, что группы эти связаны с ним многими звеньями[53], и что одна из них составляет историю внутренней жизни какого-нибудь лица, а другая проявляется в качестве безличного «объективного» мира, пространственного или временного, или просто логического или математического, или, иначе «идеального».

Первое возражение читателя против признания наряду с субъективностью и объективности этого не-воспринимаемого (non-perceptual) опыта, будет, вероятно, вызвано внедрением в его ум восприятий, этой третьей группы спутников не-воспринимаемого опыта, который в общем «символизирует» (represent) их, как мысли символизируют вещи. Эта важная функция не-воспринимаемого опыта усложняет и затемняет вопрос; дело в том, что мы так привыкли видеть в восприятиях единственную подлинную реальность, что если мы не оставим их пока в стороне, мы невольно склонны упустить объективность, заключенную в не-воспринимаемом опыте самом по себе. Так как опыт «познает» восприятия, то мы утверждаем, что он в корне субъективен, состоит из одной материи, именуемой сознанием, понимая под этим словом какую-то сущность, то есть придерживаясь воззрения, противоположного моему[54].

Итак, оставив восприятия совершенно в стороне, я утверждаю, что любой не-воспринимаемый опыт может, подобно воспринимаемому опыту, быть рассмотрен с двух сторон, проявляясь в одном контексте, как объект или поле объектов, в другом, – как душевное состояние; причем в самом опыте не замечается никакого внутреннего устремления к сознанию или к содержанию. В одной совокупности он представляет собою только сознание; в другой – только содержание.

Я нахожу, что эта объективность не-воспринимаемого опыта, этот полный параллелизм в вопросе о реальности между непосредственно ощущаемым и мыслимым так прекрасно выведены в «Grundzüge» Мюнстерберга, что я позволю себе привести его слова: «Я могу только думать о своих объектах», говорит Мюнстерберг, «но они выступают в мыслях моих совершенно так же, как и воспринятые объекты, так что генезис постижения их совершенно безразличен. Книга, лежащая здесь на столе передо мною, и книга в соседней комнате, о которой я думаю, для меня обе в одинаковом смысле данные реальности, признаваемые и отличаемые мною. Если согласиться с тем, что воспринятый объект не есть идея во мне, что восприятие и вещь, как одно неразрывное целое, в действительности переживаются там, вне, то нет основания думать, что объект, существующий только в мысли, скрыт внутри мыслящего субъекта. Мыслимый мной объект, существование которого я отмечаю, хоть он и не воздействует сейчас на мои органы чувств, все же занимает определенное место во внешнем мире, совершенно так же, как и объект, «непосредственно видимый мной». «То, что справедливо относительно «здесь» и «там», так же верно относительно «теперь» и «тогда». Я знаю вещь, которую воспринимаю сейчас, но знаю также и вещь, бывшую вчера, а теперь уже исчезнувшую, но которую помню. Обе они могут определять мое настоящее поведение, обе суть части отличаемой мною реальности. Правда, что у меня недостает уверенности относительно многого прошлого, так же как и настоящее не кажется мне достоверным, раз я только смутно воспринимаю его. Но в принципе промежуток времени не изменяет моего отношения к объекту, не претворяет его из известного объекта в душевное состояние… Вещи, находящиеся вот в этой созерцаемой мною комнате, и те, что я видел на далекой родине, то, что происходит сейчас и что случилось в давно-минувшем детстве, – все это одинаково воздействует и влияет на меня с убедительностью, непосредственно переживаемой в опыте. Все это составляет мой действительный мир непосредственно, без предварительного ознакомления и посредничества со стороны идей, иногда возникающих во мне… Из этого внешнего по отношению ко мне характера моих воспоминаний и ожиданий вовсе не следует, что внешние объекты, отмечаемые мною в этих опытах, существуют непременно и для других. Объекты мечтателей и лиц, подверженных галлюцинации, совершенно не имеют силы для всех. Но будь то кентавры или золотые горы, – они все же существовали бы «там», в мире сказок, а не внутри нас»[55].

Несомненно, что это – непосредственный, первоначальный, наивный или практический способ схватывания мира мышления. Не будь мира восприятий, служащего ему «редукцией» в Тэновском смысле этого слова, в силу того, что он «сильнее» и более достоверно «внеположен» (так что весь мир мышления кажется по сравнению с ним слабым и внутренним), мир нашего мышления был бы единственным миром, и мы верили бы в его абсолютную реальность. Так бывает во сне и в мечтах, пока восприятия не прерывают их.

И все-таки, подобно тому, как созерцаемая комната (вернемся к нашему старому примеру) есть тоже еще и поле сознания, так же и мыслимая или запоминаемая комната есть тоже еще и душевное состояние; и двуликость опыта в обоих случаях одинаково покоится на одинаковых основаниях. А именно, комната, о которой мы думаем, связана многими мысленными петлями со многими вещами, о которых мы также думали. Некоторые из этих петель крепкие, другие – нет. В личной жизни читателя комната связана с определенным днем – быть может, он видел ее всего раз, год тому назад. Но с другой стороны, в историю дома она входит как постоянная составная часть. Некоторые петли, по выражению Ройса, проявляют своеобразное упрямство, свойственное фактам; в других замечательна текучесть, свойственная воображению, – они приходят и уходят по нашему желанию. Рассматриваемая вместе со всем домом, с именем города, владельца ее, строителя, вместе с ценностью ее и устройством, комната сохраняет определенное положение, к которому, как только мы попытаемся ослабить связующие их петли, она стремится вернуться, чтобы утвердиться в нем с новой силой[56]. Одним словом, комната сцеплена с этими своими спутниками и не выказывает никакой склонности сцепления с другими домами, городами, домовладельцами. Обе эти группы спаянных с нею и лишь слабо связанных спутников ее неизбежно противополагаются. Мы называем первую системой внешних реальностей, посреди которых существует «действительная» комната; другую мы обозначаем, как поток нашего внутреннего мышления, в котором она на минуту выплывает, как «мысленный образ»[57]. Итак, комната опять входит в расчет двояко. Она играет две различные роли, будучи и Gedanke и Gedachtes, связанными воедино мыслью об объекте и объектом, и все это безо всякого парадокса или тайны, подобно тому, как одна и та же вещь может быть низка и высока, мала и велика, худа и прекрасна, смотря по отношениям ее к противоположным частям окружающего мира.

Мы говорим, что опыт, поскольку он «субъективен», представляет, поскольку он «объективен», он представлен. Представляющее и представленное в данном случае количественно тождественны; но мы должны помнить, что в опыте per se не заключено дуализма представимости и представливания. В чистом виде, или изолированном, он не расщепляется на сознание и на то, «что» оно сознает. Субъективность и объективность его – лишь функциональные его атрибуты, осуществляющиеся лишь, когда опыт «схватывается», т. е. обсуждается двояко и рассматривается соответственно двум различным контекстам, с помощью нового, ретроспективного опыта, заново и сполна укладывающего в своем содержание всю эту сложную комбинацию прошлого.

Я называю «чистым» опытом то, что во всякое время является непосредственной областью настоящего. В нем пока заключаются лишь виртуальные или потенциальные возможности стать субъектом или объектом. Пока что он является простой неопределенной актуальностью или существованием, простым это. Несомненно, что в этой наивной непосредственности опыт обладает значимостью (valid); он здесь, мы воздействуем на него; и ретроспективное раздвоение его на душевное состояние и реальность, подразумеваемую ею, и представляет собою именно одно из «таких действий». Душевное состояние, сначала ретроспективно рассматриваемое исключительно, как таковое, будет исправлено или подтверждено, и ретроспективный опыт, в свою очередь, встретит такое же отношение; а преходящий непосредственный опыт всегда – «истина»[58], практическая истина, по существу своему нечто, поддающееся воздействию. Если бы мир тут же и погас бы, как свеча, она все же осталась бы абсолютной и объективной истиной, потому что она была бы «последним словом», не подверглась бы критике, и заключенную в ней мысль никто бы никогда не противопоставил подразумевающейся под ней реальности[59].

Мне кажется, что я имею теперь право утверждать, что я выяснил свою основную мысль. Сознание указывает на известного рода внешнее отношение, но не означает особого вещества или способа бытия. Своеобразие наших опытов, заключающееся в том, что они не только существуют, но еще и познаются, не приходится объяснять якобы присущей им «сознательностью»; оно становится наиболее понятным, если принять во внимание их взаимоотношения, – ведь сами эти отношения опытного порядка.

IV

Если бы я теперь приступил к исследованию вопроса о познании воспринимаемого опыта с помощью отвлеченного (conceptual), то оно вновь привело бы к признанию внешних отношений. Один опыт представлял бы собою познающее лицо, другой – познаваемую реальность; и не вводя понятия «сознания», я мог бы прекрасно определить, к чему на самом деле и на практике ведет познавание, а именно, оно приводит к восприятиям и заканчивается в них, проходя через целый ряд вспомогательных опытов, поставляемых миром. Здесь, в пределах этой статьи, не место распространяться об этом[60]. Я предпочитаю рассмотреть несколько возражений, которые, несомненно, будут выдвинуты против всей моей теории в целом.

V

Первым делом спросят: «Раз опыт не существует «сознательно», раз он не заключается хотя бы отчасти в «сознании», то из чего же он собственно состоит? Нам понятна материя, понятна мысль, понятно содержание сознания, но мы совершенно не знаем, что такое нейтральный и простой «чистый опыт». Скажите нам прямо, из чего он состоит, потому что должен же он состоять из чего-нибудь, или откажитесь от него!»

Это требование легко удовлетворить. Хотя в начале этой статьи я для большей ясности говорил о материи чистого опыта, мне теперь придется сказать, что такой общей материи, из которой состоит всякий опыт, вовсе нет. Материй существует столько же, сколько «природ» испытуемых вещей. Если вы спросите, из чего состоит любая часть чистого опыта, – ответ будет гласить всегда одинаково: «Она состоит из этого, именно, из того, что явствует из протяженности, энергии, плоскости, коричневости, тяжести и так далее. Здесь нечего добавлять к анализу Шадворта Годжсона. Опыт есть не что иное, как собирательное имя для всех этих ощущаемых природ, и помимо времени и пространства (и, если хотите, «бытия») нет такого универсального элемента, из которого состояло бы все.

VI

Следующее возражение более серьезно и на первый взгляд кажется совершенно неоспоримым.

«Раз тот же чистый опыт, взятый два раза, служит то мыслью, то вещью», – гласит возражение, – «то отчего же в обоих случаях атрибуты его так диаметрально противоположны? Как вещь, опыт протяжен; как мысль, он не занимает ни пространства, ни места; как вещь, он красен, тверд, тяжел; но разве кто-нибудь когда-либо слышал о красной, твердой или тяжелой мысли? А ведь только что было сказано, что опыт состоит именно из явлений, а являются именно такие качества. Как же может быть, что, исполняя свою функцию вещи, опыт состоит из них, находит в них свои собственные атрибуты, тогда как, исполняя функцию мысли, он отказывается от них и определяет им другое место? В этом заключено противоречие, из которого нас может вывести лишь радикальный дуализм мысли и вещи. Атрибуты могут быть «интенционально» (по выражению схоластиков) присущи мысли только в том случае, если она представляет собою вид бытия; они могут быть конститутивно и энергетически присущи вещи, только если она представляет собою другой вид его. Простой субъект не может усвоить одни и те же атрибуты так, чтобы иногда определяться ими, а иногда лишь касаться их, как чего-то подразумеваемого, или известного».

Но чем больше вдумываешься в предлагаемое этим противником разрешение проблемы, тем, подобно многим другим теориям наивного реализма, оно все меньше удовлетворяет. Начать с того, что разве мысль и вещь действительно так разнородны, как обыкновенно принято думать?

Никто не отрицает, что некоторые общие категории у них есть. Их отношения ко времени тождественны. Кроме того, обе они могут состоять из частей (психологи обыкновенно подразделяют мысли на части), и обе могут быть сложными или простыми. Обе представляют собою виды, их можно одинаково сравнивать, складывать, вычитать, выстраивать в определенный ряд. Многие прилагательные, служащие для определения наших мыслей, кажутся несовместимыми с сознанием, которое ведь совершенно «призрачно» (diaphanous). Например, они естественны и легки, или утомительны. Он могут быть прекрасны, радостны, интенсивны, занимательны, умны, глупы, сосредоточены, рассеяны, скучны, спутаны, неясны, точны, последовательны, случайны, общи, индивидуальны и так далее. Помимо того, в главах, посвященных «восприятию», курсы психологии приводят множество фактов, доказывающих коренную однородность мысли и вещи. Если бы «субъект» и «объект» были разделены «целым диаметром бытия» и не имели бы общих атрибутов, то отчего же было бы так трудно определить, по поводу наличного и опознанного материального объекта, какая часть его приходит «из органов внешних чувств и какая выходит из собственной головы» наблюдателя? Ощущения и апперцептивные идеи спаяны здесь так крепко, что не легче сказать, где начинаются одни и кончаются другие, чем указать место, где по-настоящему соприкасаются передний план и раскрашенное полотно на недавно вышедших любопытных круговых панорамах[61].

Декарт первый определил мысль, как нечто абсолютно непротяженное, и более поздние философы нашли, что это определение правильно. Но какой смысл в утверждении, что когда мы думаем о линейном футе или квадратном аршине, то нашей мысли нельзя приписать протяженность? Адекватный мысленный образ любого протяженного объекта должен обладать протяженностью, свойственной самому объекту. Различие между объективной и субъективной протяженностями заключается исключительно в отношении к контексту. В уме различные протяжения не сохраняют непременно упрямого порядка взаимоотношения, тогда как в физическом мире они между собою связаны и в совокупности составляют великое всеобъемлющее единство, в которое мы верим и которое называем реальным пространством. В качестве «внешних» они как бы враждебны друг другу, взаимно друг друга исключают и держат на расстоянии; тогда как в качестве «внутренних» ряды их расшатаны, и они представляются в каком-то Durch-einander, где единство утеряно[62]. Но мне кажется почти что бессмысленным выводить отсюда абсолютную непротяженность внутреннего опыта. Оба мира различаются не присутствием или отсутствием протяженности, а взаимоотношением протяженностей, существующих в обоих мираx.

Не ставит ли нас этот вопрос о протяжении на след истины и относительно других качеств? Конечно, и меня удивляет, что на это раньше не было обращено внимания. Почему, например, мы говорим, что огонь горяч, а вода мокра, и все же отказываемся признать, что наше душевное состояние, «занятое» этими (of these) объектами, мокро или горячо? Во вся-ком случае «интенционально», и когда душевное состояние наполнено ярким образом, теплота и влажность заключены в нем в той же мере, как и в физическом опыте. Объясняется это тем, что когда постепенно проясняется общий хаос всех наших опытов, мы убеждаемся в том, что один вид огня всегда сжигает палки и согревает наше тело, а некоторые воды всегда гасят огонь, тогда как другие огни и воды совершенно не действуют. Все действующие опыты, не только внутренне характеризуемые своими природами, но и проявляющие их энергетически в определенных качествах, сталкивая их между собою, неизбежно противополагаются другой группе опытов той же природы, но не проявляющих ее «энергетически». Вот я берусь за опыт с пылающим огнем: я становлюсь рядом с ним, но он меня ничуть не греет. Я кладу на него палочку, и она сгорает или остается зеленой, согласно моей воле. Иду за водой и выливаю ее на огонь, но все остается по-прежнему. Я объясняю все эти факты тем, что называю весь этот ряд опытов нереальным, мысленным рядом. Реальные палки не горят в мысленном огне; мысленная вода вовсе не обязана (хотя, конечно, может) тушить мысленный огонь. Мысленные ножи могут быть остры, но ими не разрежешь реального дерева. Мысленные треугольники остры, но углы их никого не заденут. Реальные предметы, наоборот, сопровождаются последствиями, и таким-то образом реальный опыт просеивается сквозь мысленный, вещи отделяются от верных или воображаемых мыслей о них и дают общий твердый осадок всего опытного хаоса, под именем физического мира. Воспринимаемый опыт, будучи первоначально ярким опытом, представляет собою его ядро. К нему мы прибавляем множество отвлеченных опытов, придавая им силу в нашем воображении и созидая с помощью их более отдаленные части физического мира; а вокруг этого ядра реальности, точно полоса туч, плывет мир несвязных фантазий и чистых рапсодий. В облаках нарушается много правил, соблюдаемых в ядре. Протяженности там ничем не ограничены; движение не повинуется законам Ньютона.

VII

Существует особый вид опытов, которым, независимо от того, рассматриваем ли мы их как субъективные или объективные, мы приписываем в качестве атрибутов их многоликие природы, потому что в обоих контекстах они сильно воздействуют на своих соучастников, хотя ни в коем случае не так «сильно» или резко, как воздействуют друг на друга вещи с помощью своей физической энергии. Я имею здесь в виду оценки, представляющие собою обоюдоострую сферу бытия, так как они с одной стороны относятся к эмоциям, а с другой – имеют объективную «ценность», кажутся не совсем внутренними и не совсем внешними, как будто обособление их началось, но еще не завершилось.

Например, опыт над неприятными объектами обыкновенно весьма неприятный опыт; восприятия красоты, уродства охотно принимаются за красивое или уродливое восприятие; интуиции нравственно возвышенного суть возвышенные интуиции. Прилагательное иногда бродит как бы в нерешительности, на чем ему остановиться. Говорить ли о соблазнительных мечтах или о мечтах о соблазнительных вещах? О злых желаниях или желаниях зла? О здравых мыслях или о мыслях о здоровых объектах? О добрых поползновениях или поползновениях к добру? О чувствах обиды или обидных чувствах? Характеристики эти изменяют контекст в уме и в вещи, иные корреляты исключают, другие вызывают, то для них неизбежно, другое несовместимо с ними. Но дело здесь не поставлено на такую «упрямую» ногу, как там, где оно касается физических качеств, оттого что красота и уродство, любовь и ненависть, приятное и неприятное в иных сложных опытах сосуществуют.

Если бы предпринять эволюционное построение того, как множество первоначально хаотически чистых опытов постепенно дифференцировались в упорядоченный внутренний и внешний мир, то его можно бы признать удачным, в зависимости от того, удалось ли объяснить, как или почему некогда деятельное качество опыта утеряло свою жизненность и из состояния действенного атрибута, свойственного ему в некоторых случаях, впало в состояние инертной или исключительно внутренней «природы». Такое построение дало бы нам «эволюцию» психического из лона физического, в которой эстетический, нравственный и остальной эмоциональный опыт оказались бы на полпути.

VIII

«Non possumus», вероятно раздастся отчаянный возглас многих читателей. «Все» это очень хитро придумано, скажут они, «но наше собственное сознание служит интуитивным возражением вам. Что касается нас, мы знаем, что мы сознательны. Мы чувствуем, что живой поток мысли внутри нас резко отличается от объектов, которым он так неизменно сопутствует. Мы не можем отречься от этой непосредственной интуиции. Дуализм есть основная данность. Что Бог разлучил, того человек да не сочетает».

Я закончу возражением на эти слова. Мне очень жалко, что многие увидят в нем материализм, но тут уже ничего не поделаешь, и у меня есть свои интуиции, и я должен покоряться им.

Пусть другим вопрос представляется в совершенно ином свете, но что касается меня, то я убежден, что во мне поток мышления (я настаиваю на том, что он представляет собою явление) – лишь легкомысленное название для того, что при ближайшем расследовании оказывается в сущности потоком дыхания. «Я мыслю», которое по Канту должно сопровождать все мои объекты, не что иное, как «Я дышу», сопровождающее их на самом деле. Правда, известно много других внутренних факторов, помимо дыхания (например, внутренние мозговые, мускульные приспособления, о которых я говорил в своей пространной «Психологии»), увеличивающих область «сознания», поскольку ему свойственно непосредственное восприятие; но я убежден в том, что именно дыхание, всегда бывшее прообразом «духа», дыхание, исходящее наружу, промеж гортани и ноздрей, и есть та сущность, из которой философы построили субстанцию, известную им как сознание. Субстанция эта фиктивна, тогда как мысли, пребывающие в конкретном, вполне реальны. Но мысли, пребывающие в конкретном, сделаны из той же материи, что и вещи.

Мне хотелось бы верить, что мне удалось выяснить это в настоящей статье. Я постараюсь другой раз еще лучше осветить общее понятие мира, состоящего из чистого опыта.

Перевела Маргарита Гринвальд

Теодор Липпс.

Пути психологии[63]

Существуют различные пути психологии. К тому пункту, откуда все они расходятся, ведет один только путь, которым должен идти всякий психолог. От того, как далеко он пойдет по этому пути, и насколько полно он увидит то, с чем ему придется на нем столкнуться, зависит то, что он сможет сделать на одном из остальных путей.

Этот первый путь психологии есть путь описания или установления и расчленения всех переживаний нашего сознания. Предстоящая здесь задача с первого взгляда как будто бы проста, но на самом деле это одна из труднейших задач, когда-либо поставленных уму человеческому.

Френсис Бэкон обращается ко всем, стремящимся к познанию, со следующим библейским изречением: будьте как дети, если вы хотите попасть в царство небесное. Это изречение с особой силой может быть приведено против тех, которые хотят попасть в царство небесное психологического познания. Они должны стать как дети, т. е. они должны забыть до известной степени все, чему они научились до этих пор. Яснее выражаясь, они должны постараться выражать факты сознания в таких и только в таких понятиях, из которых исключено все, имеющее своим происхождением какую бы то ни было другую сферу, кроме сферы фактов сознания. Они должны научиться судить о понятиях по этим фактам, а не о фактах по понятиям. Конечно, такое требование предъявляется всякой науке. Но в психологии особенно велика опасность, что в изучение фактов сознания вы введете понятия чуждые, например, естественнонаучные или естественнонаучно-биологические, без проверки их прав на существование в психологии, что приведет к искажению фактов сознания. Слишком легко забывается то, что при жизни нашего сознания, который изучает психология, и всякий другой мир, составляющий предмет изучения какой бы то ни было другой науки, абсолютно между собой различны и даже не поддаются никакому сравнению. Все другие науки занимаются изучением предметов, различных от нашего Я. Психология же, и только она одна, занимается изучением этого Я.

Я здесь не хочу пойти этим путем описательной психологии. Но да будет мне позволено в кратких чертах указать на некоторые пункты, на которые должен направить в настоящее время прежде всего свое внимание всякий, кто идет по этому пути.

Первый пункт мы затронули уже выше. Во всех переживаниях нашего сознания непосредственно переживается вместе с тем наше Я, переживаниями которого они являются. Это Я есть объединяющий пункт сознания, без которого слово «сознание» было бы пустым звуком. Назовем это непосредственно переживаемое Я «Я-сознания». Это Я не возникает в процессе жизни сознания, а оно налицо, как безусловно первое и последнее, как абсолютная предпосылка всякой жизни сознания. Как такое абсолютно первое и последнее, оно не поддается также и описанию; еще менее оно может быть сведено к чему-нибудь другому.

Так как это Я имеется во всяком переживании сознания, то психология везде и всегда является наукой об этом Я. Когда психология говорит о переживаниях сознания, об ощущениях и представлениях, например, и наконец, даже о чувствованиях, будто таковые существуют вне непосредственно переживаемого Я, то она говорит о вещах, которых нет нигде в мире. Всякая попытка понять жизнь сознания так, будто она состоит или складывается из таких элементов, всякая даже вообще мысль, что в нашем сознании что-либо «складывается», свидетельствует о полном незнакомстве с тем, что является истинной сущностью сознания. Уразумение этого положения вещей, коротко говоря, преодоление всякого психологического «атомизма» может быть признано первым более специальным условием всякой здоровой психологии.

Но отношения различных переживаний сознания к этому Я-сознания различны. Содержания ощущений и соответствующие им содержания представлений представляют собой нечто, отличное от Я. Когда я вижу или переживаю красное, то я переживаю это всякий раз, как мое ощущение или представление красного. Я переживаю это в этой связи со мной, с Я-сознания. Но я не вижу, не переживаю себя, как красное. Другое дело – мои стремления, акты, действия и чувствования: в них я непосредственно переживаю себя самого. Первые суть объективные переживания сознания, а вторые – субъективные. Субъективные переживания сознания суть непосредственные переживания нашего Я. Резкая граница между первыми и вторыми есть второе основное требование описательной психологии. Уразумение необходимости этой границы приводит к абсолютному отказу от всякой попытки сводить какие бы то ни было стремления, действия, чувствования к содержаниям ощущений, в особенности к содержаниям органов нашего тела или так называемых органических ощущений.

Но важнее еще, чем эта противоположность, существенная и основная противоположность в жизни нашего сознания, именно противоположность между имением содержаний ощущений или представлений, короче, содержаний сознания с одной стороны и мышлением о предметах – с другой. Предметы – не содержания, а они то, что противополагается мне и моим содержаниям, как трансцендентное. Предметы образуют мир, абсолютно отличный от всяких содержаний. Это становится ясно самым непосредственным образом, если принять в соображение, что известные среди этих предметов, именно те, которые мы называем действительными, ведут свое существование независимо от всякого сознания. Содержания суть представители или символы предметов. В этом заключается их истинное значение для сознания.

И подобно тому, как предметы – не содержания, так и мышление не есть жизнь представлений, которая могла бы быть даже сведена к механике процесса представления, а есть нечто совершенно новое, которое и носит именно название мышления. Когда наше Я мыслит предметы или противополагает себе мир предметов, оно поднимается в совершенно новую сферу. Душевная жизнь становится духовной жизнью; в мышлении дух наш или наше духовное око выходит за пределы сознания и полагает тот трансцендентный мир. Вся и всяческая духовная деятельность распространяется на сознательно мне противополагаемые предметы. Но в мышлении эти предметы возникают для меня. В акте мышления наше Я преступает «духовный порог».

Специфически духовная деятельность – мы называем ее также и апперцептивной деятельностью – имеет однако две, конечно переходящие друг в друга стороны. Во-первых, это – деятельность сознательно упорядочивающая, придающая самостоятельность и обобщающая, объединяющая и устанавливающая известные отношения. В этой деятельности пред сознанием возникают единичное и множество, целое и части, тождественное и различное, равное и неравное, формы, субстраты и весь рой отношений. Ничто из всего этого не содержится в содержаниях и не складывается из них, а все это возникает лишь, как нечто совершенно новое, как плод апперцептивной деятельности и совершенной ею духовной переработки материала, данного в содержаниях ощущений. Искать значение какого-нибудь из понятий, определяющих нашу духовную жизнь, в содержаниях наших ощущений было бы столь же бессмысленно, как было бы бессмысленно выводить духовное содержание божественной комедии из формы букв, которыми она напечатана. Только при рассмотрении этой духовной жизни перед психологией вырастает самая существенная ее задача. Очевидно, следовательно, что эта задача лежит за пределами учения о содержаниях ощущений.

Вторая сторона духовной деятельности есть опрашивание, именно опрашивание предметов. На наш вопрос предметы дают ответ, тот или другой ответ в зависимости от направления вопроса. В ответ на эти вопросы мир предметов оказывается тем самым, что он есть, когда он ставит нам требования. Требования эти подчинены своим собственным законам, именно законам предметов или мышления, которые в конце концов совпадают в законе тождества. Акт признания требования предметов есть суждение. Известные предметы требуют от нас, как своего «права», чтобы мы их мыслили, или они претендуют на то, чтобы акт, в котором они мыслятся, имел для нас «значение». В сознании и признании этого требования заключается суждение действительности. Рядом с сознанием действительности возникает у нас в таких вопросах и признаниях сознание величины, значения, должного и всякого рода сознание значимости или действительности.

Подобно тому, как мир предметов есть свой особый мир, противополагаемый миру содержаний, так суждение – а вместе с ним и познавание – есть нечто совершенно другое, чем ощущение и представление, его закономерность есть совершенно иная закономерность, чем действительная или мнимая закономерность ощущений или представлений.

Должна быть проведена самая резкая граница между миром предметов и миром содержаний, между миром духа, в котором происходит сознательная систематизация предметов, опрашивание, переживание требований предметов, акты признания их, с одной стороны и миром представлений – с другой. Одним словом, употребляя лозунг сегодняшнего дня – должен быть совершенно преодолен всякий «психологизм» – таково важнейшее требование, которое должно быть поставлено перед современной психологией.

К этой противоположности содержаний и предметов или представления и мышления присоединяется, играя до известной степени роль связующего звена, дальнейшее основное понятие описательной психологии, именно понятие деятельности, заключающее в себе понятие стремления. Всякая деятельность есть взаимоотношение между Я и предъявляющими известные требования предметами. Она есть отголосок и результат требований предметов в индивидуальном Я.

Вещи существуют и в них что-то происходит. О жизни же сознания никогда нельзя сказать просто, что это есть нечто, что существует или что происходит; она есть жизнь, а жизнь есть деятельность. Только деятельным нам дано наше Я. И наоборот, вне деятельного Я деятельность не имеет никакого смысла.

Правда, мы и вещи называем «деятельными». Но понятие деятельности, как и родственные понятия воздействия, работы, делания, силы совершенно чужды миру вещей. Только в акте очеловечения то, что эти понятия выражают, переносится на вещи. Всякая деятельность есть первоначально слепая деятельность по инстинкту. Только мышление вносит свет в нее и после бесконечного ряда промежуточных ступеней она становится деятельностью разумной. Такая разумная деятельность есть деятельность, определяемая требованиями предметов. Последним же предметом деятельности оказывается для разума идеальное Я, или абсолютная самодеятельность.

Но деятельности никогда не существуют в нашем сознании, как изолированные события: они переживаются «проистекающими» из других переживаний сознания. Вместо этого мы обыкновенно говорим: я нахожу себя в моей деятельности «обусловленным», «определенным» чем-то, «зависимым» от тех или других переживаний сознания.

И этими выражениями мы пользуемся постоянно, когда говорим о вещах или процессах во внешнем мире. И процессы в мире физическом мы считаем «обусловленными» или «определенными» чем-то другим, или мы говорим, что то или другое со-.

бытие в мире физическом происходит «из-за» другого. Действие у нас «вытекает» из какой-нибудь причины или ею «вызывается» или мы устанавливаем «зависимости» в мире физическом. Это звучит так, как будто мы и здесь действительно находим ту обусловленность или определенность, будто когда нагретое тело расширяется, мы кроме совпадения этих процессов во времени наблюдаем еще и некоторую «зависимость» одного от другого или будто мы видим здесь, как одно вытекает из другого, подобно тому, как какое-нибудь решение проистекает из размышления в непосредственных наших переживаниях, или будто мы имеем, по меньшей мере, основание допустить, что эти переживания сознания происходят в мире физическом, что в событиях этого мира есть обусловливание или обусловленность, есть зависимость, одно проистекает из другого. Но на самом деле обо всем этом не может быть и речи. Обусловливание или обусловленность, зависимость, проистекание одного из другого – все это обозначает не только переживание сознания, но и переживание какого-нибудь Я. Я чувствую себя «обусловленным» каким-нибудь событием, о котором я узнаю. Я чувствую себя в моем мышлении «зависимым» от какого-нибудь факта и т. д. Выражения эти, если быть еще точнее, обозначают определения непосредственно переживаемых деятельностей и актов нашего Я, именно непосредственно сопереживаемые отношения их к другим переживаниям сознания. Но все эти выражения, подобно разобранному нами выше понятию действительности, теряют всякий смысл, как только мы устраняем это Я или деятельности и акты его, определениями которых они являются. Они тогда тоже самое, что высота тона без тона, или тембр звука без звука.

Если мы тем не менее применяем все эти выражения и к вещам, то это имеет свое основание в том самом обстоятельстве, которое заставляет нас говорить также о деятельностях в вещах, т. е. в очеловечении или одухотворении вещей внешнего мира.

Мы совершаем такое очеловечение в мире вещей прежде всего там, где существуют причинные отношения. Мы говорим поэтому также вполне определенно о причинной «обусловленности», причинной «зависимости» и т. д. Из сказанного, однако, ясно, что в факте причинной связи между вещами и событиями во внешнем мире не заключается ничего из этих переживаний нашего Я. Напротив, между непосредственно переживаемой обусловленностью, определенностью, и т. д. и причинными отношениями нет ничего общего. Они принадлежат различным мирам, более того, во всем мире наших понятий они образуют самые крайние противоположности. Причинные отношения существуют только для нашего разума. Они им умозаключены и принадлежат независимому от нас внешнему миру, тогда как перечисленные переживания Я принадлежат непосредственно переживаемому Я. Да и не имеет ни малейшего смысла пытаться получать их умозаключением, ибо само существование их заключается именно в том, что они переживаются. Между обоими понятиями – причинностью с одной стороны и обусловленностью, проистекаемостью, зависимостью и т. д. с другой – существует такое же отношение, какое существует между познанной реальностью вещей с одной стороны и непосредственной действительностью сознания – с другой.

Но рассматриваемые переживания нашего Я суть, как уже сказано, непосредственно переживаемые отношения. Всего лучше будет обозначить их словом, наиболее ясно выражающим их особенности, именно выражением «отношение мотивации» или назвать их отношениями между «мотивом» и «мотивированным». Этой мотивации можно тогда противопоставить, как нечто совершенно с ней несравнимое, причинную связь.

Причинные отношения устанавливают связь познаваемого нами предметно-реального мира. Отношения мотивации образуют непосредственно переживаемую связь жизни сознания или непосредственно переживаемую связь в нашем Я. Наше Я есть во всякий момент объединяющий пункт в жизни сознания. Растянутое во времени оно образует линию. Но в упомянутом выше «проистекании» или «мотивации» эта линия становится живой, становится внутренне связанным потоком.

Рассмотренная здесь связь жизни сознания так, как она переживается, не есть связь закономерная. Описательная психология, которая ее изучает, учит нас только одному, а именно, что деятельность определенного рода обыкновенно вытекает или вытекала из определенного рода переживаний сознания. Она устанавливает только привычки в моих действиях. С другой стороны, она вместо необходимости, которою характеризуется всякая закономерность, находит прямую ей противоположность, именно произвол.

Из сказанного как будто следует, что совсем нет настоящей науки о сознании, не ограничивающейся одним описанием, а устанавливающей закономерности. Но вспомните, что и естествознание свои законы тоже не находит непосредственно в данном. И физическая действительность тоже не представляется рассматривающим ее глазам прямо и непосредственно, как действительность закономерная. И здесь вы из простого рассмотрения данного не извлечете ничего, кроме эмпирических правил или привычек, в том, что происходит. И то, что в области жизни сознания есть произвол, то в мире чувственного восприятия есть иллюзия случайности.

Естествознание находит свои законы в логической переработке данного. Нет поэтому ничего удивительного, если наука о сознании тоже находит свои законы только путем логической переработки данного.

И вот такая наука о сознании существует. И эта наука представляет собой во всех отношениях полную противоположность естествознания. Отношения между ними точно те же, какие существуют между Я или сознанием с одной стороны и независимым от них миром вещей – с другой. Этим вместе с тем намечается первый из путей психологии, выводящих за пределы голого описания жизни сознания. И если под «психологией» понимать психологию в абсолютной ее противоположности к наукам естественным или чистую психологию, мы должны сказать: психология есть эта наука о сознании.

Естествознание выделяет из предметов, непосредственно представляющихся физически-действительными или претендующих на значение физически-действительных, т. е., следовательно, из мира чувственного восприятия, значимые (gültigen) предметы или, точнее выражаясь, значимые, действительные предметы. Так и наука о сознании выделяет из проявлений деятельности нашего Я, в особенности из актов мышления, оценки и воления значимые акты. В обоих случаях «значимое» есть то, что освобождено от условий индивидуального сознания. Это – очищенное от субъективности или чисто объективное. Можно сказать и так: естествознание освобождает действительные предметы от той формы их, как они отражаются в индивидуальном сознании. В таком случае наука о сознании освобождает акты и деятельности нашего Я от той формы, которую они получают в индивидуальном сознании и в его условиях. Первое находит на означенном пути чистые действительные предметы; вторая таким же образом находит чистые акты и деятельности мышления, оценки и воления. Она находит чистый разум, чистый, производящий оценки дух и чистую волю или «чистый практический разум», и во всем этом находит чистое Я или Я разума.

Формулируя все сказанное в кратких словах, можно сказать так: цель естествознания – вещь в себе, которой оно, однако, не находит; цель науки о сознании – Я в себе, которое она может найти.

Вещь в себе, т. е. окончательно и вполне действительный мир вещей, трансцендентна индивидуальному сознанию. Именно поэтому она остается одной и той же для всех. Так и Я в себе, которое находит наука о сознании, трансцендентно индивидуальному сознанию и именно поэтому остается одним и тем же для всех. Вместе с тем оно также одно и тоже во всех, поскольку оно способно превращаться в действительность в отдельных индивидуумах.

Но вещь в себе есть вместе с тем носительница абсолютной закономерности предметно-реального мира. Полное познание ее было бы полным познанием этого мира. Мы называем «закономерность» в этом случае причинной закономерностью. Точно также и Я в себе или Я разума есть носитель абсолютной закономерности. И его полное познание есть тоже познание этой закономерности. Но закономерность Я-разума есть не причинная закономерность, а закономерность разума. В противоположность той естественной закономерности ее можно назвать также нормативной закономерностью. Основными дисциплинами, предметом которых является установление этой закономерности, являются логика и нормативное учение об оценках. Но и нормативные законы суть законы о фактах. То, что является нормой для индивидуального сознания, есть вместе с тем выражение сущности того трансцендентного Я или Я-разума. Наука о сознании, о которой мы здесь говорим, есть, повторяю еще раз, психология постольку, поскольку предметом ее, наверное, является сознание. Но мы можем обозначить ее еще более специально, назвав ее чистой наукой о духе. Действительно, задача ее может быть определена и так: предмет ее исканий в индивидуальном сознании есть дух, а этот дух единый.

Что же такое представляет собой для этой науки о духе индивидуальное сознание? Ответ на этот вопрос был дан уже выше: индивидуальное сознание есть для нее точно то же самое, что оно есть для естествознания, т. е. происходящие в индивидуальном сознании и обусловленные его индивидуальной сущностью акты и деятельности, короче говоря, субъективированные акты и деятельности, суть для нее точно то же самое, чем индивидуально-обусловленные явления или отражения реального мира являются в индивидуальном сознании, коротко говоря, чем субъективированный действительный мир является для естествознания. Другими словами, субъективность или форма, которую получает в индивидуальном сознании то, что является предметом познания обеих наук, именно, искомое ими обеими «значимое», должна быть обеими науками устранена.

Рядом с этой психологией, как наукой о духе, существует, однако, психология, для которой коренным и специальным предметом познания служит индивидуальное сознание – не единичное или не прежде всего единичное, т. е. то или другое индивидуальное сознание, а индивидуальное сознание вообще. – Очевидно, что психология, о которой мы теперь говорим, есть именно та психология, которую мы обыкновенно называем психологией, по крайней мере, которую мы имеем в виду всегда, когда мы противополагаем ее наукам о духе, т. е. логике, эстетике и этике.

Для этой же психологии индивидуального сознания основным является следующий вопрос: что собственно такое то, что делает индивидуальное сознание индивидуальным, что оно такое не в себе, а для нас? Чем различаются между собою индивидуальные единицы сознания или индивидуальные Я, и что делает их тем или другим индивидуальным Я? Ответ на этот вопрос гласит: не различие в качестве. Я не стал бы тем или другим человеком, моим соседом или другом, например, если бы в какой-нибудь момент его жизнь сознания стала бы совершенно тождественной с моей.

И я не становлюсь кем-либо другим, а остаюсь самим собой, когда моя жизнь сознания изменяется, т. е. становится качественно другой, имеет другие содержания, когда в ней выступают другие факты мышления, оценки и воления, как это в течение моей жизни на самом деле постоянно происходит.

Есть же только один ответ на вопрос, в чем заключается для нас различие между индивидуальными Я.

Этот ответ содержится уже в словах «индивидуальное сознание». Мы подразумеваем под ними сознание определенного отдельного индивида.

«Это индивидуальное сознание» есть сознание этого индивида, «то индивидуальное сознание» есть сознание того индивида, т. е. «это» сознание есть сознание, которое принадлежит этому индивиду или которое имеет этот индивид, «то» сознание есть сознание, которое принадлежит тому индивиду или которое имеет тот индивидуум.

А что мы подразумеваем здесь под словом «индивид»? Именно то, чему «принадлежит» сознание или которое «имеет» сознание. Но это «то» по необходимости должно быть нечто, отличное от сознания. Индивид, которому принадлежит сознание или который имеет сознание, не может быть опять-таки сознанием – ни отдельным переживанием сознания, ни комплексом таких переживаний, а то, что мы подразумеваем под словом «индивид» есть нечто реальное; он есть известный пункт в предметно-реальном мире. Сознание этого, а не другого индивида есть сознание, связанное с этим, а не с другим пунктом в предметно-реальном мире. Когда я говорю о различных единицах сознания или о различных Я, то – отдаю ли я себе в этом отчет или нет – я необходимо связываю каждое из этих различных Я с таким нечто, предметно-реальным, для них самих трансцендентным. Такое предметно-реальное я кладу в основу индивидуального Я или рассматриваю, как его реальный субстрат; Это реальное, «индивид», есть для нашего познания единственное principim individuationis для индивидуальных Я.

Поскольку этот реальный субстрат кладется в основу индивидуального сознания, и жизнь сознания есть именно то, что мы прежде всего называем «душевной» жизнью, мы должны назвать этот субстрат «душой». Поскольку же он кладется в основу индивидуального «Я», он в такой же мере может быть назван «реальным Я». Что же именно он такое, остается покуда неопределенным. Он покуда ничего больше, как неизвестное нечто, которое имеет сознание.

Раз мы кладем в основу индивидуального сознания, а, следовательно, и всех его переживаний один субстрат, то эти переживания являются перед нами в совершенно новом свете. Сами по себе они представляют собою непосредственно действительное. Теперь же они становятся «явлениями», именно явлениями того самого реального, которое лежит в их основе; точно так и мир нашего чувственного восприятия становится для естественных наук миром явлений, когда они кладут в основу его некоторое физически-реальное, само по себе незнакомое, что они называют материей. И прежде всего, Я-сознания становится явлением того реального Я.

Нетрудно заметить, что этим слово Я получает новый смысл. И таким же образом получают новый смысл и все прочие, относящиеся к жизни сознания, понятия. И здесь это происходит точно так, как и понятия, относящиеся к чувственному восприятию, понятия света, звука и т. д. получают новый смысл, как только мы под этими словами не подразумеваем более непосредственно данное, а видим своим духовным взором сквозь него лежащее в его основе реальное.

Индивид или душа, это предметно-реальное обладает сознанием. Он обладает, например, содержаниями ощущений. Это «обладание» не есть уже то непосредственно пережитое обладание, или та непосредственно пережитая принадлежность содержаний ощущений Я – сознания, из-за которых я сначала называю содержания ощущений «моими» содержаниями. Нет, это есть реальное обладание этого реального нечто, что носит название «реального Я» или «души». Это есть реальная определенность этого Я, поскольку то, определенностью чего оно является, есть нечто реальное. То, что какой-нибудь индивид имеет ощущение, есть событие в предметно-реальном, лежащем за пределами сознания, мире, поскольку то непосредственно пережитое обладание, о котором шла речь выше, есть чистое переживание сознания.

Эта реальная определенность становится присущею реальному Я, благодаря связи с миром, к которому оно принадлежит, т. е. с окружающим его предметно-реальным миром. И она становится ему присущей, согласно закону этой связи, т. е. согласно закону причинности. Здесь впервые возникает для психологии понятие «быть причиненным» – понятие, не имеющее никакого смысла, покуда рассматривается исключительно жизнь сознания, как таковая. А вместе с ним возникает также понятие физического и физиологического раздражения. И о нем не может быть и речи, покуда рассматривается только жизнь сознания, как таковая. Но и теперь мы не должны говорить, что переживания сознания, в нашем случае содержания ощущений, причиняются. Нет, причиняется то реальное обладание содержанием ощущения, которое мы в нашем мышлении кладем в основу сознательного переживания ощущения. Причиняется эта определенность реального нечто, которое мы назвали «душой».

Эта определенность принадлежит душе в известное время, до которого она ей не принадлежала, – т. е. индивид имеет в известное время – содержание ощущения, которого он раньше не имел.

Таким образом, разбираемая нами реальная определенность возникает. Это возникновение есть реальное событие в реальной душе, или реальный психический процесс, подчиненный, подобно всякому процессу в реальном мире, закону непрерывности.

Таким же образом душа имеет в известное время содержания представлений, которых она раньше не имела. И это обладание есть реальная определенность души. И эта реальная определенность зарождается или возникает. И ее зарождение есть однородный реальный психический процесс, как зарождение содержаний ощущения.

Таким же образом реальная душа «имеет» чувствования, акты воли и т. д. И все это возникает и исчезает и всякое такое возникновение и исчезание есть реальный психический процесс. Теперь и чувствование и воление, да и понятия стремлений, актов и деятельностей, как и чувствований получают новый смысл, именно смысл событий в том реальном Я.

Эти виды реального бытия, или эти психические процессы подчинены, именно как процессы реальные, в своих взаимоотношениях закону причинности. Они причиняются друг другом, прекращают или тормозят друг друга. Здесь возникают понятия ассоциации, в смысле причинной связи между психическими процессами, и возникает с другой стороны понятие борьбы психических процессов за существование в душе или за «психическую силу».

Далее, эти реальные процессы не только вступают в причинную связь между собой, а оно изменяют также, возникая и исчезая, состав реального Я, которому они принадлежат. Они вызывают изменения состояний в реальном нечто, в душе, в которой они происходят, оставляют в ней отголоски, следы своего существования, предрасположения к новым процессам подобного рода. С другой стороны они сами обусловлены существующими уже в душе состояниями или предрасположениями. Так возникают понятия памяти и следов памяти с одной стороны, а с другой стороны многообразных психических предрасположений – первоначальных, которые мы называем задатками характера, и приобретенных, которые мы называем привычками или предрасположениями, добытыми упражнением, – сохраняющихся и преходящих состояний, происхождение которых мы приписываем связи реальной души с физическим организмом.

В этом построении мира психически реального психология, о которой мы здесь говорим, т. е. психология в тесном смысле, поступает точно так, как поступает естествознание в своей сфере. И она должна так поступать. Психологию, как науку о духе, я назвал противоположностью естествознания, психология же, о которой мы теперь говорим, есть не противоположность, a pendant естествознания. И это значит прежде всего, что она, подобно естествознанию, исходит из явлений. Но она исходит из своих явлений, т. е. не из физических, а из психических явлений. Эти явления суть переживания сознания.

И психология определяет психически реальное только по переживаниям сознания и непосредственно преднайденной между ними связи. Подобно естествознанию, она мыслит это реальное так, как она должна его мыслить из-за явлений. В своей логической деятельности естествознание руководится временной и пространственной связью явлений. Эту связь оно превращает в причинную связь основного реального или оно привносит своим мышлением в это реальное такую причинную связь. Таким же образом психология превращает временную и мотивационную связь – ибо в жизни сознания эта связь заступает место пространственной связи – в причинную связь основного реального или привносит своим мышлением эту связь в то реальное. При этом психология не может в конце концов обойтись и без антропоморфных понятий естествознания, понятий силы, воздействия, понятий «находиться под воздействием», «вызывать» и «быть вызванным» и т. д. Но только психология, будучи вместе с тем той наукой о духе, какой мы ее охарактеризовали выше, распознает этот антропоморфный характер этих понятий.

На основании того, что было здесь сказано о психологии в тесном смысле, мы можем назвать ее также психологией, пользующейся для своих объяснений принципом причинности. Она объясняет свои явления причинно вполне в духе естествознания, т. е. она связывает эти явления причинной связью, связывая такой связью то реальное, которое она мысленно кладет в их основу. Она связывает эти явления, связывая то реальное. В этом, но и только в этом смысле, она создает причинную связь между своими явлениями, т: е. переживаниями сознания. Она как и естествознание, не устанавливает причинной связи между «явлениями», как таковыми. Понятие причинности, примененное к явлениям, как таковым, имеет здесь столь же мало смысла, как и в области естествознания.

Но закон причинности представляет собой в такой же мере для психологии, как для естествознания общезначимый закон реального; другими словами, и для нее закон этот не имеет исключений и нет областей, в которых она его не применяла бы.

Сказанным намечена сущность психологии, которую мы привыкли удостаивать этим названием. В кратких словах психология есть не просто наука о сознании, а наука о сознании, связанном то тут, то там с предметно-реальным миром, т. е. с миром, независимым от сознания. Или психология есть наука о событиях в этом предметно-реальном мире – событиях, которые мы характеризуем тем, что говорим, что тот или другой индивидуум имеет те или другие переживания сознания, или что в них существует такого-то рода связь жизни сознания. Пользующаяся в своих объяснениях принципом причинности психология есть наука о причинной закономерности этих событий в предметно-реальном мире.

Рядом с этой психологией существует, наконец, еще одна научная дисциплина, которая уже не есть психология, несмотря на то, что предмет ее тот же, что и предмет психологии. Эта дисциплина есть психофизиология.

Непосредственное изучение жизни сознания, которое никогда не может быть ничем иным, кроме изучения собственной жизни сознания, нигде не наталкивается на мозг. Что я таковой имею и что моя жизнь сознания с ним связана, я умозаключаю по аналогии между мной самим и другими индивидами.

Как я, однако, вообще знаю, что существуют другие индивиды т. е. как я знаю о существовании чужой жизни сознания? И далее, как я вообще знаю о том, что эта чужая жизнь сознания связана с чем-то физически-реальным и в частности с мозгом?

Ответ на эти вопросы гласит так: мы знаем о чужой жизни сознания только путем вчувствования (Einfühlung). В известных процессах, которые мы называем проявлениями жизни чужого тела, пред нами предстоит с первоначальной необходимостью жизнь сознания, подобная той, которую мы непосредственно находим в себе самих. Эта жизнь сознания для нас непосредственно связана с этими процессами. Эта связанность не носит пространственного характера. Такой характер мог бы быть только в том случае, если бы я именно там, где я вижу эти проявления жизни, вместе с тем видел своим физическим глазом и жизнь сознания, ощущения, представления, мысли, чувства другого индивида. Но ведь всего этого я не могу же видеть.

Нет, смысл той связанности заключается в следующем: в акт восприятия чужого проявления жизни «заключается» для меня вместе с тем некоторое чувство и воля. Это значит, что когда я совершаю эти акты, я вместе с тем имею сознание некоторой воли или некоторой психической деятельности или некоторого поведения. Но при этом этот акт восприятия и это сознание психического существуют не рядом, а друг в друге. Это – одно неделимое общее переживание. Я переживаю то психическое непосредственно в тех физических процессах, т. е. в переживании или восприятии их, и вместе с тем получаю сознание его объективного существования и его связанности с воспринятым физическим процессом. То, что непосредственно я могу найти только в себе самом, я переношу в чувственно воспринятый предмет, вношу это туда способом, неподдающимся более подробному описанию, «проецирую» и вместе с тем объективирую.

Но те проявления жизни суть сами по себе физические процессы, и поскольку они таковы, дело естествоиспытателя установить между ними физическую причинную связь. Последняя же приводит в конце концов к мозгу, как единому исходному началу всех этих проявлений жизни. В этой физически реальной вещи объединяются, следовательно, для естествоиспытателя все эти проявления жизни.

С другой же стороны переживания сознания, которые этот естествоиспытатель – назовем его теперь точнее психофизиологом – по необходимости вносит в те физические процессы, объединяются для его сознания в единице сознания или одном Я.

Этим устанавливается для физиолога известная мыслимая связь между мозгом с одной стороны и той единицей сознания – с другой. Жизнь сознания и совокупность процессов мозга, поскольку эта последняя является основой тех проявлений жизни, становятся для него двумя параллельно протекающими рядами явлений. Это значит, что связь индивидуальной жизни сознания необходимо привносится мышлением в мозг или – точнее выражаясь – в связи механических процессов мозга и их модификаций необходимо мыслится также какая-нибудь жизнь сознания, или ее модификации, или те и другие мыслятся существующими одновременно. – Таков и только таков смысл психофизического параллелизма. Он заключается в этом необходимом одновременном и совместном мышлении (Mitgedachtsein), которое со своей стороны находит свое основание в неподдающемся дальнейшему объяснению вчувствовании. Но ни то совместное мышление, ни это вчувствование не заключают в себе сознания пространственной совместности, а все ограничивается только этой непередаваемой связанностью.

И вот дело естествоиспытателя, в данном случае психофизиолога, изучить этот параллелизм в его подробностях, т. е. установить в частности те факты анатомии и физиологии мозга, мысля которые мы должны мыслить вместе с тем и те или другие определенные формы бытия иди деятельности некоторой индивидуальной жизни сознания. Цель его прежде всего – чисто естественнонаучная, а именно полное выяснение причинной связи между материальными процессами в мозге, т. е. полное сведение этих последних к процессам механическим, подчиненным общим механическим законам. Нет никакого другого естественнонаучного познания материального мира, кроме установления непрерывной механической причинной связи, кроме сведения всех материальных процессов к общим механическим законам, т. е. законам бытия и движения в пространстве. Дальнейшая цель психофизиолога – полное уразумение того параллелизма. И ни в этом сведении к законам механическим, ни в установлении того параллелизма он нигде и ни на чем не должен останавливаться добровольно.

Но если первая задача есть, без всякого сомнения, задача чисто естественнонаучная, то вторая, столь же несомненно, есть также и психологическая задача. Более того, она предполагает психологическую задачу уже решенной. Имеем мы здесь в виду прежде всего задачу описательной психологии. Что нечто такое, как жизнь сознания, вообще существует, физиолог мозга может знать только из изучения самой жизни сознания. Этого общего знания для него, однако, недостаточно, конечно. Он должен точно ознакомиться со всеми особенностями жизни сознания, чтобы быть в состоянии установить те определенные процессы в мозге, которым параллельно то или другое определенное переживание сознания.

Но и этого знания жизни сознания недостаточно еще для решения задачи психофизиологии. Психофизиологу нужно еще знать, какая связь процессов мозга в целом и в частностях параллельна связи жизни сознания. В таком случае ему нужно также знать, какого рода эта последняя связь. И связь, о которой здесь идет речь, не есть та непосредственно переживаемая связь мотивации, о которой мы говорили выше, а это – причинная связь. Только ознакомившись с причинной связью, существующей между переживаниями сознания индивида, психофизиолог вообще в состоянии поставить вопрос, какая причинная связь между физическими процессами в мозге параллельна такой причинной связи.

Другими словами, это означает, что психофизиологу для решения его задачи необходимо быть знакомым со всей описательной и причинно-объясняющей психологией, т. е. со всей психологией, которую мы привыкли называть этим именем.

Таким образом нельзя сказать, что психология и психофизиология суть две науки, параллельные друг другу и дополняющие друг друга. Нет, психофизиология есть с одной стороны, поскольку она есть физиология, специальная естественнонаучная дисциплина, но с другой стороны она всецело зависит от психологии. Она шага ступить на может, если ей не предшествует психология, освещая ей путь своим факелом. Она с одной стороны естественно-научная дисциплина, а с другой стороны прикладная психология, физиологическая – интерпретация полученного независимо от нее психологического познания.

Но поскольку эта предпосылка психофизиологии есть налицо, т. е. поскольку психология, самостоятельно идущая своим собственным путем, свое дело сделала, может и должна пойти самостоятельно своим путем и психофизиология. Тогда она находится уже в такой сфере, которая лежит совершенно за пределами сферы психологии. Это, однако, не исключает некоторой личной унии между обеими науками. Самое лучшее, конечно, было бы, если бы психолог вместе с тем был также и хорошим физиологом, или наоборот, т. е. если бы один и тот же ученый чувствовал себя как дома, в обеих этих, по сущности своей абсолютно несравнимых сферах действительности, характер и способность наблюдения, как и научного обобщения в которых столь несравнимы между собой. Примеры таких обобщающих умов, хотя редко, но бывали. Но когда этого условия нет налицо, психолог хорошо сделает, если он будет соблюдать величайшую осторожность в оперировании физиологическими понятиями, за которые он не может сам взять на себя полную ответственность. И то же следует сказать о случае обратном.

Психически реальное, которое причинно объясняющая психология должна мысленно класть в основу явлений сознания, душа, душевные процессы и предрасположения и т. д. – все это, взятое само по себе, есть некоторый X. Психолог не знает, что оно такое есть в себе. Он познает только закономерность психических процессов. Все понятия, которыми он пользуется, служат исключительно для обозначения этой закономерности. Никто не высказывает что-либо о сущности этого психически реального. Но и физиолог не знает, что такое мозг в себе; и он познает только закономерности процессов мозга. И все психофизиологические понятия, как, наконец, и все естественнонаучные понятия вообще обозначают только закономерности процессов в предметно-реальном мире. Никто ничего не может сказать о том, что есть реальное в себе. И, если отвлечься от закономерности процессов в материальном мире, то «материя», как и «энергия», есть слово без всякого содержания.

Но именно потому, что оно так, т. е. именно потому, что психически реальное в себе и мозг в себе представляют собой некоторый X, ничто не мешает отожествлять эти два неизвестных субстрата жизни сознания. Более того, мы должны их в конце концов отожествлять. Ведь оба реальных субстрата представляют собой субстраты одного и того же, именно жизни сознания. Они оба представляют собой то реальное, с которым мы должны мыслить «связанной» индивидуальную жизнь сознания. Все дело только в том, что единственное реальное найдено различными логическими путями, вследствие чего закономерность его формулирована в различных понятиях, причем остается, конечно, еще открытым вопрос, насколько полно познана эта закономерность.

Но пусть этот реальный субстрат индивидуальной жизни сознания есть некоторый X для научного познания и таковым остается, тем не менее в себе он есть нечто определенное и требует своего признания, как нечто определенное.

Здесь психологическое и психофизиологическое познание переходит уже в метафизику. Эта последняя задается вопросом, как выполнить этот постулат, т. е. как наполнить известным содержанием то пустое понятие субстрата индивидуальной жизни сознания.

Допустим, что мы задались здесь этим вопросом. Как можно дать ответ на него? Должны ли мы заполнить это пустое место чувственными качествами? Это запрещает нам делать естествознание, исключая вообще чувственные качества из мира объективной действительности и изгоняя их в мир явлений. Но этим оно вместе с тем исключает из мира действительности также форму чувственно воспринимаемого, именно форму пространственности. Оно это делает, несмотря на то, что все его понятия суть в последнем счете понятия пространственные, т. е. несмотря на то, что оно производит это исключение несознательно. Или какой же смысл считают еще возможным приписать пространственности, если все то, что мы знаем, как носителей формы пространства, исключается?

Но тогда для заполнения той пустоты, т. е. для наполнения каким-нибудь содержанием пустого понятия субстрата индивидуальной жизни сознания не остается ничего, кроме действительности сознания, или Я, в котором эта действительность обобщается. И действительно, если не считать чувственных качеств и их пространственной формы, то нет ничего, что могло бы заполнить пустоту какого-либо понятия и в особенности, что могло бы тот X, к которому приводит нас психология и естествознание и что первая называет душой, а второе материей, превратить в известную величину, кроме Я и его деятельностей, в которых оно только и может быть нам дано.

Но здесь как будто противоречие. Субстрат, о котором мы говорили выше, есть нечто реальное, т. е. лежащее по ту сторону индивидуального сознания, или ему трансцендентное. Действительность же сознания именно и есть действительность сознания, а таковую мы находим только в индивидуальном сознании; таким образом, эта действительность есть нечто, противоположное тому трансцендентному.

Но здесь пред нами пункт, где причинно объясняющая психология или метафизика, к которой она сводится, обращается назад к той психологии, о которой мы говорили в самом начале, т. е. к психологии, как чистой науке о духе. Последняя же находит – правда, не непосредственным опытом, но зато путем мышления – трансцендентное Я, Я в себе, противостоящее всем индивидуальным Я и для всех, а также, поскольку оно в них находится, во всех одно и то же. Вот это Я может заполнить ту пустоту. И кроме него нет ничего, что могло бы для нас ее заполнить.

Если же мы на самом деле заполняем им ту пустоту, то индивидуальное сознание есть явление этого Я. Это означает следующее: это именно то Я, как и поскольку оно проявляется в индивиде или в этом определенном пункте мира, т. е. в этом пункте проявления трансцендентного Я; это есть затемненный конечностью луч того единственного света.

Перевел Г. А. Котляр

1

Для чтения статьи Шуппе полезно знакомство с его гносеологиею. Изложение гносеологии Шуппе дано в III сборнике «Новых идей в философии». Прим. ред.

2

См. Schuppe, Erkenntnisstheoretische Logik, стр. 451.

3

См. Erk. Log., стр. 162 сс.

4

См. Schuppe, Grundriss der Erkenntnisstheorie und Logik, стр. 92 cc.

5

См. Erk. Log. и Grundriss о числе.

6

О единстве см. Grundriss стр. 10 сс., также Schuppe, Grundzüge der Ethik. стр. 210 сс.

7

Schuppe, Grundzüge der Ethik, стр. 112 с., 131 сс.

8

Ср. Grundriss стр. 31.

9

Как это показано уже в Grundriss der Erkenntnisstheorie und Logik, стр. 88.

10

См. Erk. Log. Стр. 644 сс, Grundriss стр. 168 сс.

11

См. Erk. Log. стр. 644—672 и Grundriss стр. 168—172.

12

Об этой зависимости самой по себе сравн. «Natürliche Weltansicht», Philos. Monatshefte XL, стр. 11 с. и «Grundriss der Erk. u. Log.» стр. 30.

13

Erk. Log. стр. 242 и сл. 303—306. Grundriss der Erk. und Log. стр. 63, 75, «Methoden der Rechtsphilosophie» (Zeitschr. für vergleichende Rechtswissenschaft V, стр. 222 и cл.).

14

Пространственное и временное распределение чувственных явлений ни в каком случае нельзя определить, как простые отношения. Различие между правым и левым, «теперь» и «прежде» для нашего сознания является абсолютным. Но на этих различиях абсолютных мест и времен основаны отношения так же, как на различиях высоты тона, светлости цвета и других абсолютных свойств.

15

Например, в стать D. S. Miller «The Confusion of Function and Content in Mental Analysis», Psychological Review II, 1895. Здесь от содержаний отличают функции в смысле следствий, вытекающих из наличности известных содержаний, следствий, которые, однако, сами выступают наружу лишь в изменениях в содержании или в влиянии на наше практическое поведение. Так, например, понятия или суждения существуют, по мнению автора, только в таких вытекающих из конкретных содержаний ощущений последствиях (what it does, стр. 540). Результат исследования приводит автора к отрицанию функций в нашем смысле, и именно потому, что все, что ей приписывается, входит в функцию в его понимании. Однако, уже из того обстоятельства, что он берет волю, как нечто данное, для анализа суждения, видно, что в этом пункте он во всяком случае развил свою мысль очень слабо.

Противоположность, на которую напирает М. W. Calkins в своей немецкой статье «Der doppelte Standpunkt in der Psychologie» (1905) совпадает, насколько я понимаю, не с отмеченной нами, а скорее с той, которую имеет в виду Miller и другие американцы. Это становится ясным в особенности из ее позднейшей статьи «Structural and functional Psychology (Psych. Rev. ХШ, стр. 61 и след.), где на стр. 73 «function» определяется по Dewey, как «part played with reference to reaching maintaining an end», и где функциональная психология выставлена, как приложение современного, так называемого, прагматизма в философии.

Аналогичное трактование мы находим у J. M. Bentley (Psychology of Organic Movements, American Journal of Psychology XVII, 1906, стр. 293 и след.). Его статья помогает ориентироваться в особенности относительно постановки этих принципиальных вопросов у американских психологов.

16

Например, по учению Юма; см. Treatise on human Nature, В. I. P. 1, Sect 2. (Есть русский перевод Церетели). На противоположной точке зрения вряд ли стоял кто-либо из выдающихся мыслителей.

17

Наиболее энергично отстаивал и проводил в последнее время Гуссерль в своих «Логических исследованиях» (1900,1901) учение о «переживании актов». Ср. в особенности том II, 359, 471.

18

В своих последних статьях; прежде Липпс, насколько я понимаю его рассуждения, оспаривал сознание психических функций, как таковых.

19

Так называемая «теория актуальности» Вундта была совершенно определенно выдвинута уже Лотце и Фехнером. Если идти дальше назад, то, конечно, нужно будет назвать Юма, который только вместо «целого» ошибочно признавал чисто ассоциативное соединение. Этого воззрения на душу и даже в более правильной и глубокой форме, чем Юм, придерживался, в сущности, уже Лейбниц.

20

В упомянутой выше статье М. Wh. Calkins'a функциональная психология обозначается, как психология «я», и при этом цитируется также и мое имя. Я считаю это недоразумением, так как никогда не думал основывать психологию на сознании «я».

21

На это указывает, как мне кажется, правильно Бенеке в своей метафизике. Напротив, я считаю неубедительным, когда из этого обстоятельства делают вместе с ним вывод, что все реальное должно быть психическим.

22

Сравн. Husserl, Log. Unt. II, заключительный параграф.

23

Проблема интенсивности еще не вполне разрешена также и для явлений, в особенности для зрительных ощущений. Если вместе с Бергсоном (Время и свобода воли, 1889 гл. I; русский перевод С. Гессена) и F. Brentano (Die Lehre von der Empfindung, Bericht über den 3. Internat. Kongress f. Psychologie, Munchen' Lehmann, 1897, стр. 110 и сл.) не признавать различия интенсивностей ни за явлениями, ни за функциями, тогда, конечно, вопрос об общих свойствах в этом отношении вообще отпадает. Но в таком случае остается, конечно, также и одним различием меньше.

24

См. Brentano, «Psychologie», стр. 121. – J. Bergmann, выставивший в 1870 году в своих «Grundlinien einer Theorie des Bewusstseins» совершенно правильное положение, что сознание не содержится аналитически в ощущении, как общее в частном, а синтетически с ним связано, все-таки в 1886 году в своих «Vorlesungen über Metaphysik» твердо стоит на том, что допущение объективного существования цветов логически противоречиво. Представляемость хотя и не относится, подобно интенсивности, как внут-

25

Выражение не должно нас здесь смущать. Если придерживаться взгляда, что слово «явление» в обычном словоупотреблении уже содержит отношение к сознанию, то мы должны указать на сделанное вначале пояснение, в каком смысле здесь нужно понимать это слово. В этом значении оно не содержит отношения ни к сущему, ни к сознанию, не содержит никакой философской теории, а только выражает вкратце то, что менее удобно можно перечислить, как цвета, тона и т. д. Выражения «содержания ощущений», «образы памяти», которыми мы обозначили обе главные группы явлений, точно также представляют лишь аббревиатуры.

Мы можем сказать вместо этого «звуки (цвета) верхней и нижней зоны интенсивности», если мы в этом находим самое существенное различие между слышимыми и только представленными тонами. Что различие лежит не в функции, а – по крайней мере, первично – в самом явлении, кажется мне бесспорным.

26

Ethica I prop. 10; «Unumquodque unius substantiae attributum per se concipi debet». Единую субстанцию мы здесь оставляем в стороне; она не является также и для Спинозы условием для этого положения, так как он вообще знает только одну субстанцию.

27

Прежде (Tonpsychologie) я вместе с Брентано считал, что всякое восприятие и подмечивание есть уже акт суждения, в настоящее же время понимаю его, как предшествующую суждению и лежащую в основе его функцию, благодаря которой из всего нераздельного хаоса явлений выделяются части или отношения, Конечно, это обыкновенно сопровождается инстинктивным полаганием выделенного, позднее часто также суждением о существовании части или отношения, выраженным в понятиях.

При психофизических опытах мы называем едва заметными минимальные части или различия (сходства, градации или иные отношения, образующие ряд ступеней), о существовании которых утверждают на основании восприятия. В это понятие, разумеется, входит таким образом также понятие процесса суждения.

Как известно, выражения «ощущение», «представление», «восприятие», употребляются не только для обозначения актов, но и для воспринятых (ощущаемых или представляемых) явлений. Мы также не будем избегать этого удобного словоупотребления там, где ход мысли исключает возможность недоразумений.

28

Сравн. Tonpsychologie I, 107 и замечания A. Marty, Zeitschrift für Psychologie III стр., 324 против В. Джемса, который говорит, что до акта различения ощущение отличается строгой простотой; таким образом по Джемсу его разложение вызывает действительное превращение, своего рода транссубстанциацию содержания ощущения. Ср. далее подробное, согласное в результате со взглядами Marty и моими, рассмотрение вопроса у Meinong'a, Zeitschrift für Psychologie VI, 340 и след., между тем как недавно Cornelius и Krüger опять выступили в защиту взгляда Джемса. Относительно зрительных восприятий мне вообще непонятен смысл утверждения, что до наступления актов различения они совершенно просты.

29

Ср. интересные рассуждения Мюнстерберга, Grundzüge der Psychologie, 1, 369 и след., а также 312.

30

Ueber den psychologischen Ursprung der Raumvorstellung, 1873, стр. 135 и след. Выражение «психологические части» мы заменили выше выражением «атрибутивные части». Замечу при этом, что и привычкой к гипостазированию я тогда воспользовался, для объяснения, из чего следует, что мне не безызвестно «ошибочное умозаключение овеществления».

31

Fr. Schumann подробно исследовал влияние соединения на геометрически-оптические обманы. (Psych. St. 1904,1 часть 1-го вып.). По-видимому, оно играет роль также при восприятии обращенных фигур (Inversions figuren). Путем тщательного изучения отдельных областей чувств мы дойдем до законов соединения, которые могут иметь значение также для теории логического синтеза.

32

И здесь экспериментальная психология, которая, в сущности, есть не что иное, как метод систематически и при объективном контроле условий вызывать самонаблюдение, также уже кое-что сделала. Ср. A. Binet, L'étude expérimentale de l'ntelligence. 1903. С. О. Taylor, Ueber das Verstehen von Worten und Sätzen (Ztschr. f. Psychol., XL, 225), а также и другие новейшие работы из школы Кюльпе, в особенности N. Ach, Ueber die Willenstätigkeit und das Denken. 1905.

33

Эббингауз находит («Grundzüge d. Psychol.», I, стр. 183, есть русский перевод Г. А. Котляра), что отличительный признак суждения состоит в присоединении «очень абстрактного представления о реальности, или действительности, которое постепенно развивается, как необходимый осадок от известных наблюдений в области ощущений». Придется ждать более подробного изложения во втором томе, чтобы понять, как это приложимо, например, к математическим знаниям. Нужно поставить Брентано в большую заслугу, что, в противоположность установившимся в старой ассоциационной психологии взглядам, он решительно настаивал на различии соединения представлений, хотя и очень прочного, от суждения. Но я считаю также его положительное воззрение принципиально весьма убедительным, и только в подробном изложении его учения о суждениях не везде могу с ним согласиться.

34

В статье о движениях чувств (Zeitschr. f. Psychol., XXI, 1899) я указывал (стр. 56) на существование имманентного аффектам суждения, как существенно важного для их определения. Мы опасаемся чего-либо, наступление чего кажется нам несомненным, вероятным или возможным и т. д. Я не имел в виду сказать этим нечто совершенно новое, а только хотел выступить в защиту старой истины против новейших, чисто сенсуалистических взглядов. Мейнонг указывает на то (Archiv. f. d. gesamte Psychologie, VI, 27), что он еще раньше высказывался в том же смысле о «чувствах суждения» (Urteilsgefühle) и что чувства оценки он определил, как такие чувства суждений (ограничивая экзистенциальными суждениями). Но его исследования по теории ценности (1894) были мне тогда еще

35

На недочеты в ходе доказательства у v. Ehrenfels'a (Vierteljahrsschrift f. wiss. Philosophie, 1890, стр. 249) указывали уже Meinong (Zeitschr. f. Psychologie, II, стр. 245 и след. и Fr. Schumann, там же, XVII, 128, 135; XXIII, 28). А именно, Эренфельс не имел права опираться главным образом на то, что при различной абсолютной высоте тона мы все же говорим о мелодии, как о той же самой. Это может обусловливаться одинаковыми тональными и ритмическими отношениями и ассоциативно связанными с ними представлениями и чувствами. В самом понимании понятия и его приложении к отдельным случаям я также не могу вполне согласиться с Эренфельсом и Мейнонгом. Тембр и одновременное восприятие цвета и протяженности сюда не относятся, если мы хотим резко отграничить понятие качества формы. Речь должна идти об элементах, которые представляются сознанию как самостоятельные и отделенные друг от друга, между тем, как оно все-таки соединяет их в одно целое.

В дальнейшем проведении этого понятия нужно в особенности принять во внимание, что единая мелодия психологически для воспринимающего лица сначала распадается на ряд отдельных качеств форм, которые связываются в одно целое путем отвлеченного мышления с помощью воспроизведенных фрагментов уже раньше слышанных частей. Здесь возникают весьма сложные процессы. Аналогично дело обстоит при восприятии сложных пространственных форм.

36

Согласно с Гуссерлем, П, 275. (См. также его Philosophie der Arithmetik, I, 76 и след.). Понятием «целого» в точном, раньше рассмотренном им смысле Гуссерль справедливо не желает пользоваться в применении к простым совокупностям. Только в более широком смысле можно пользоваться этими обоими понятиями, как синонимами.

37

Sitzungsberichte der phil. hist. Klasse von 27 Mai 1902 (заметка).

38

Впрочем, здесь идет речь только о возникновении простейших понятий. Разнообразные операции над ними подходят под другие функциональные точки зрения (анализ, синтез, суждение и т. д.). Мы не говорим также, что мы когда-либо находим в сознании понятия вне всякой связи с другими интеллектуальными функциями.

39

Еще в 1888 г. в литографированном руководстве по логике для студентов. Мейнонг предлагает в своей книге «Ueber Annahmen», Ztschr. f. Psychol. Ergänzungsband II, 1902, выражение «объективный», тоже, по моему мнению, пригодное, но все же более характерное, как синоним «образования» вообще или еще более пригодное для обозначения того, что мы в дальнейшем называем также «инвариантой» образований. Ибо хотя образования и представляют содержания психических функций, все же все они имеют объективный характер, не содержат в своем понятии ничего от совершающегося в данный момент индивидуального акта. В таком же общем смысле высказывается уже Гуссерль (II, 618) об «объективностях» различных актов сознания.

Что касается самих «допущений», то я уже потому затрудняюсь поставить их вместе с Мейнонгом, как особый класс, рядом с суждениями, что в других случаях особому классу функций всюду соответствует особый класс образований, что в данном случае не имеет места.

Действительно, соображения, которые против этого приводит Marty (Ztschr. f. Psychol., том 40, стр. 1 и след.), а в особенности логические трудности на стр. 7 и след., не потеряли, как мне кажется, силу и после ответа Мейнонга (там же, том 41, стр. 1 и след.). Ведь речь идет здесь не о специальной системе логики, а только о самых общих необходимейших условиях логического соглашения.

Находятся ли допущения в отношении субординации или координации к суждениям – представляет основную и существенную разницу для ясного понимания: оба отношения ни в каком случае не могут существовать одновременно. В крайнем случае вопрос, которое из них имеется налицо, можно оставить открытым. Это и делает в последнее время Мейнонг, когда он предоставляет («Über die Erfahrungsgrundlagen unseres Wissens» 1908, стр. 60, примеч.) тем, кто предпочитает субсуммировать допущения под суждения, называть их «суждениями фантазии».

Впрочем, я не хочу утверждать, что положительное толкование всех тех случаев, которые Мейнонг понимает под словом «допущения», было бы легкой и уже вполне удовлетворительно решенной задачей. И то, что он называет «чувствами фантазии», также, несомненно, создает в учении о чувствах новое затруднение среди других и без того достаточно многочисленных.

40

В статье «Psychologie und Erkenntnisstheorie» (Münchener Akademie, 1891) я уже упомянул на страницах 31 и 32, что в этом пункте находится ключ к важнейшей проблеме в учении о происхождении понятий. Такие понятия, как бытие, необходимость и т. д. вовсе не происходят из внутреннего восприятия, в старом Локковском смысле, из сознания функции, а из сознания определенных свойств образований, так сказать, из внутреннейшего восприятия. Об этом подробно трактует Husserl, Log. Unt. II, 611 и след.

41

Наше изложение в некоторых отношениях имеет точки соприкосновения с многочисленными исследованиями Мейнонга и его учеников по вопросу о комплексах, предметах высшего порядка, идеальных предметах, между тем как в других они не соприкасаются. То же самое относится к понятию «воззрений» у Эббингауза. Мы видим из этого, как с разных сторон в новейшей психологии обнаруживается потребность отделить от явлений ничто другое, что тоже представляет содержание сознания. Ср. окончание этой статьи.

Для точности необходимо по поводу так называемых образований сделать еще одно различение, которое мы не хотели бы совершенно обойти. Гуссерль справедливо указывает, что понятия «равносторонний треугольник» и «равноугольный треугольник» различны, а все же выражают одно и то же. Он говорит поэтому о различном «значении» при одном и том же «предмете». Точно также суждение «a > b» по сравнению с «b < a» имеет другое значение, но выражает то же отношение вещей (Log. Unt., II, 46 и след.). Аналогично обстоит дело в совокупностях: a + b и b + a представляют одну и ту же сумму, переложенная мелодия есть та же мелодия, и все же совокупности, рассматриваемые как образования, не тожественны. Почти то же можно, как мне кажется, сказать по поводу ценностей (я отдаю преимущество a перед b, отвергаю b сравнительно с a). И все-таки нет надобности вводить ради этого совершенно новое понятие сравнительно с понятием образований, а нужно только отделить существенное в образовании от несущественных модификаций. Несущественным же мы называем при этом все, что не представляет разницы для обычной деятельности мышления (или в ценностях для дальнейших чувствований, актов воли, поступков). Здесь выступает на сцену известное в логике понятие эквивалентности. Ведь из a > b и b < a можно сделать один и тот же вывод. Таким образом мы различаем от самого образования также еще и существенное, инварианту, которая выражается одинаково одним и другим предложением, но, конечно, не может быть сама по себе выделена и выражена.

Гносеологическое понятие «предмета», которое в последнее время подверглось живому обсуждению, потребовало бы особого рассмотрения. Предметом называют, как мне кажется, все, что мыслится в общем понятии, или же что само есть таковое. Впрочем, в данной последовательности мыслей мы можем этого вопроса не касаться.

42

Путем простого рассуждения я старался доказать (Tonpsychologie, I, стр. 33, II стр. 222), что, действительно, бывают незаметные изменения явлений (или, как я тогда выразился, изменения ощущений). Многие с моим доказательством согласились, у некоторых же оно вызвало возражения. В нем совершенно ошибочно усматривали смешение изменений раздражений с изменениями ощущений. Все же я готов согласиться, что этот тезис, за который затем заступился также G. E. Müller, (Ztschr. f.Psychol., X, стр. 79), снова требует детального рассмотрения. Он совпадает с утверждением непрерывных изменений ощущений. Если допустить исключительно прерывистые изменения ощущений и это, уже само по себе чрезвычайно невероятное, допущение дополнить еще некоторыми другими, тоже крайне невероятными гипотезами, то тогда можно избежать этого вывода. Но здесь достаточно будет подчеркнуть возможность, а не действительное или необходимое существование незаметных изменений явлений.

43

Ср. формулы числовых отношений между запоминаемым и забываемым материалом, правильность в скорости забывания при определенных условиях, так называемую тенденцию к персеверации представлений, аналогию в «установке» в моторной области и в области представлений (Laura Steffens, Ztschr. f. Psychol. ХХШ, стр. 241 и след.), задержки, обусловленные одинаковыми элементами заучиваемого материала (Ranschburg), наблюдения над описками и оговорками и многие другие.

Очень общим и всегда поражающим наблюдением при опытах над памятью является противоречие между субъективным чувством правильности и объективной верностью результата, в котором самостоятельное развертывание явлений второго порядка особенно ясно доходит до сознания испытуемого. «Часто ряд протекает так, как будто вы в нем никакого участия не принимаете, и вы весьма изумлены, когда впоследствии слышите от руководителя опыта, что ряд протекал совершенно правильно..

Но нередко происходит и обратное: вы с удовольствием думаете, что вы сказали ряд правильно, но потом, к сожалению, узнаете о той или другой сделанной ошибке». Эббингауз. Основы психологии. Том I. Выпуск 2-й. Перевод Г. А. Котляра, стр. 198.

Исследования реакций на «слова-раздражители» также дают множество доказательств автоматизма памяти. Отсюда возникла мысль посредством таких рядов опытов открыть такие переживания, которые либо сами по себе ускользают от произвольного воспоминания испытуемого, либо умышленно скрываются им.

44

См. «Ueber Gemütsbewegungen», Ztschr. f. Psychol. XXI, стр. 93 и след.

45

Оно не состоит, конечно, в самих этих интеллектуальных функциях, которые образуют лишь необходимую основу, а вырастает над ними, как своеобразная функция. Выражение «интеллектуализм» поэтому совершенно не характеризует этого воззрения.

46

То, что Джемс соединяет в собирательном слове «fringes» при более детальном рассмотрении, быть может, и сведется в большинстве случаев прежде всего к внутренним моментам, а именно, к отношениям, которые мыслятся в неопределенной форме при некоторых выражениях и оборотах речи. Но абстрактное мышление, присоединяющееся здесь к образному представливанию, приводит именно к функциональному (ср. Marty Ztschr. f. Psychol., Ш, 316 и след. 327).

47

См. направленные в эту сторону рассуждения Meumann'a (Archiv f. d.gesamte Psychol. II, стр. 33—34).

48

Статьи Балдвина, Иорда, Бодена, Кинга, Александра и других. Д-р Перри уже перешел через Рубикон.

49

Я пытался доказать в своей «Психологии», что в качестве познающего нам достаточно «промелькнувшей мысли».

50

G. E. Moore. Mind, том XII, стр. N. S. 450.

51

Paul Natorp. Einleitung in die Psychologie, 1888, стр. 14, 112.

52

Выражаясь образно, можно определить сознание, как универсальный растворитель, заключающей в себе в скрытом или явном виде всевозможные роды психических актов и фактов. Ladd: Psychology, Descriptive and Explanatory 1894, стр. 30.

53

Конечно, здесь, как и всюду, отношения пережиты, представляют собою члены первоначально хаотического состава, не-воспринимаемого опыта, а каждая сторона их – части его.

54

Я намерен высказаться по поводу репрезентативной функции не-воспринимаемого опыта вообще в другой статье. Вопрос этот завел бы нас слишком далеко в область общей теории познания, и потому ему не место здесь.

55

«Grundzüge der Psychologie» т. I, стр. 48.

56

Ср. A. L. Hodder. «The Adversaries of the skeptic» N. I., 1899 стр. 94 —99.

57

Я ограничиваю свое изложение ради простоты «внешней» реальностью. Но существует еще и система идеальной реальности, в которой комната играет роль. Отношения сравнения, классификации, порядка, ценности тоже упрямы и назначают комнате определенное место, не в пример расплывчатости ее положения в рапсодии следования наших мыслей.

58

Замечательна двусмысленность этого термина, употребляемого иногда в объективном, а иногда в субъективном смысле.

59

В Psychological Review июля этого года д-р R. В. Perry изложил свой взгляд на сознание, в котором ближе всех других известных мне авторов подходит ко мне. Д-р Перри считает, что поле опыта, раз оно представляет собой настоящее, является «фактом». Оно становится «мнением» или «мыслью» лишь ретроспективно, когда новый опыт, обдумывая тот же объект, изменяет и исправляет его. Но поправка в свою очередь исправляется, и, таким образом, опыт целиком представляет собою процесс, в котором первоначально объективное постоянно становится субъективным, становится нашим пониманием объекта. Я очень рекомендую прекрасную статью д-ра Перри своим читателям.

60

Я отчасти изложил этот вопрос в Mind т. X, стр. 27, 1885, и в Philosophical Review, т. II, стр. 105, 1895. См. также статью С. A. Strong'a в Journal of Philosophy, Psychology and scientific Method, т. I, стр. 253, 12 мая 1904 г. Я сам надеюсь скоро вернуться к нему на столбцах этого журнала.

61

Мне вспоминается Спенсеровское доказательство «преображенного реализма» (transfigured realism) (его учение о существовании абсолютно не-мысленной реальности), как великолепный пример невозможности установить полную разнородность мысли и вещи. Все с трудом собранные им пункты разногласия понемногу переходят в противоположность и допускают множество исключений.

62

Я здесь имею в виду полную внутреннюю жизнь, когда уму предоставлена свободная игра со своим материалом. Конечно, свободная игра ума ограничивается, когда он стремится копировать реальные вещи в реальном пространстве.

63

Доклад, прочитанный на 5-м интернациональном конгрессе психологов в Риме.

Content

Новые идеи в философии. Сборник № 4. Что такое психология?

Предисловие

В. Шуппе. Понятие психологии и ее границы

К. Штумпф. Явления и психические функции

Уильям Джемс. Существует ли «сознание»?

Теодор Липпс. Пути психологии

1