Новые идеи в философии. Сборник № 6. Существует ли внешний мир?

Ю. Филипченко.

Предмет зоопсихологии и ее методы

За последнее время сперва в немецкой, а затем и в русской литературе снова всплыл вопрос о «думающих лошадях». Мы говорим – снова, так как одна из этих лошадей, именно «умный Ганс» нашумела в Берлине уже около 10 лет тому назад. Однако, после исследования этой лошади специальной научной комиссией с профессором Штумпфом во главе интерес к «умному Гансу» быстро исчез, так как комиссия высказалась против признания у него настоящих разумных способностей и склонна была объяснить все поступки этой любопытной лошади путем подачи ей знаков со стороны кого-нибудь из присутствующих, подачи, часто совершенно непредумышленной и невольной. Тот же «умный Ганс», который мог читать, считать, владел простейшими математическими действиями, знал стоимость монет и пр., становился в тупик перед самым незамысловатым вопросом, если решение последнего было неизвестно никому из присутствующих.

После смерти своего первого владельца «умный Ганс» перешел к богатому купцу Краллю, который продолжал работать над ним в том же направлении, а также подверг обучению двух новых лошадей, арабских жеребцов «Магомета» и «Царифа». Около года тому назад он выпустил обширное исследование об этих лошадях, где описываются результаты, еще более интересные, чем удалось получить прежде с «умным Гансом». Достаточно сказать, что у г-на Кралля животные проделывают не только четыре арифметических действия, но даже возвышают в степень и извлекают корни (вплоть до корня пятой степени), ими выработан вместо простого выстукиванья числа копытом более удобный способ обозначения чисел (единицы выстукиваются правой ногой, десятки левой, сотни опять правой и т. д.), общепринятая орфография переиначивается на свой собственный, «лошадиный» лад и пр.

Появление книги Кралля, несмотря на парадоксальность всех этих данных, снова привлекло к думающим лошадям всеобщее внимание, что выразилось прежде всего в появлении по этому вопросу целой литературы. В реферате Гемпельманна[1], появившемся в конце ноября 1912 года, указано уже 28 статей и заметок о лошадях Кралля; теперь число их, конечно, уже значительно больше.

Как это обычно бывает, среди лиц, высказывавшихся по поводу данных Кралля, нашлись и сторонники и довольно ярые противники признания разумности у лошадей; не было недостатка и в просто колеблющихся, настаивающих на необходимости более тщательного изучения этого явления. Несмотря на наличность довольно сурового приговора по поводу разумных способностей «умного Ганса» со стороны прежней комиссии профессора Штумпфа, среди сторонников Кралля оказались такие имена, как Геккель, Оствальд, Циглер и др.

Мы не будем, однако, разбирать здесь этого вопроса более подробно – и в силу двух причин. Во-первых, в русской литературе появились уже специальные статьи о думающих лошадях В. А. Вагнера (в газете «Речь») и Н. А. Холодковского («Русское Богатство» 1912 г. № 3). Во-вторых, нас интересует сейчас более общий вопрос вообще о разумности животных, вопрос, с которого наиболее естественно начать обзор более новых данных зоопсихологии, а для решения этого вопроса злободневный спор об «умном Гансе», Магомете и Царифе едва ли можно признать особенно пригодным. Однако, самая возможность подобного спора служит наглядным доказательством того, что вопрос о разумности в животном царстве не так уже прост и требует более подробного рассмотрения.

Допущение, что животные, по крайней мере, высшие, наделены, подобно человеку, разумными способностями, составляет довольно распространенное убеждение среди широкой публики. Было время, когда в этом не сомневались и лица, специально занимавшиеся этим вопросом. Достаточно будет, если мы назовем среди них из более известных имен Дарвина, Роменса, Вундта и многих других. Однако, по мере накопления все новых и новых наблюдений и оценки их при помощи критического метода, убеждение это сильно поколебалось, и в настоящее время, если и нельзя считать (как делают некоторые) отсутствие разума в животном царстве доказанным, то все же приходится признать, что центр тяжести психологии животных лежит отнюдь не в разумных способностях.

Если мы начнем разбор этого рода данных с существ более низших, например, с насекомых, которых многие из прежних наблюдателей тоже были не прочь наделить настоящими разумными способностями, то относительно них, мы увидим, теперь уже не может быть ни малейших сомнений, что разумных способностей они лишены совершенно. Жизнь насекомых так сложна, многие из их действий отличаются такой чрезвычайной сложностью, что с первого взгляда это может показаться странным. Однако, наблюдения целого ряда выдающихся исследователей, среди которых первое место принадлежит Фабру, с несомненностью говорят, что все богатство и сложность психической жизни насекомых сводится без остатка к деятельности инстинктивной.

Как бы мы ни определяли понятие инстинкта, наиболее характерной особенностью его, в отличие от действий чисто разумных, является бессознательная целесообразность. Закрепленный в течение ряда поколений путем естественного подбора каждый инстинкт отличается удивительной целесообразностью иногда настолько яркой, что Фабр, например, говорит не раз о «мудрости инстинкта». Одаренное известным инстинктом животное не нуждается ни в обучении, ни в упражнении и отлично выполняет все свои действия с первого же раза; однако, в то же время оно лишено сознания их цели и становится в тупик в тех случаях, когда условия меняются. Книга Фабра[2]– хотя бы его классические наблюдения над песочными осами, или любое исследование по биологии и психологии насекомых – дает нам множество примеров этого рода. Тот же самый сфекс, который умерщвляет своих жертв, парализуя жалом их нервные центры, не способен втащить их в норку иначе, как за усик; халикодома, продолжающая строить ячейку, хотя она уже дана ей в готовом виде и наполнена запасами меда; бесконечное множество подобных же примеров из жизни как одиночных, так и общественных насекомых – все это с несомненностью говорит за то, что наиболее сложные действия их имеют в своей основе лишь одни инстинкты и лишены той сознательной целесообразности, которая характерна для действий разумных.

Однако, многие не склонны отвечать на этот вопрос столь безапелляционно и готовы допустить у насекомых при несомненном преобладании действий чисто инстинктивных и незначительную, правда, долю разума. Это делает, например, тот же Фабр, которому в нашем знакомстве с психикой насекомых мы обязаны, пожалуй, больше, чем кому бы то ни было. Из других более известных в настоящее время имен можно назвать швейцарского психиатра и знатока жизни муравьев Фореля и некоторых других.

Было бы слишком долго разбирать здесь те аргументы, которые приводились ими в пользу этого воззрения, точно так же, как и те возражения, которые выдвигались противоположной стороной. Можно лишь указать при этом на одно в высшей степени важное соображение, значение которого особенно сильно подчеркивается одним из крупных зоопсихологов нашего времени – Васманом. «Мы не имеем права, пишет он, приписывать животным никаких высших психических функций, как только те, какие они, видимо, обнаруживают… Эти психические процессы (инстинктивные) образуют в человеке наиболее низко стоящие и наиболее простые формы душевной деятельности; поэтому по ним мы должны прежде всего оценивать и проявления животной душевной жизни; рассуждение и свободный выбор мы можем привлекать на помощь, как основание для объяснения, только там, где этих простейших бессознательно-целесообразных ассоциаций оказывается недостаточно»[3].

Если подойти с этой точки зрения – оспаривать которую во всяком случае очень трудно – к тем фактам, которые приводят, например, Фабр или Форель в доказательство разумности насекомых, то их трудно признать достаточными. В частности те факты, на которые ссылался Фабр, чрезвычайно обстоятельно и остроумно разобраны в одной из книг Вл. Вагнера[4], разбор других возражений можно найти в упомянутой выше книге Васман, – к ним мы и отсылаем читателя.

Мы нарочно начали с насекомых, которые и по своей организации и по биологическим особенностям занимают одно из высших мест среди беспозвоночных животных. Если вся психическая жизнь насекомых сводима на действия чисто инстинктивные и не требует для своего объяснения допущения разума, то тем более мы не в праве ожидать разумных способностей у других беспозвоночных, стоящих во многом ниже насекомых. И, действительно, поиски разума у самых различных представителей этой наиболее обширной группы животного царства приводят повсюду к тому же – отрицательному – результату.

Теперь мы должны перейти к высшему типу животных, – к животным позвоночным, заключительным звеном которых является человек, и посмотреть, как обстоит дело в этом отношении у них. Отрицание разумности даже у наиболее высоко стоящих беспозвоночных вроде насекомых, конечно, ровно ничего не говорит о том, присущ разум позвоночным животным или нет: здесь a priori возможно как то же самое положение вещей, так и диаметрально противоположные отношения. Чтобы сократить рассмотрение этого вопроса, мы оставим и здесь психику низших позвоночных совершенно в стороне и остановимся, главным образом, на их высшем классе, именно, на млекопитающих.

Казалось бы, наличность разума у млекопитающих не может возбуждать ни у кого никаких сомнений, так как многочисленные данные этого рода из жизни собак, лошадей и других близких к человеку животных известны каждому. Дело, однако, в действительности обстоит далеко не так. Правда, в произведениях многих, даже известных специалистов постоянно можно найти указания, что разумные способности у этих животных, несомненно, существуют и притом в форме, довольно близкой к человеческому разуму. Однако, утверждение это теряет свою несомненность, если мы обратимся к опытам, поставленным специально для выяснения этого вопроса, а также к более точным наблюдениям. Особенно интересны в этом отношении опыты целого ряда американских исследователей, – Торндайка, Хобхуза, Киннемана, произведенные, главным образом, над обезьянами.

Несмотря на всю человекоподобность поведения последних, внимательное изучение его привело трех названных исследователей к почти единодушному заключению, что у обезьян можно говорить лишь о тех или иных ассоциациях по смежности или по сходству, а отнюдь не об истинных умозаключениях. «Относительно обезьян, точно так же, как и относительно остальных млекопитающих, мы имеем положительные доказательства в пользу отсутствия у них какой бы то ни было общей мыслительной способности», пишет, например, Торндайк[5].

Приблизительно к такому же заключению пришел на основании целого ряда опытов и Морган относительно собак: он находит, что и у них совершенно отсутствует мыслительная способность.

Довольно подробно разобран вопрос о разумности позвоночных животных в недавно появившейся книге нашего русского зоопсихолога Вл. Вагнера[6]. Он считает, что последние, в отличие от беспозвоночных, не лишены элементов разумных способностей, именно, памяти и способности к ассоциациям. Память у всех представителей позвоночных идентична с памятью человека и принципиально отлична от инстинктивной памяти беспозвоночных. Ассоциации у млекопитающих и птиц также, несомненно, имеют место, но лишь постольку, поскольку речь идет об ассоциации действия с предметом и действия с действием: ассоциации же по сходству у животных не могут считаться доказанными. Переходя к высшим разумным способностям (целепонимание, умозаключение, абстракция), Вл. Вагнер, однако, категорически отказывается признать их существование у кого-нибудь даже из наиболее высоко организованных позвоночных и считает их присущими лишь человеку. – Таким образом, он в общем сходится во взглядах с вышеупомянутыми американскими исследователями. Правда, разумная способность в ее наиболее элементарной форме не отрицается им у животных совершенно, но, во всяком случае, вводится в очень тесные рамки.

Наиболее ярым противником разумности каких бы то ни было животных, все равно, будут ли это существа более низко организованные вроде насекомых или же высшие представители типа позвоночных (за исключением, конечно, человека), является Васман. Разбору этого вопроса посвящена одна из его более крупных работ «Instinkt und Intelligenz im Tierreich»[7], где собраны как все имеющаяся по этому вопросу литературные данные, так дано и освещение его с более общей точки зрения. Как бы ни относиться к мировоззрению самого Васмана, являющегося не только крупным биологом и зоопсихологом, но и сторонником чисто теологического взгляда на вещи, с его книгой приходится очень считаться.

Нельзя не отметить, что к вопросу о разумности животных, особенно у защитников его положительного решения, примешивается нередко еще один элемент, именно, опасение, чтобы, отвергнув разумные способности даже у высших позвоночных, не сойти с строго эволюционной точки зрения. Мы знаем, что, как выразился Дарвин, человек обязан своим существованием длинному ряду предков; мы знаем затем, что все его особенности произошли от других особенностей, бывших в свое время у наших животных предков. Значит – нередко делают вывод – разумность человека могла произойти лишь из чего-нибудь подобного же ей у существ, стоявших на более низкой ступени развития – следовательно, разумные способности должны быть хотя бы у высших животных.

Однако, прошло уже время, когда старинное изречение «natura non facit saltus» являлось своего рода «золотым правилом» биологии. С появлением на сцену мутационной теории де-Фриза, с возникновением так называемого учения о свойствах, взгляд на эти вещи сильно изменился, и теперь даже сторонники существования медленных и постепенных изменений не отрицают, что во многих случаях новые свойства, новые особенности возникали, вероятно, внезапно, без всяких переходов, путем скачка. А если это так, то нет ничего невозможного в том, что яркая искра разума могла зародиться у предков современного человека без каких бы то ни было переходов, совершенно внезапно. Следовательно, мы можем решать вопрос о разумности животных совершенно объективно и спокойно, без каких бы то ни было предвзятых мыслей и без опасения, что в случае отрицательного ответа на него мы будем немедленно взяты под подозрение «в неблагонадежности по эволюционной части».

Так или иначе, можем ли мы теперь категорически ответить на вопрос, присуща ли разумность одному человеку или же он разделяет ее с высшими представителями царства животных? Пожалуй, благоразумнее будет воздержаться от этого и оставить вопрос о разумных способностях животных на некоторое время под сомнением, хотя (как кажется, в частности, пишущему эти строки) то, что мы уже знаем теперь, скорее говорит против разумности в животном царстве, чем за нее, особенно если понимать под разумом не только его элементы вроде памяти или простейших ассоциаций, а брать это понятие в той форме, которая присуща человеку.

Как бы то ни было, центр тяжести зоопсихологии лежит отнюдь не в изучении разумных способностей животных, а совсем в другом, именно, в исследовании животных инстинктов, так как психология животных, даже наиболее высших, есть психология инстинктов по преимуществу.

Мы сказали – инстинктов, но ведь одними разумными актами и инстинктами не исчерпывается вся психика человека: если оставить совершенно в стороне его высшие, волевые и сознательные психические акты, то все же среди низших, автоматических и бессознательных актов мы имеем, помимо деятельности инстинктивной, еще обширное количество рефлексов. – Каково же значение актов чисто рефлекторных в психике животных и нельзя ли свести последнюю, по крайней мере, у низших форм на одни рефлексы без всякого участия инстинктов?

Что жизнь наиболее низко организованных животных состоит, быть может, из одних рефлексов, при том рефлексов довольно простых, это в общем довольно вероятно. Однако, существует целое направление, старающееся свести к рефлекторным актам жизнь даже более высокоорганизованных животных вплоть до насекомых и даже позвоночных, при чем сторонники этого взгляда рассматривают инстинкты лишь как более сложные рефлексы.

Основателем и самым видным представителем этого направления является один из крупнейших американских биологов Жак Леб[8]. – В свое время этим исследователем совместно со многими другими была разработана так называемая теория тропизмов, согласно которой движения одноклеточных организмов, точно так же, как и растений, объясняются на почве раздражимости или чувствительности, т. е. способности реагировать на те или иные воздействия внешнего мира. Под влиянием тепла возникает движете к нему или от него – положительный или отрицательный термотропизм, под влиянием света возникает подобный же фототропизм или гелиотропизм, сила тяжести служит источником геотропизма и т. д. Не останавливаясь на этой теории и приложимости того толкования, которое дает Леб, даже к простейшим, отметим лишь, что он переносит ее целиком и на высших многоклеточных животных.

Стремление многих животных, например, к свету, по Лебу, есть не что иное, как тот же гелиотропизм, который управляет движениями головки подсолнечника; выползание гусениц одной из бабочек (златогузки) весной на вершину дерева, где они находят первую пищу в виде молодых почек, он обозначает, как положительный гелиотропизм, сохраняющийся у гусениц лишь до тех пор, покуда они голодны. Совершенно подобным же образом ряд сложных инстинктов животных, заставляющих их отыскивать пищу, является, по Лебу, не более, как хемотропизмом, т. е. стремлением к известным химически действующим на протоплазму веществам, и по существу мало отличным от того хемотропизма, под влиянием которого белые кровяные шарики поедают бактерий. Охватыванье самки самцом во время полового акта есть частный случай стереотропизма, т.е. стремления приводить свое тело в соприкосновение с твердыми телами, и т. д. и т. д.

Теория Леба, несмотря на ряд направленных против нее возражений, нашла целый ряд сторонников. Один из них – Бетэ – выпустил специальную статью, посвященную вопросу – «Имеем ли мы право приписывать муравьям и пчелам психические способности?»[9]. Автор отвечает на этот вопрос решительным «нет» и видит в насекомых простые «рефлекторные машины», сравнивая их даже с игрушкой, которая приводится в движение путем притяжения магнитом. Например, выход муравья из гнезда за пищей и обратное возвращение с ней домой объясняется в высшей степени просто: присутствие ноши вызывает рефлекс – движение к гнезду, ее отсутствие – другой рефлекс – движение от гнезда.

Нечего и говорить, что теория Бетэ вызвала самый резкий отпор и всестороннюю критику со стороны других знатоков жизни насекомых. Не останавливаясь на ней подробно, укажем лишь две наиболее интересные статьи – Васмана[10]и Буттель-Рипена[11]. Едва ли нужно говорить, что и оба этих автора, и ряд других, не менее известных, специалистов категорически отказались присоединиться к Бетэ и рассматривать сложнейшую инстинктивную жизнь насекомых, как подобный рефлекторный механизм.

Подобным же образом ряд различных зоопсихологов и просто биологов подвергли не менее суровой критике общую теорию Леба о сведении всех инстинктов животных к одним тропизмам. Несостоятельность последней для каждого непредубежденного человека настолько ясна сама по себе, что мы можем не останавливаться здесь на этом. Укажем лишь, что подробную критику воззрение Леба в имеющейся на русском языке литературе можно найти, во-первых, в упомянутой выше книге Васмана и, во-вторых, в одной из книг Вл. Вагнера[12], который остроумно называет теорию Леба «монизмом снизу», противопоставляя его «монизму сверху», который готов мерить психику всех животных человеческим масштабом, доходя до признания разумной деятельности даже у простейших.

Итак, несмотря на наличность теории Леба, Бетэ и других, мы все же с полным правом можем сказать, что психическая жизнь животных, по крайней мере, высших, т. е. позвоночных, членистоногих, моллюсков, сводится, главным образом, к инстинктам, которые достигают у многих из них необычайной сложности. Что касается до рефлекторных актов, то у высших животных, как и у человека, они играют подчиненную роль, и изучение их есть и здесь предмет не столько психологии, сколько нервной физиологии. Вл. Вагнер вполне правильно определяет в качестве психической деятельности лишь инстинкт и разум, противопоставляя им деятельность допсихическую, рефлекторную, которая, по его мнению, лежит уже за пределами психологии в точном смысле слова (см. его «Биологические основания» т.II, гл. 1).

Богатство психической жизни животных инстинктами и делает ее особенно интересным объектом изучения для психолога. Инстинктивных актов много, конечно, и у человека, но они маскируются здесь разумною деятельностью, высшими волевыми и сознательными актами, изучением которых и занята, главным образом, психология человека. В частности у последнего инстинкт, т. е. врожденный автоматизм, может быть смешан с привычкой, т. е. результатом личного упражнения, который стал уже стереотипным, хотя эти два рода явлений не имеют между собой по своему истинному характеру ничего общего. Зоопсихология тем и важна для нас, что в ней мы знакомимся с низшей ступенью психической жизни, инстинктом, притом в его наиболее чистой форме.

Таково значение этой дисциплины и мы должны остановиться теперь на вопросе, каковы те приемы, с помощью которых зоопсихологи изучают инстинкты животных, какими методами для своих целей располагает психология животных. – Вопрос о методах изучения инстинктов в животном царстве особенно подробно разработан Вл. Вагнером сперва в двух специальных работах, затем в недавно вышедшей книге по биопсихологии[13], так что мы остановимся здесь, главным образом, на взглядах последнего.

При изучении инстинктов как беспозвоночных, так и позвоночных животных, по Вагнеру, приходится пользоваться тремя методами или приемами. Первым из них является установление типа данного инстинкта и его колебаний: этот метод является основным и подготовляет материал для обработки его с помощью двух других методов. Задачей второго из них является установление родственной связи инстинктов близких друг к другу форм между собою, почему этот метод называется автором филогенетическим (филогения – учение о родственной связи организмов друг с другом или история развития известного вида в течение веков). Третьим методом является метод онтогенетический (онтогенез – история развитая особи), который исследует развитие инстинктов особи в течение ее индивидуального развития. – Остановимся на каждом из этих методов отдельно, при чем возьмем для них те же примеры, которыми пользуется и сам автор из своих многочисленных научных работ по биологии и психологии пауков, птиц и насекомых.

Итак, в чем заключается первый прием: установление типа данного видового инстинкта и его колебаний? Необходимость подобной работы ясна из того, что инстинкты, подобно всем как физиологическим, так и морфологическим особенностям живых организмов, обнаруживают известные индивидуальные колебания. Как для опытного глаза трудно найти двух животных, вполне похожих друг на друга, так и инстинкт одной особи всегда несколько отличается от подобного же инстинкта другой, и чем последние сложнее, тем эти индивидуальные вариации становятся более заметными. Между тем, желая установить родственную связь инстинктов друг с другом или развитие той или иной группы их в течение индивидуальной жизни особи, мы должны ясно составить себе представление о том, чтò именно является типом данного инстинкта и чтò – его индивидуальными колебаниями. Для решения этой задачи нам нужно прибегнуть к тому же статистическому приему, который всегда применяется при изучении явлений изменчивости, и этим путем мы легче всего ответим на поставленный нами вопрос.

Предположим, данный инстинкт слагается из ряда различных действий, на которые его можно расчленить. Наблюдая проявления его, т. е. эти действия, у возможно большего числа особей, мы замечаем, что первое из них является всегда однообразным, имея, скажем, форму а. Второе действие у большинства особей имеет тоже довольно стереотипный вид – b, но у некоторых экземпляров от него замечаются отклонения, так что его можно выразить на языке букв то в виде b+m, то в виде b+p, b+k и т. д. Подобным же образом третье слагаемое нашего инстинкта имеет вид то чистого с, то с+s, с+о, с+h и пр. В результате мы получаем целое уравнение вида

a+(b+m+p+k) + (c+s+o+h) + (d+e+n),

которое охватывает все индивидуальные колебания данного инстинкта. Типом же данного инстинкта явится более простое уравнение a+b+c+d, так как каждое из этих слагаемых входит в действия любой из произвольно взятых нами особей. – Мы не приводим здесь каких-либо конкретных примеров обработки того или иного инстинкта этим методом, так как последний довольно ясен и при изложении его в этой общей форме.

Устранение типа и индивидуальных колебаний для каждого из инстинктов имеет еще одно очень важное значение. Даже не прибегая к изложенному нами выше статистическому приему, внимательный наблюдатель может, в конце концов, установить, что данный инстинкт слагается из тех или иных типичных действий, т. е. имеет вид нашего уравнения a+b+c+d. Но вот он наталкивается на новую особь, у которой одно или некоторые действия обнаруживают индивидуальные колебания, т. е. на языке букв уравнение ее инстинкта будет a+(b+m)+(c+n)+d. Мы знаем, что это новые буквы (т. е. символизируемые ими действия) суть не что иное, как индивидуальные уклонения или колебания. Исследователь же, не прибегающий к нашему статистическому приему, легко может (что в действительности часто и бывает) взглянуть на дело иначе и объяснить эти новообразования результатом разумной деятельности животного под влиянием того или иного изменения во внешних условиях. Нечего и говорить, что подобное заключение будет совершенно ложным. «Более точные исследования, пишет Вл. Вагнер, доказывают нам, что эти случаи инициативы и проявления разумных способностей представляют собой колебания инстинктов и на самом деле никакого отношения к разумным способностям не имеют. Факты доказывают нам, что колебания эти представляют не продукт целепонимания животных, а лишь элементы более или менее сложного шаблона каждого данного инстинкта»[14].

Но вот, скажем, установление типа тех или иных инстинктов нами уже произведено и произведено не у одного какого-нибудь вида, а у целого ряда известных форм, относящихся к какой-нибудь одной систематической группе (семейству, отряду, классу). Мы знаем в то же время, что принадлежность к одной систематической группе с точки зрения современной биологии говорит прежде всего о кровном родстве данных организмов, об их общем происхождении от тех или иных предков. Это кровное родство отражается и на всех особенностях организации данных животных и на их физиологических отправлениях, и какую бы особенность мы с этой точки зрения ни взяли, мы найдем, что развитие ее у различных форм этой группы находится в зависимости от большей или меньшей близости их друг к другу. То же самое должно быть уже a priori и у инстинктов близких друг другу организмов, откуда возникает естественное стремление установить между ними подобную же генетическую связь. Это и достигается вторым методом зоопсихологии, методом филогенетическими как называет его Вл. Вагнер. В специальных работах последнего имеется многочисленный ряд примеров подобной филогенетической обработки инстинктов отдельных животных, выяснения их происхождения и связи друг с другом, но мы возьмем из них всего один случай.

Речь идет об инстинктах пауков, связанных с их архитектурой, т. е. с постройками ими гнезд и коконов для яиц. В виду разнообразия условий, в которых живут различные представители этой группы, легко можно было бы предположить, что каждый вид вырабатывал свои постройки независимо от других форм, так что никакой связи между инстинктами близких друг к другу видов быть не должно и сходные постройки (следовательно, и инстинкты) легко могут оказаться у различных представителей этого отряда, которые по своему систематическому положению имеют мало общего. Изучение архитектурных инстинктов пауков и обработка этого материала с помощью филогенетического метода привели, однако, Вл. Вагнера к совершенно обратному заключению, именно, что «архитектуры в подавляющем большинстве случаев бывают сходными у близко родственных между собой групп, а с другой стороны пауки, далеко отстоящие друг от друга в систематике, имеют постройки различного типа»[15].

Автор берет какой-нибудь из родов пауков и, выяснив строительные инстинкты относящихся к нему видов, устанавливает те признаки или особенности этих инстинктов, которые являются общими для всех видов, и те особенности, которые изменяются у отдельных видов. Разбор последних особенностей позволяет обычно расположить их в один, два или несколько рядов, которые являются филогенетическими рядами, т. е. показывают, как шло более или менее развитие данных инстинктов в этом роде пауков. Так, в роде Lycosa (куда относится общеизвестный тарантул) Вл. Вагнеру удалось установить два ряда филогении строительных инстинктов. К первому ряду он относит виды, которые имеют однотипный кокон, но устраивают все более и более сложное логово, ко второму же ряду принадлежат напротив, виды, логова не делающие и кокон которых систематически уменьшается в объеме. В другом роде пауков изучение строительных инстинктов его видов заставляет расположить последние в три филогенетических ряда и т. д.

Подвергнув подобной обработке инстинкты видов, относящихся к одному роду, исследователь, работающий с помощью филогенетического метода, переходит к различным родам одного и того же семейства. Как и в первом случае, при этом выясняются особенности, общие всем родам данного семейства, и признаки, в пределах его (т. е. у отдельных родов) изменяющиеся. На основании последних и здесь удается обычно установить подобные же ряды, показывающие, как шла эволюция родовых инстинктов. Именно этим путем Вл. Вагнеру удалось пролить свет на чрезвычайно своеобразные строительные инстинкты водяного паука (Argyroneta aquatica) и показать, что, несмотря на их оригинальность, они не представляют из ряда вон выходящего явления, а обнаруживают генетическую связь с подобными же инстинктами близких к ним родов.

Нечего и говорить, что подобным же образом может быть установлена филогения инстинктов в различных семействах одного и того же отряда и даже в более крупных систематических группах, но для этого необходима продолжительная подготовительная работа, которая еще только начинается, так как число животных, к инстинктам которых прилагался до сих пор филогенетический метод, еще очень и очень не велико. Во всяком случае, нельзя не признать, что в лице этого метода мы имеем уже теперь надежный путь исследования и прекрасное средство для выяснения генезиса инстинктов.

Третьим приемом, предложенным Вл. Вагнером для изучения психологии и в частности инстинктивных актов животных, является метод онтогенетический, выясняющий генезис инстинктов во время индивидуального развития, т. е. не у отдельных видов, а у особей одного и того же вида. Здесь мы должны сделать одну существенную оговорку, вытекающую, между прочим, из всего того, что было раньше сказано об инстинктах.

Как известно, последние отличаются от разумных способностей не только бессознательной целесообразностью, но и врожденностью, т. е. животному не приходится учиться тому или иному инстинктивному действию, а оно получает его сполна готовым и выполняет само в первый раз столь же хорошо, как и во все последующие. О каком же развитии инстинктов может быть речь, если эволюционируют, изменяются и совершенствуются в течение индивидуальной жизни лишь разумные способности?

Между тем эволюция инстинктов, несомненно, происходит, но не в виде усовершенствования одного и того же инстинкта, а в виде замены одного другим. «Там, где с возрастом инстинкты изменяются, говорит Вл. Вагнер, мы наблюдаем не развитие, а смену одних другими, при чем смена эта часто происходит без всякой внутренней связи сменяющих способностей» («Биолог. основания», Т. I, стр. 343). – Поясним сказанное одним, двумя примерами, которые мы опятьтаки заимствуем у Вл. Вагнера.

Общераспространенным явлением у пауков, как и у других членистоногих, снабженных твердым хитиновым панцирем, является акт линьки. Инстинкты, связанные с ним, однако, совершенно различны у особей различного возраста. Самые молодые паучки линяют прямо на теле матери, месте, в то время для них наиболее безопасном. Более взрослые особи линяют или на стенках материнской норы или в различных естественных почвенных углублениях, принимая при этом некоторые предосторожности. Наконец, пауки, уже приготовляющие себе собственные норы, линяют в последних, но предварительно закупоривают вход в нору для защиты от врагов во время этого болезненного состояния. Каждый из этих инстинктов приходит в свое время совершенно готовым и заменяет или вытесняет инстинкт предшествующей стадии.

Часто при этом подобная замена особенно заметна потому, что один инстинкт сменяется другим, ему прямо противоположным. Так, у молодых паучков многих видов имеется инстинкт собираться в общую кучу; позже же эта особенность заменяется непримиримой враждой друг к другу и даже стремлением поедать один другого. Гусеницы многих бабочек в молодости имеют зеленую покровительственную окраску и живут в это время и днем и ночью на зеленых частях растений; позже же, когда эта окраска заменяется другой, они выползают на листья и ветви лишь с наступлением темноты. Подобных примеров можно было бы привести, конечно, очень много, так как смена одного инстинкта другим – факт, чрезвычайно широко распространенный, и в этом отношении для онтогенетического метода представляется широкое поле исследования.

Интересно отметить, что в некоторых случаях данные онтогенетического и данные филогенетического метода сходятся, что, конечно, лишь подтверждает выводы, сделанные путем последнего. Так, Вл. Вагнер нашел, что развитие строительных инстинктов во время индивидуального развития тарантулов во многом повторяет ту картину их видового развития, которую можно нарисовать с помощью филогенетического метода. В этом нельзя не видеть, конечно, применения знаменитого биогенетического закона, который гласит, что развитие особи (онтогения) есть краткое и неполное повторение развития вида (филогении). Таким образом, этот закон (справедливый, между прочим, лишь очень с большими оговорками) имеет приложение и в психологии животных.

Таковы те методы, которые предложены до сих пор для исследования и изучения зоопсихологии. Каждый из них дает уже многое, если пользоваться только им одним, но еще более верные и полные результаты мы получим, применяя одновременно все три метода. – Может явиться, однако, вопрос, исчерпывается ли последними вся область зоопсихологии или же необходимо изыскание новых путей, новых приемов исследования, которые дадут еще нечто новое, ускользающее от разобранных нами выше методов?

Если даже оставить в стороне чисто физиологические приемы исследования, особенно приложимые при изучении фактов рефлекторных, то и то едва ли можно признать, что при исследовании инстинктов, помимо тех трех методологических приемов, которые разработал Вл. Вагнер, не может быть никаких других. Наука все время двигается вперед, открывает для себя при этом движении все новые и новые области, и это порождает и новые задачи и новые приемы исследования. В частности для зоопсихологии можно указать и теперь один из новых путей, который только еще начинает намечаться.

Последнее десятилетие характеризуется в биологии больше всего подъемом интереса к вопросам наследственности и их экспериментальному изучению. Одним из путей в этом направлении является образование и изучение помесей или гибридизация, иначе «менделизм» от имени Менделя, открывшего те законы, которые лежат в основе этого явления. Можно думать, что при этом «менделистическом» исследовании ряда форм получатся интереснейшие результаты и по отношению к наследственности инстинктов. По крайней мере и теперь имеются уже данные Каммерера о наследовании инстинктов, связанных с размножением, у жабы повитухи, при чем эти данные находятся в полном согласии с законами преобладания и расщепления, открытыми Менделем[16]. Во всяком случае, от этого направления в биологии, от экспериментального исследования помесей, можно ждать и теперь много интересного и для психологии животных. Столь же неожиданно могут открыться для нас и другие новые пути исследования.

Нам остается теперь коснуться лишь спора об объективном и субъективном методе в зоопсихологии. Оба этих термина принадлежат также Вл. Вагнеру, причем под субъективным методом он понимает тот путь исследования психологии животных, когда главным мерилом для оценки психической жизни животных признается наша собственная психика, душевная жизнь человека.

Большинство психологов стояли и стоят именно на этой точке зрения, т. е. считают, что обойтись при суждении о психической жизни животных без учета психики человека совершенно невозможно. «Единственное правило, пишет, например, Вундт, на основании которого мы можем судить о действиях животных, состоит в том, чтобы мерить их нашим собственным масштабом, рассматривать как действия одушевленных созданий». В том же духе высказывается и Роменс, именно, что психическая жизнь животных может быть понята лишь по аналогии с психической жизнью человека, почему и самый метод изучения ее он называет методом аналогии. Наконец, у Васмана, которого трудно упрекнуть в некритическом отношении к фактам зоопсихологического характера, мы опять-таки читаем: «и для научного понимания душевной жизни животных ключом должно будет служить также сравнение с человеческой душевной жизнью. Ибо человек не обладает способностью непосредственного проникновения в психические процессы животного, а может заключать о них только на основании внеш них действий, которые он воспринимает при помощи своих чувств» («Итоги сравнит. психологии», стр. 9).

Решительным противником этой точки зрения является во всех своих статьях и книгах Вл. Вагнер. Метод аналогии он называет не только субъективным, но и антропоцентрическим, иначе – «монизмом ad hominem», «монизмом сверху», так как при этом исходным пунктом является психология человека. Судить по ней о психической жизни животных представляется ему глубоко неправильными так как, идя этим путем, мы неизбежно придем к очеловечиванию животного, неизбежно припишем ему и разумные способности и многое другое, свойственное лишь человеку.

Вместо этого субъективного метода он предлагает метод объективный, который исходит из совершенно противоположной точки зрения и держится других приемов сравнения. По Вагнеру необходимо сравнение психики какого-нибудь животного не с психикой человека, а с формами, непосредственно предшествующими данной группе и за ней следующими (что и достигается разобранным выше филогенетическим методом). В этом отношении объективный метод всецело примыкает к учению, развитому еще Ламарком, о коренном различии психических способностей животных на разных ступенях их системы. Введение в изучение этого вопроса еще психики человека (кроме, конечно, тех случаев, когда дело идет о близких к последнему формах) является не более как методологической ошибкой. Предложенные Вл. Вагнером специальные методы или приемы для изучения психологии животных (определение типа данного инстинкта, филогенетический и онтогенетический методы) являются, по его мнению, лишь частными случаями и в то же время наглядной иллюстрацией сущности объективного метода.

Что касается до всех этих соображений, то нельзя не признать, что во многом нападки Вл. Вагнера на метод аналогии совершенно правильны. Именно благодаря некритическому применению этого метода создалась та «ходячая психология» животных, согласно которой последние наделены теми же душевными способностями, что и человек, и те «охотничьи рассказы», как метко назвал их Вундт, которыми изобилуют книги Бюхнера, Брэма и даже Ромэнса. Считать подобную психологию антропоцентрической и все ее приемы «монизмом ad hominem», конечно, совершенно правильно.

Но имеем ли мы право из-за этого отрицать метод аналогии целиком, как это делает Вл. Вагнер, может ли обойтись без аналогии даже самая объективная психология, не перестав при этом быть тем, что она есть, т. е. прежде всего психологией? Нам думается, что в этом отношении воззрения Вл. Вагнера представляют другую крайность и что без некоторого элемента аналогии с психикой человека невозможна никакая психология.

«…Человек не обладает способностью непосредственного проникновения в психические процессы животного, а может заключать о них только на основании внешних действий… Эти проявления душевной жизни животных человек затем должен сравнивать с собственными проявлениями, внутренние причины которых он знает из своего самосознания», пишет Васман, и против этого, конечно, трудно чтонибудь возразить. Если речь идет о строительных инстинктах животных, сравнение их с психикой человека, может быть, и не необходимо, но можно ли отрицать наличность элемента аналогии, как только речь заходит об инстинкте заботы о потомстве, о памяти, опыте, способности к ассоциациям и тому подобном?

Впрочем, необходимость подобных сравнений не отрицается, в конце концов, и самим Вл. Вагнером. В последней книге его мы читаем, например: «объективная биопсихология для решения своих задач также пользуется сравнением психических способностей животных и человека, но совершенно иначе… как по материалу сравнения, так и по способу его обработки» («Биол. основания». Т. I, стр. 250). Следовательно, стоя на самой объективной точке зрения, трудно избежать аналогий с психикой человека (нам единственно и доступной в полном объеме), почему нужно бороться не столько с самими аналогиями, сколько с тем антропоцентризмом, «монизмом ad hominem», который получается от некритического применения метода аналогий.

Зоопсихологии трудно не учитывать данных психологии человека еще и потому, что она является младшей сестрой последней, зародившейся значительно позже своей старшей сестры, которая во многом ее успела обогнать. Здесь повторяется то же явление, что и при развитии всех биологических наук: дисциплины, изучающие низшие формы, зарождаются позже подобных же дисциплин, посвященных высшим формам или человеку. Анатомия беспозвоночных животных зародилась, например, значительно позже, чем анатомия высших представителей животного царства, и долгое время носила на себе следы влияния последней: то же справедливо для эмбриологии, физиологии и т. д. Зоопсихология не составляет в этом отношении исключения из общего правила.

Однако, каждая из подобных «низших», если можно так выразиться, дисциплин оказывает по мере своего развития все большее и большее влияние на аналогичную «высшую» дисциплину и, наконец, сливается с ней в единое целое. То же самое будущее предстоит, вероятно, для зоопсихологии и психологии человека. Тем не менее и теперь уже мы можем сказать вместе с Вл. Вагнером, что «без полного знания биопсихологии полное знание психологии человека невозможно».

С. Суханов.

Патопсихология

I

С давних пор внимание исследователей психических явлений обращалось также и на проявления последних в аномальных состояниях; но надо сказать, что в течение длинного периода времени патология человеческого духа не давала сколько-нибудь прочного и интересного для психологов материала. Это объясняется отчасти, по крайней мере, тем, что и сама психопатология сравнительно недавно вошла в кадр признанных научных дисциплин, не так давно выработала свою методику; и в таком положении научная психопатология нового периода находится лишь немногим болеe одного столетия. Так как в психопатологии прежде обычно сводилось дело лишь к выяснению клинической стороны, – к описанию различных признаков, из которых со временем были выделены нозологические единицы, то понятно, что психопатология того периода не могла привлекать особенно внимание психологов, ибо она была погружена, главным образом, в собственные узкие интересы. Да и методика ее была еще настолько несовершенна, что не позволяла заниматься изучением более легких аномальных состояний; грубое же расстройство психической деятельности представляло интерес, преимущественно, для психиатра-клинициста. После того, как было выделено, оценено и классифицировано все то, в чем выражалось резкое поражение психики, явилась возможность заняться наблюдением и исследованием более тонких патологических состояний, считавшихся прежде относящимися к норме или не замечавшихся наблюдателями. За последние десятилетия в области психопатологии стали, между прочим, заниматься изучением так называемых функциональных расстройств; тут были выдвинуты на первый план различные психогенные признаки. Достаточно будет упомянуть пока, например, об истерических явлениях. Эти последние, странные и курьезные иногда с внешней стороны, заинтересовали не только психиатров, но и профессиональных психологов; и в западной Европе не раз в собраниях ученых обществ и на научных съездах те и другиеe совместно обсуждали вопрос об истерических явлениях. На гипотезах и теориях, предлагавшихся для объяснения истерии, лежит, без сомнения, печать представителей отвлеченной мысли. И если последние оказали здесь свою ценную услугу, то надо добавить, что и психопатология дала психологам богатый и обильный материал для решения, может быть, даже некоторых частных психологических вопросов. С другой стороны, с тех пор, как мы детальнее познакомились с психическим состоянием субъектов, стоящих на границе патологии и нормы, необходимым стал для психопатолога более обстоятельный и научно-психологический анализ наблюдаемых аномальных явлений; и это требовало от психопатолога углубления в вопросы чисто психологические, иногда далеко уводящие его от области клинической психиатрии.

За последние годы среди некоторых исследователей, изучающих аномальные психические состояния, все больше и больше обращается внимание на установление психологических законов, управляющих болезненными состояниями, и на выяснение чрез них психологических законов наших нормальных состояний. И, вследствие этой тенденции, стала обособляться новая научная дисциплина, носящая теперь довольно уже распространенное название «патологическая психология». В самое недавнее время появился и новый термин «патопсихология».

Действительно, некоторые субъекты с функциональными психическими аномалиями и с так называемыми психогенными симптомами дают богатый и любопытный материал для понимания многих сторон душевной деятельности человека, для уяснения многих сторон индивидуальной психологии. Эти данные, относящиеся к области «патопсихологии», освещают иногда своеобразно различные стороны душевной деятельности; они дают и нечто новое, помогающее нам лучше оценить, например, роль эмоциональной сферы или самые глубокие обоснования волевых проявлений и т. д.

Кроме того, следует заметить еще, что иной раз в аномальных состояниях встречаются изолированные до некоторой степени расстройства психики; так, например, может быть преимущественное поражение памяти; и эти случаи дают, конечно, ценный материал для более детального выяснения того, что такое память; некоторые законы, касающиеся ее, выступают, пожалуй, резче и ярче, если к самонаблюдению присоединяются еще также и факты из области патологии памяти.

Наконец, функциональные аномалии в области человеческого духа, показывают, что известные аномалии встречаются обычно, если не всегда, в определенном сочетании между собою; интересно указать, например, на то, что слабость морального чувства сочетается почти всегда с понижением интеллектуального чувства, выражающимся в наклонности данного субъекта к паралогизмам явно патологического свойства. Замечается, что навязчивые психические состояния комбинируются обычно с достаточно развитым моральным чувством.

То, что относится к функциональным психическим аномалиям, находящимся в связи с прирожденными уклонениями от нормы, не может быть резко и определенно отграничено от последней, и нашей психике свойственны некоторые функциональные недостатки в форме так называемых обмолвок, описок, очиток, забывания имен, иностранных слов, забывания впечатлений и намерений, в виде ошибочных действий. Freud, начав с изучения и анализа истерических признаков, нашел, что упомянутые и названные недостатки, свойственные нормальной психике, служат выражением тех же психологических законов, которые удалось впервые установить ему на основании наблюдений над душевным состоянием несомненных патологических субъектов. Пользуясь своеобразным методом, носящим название психоанализа, Freud приходит к выводу, что наши поступки и действия, считающиеся случайными и непреднамеренными, оказываются вполне мотивированными и детерминированными; и эти мотивы являются скрытыми от нашего сознания, остающегося словно в заблуждении и даже протестующего обычно против открывающейся мотивировки. Если вы забыли какое-нибудь имя собственное, то это вовсе – не случайность, в ваших прежних переживаниях при психоанализе обнаружится мотив, исходящий из области подсознательного. Когда кому-нибудь придется по ошибке подняться этажом выше или ниже и подойти к двери другой квартиры, а не той, какая именно нужна, то и здесь, в этом действии по рассеянности, найдется, наверное, определенный и, может быть, неожиданный для сознательного «я», мотив и известная целесообразность со стороны подсознательного «я». Хорошо известно, что при корректурах пропускаются по рассеянности часто определенные ошибки. И во всех подобных случаях сказывается своеобразное руководительство нашего подсознательного «я», если оно осталось без контроля со стороны сознательного «я».

Подсознательная область дает знать о себе и там, где должен бы, казалось, проявляться наш свободный выбор. Если вы предложите самому себе или кому-нибудь другому назвать, написать или представить в своем воображении какое-либо многозначное число, то окажется, что это делается под давлением пережитого, исходящего из области подсознательного. И здесь можно доказать, чем детерминировано то, что воспроизведено именно данное число, а не другое. Надо лишь уметь расшифрировать это; а такое расшифрирование требует иногда очень тонкого психоанализа, навыка и находчивости. То же самое детерминирование обнаруживается и тогда, если кто-либо захотел бы, по своему произволу и по выбору, написать, например, или назвать какоенибудь имя собственное, хотя каждый из нас имеет в запасе множество имен собственных, но сделать это должен под влиянием того побуждения, которое будет дано со стороны подсознательного «я». По-видимому, положение, что во всех этих случаях в основе имеется детерминирование, не носит в себе чего-либо невероятного или невозможного. Но объяснения и разгадка мотивов являются здесь настолько неожиданными для нашего сознания, что мы готовы иной раз признать их неприемлемыми. Кстати укажем на то, что Freud и его последователи дают примеры такого расшифрирования, которое является навсегда убедительным и для всех доказательным. Самый же основной факт детерминирования случайных и совершенных по рассеянности и ошибке действий, а также некоторых проявлений как бы свободного выбора, заслуживает, без сомнения, внимания психологов и представляет интерес для них, ибо тут открывается уже один из законов, управляющих нашей психикой.

Если мы обратимся к анализу того, что мы склонны забывать, то и тут, по мнению Freud'a, легко убедимся в том, что существуют для этого определенные мотивы, исходящие от того же подсознательного «я»; забывается обычно и скорее всего, в нормальных случаях, то, что связано у нас с неприятным чувством. Человеку свойственно нередко забывать сделать именно то, что ему не нравится; ему свойственно забыть пойти туда, куда идти ему неприятно. Понятно, что эти проявления подсознательного «я» будут сказываться резче, если сознательное «я» не вмешалось с своим моральным авторитетом в наши поступки. Несомненно, в процессе забывания или запамятования обнаруживается своеобразное вытеснение в область подсознательную некоторых переживаний; и среди них достаточное количество таких, которые связаны с аффективной окраской неприятного для нас свойства. И этот процесс вытеснения, происходит ли оно помимо нашей воли или же совершается сознательно, остается небезразличным для функциональных психических проявлений, ибо он отражается в виде тех или иных дефектных поступков и действий. Иной раз при этом происходит борьба двух наших «я», сознательного и подсознательного; и результирующая является следствием этой борьбы, в которой перевес будет на стороне сознательного «я», если оно достаточно сильно, богато своим содержанием и если то, что составляет его, покоится на прочном психическом синтезе. Все же то, что ведет к ослаблению последнего, способствует тому, что подсознательная область будет проявлять себя чаще и свободнее; и это особенно ясно и наглядно оказывается в некоторых патологических случаях.

Под влиянием идей, высказываемых Freud'oм и его последователями, возникли своеобразные психологические гипотезы. Так, например, Вlеuler создал не безынтересную гипотезу «комплексов». Только что названный автор, соглашаясь с тем, что в психической сфере можно говорить об относительной обособленности актов интеллектуальных, аффективных (эмоциональных) и волевых, придает большее значение второму из этих трех психических элементов; эмоциональным тонусом направляется течение чисто интеллектуальных процессов, именно, внимания и ассоциативного процесса. Эмоциональный элемент объединяет определенные группы представлений, иногда сложную цепь их, образующуюся при помощи ассоциаций. Некоторые из этих групп объединенных представлений окрашены ярким чувственным тоном; это и будет то, что носит название «комплекса». В психике человека, по мнению Jung'a, дают о себе знать разнообразные «комплексы», борющиеся между собою, вытесняющие один другой и берущие перевес над остальными. И с этой точки зрения можно говорить, пожалуй, о существовании в психике нашей своеобразных единиц, имеющих как бы некоторую самостоятельность. Опять-таки надо сказать, что эта борьба «комплексов» более всего бросается в глаза в патологических случаях.

Понятно само собою, что гипотеза «комплексов» доступна возражениям; она находится в противоречии с принятым в психологии учением об единстве сознания. Во всяком случае, она представляет интерес, и ее нужно принимать во внимание. По-видимому, при истерических состояниях происходит сознательное или случайное вытеснение того или иного «комплекса» в подсознательную область; и для него закрывается доступ до поры до времени в поле сознания; при чем, он не может быть приведен в связь с «я – комплексом». Это ведет к тому, что вытесненный «комплекс» дает знать о себе иными путями, ибо пребывание его в подсознательной области не безразлично для правильного проявления психических функций. Если аффекту, связанному с данным «комплексом», является закрытым нормальный выход, т. е., чрез сознательную область, то он получает, благодаря содержащейся в нем психической энергии, ненормальное превращение и перемещение. И такой «ущемленный» аффект трансформируется и обнаруживается уже иногда в форме телесных признаков, но психогенного происхождения. Freud говорит здесь о том, что в этих случаях совершается оригинальная «конверсия». Когда удается освободить «ущемленные комплексы», когда является возможность для них попасть, тем или иным путем, в поле сознания и быть отреагированными, то патогенное влияние их на психику прекращается; и тогда они перестают быть для нее своего рода «инородными телами», что сопровождается исчезновением телесных признаков, связанных с упомянутой конверсией. Интересно, что содержание и характер вытесненных и ущемленных «комплексов» забывается самим субъектом; он лишается возможности вспоминать о них. И, вследствие этого, необходимо было создать целую методику для обнаруживания этих «комплексов», погруженных в подсознательную область и лишенных благодетельного света сознания.

Какими же путями можно открыть и разгадать содержание этих патогенных «комплексов» с неотреагированным аффектом? Для этого нужно дать подсознательному «я» проявить себя в более удобных условиях. Например, если предложить субъекту, при отвлечении внимания от окружающих впечатлений, высказывать все, что ему приходит в голову, не стесняясь совершенно этим, то из отрывочных фраз и слов, кажущихся иногда даже бессмысленным набором тех и других, удается уловить содержание «ущемленных аффектов», так как подсознательное «я», конечно, даст знать о себе и прежде всего постарается освободиться от этих аффектов; следовательно, благодаря ему явится возможность познакомиться с этими патогенными «комплексами». Правда, надо иметь навык и уметь расшифровать бессвязный с виду лепет подсознательного «я».

Затем, для выяснения спрятавшихся от сознания «комплексов» применяется так называемый ассоциативный эксперимент. Он заключается в том, что экспериментатор предлагает испытуемому произнести слово, какое ему первым придет на ум, в ответ на слово, им услышанное. Для этого пользуются уже готовым заранее списком слов, среди которых преобладают имена существительные, достаточно прилагательных и глаголов, немного наречий и числительных. Время, через какое наступает ответная реакция со стороны испытуемого, измеряется, конечно, точным хронометром, регистрирующим и некоторые доли секунды. Понятно, что тщательно записывается все, что дается в ответ испытуемым на словораздражитель, произносимое экспериментатором.

Исследователи, создавшие ассоциативный эксперимент в области психических аномалий (Bleuler, Jung, Riklin), пользуются делением ассоциаций, получаемых этим путем, на несколько категорий: 1) внутренние ассоциации, возникающие, по мнению Wundt'a, на основании ассоциативного сродства; 2) внешние ассоциации, обусловленные привычными сочетаниями; 3) звуковые реакции; 4) остаточная группа: а) та реакция, которая делается понятной, если между словом – раздражителем и реактивным словом вставить промежуточное третье слово; в) бессмысленные реакции; с) отсутствие реакций; d) повторение слова, произносимого экспериментатором. Кроме квалифицирования полученных реакций при ассоциативном эксперименте, чрезвычайно важными является определение и оценка реактивного времени. Здесь необходимо заранее знать среднюю продолжительность последнего у здоровых субъектов, чтобы была возможность судить об аномальности тех или иных «комплексов». В некоторых патологических случаях наблюдается иногда столь заметное удлинение периода до наступления реактивного произнесения слова, что одно это уже обращает на себя внимание. И это обстоятельство дает возможность выяснить содержание интересующих нас «комплексов» у испытуемого; конечно, не одно удлинение реактивного времени имеет здесь значение; важны также и ошибки при репродуцировании, некоторые уклоняющияся от нормы реакции и проч.

Надо иметь большой навык в пользовании методикой ассоциативного эксперимента, чтобы можно было правильно им пользоваться. Несомненно, в такого рода опытах приходится учитывать самые разнообразные условия, имея их в виду при оценке полученных результатов. Когда предлагается испытуемому реагировать первым попавшимся ему словом на услышанное слово, то последнее, конечно, вызывает моментально изменение в эмоциях; если оно оживляет и делает более чувствительным какой-либо из комплексов, то подсознательное «я» обнаружит это в реактивных словах. И скрытые «комплексы», с их ущемленными аффектами, будут тормозить реакцию или даже извращать ее, что выразится в виде, например, бессмысленных ответов, странных и необычных реакций. То же, что не будет связано с такого рода «комплексами», будет сопровождаться правильными и обычными реакциями по отношению к данному субъекту. Иной раз словораздражитель не вызывает никакого ответа у испытуемого, приводя его в сильное замешательство; и это, между прочим, отмечается у истерических индивидуумов, для которых считается характерной высокая степень эмоциональной интенсивности «комплексов».

Среди различных методов, применяемых для выяснения роли и для определения патологических «комплексов», обращает на себя внимание так называемая психогальваническая реакция. Этот метод заключается в том, что испытуемое лицо при ассоциативном эксперименте вводится в электрическую цепь, чрез которую проходит ток незначительной силы. Сюда же включается гальванометр, наиболее чувствительный, например, зеркальный гальванометр Deprez-D' Arsonval'я. Если испытуемый, помещенный таким образом, воспринимает слово, произносимое экспериментатором, то можно иногда, при некоторых словах, отметить более или менее значительное передвижение полоски света, падающей от чувствительного гальванометра (Вinwаnger, Veraguth). И эта оригинальная реакция носит название, выше упомянутое. Наиболее заметное отклонение световой полоски, отбрасываемой гальванометром, совпадало с словами-раздражителями, задевавшими «комплексы», связанные с наиболее сильным аффектом. Исследователи, которые пользовались психогальванической реакцией, должны были, естественно, принимать во внимание различные условия, влияющие на проявление реакции; тут приходится считаться также с физическими моментами. Но, и помимо этих последних, всегда обычно удается опытному экспериментатору выделить роль и значение психического фактора.

Наконец, при психоанализе пользуются и тем материалом, какой доставляют сновидения. Freud и его последователи полагают, что наши переживания в сонных грезах могут помочь нам познать некоторые законы, касающиеся подсознательной сферы. Здесь Freud'oвская школа обращает внимание на то, что явное содержание сновидений имеет скрытый, символический смысл; и вследствие этой символизации, подавляющее количество наших сновидений (Freud) носит кажущийся характер бессвязности, спутанности, хаотичности и даже бессмысленности. Анализируя содержание детских сонных грез и бормотанья во время сна, названный автор убедился в том, что здесь общею чертою является исполнение желания, оставшегося неудовлетворенным; здесь все просто и ясно, здесь нет момента замаскированности. Хотя и у взрослых встречаются эти сновидения детского типа, но они отличаются обычно краткостью; кроме того, в них, помимо исполнения желания, скрывается еще и другой смысл. Чаще всего бывает так, что мысль, которая выражает пожелание, относящееся к будущему, заменяется картиной, протекающей в настоящем (Freud). Далее, чем запутаннее и страннее содержание сновидения, чем более в нем искажения, тем сильнее было стремление сонной психики замаскировать что-то, т. е. скрыть что-либо. И в случаях патологических это обстоятельство сказывается резче и определеннее. При существовании, например, аномальных «комплексов», скрывшихся в подсознательную область, это, без сомнения, будет отражаться на содержании сновидений; упомянутые «комплексы» дадут знать о себе и чрез сонные грезы. Надо и здесь уметь расшифрировать их истинный смысл; нужно отрешиться от распространенного предубеждения видеть в сновидениях лишь случайную игру образов отдыхающей психики. Можно сказать, что и содержание сонных грез не бессмысленно, как это кажется; оно также является, следовательно, детерминированным. «Комплексы» с наиболее сильным чувственным тоном обязательно дадут о себе знать в конструкции сновидений; это касается, конечно, и тех «комплексов», которые были вытеснены в подсознательную область и не всплывали в поле сознания.

II

Мы познакомились теперь, в общих чертах, с теми основными методами, которые дают возможность обнаруживать содержание и характер «комплексов», погруженных в сферу подсознательного; эти методы способствуют также выяснению некоторых сторон нашего подсознательного «я», проявляющего себя во многих патологических случаях. И, мне думается, будет не безынтересно познакомиться с тем, как возникло и развивалось это новое направление в патопсихологии. Хотя оно и связывается теперь с именем Freud'a, но надо вспомнить, что оно началось с своеобразного исследования Breuer'а – исследования, произведенного совместно Freud'ом. Breuer наблюдал одну больную девушку, 21 года; это была очень одаренная особа; у нее в течение двух лет существовал ряд телесных и душевных расстройств. У нее был спастический паралич с правой стороны, с отсутствием чувствительности в пораженной области; одно время то же самое наблюдалось и с левой стороны. Были у нее расстроены и движения глаз; ей трудно было держать голову; ее беспокоил сильный нервный кашель; пища вызывала в ней отвращение, и в течение нескольких недель ей было трудно пить, несмотря на мучительную жажду. Она утратила способность говорить на родном языке и понимать его. Душевная деятельность ее подверглась резкому нарушению. Заинтересовавшись этим случаем, Breuer нашел новую точку зрения для уяснения его, для разгадки того, в чем именно здесь дело. Что это была истеричка, этого было для него мало, он старался выяснить истинный механизм нарушения функциональной деятельности психики. Breuer заметил, что в периоды психической спутанности больная бормотала какие-то слова; казалось, что они имеют отношение к каким-то мыслям, ее занимающим. Он запомнил эти слова и привел ее в гипноидное состояние, повторил их ей, желая, чтобы она высказала еще что-нибудь на ту же тему. Больная, к некоторому удивлению исследователя, познакомила его с содержанием своей психики, с теми переживаниями, какие бывали у нее во время состояний спонтанности. Это были печальные и поэтические фантазии; это были сны наяву; и рассказы ее начинались обычно с описания положения девушки у постели больного отца. Рассказавши о таких своих фантазиях, больная словно от чего-то тяжелого освобождалась и возвращалась в реальный мир. Когда снова она погружалась в спутанность, то последняя проходила, если больная имела возможность высказать конструированные опять фантазии. Здесь можно бы говорить о своеобразной очистке души. Интересно, что если больная, будучи в гипнозе, вспоминала с выражением аффекта о том, как и при каких условиях у нее образовался тот или иной признак болезни, то потом он уже не появлялся более. Breuer терпеливо стал производить планомерное исследование генезиса других, еще более тяжелых симптомов; и он убедился в том, что почти все эти признаки возникли, как остатки или осадки, по выражению Freud'a, аффективных переживаний или так называемых «психических травм». Следовательно, эти истерические признаки были детерминированы. Freud отказался пользоваться гипнотическим состоянием, чтобы устранять истерические симптомы; он побуждал своих пациентов вспомнить забытое, связанное с вытесненными в подсознательную область «комплексом» и с «ущемленными аффектами», уверял их, что они не все ему рассказали и о чем-то еще забыли.

Целый ряд наблюдений, сделанных Freud'oм, убедил его в том, что забытые переживания вовсе не исчезают из психики субъекта; но они не могут вступить в ассоциативную связь сознательной деятельности, и этому мешает обычно какая-то сила; и они остаются в сфере подсознательного. Эта сила – своеобразное сопротивление со стороны больного; эта же сила способствовала тому, что когда-то данные переживания были вытеснены из сознания и сделались забытыми. Freud убедился в том, что эти забытые переживания, окрашенные сильным эмоциональным тоном, возникали тогда, когда индивидуум испытывал желание, стоявшее в резком противоречии с другими желаниями его, когда данное желание являлось несовместимым с этическими или эстетическими взглядами личности. Вот это-то неприемлемое желание подпадало процессу вытеснения, устранялось из сознания, как полагает Freud. Возникший конфликт разрешался таким путем, и здесь можно видеть, по мнению автора этой гипотезы, одно из проявлений защитных приспособлений душевной личности. Здесь происходит динамический процесс психического расщепления.

Вытесненное в область бессознательного желания не исчезает; оно продолжает существовать и при первой возможности, по Freud'y, становится активным и посылает в поле сознания своего заместителя. Если субъект убеждается в том, что патогенное желание напрасно его привело в смущение, он принимает его целиком или частично; или же если оно направляется на другую цель, высшего порядка, не подлежащую никакому сомнению, то происходит процесс, который Freud называет сублимацией. И тогда конфликт, о котором идет речь, разрешается.

То, что наблюдается в патологических случаях, имеет место и у здоровых лиц; основные законы, устанавливаемые по отношению к сходным психическим процессам, одинаковы там и здесь. В норме эти душевные «конфликты» находят свое разрешение и устраняются так или иначе, но не вытесняются. Простое самонаблюдение показывает нам, что пережитое, аффективно отреагированное, но не насильственно забытое, прошедшее чрез очищающее горнило высшего сознания, сопровождается чувством облегчения; наоборот, если эмоция, связанная с той или другой неприятностью, недостаточно изжита, то она дает знать о себе, нарушая душевный покой, а это отвлекает внимание от окружающего мира; это мешает правильной деятельности психики.

Конечно, в теоретических построениях Freud'a и его учеников есть много спорного, неубедительного. Так как последователи этой школы очень подчеркивают и выдвигают, в своих толкованиях, значение «комплексов», связанных с сексуальным чувством, то и в этом отношении им делается много возражений. Несомненно, что в этом психологическом направлении, начало которого идет от анализа патологических случаев, существует нечто интересное, истинное, заслуживающее внимания. Учение о нашем подсознательном «я» находит в работах представителей данного направления большое подтверждение. Правда, приводимые доказательства носят на себе, быть может, печать естественного увлечения; но многие процессы из области подсознательного выясняются лучше и отчетливее чрез приведенную психологическую теорию.

Waldstein, трактуя вопрос о нашем подсознательном «я», указывает на то, что по отношению к сознательным впечатлениям мы активны и избирательны; что касается подсознательных впечатлений, то по отношению к ним мы являемся пассивными; но, тем не менее, эти последние регистрируются нашей психикой и входят, как составная часть нашей памяти. Ясно для каждого из нас, что подсознательные впечатления очень многочисленны; они дают окраску настроению, нашим мыслям и поступкам. Они могут пробуждать воспроизведение отчетливых и ясных воспоминаний, давая живые образы пережитого. Например, случайный запах цветка или случайный музыкальный мотив могут вызвать в сознании целую картину о каком-нибудь событии, которое в свое время не произвело на нас глубокого впечатления; и настроение, возникшее из подсознательных впечатлений, может вызвать к жизни сознательное состояние. Waldstein, взгляды которого излагаются нами сейчас, полагает, что напрасно думают, что активность свойственна лишь только нашему сознательному «я», что подсознательное «я» несет лишь функции восприятия. Конечно, в созданиях гениального творчества названный автор видит проявление подсознательного «я», и то, что связано с вдохновением, лежит в таинственных глубинах нашего подсознательного «я». Waldstein говорит, что только силой своего подсознательного «я» Фидий творил в мраморе и бронзе, Рафаэль писал своих мадонн и Бетховен сочинял свои симфонии. Работа подсознательного «я» сказывается во время сна и выражается в форме сновидений. Конечно, свои взгляды относительно нашего подсознательного «я» Waldstein не преминул применять для объяснения некоторых психогенных расстройств; и среди них есть такие страдания, которые, будучи неопределенными и смутными, косвенно причиняются окружающей средой. Когда проходит какая-нибудь физическая болезнь, то в подсознательной области на долгое время остаются еще следы от перенесенных последнею повреждений; ибо происшествия у постели больного оставляют такой же тяжелый след на подсознательном «я», как спутники болезни (боли, например) – на сознательном «я». С ролью и значением подсознательного «я» приходится считаться и при многих нервных болезнях. По мнению Wаldstein'a, увлеченного своим учением, истерия и нейрастения есть результат и следствие слабости сознательного «я» и соответственного преобладания импульсивных, эмоционально-эгоистических проявлений того, что составляет подсознательное «я». В частности относительно истерии он полагает, что здесь подсознательное «я» достигает необыкновенного преобладания.

Резюмируя вкратце свои соображения, Waldstein обращает внимание на то, что наше сознательное «я» руководит нашим вниманием и нашими поступками; и оно-то оказывает влияние на наше отношение к внешнему миру. Чрез него мы производим контроль той части нашей души, что служит источником наших волевых побуждений и настроений, стремления жить собственной жизнью и осуществлять свои идеалы. И та двойственность, которая присуща человеческой психике, является из факта существования сознательного и подсознательного «я». Счастье человека зависит от истинного равновесия между сокровеннейшими желаниями, происходящими от подсознательного «я», и обязанностями, открываемыми разумом. Так формулирует Waldstein свою основную мысль. Понятно само собою, что нарушение этого необходимого равновесия в сторону подсознательного «я» дает в результате разного рода нервные болезни и, в частности, истерию.

И здесь, как и во взглядах Freud'овской школы, мы встречаемся с тем же учением о подсознательном «я». Идеи, высказываемые Wаldstein'ом, носят характер обобщения, суммарности; он увлечен своей точкой зрения и мало заботится о том, чтобы дать читателю более убедительные доказательства правоты и истинности своих взглядов. Доказательства, приводимые Freud'овской школой, разнообразнее, интереснее, глубже, нежели у Wаldstein'a. Но для нас важно в данный момент то обстоятельство, что в тех и других взглядах доказывается область подсознательного или бессознательного; эти понятия совпадают до некоторой степени с понятиями «нижнее сознание» или «низший психизм» (по Grasset). Надо сказать, что роль и значение подсознательного в нашей психике была выяснена в своеобразных деталях лишь чрез патологические случаи, чрез их психологический анализ. Знакомство, например, с истерическими проявлениями дало возможность оценить силу подсознательного «я», вышедшего из-под контроля сознательного «я».

Большое значение бессознательному приписывается не только в патогенезе такого невроза, как истерия, но и в происхождении других невротических состояний, где на первый план выступают различные навязчивые состояния. По мнению A. Adler'a, психика невротика вынуждена прибегать к уловкам и хитростям, чтобы достигнуть своей преувеличенной цели; и одной из таких уловок будет перенесение цели или заместителя цели в бессознательное. Здесь можно говорить об укрывании своих фикций, убегающих от сознания.

III

Анализируя некоторые невротические признаки, авторы подчеркивали иногда особенное значение душевных конфликтов и этот анализ дает, пожалуй, новое освещение того, каким законам подчиняются некоторые области человеческой психики. Stekel придает большое значение этим конфликтам в данном случае. Иной раз здесь приходится наблюдать тяжелую картину нервнопсихического расстройства, даже с телесными признаками. Чаще всего это бывает там, где происходит не разрешившееся столкновение между эгоистическими побуждениями и голосом нравственного чувства. В этих случаях субъект переживает необъяснимое для него побуждение навязчивого свойства, например, производит разрушительные действия. Stekel, приводя самые простые наблюдения из обыденной жизни, старается показать, что результаты душевных конфликтов встречаются, в той или другой форме, нередко; и лишь у невротиков мы видим здесь аномальные состояния, далеко отдаляющиеся от нормы. Stekel полагает, что нервность есть показатель внутренней борьбы; и первая не будет иметь места, если нет второй. По его мнению, каждый невротик борется с «вытесненными» преступными мыслями. Это – преступник, лишенный мужества совершить преступление. Автор этот полагает, что невротик заболевает потому, что его психическая энергия истощается в борьбе между тем, что им считается недозволенным, и задерживающими этическими представлениями. Stekel ссылается на один случай боязни пространства, где причиной невроза оказалось тайное желание совершить преступление; дело касалось одного кассира, которому приходилось считать ежедневно огромную сумму денег; и боязнь пространства явилась у него своего рода психическим эквивалентом, как символическое выражение плана бегства в Америку с похищенными деньгами. Вообще, фантазии криминального характера, приходя в столкновение с моральною стороною, дают в результате нередко разные навязчивые представления. И эти последние являются своеобразными защитными мероприятиями от преступных инстинктов. Например, навязчивые страхи становятся выражением препятствия к осуществлению этих фантазий. Тут будет, по мнению Stekel'я одновременно и защита, и наказание.

Говоря о гипотезе душевных конфликтов, как патогенного фактора по отношению к некоторым невротическим признакам, нам приходилось упоминать о том, что здесь имеется также и аномальная символизация. Как в сновидениях сказываются интимные побуждения, скрытые желания, принимающие причудливофантастическую форму, точно также неразрешенные конфликты, трансформируясь при помощи подсознательного «я», выражаются в форме курьезных и странных признаков, как, например, разные навязчивые страхи.

Freud думает, что все навязчивые действия и во всех своих деталях полны смысла; они выражают переживания нередко символические и имеют отношение к интимнейшей, обычно сексуальной, жизни; в них все, хотя и не без труда, может быть объяснено. Лицо, проделывающее навязчивые действия, не знает их главного значения; только психоанализ обнаруживает то, что скрывается под ними; они служат для проявления неосознанных мотивов и представлений. Субъект, находящейся под властью навязчивых действий и запретов, ведет себя, по мнению Freud'a, так, как будто он находится под давлением сознания своей виновности; но о последней он не знает, представление о ней не всплывает у него в поле сознания, ибо тут проявляет себя сфера бессознательного. Только что названный автор в основе навязчивого невроза видит один важный факт: это – вытеснение какого-нибудь парциального инстинкта, входящего в состав организации данного индивидуума. Когда инстинкт подавляется, то возникает чувство смущения, опирающееся на моральную личность; тут же субъект зачинает испытывать страх. И все это с несомненностью свидетельствуем для Freud'a о том, что процесс подавления оказался неудачным, и это будет сказываться все сильнее и сильнее в будущем. Навязчивые действия суть оборона против искушения. Freud убежден в том, что душевными процессами при неврозе навязчивых состояний управляет процесс замещения и, при этом, истинное и важное подменивается ничтожным и не имеющим значения. Словом, здесь играют роль различные моменты: и душевные конфликты, и патологическая символизация.

Хотя эта гипотеза и объясняет своеобразно, оригинально и интересно некоторые стороны дела в картине навязчивых состояний, но многое остается пока недостаточно убедительным.

Можно согласиться с тем, что, действительно, таков генезис отдельных признаков; но едва ли можно считать доказанным, что в этих психических механизмах, раскрываемых Freud'oм, мы имеем дело с первичным фактом; чтобы данная личность могла продуцировать неразрешимые для нее самой душевные конфликты, необходимо, чтобы было еще первичное условие (по отношению к ним); нужна, может быть, своеобразная нервно-психическая организация.

То, что наблюдается при навязчивых состояниях, имеет свои аналогии и помимо области патопсихологии. Сходные психические переживания, но без аномального элемента, свойственны и уравновешенным людям, со здоровою психикой. Гипотетические соображения Freud'овской школы, законы, ею устанавливаемые, подтверждаются, по ее мнению, и там, где нет речи о болезни.

IV

Патопсихология, материалом для которой служат обычно различные пограничные состояния, где близка уже норма, располагает для своих обобщений и теоретических построений массою данных. Эти последние были получены вначале, главным образом, при помощи клинического метода, основанного на непосредственном наблюдении и на рассказах самого больного о своих переживаниях. И этот материал знакомит нас со своеобразными состояниями в области патологии. К числу таких состояний можно бы отнести то, что носит название циклотимии. Эта аномалия, не так уже редко встречающаяся, заключается в том, что количество психической энергии вырабатывается и обнаруживается у данного индивидуума чрезвычайно неравномерно.

То он продуцирует ее много, то – поразительно мало. Он замечает, что временами у него на душе становится мрачно; он погружается в беспросветную тоску; его страшит собственное будущее, и в нем он не видит для себя хорошего: его фантазии мерещатся одни лишь мучения. Он чувствует себя оторванным от окружающей жизни; он становится словно мрачным наблюдателем того, что происходит вокруг него: он перестает принимать участие в окружающем. Гнетущая и щемящая тоска преследует его, он занимается самоанализом; внимание его постоянно сосредоточивается на собственных мрачных переживаниях. Сколько бы он ни думал о своем печальном положении, но выхода из него он не может найти. И тут в его сознании начинают всплывать мысли о ненужности и бесцельности собственного существования; он приходит к убеждению, которое им мотивируется, что ему не стоит жить. И в этих случаях нередко бывает роковая развязка.

В типических случаях, сюда относящихся, рядом и единовременно с угнетенным настроением, субъект испытывает чувство заторможения или задержки в психическом процессе. Страдающий этою фазою циклотимии замечает, что ему стало труднее думать и соображать. Он убеждается все более и более в том, что психическая работа идет у него теперь не так вовсе, как прежде. Ему кажется, что его способности словно упали; и он бывает склонен думать, что, может быть, он всегда был таким, что раньше он сам ошибался в оценке себя и вводил других в заблуждение. Итак, здесь мы имеем сочетание двух состояний: 1) эмоциональное угнетение и 2) интеллектуальную задержку. К ним присоединяется еще и третий признак; это – волевые задержки и, вообще, психомоторное заторможение в той или другой степени.

Последнее выражается в том, что субъект замечает, что ему стало как будто труднее двигаться, ходить, приводить в действие свои мышечные механизмы. Здесь, следовательно, наблюдается определенное сочетание аномальных признаков, захватывающее сферы эмоциональную, интеллектуальную и психомоторную; и на проявлении этих сторон душевной деятельности лежит печать угнетения, подавления; в этом выражается депрессивный период циклотимии.

Хотя субъект и мрачно смотрит на свое положение, хотя он и не видит просвета в будущем, но в его организме совершается роковой переход в другое, даже противоположное состояние. Депрессия, надвинувшаяся на его душевную деятельность, покидает его раньше или позднее. Он начинает испытывать, временами, сначала радостное чувство; утраченное на время чувство жизненности снова к нему возвращается; и настроение его становится приятным и радостным. Светлые перспективы рисуются ему в будущем; он доволен собою, окружающее его интересует; и сердце его трепетно бьется; он доволен своим возвращением в жизнь, которая теперь не кажется ему чуждой; она, наоборот, близка ему, и он считает себя теперь таким же ее участником, как и все другие. Словом, это будет повышенное настроение. Как в фазе депрессии, так и здесь, существуют, в типических случаях циклотимии, другие признаки; именно, субъект замечает облегчение в интеллектуальном процессе. Выражаясь шаблонно, он говорит, что у него голова стала прекрасно работать. В голове у него много планов; возникающие в поле сознания представления сопровождаются и вызывают к жизни свободно и легко обильные ассоциации. Такому индивидууму хочется много говорить; в беседах своих он бывает шутлив, находчив, нередко остроумен. Обладая творчеством и литературным дарованием, он обнаружит иногда это свое состояние в форме художественного произведения. Ему почти не вспоминается то, что было с ним, когда он переживал депрессию. Чувство облегчения он испытывает и по отношению к психомоторной области; и эта последняя обнаруживает признаки возбуждения. Субъект обычно в это время много двигается, у него есть стремление ходить; он не замечает у себя усталости. Итак, в этом периоде циклотимии мы встречаемся с триадой признаков: 1) эмоциональное оживление, 2) ускорение интеллектуального процесса и 3) психомоторное возбуждение. Это будет фаза экзальтации. Интересно, что и в фазе возбуждения душевной деятельности, и в периоде угнетения ее мы констатируем характерное сочетание аномальных признаков. Экзальтация, оставаясь то или иное время, начинает стихать, и снова наступают предвестники надвигающейся депрессии; и эта последняя опять омрачает душевную жизнь субъекта, изменяет его отношение к самому себе, ставя его в положение человека, оторванного какою-то страшною силою от окружающей действительности; это мрачное настроение, этот частичный пессимизм обычно носит лишь индивидуальный характер. Здесь нет общего мрачного миросозерцания; погруженный в депрессию, субъект видит радости и печали других людей, он готов позавидовать другим, но его гнетет, что эта живая жизнь ему недоступна теперь. И хотя он помнит хорошо, что у него бывало уже такое мрачное состояние, хотя он и знает, что оно уже проходило, но он не может отнестись правильно к тому, что переживает теперь. Правда, здесь могут действовать временно, моментами доводы разума; но их сила далеко не всегда надежна. Мрачные мысли, несмотря на перенесенный уже опыт, продолжают всплывать в сознании одна за другой; их появление и возникновение облегчается; все радостные переживания, все приятное в прошлом и в настоящем почти недоступно для воспроизведения в поле сознания. Самый логический процесс делается односторонним; обсуждая свое положение, субъект оперирует лишь с суждениями, окрашенными мрачным фоном. Он находит в себе массу крупных и мелких недостатков. Если и появляются у него в сознании мимолетные светлые лучи от прежних переживаний, они быстро гаснут от присутствия представлений, идей и воспоминаний иного совершенно содержания. И в этой личной душевной трагедии, разыгрывающейся и повторяющейся от времени до времени, в той или другой степени, наступающей роковым образом, очень часто, независимо от окружающих впечатлений, главную роль в генезисе мрачно-одностороннего ассоциативного процесса нужно отнести насчет изменения эмоционального тонуса; существование его, обусловленное чисто физиологическими причинами, и делает возможным появление в сознании лишь мрачных и тягостных мыслей.

Эти последние приобретают, под покровительством соответствующего им эмоционального состояния, господствующую роль. Наоборот, ассоциативный процесс, связанный с психическим содержанием противоположного характера, подавляется, затрудняется и не может осуществляться; и эти тормозящие его импульсы исходят из подсознательной области, измененной органическими условиями. То, что было сказано по отношению к эмоциональному тонусу угнетающего характера, вполне применимо и к обратному состоянию; здесь длительный радостный эффект вызывает к жизни и соответствующие идеи и представления.

Мы говорили уже о том, что при депрессии, в числе характерных для нее признаков, содержится и интеллектуальное угнетение, в смысле некоторого заторможения интеллектуального процесса. Действительно, такое состояние переживается субъектом, замечается им; он испытывает, при этом, недостаток мыслей, появляющихся в поле сознания, бедность и скудость их. Но интересно, что не во всех случаях психического угнетения сосуществуют эти два признака. Хотя и не часто, но бывает так, что рядом с угнетающим эмоциональным тонусом субъект переживает в сфере чистоинтеллектуальной ту или иную степень возбуждения. Здесь будет наплыв мыслей, обилие их; в это время переживается иногда своеобразный, если можно так выразиться, вихрь их. В поле сознания они возникают одна за другой, в известной ассоциативной последовательности; здесь словно насильственно вспоминается многое из прежней жизни. Но все это покрывается мрачным аффективным состоянием; несмотря на возбуждение интеллектуального процесса, облегчаются и здесь лишь те ассоциационные звенья и цепи, которые соответствуют угнетающей эмоции. Иной раз, рядом с тяжелым эмоциональным тонусом и затруднением в сфере чисто интеллектуального процесса, наблюдается не подавление волевых проявлений и, вообще, психомоторной сферы, а возбуждение этой последней, и в это время субъект обнаруживает стремление к движению; при этом он не замечает физической усталости, которая временно словно им не воспринимается. Субъект может много ходить, ему трудно сидеть на месте; какая-то подсознательная сила не дает ему покоя, и он ищет забвенья в постоянном передвижении.

Изредка интеллектуальное заторможение и угнетение в сфере психомоторной не совпадают с мрачным настроением. И вот интересно отметить, что при циклотимии различные области нашей душевной деятельности, разграничиваемые, конечно, искусственно, могут находиться в данном периоде этого аномального состояния в неодинаковом положении, именно, в то время, как одна из сторон находится в состоянии угнетения, другая – оказывается возбужденной. Этот факт заслуживает внимания; он любопытен с теоретической точки зрения. Его же можно констатировать иногда и там, где циклотимик переживает фазу экзальтации; и в этих случаях на фоне общего экзальтативного процесса обнаруживается депрессия той или другой сферы душевной деятельности.

Слабо выраженные циклотимические состояния заметны лишь самому субъекту, их переживающему; тут иногда идет дело о таких состояниях, которые близки к норме. Но вот вопрос, имеем ли мы нечто аналогичное, качественно сходное в душевной деятельности нормальных лиц или же это – аномалия в распределении душевной энергии, носящая специфический характер, и ее генез связан с какими-то особенностями нервно-психической организации.

Изменения настроения обычного свойства, стоящие в связи с получаемыми впечатлениями, не имеют ничего общего с циклотимическими проявлениями. Известная периодичность, та или иная форма ритма в душевном процессе здорового человека едва ли могут быть отождествляемы с той аномалией, которая известна под именем циклотимии. Естественные разочарования, разного рода душевные драмы, потрясения, перемены в миросозерцании, – все это отличается качественно от душевных переживаний циклотимика; все это – психические факты иного порядка.

Правда, может быть комбинация естественных переживаний с циклотимическими, и тогда нелегко бывает иной раз выделить ясно и определенно циклотимический элемент. При циклотимии изменение нашего подсознательного «я», вызванное физиологическими условиями, так велико, что высшая сознательная деятельность не может правильно себя проявлять. Надо добавить еще, что в периоде экзальтации стимулированная подсознательная сфера, при одаренности субъекта, может обнаружить себя в создании творческих произведений, имеющих большую ценность.

Много небезынтересного материала для патопсихологии дает наблюдение над патологическими личностями; здесь мы имеем дело с конституциональными, прирожденными особенностями характера. Так как в данной области не существует резкой и определенной границы между нормой и патологией, так как здесь есть пограничная область, то, понятно, и самое учение о характерах, наука «характерология» близко соприкасается с учением о патологических личностях.

Среди последних выделяется обширная группа так называемых «психастеников». В этих случаях существует своеобразное, но всегда определенное сочетание аномальных признаков; во-первых, в поле сознания таких индивидуумов появляются различные навязчивые идеи и представления. Те и другие находятся часто в полном противоречии с содержанием сознания в данный момент; сознательное «я» протестует против вторжения в его границы этих назойливых идей и представлений; но оно бывает бессильно с ними справиться и борьба с ними не всегда кончается с успехом для субъекта, если он просто только желает от них избавиться. То, что врывается в сознание в виде навязчивых психических феноменов, нарушает обычно естественный ход ассоциативного процесса. Субъект относится критически к своим аномальным явлениям в области сознания. Он считает их чуждыми его сознательному «я». Но это – не просто idées fixes. Навязчивые мысли и представления сопровождаются чувством тревоги; иногда эмоциональное состояние выражается в виде страха каких-либо предметов, именно, животных и т. д. Хотя психастеник и понимает, что его страхи абсурдны или странны, но он не может от них отделаться в данный момент.

Эта тревога, это своеобразное эмоциональное состояние, сочетающееся с навязчивыми мыслями, является одним из характерных признаков психастении.

Индивидуумы данной категории, сохраняющие критическое отношение к своим переживаниям, обычно привыкают к самонаблюдению над ними; и их рассказы о внутренней жизни представляют интерес для решения вопроса о генезисе таких аномальных состояний. Патологическая мнительность, повышенная тревожность, излишние сомнения и колебания составляют отличительные черты психастеников; и на всем этом у них лежит печать утрированности, скрупулезности, при чем, они сами хорошо сознают эти свои странности и психические недочеты. Любопытно, что лица данной категории обычно, в огромном большинстве случаев, обладают хорошо развитым моральным чувством. И иной раз даже приходится здесь встречаться со своеобразным патологическим альтруизмом. Итак, при психастении наблюдается вот это сочетание аномальных признаков, о котором была сейчас речь. Такое сочетание так характерно, что можно бы даже говорить о том, что между отдельными компонентами здесь существует не простая, а какая то органическая связь.

Мы видели выше, как толковались навязчивые психические состояния с точки зрения душевных конфликтов, сознательного и насильственного вытеснения некоторых эгоистических или криминальных побуждений и желаний, с точки зрения гипотезы аномальной символизации: Мне думается, к этому нужно бы добавить еще, что для появления психастенических признаков необходимо некоторое предрасположение. Кроме того, они возникают вероятно, когда в душе субъекта происходит сознательная активная борьба морального чувства с влечениями низшего порядка, насильственно подавленными, недостаточно освещенными логическими доводами, ни сублимированными, во выражению Freud’овской школы. Термин «психастения» в этом смысле получил значительные права гражданства после специальных исследований в этом направлении Pierre Janet; только что названный автор подчеркивает в этих случаях понижение психологического тонуса, ослабление функций, позволяющих воздействовать на реальность и воспринимать реальное. Действительно, надо согласиться, что этим предположением объясняется одна сторона дела, но лишь именно одна, но не вся совокупность того, что мы наблюдаем при психастении. Тонус самого психического процесса здесь не достигает необходимой интенсивности. Если же он повышается в зависимости от каких-либо условий, внутренних и внешних, то навязчивые состояния становятся слабее, а иногда даже могут на время исчезать от одного этого условия.

При логопатии, т. е., при патологическом резонерстве, существует словно совершенно противоположное психастении состояние. У логопатов нет сомнений и колебаний; наоборот, они самоуверены в своих выводах, рассуждениях, в действиях. У них наблюдается обилие суждений разного рода, обычно поверхностных, плохо мотивированных, иногда странных. У них бросается в глаза наклонность к паралогиям. Анализируя высказываемые таким субъектом соображения, обращая внимание на его логический процесс, можно легко убедиться в том, что суждения его весьма односторонни и что он часто неправильно пользуется даже обычными и ходячими понятиями. Иной раз его рассуждения могут показаться, может быть, оригинальными, но по существу они окажутся или неверными, или не имеющими никакой ценности. Здесь мы могли бы, пожалуй, говорить о слабости интеллектуального или логического чувства; и эта аномалия мешает субъекту замечать неправильность своих суждений; он лишен критического отношения к этим последним. Делая ясно неправильные или односторонние заключения, он этого не замечает, и не в состоянии их проверить ни сознательно, ни при помощи интеллектуальной эмоции. В общем, у него будет своеобразное паралогическое мышление, но степень этой аномалии будет, конечно, не одинакова в отдельных случаях. Почти всегда, если не всегда, паралогическое мышление сочетается с тою или иною степенью недостатка морального чувства. И те случаи, которые относились к moral insanity, показывают, что здесь о сохранении правильного мышления можно говорить лишь с чисто формальной стороны. На самом же деле в интеллектуальном процессе лиц, относящихся к этой категории, всегда имеется своеобразный изъян в форме паралогического мышления.

Затем, помимо слабости логического и морального чувства в этих случаях обычно можно констатировать некоторую степень возбуждения психической деятельности, вообще. Поэтому логопаты отличаются излишним стремлением говорить, обо всем судить, иметь по каждому поводу свое особое мнение, рассуждать иногда о предметах, даже недоступных их пониманию; они обычно подвижны, деятельны; и все это резче выделяет их характерные психические изъяны. Словом, здесь будут явления как будто бы аномального состояния, представляющего обратную сторону психастении. Это будет психическая гиперстения; и здесь, при этом, указанные признаки находятся в органическом сочетании между собою, являясь прирожденными конституциональными особенностями.

Хотя Freud'овская школа дает, как мы видели уже, определенное толкование истерических явлений, но надо сказать еще раз, что она разъясняет, главным образом, лишь патогенез отдельных признаков истерии. Самая же сущность ее остается до сих пор неясной и не совсем понятной. Для истерической психики характерны два главных признака: это – патологическая внушаемость и самовнушаемость. Они-то и дают возможность развитию и возникновению всех пестрых, причудливо-разнообразных признаков, но уже вторичного происхождения. В отличие от психастении, при истерии патологический процесс, происходящий в связи с излишнею внушаемостью и самовнушаемостью, разыгрывается при пассивном до некоторой степени участии субъекта. Он не проявляет борьбы с воздействием на его психику патогенных условий. Сознательное «я» в момент возникновения истерических признаков на время совсем устраняется и поле действия очищается для проявления подсознательного «я», и оно-то дает о себе знать при истерии, показывая всю свою силу и значение в полной мере, обнаруживая своеобразное влияние на телесную сферу.

Что касается прирожденных психических особенностей, относящихся к эпилепсии, то они дают ряд фактов, интересных в психологическом отношении. Здесь мы встречаемся, между прочим, с самыми разнообразными состояниями общего прекращения сознательных функций психического механизма. Например, здесь наблюдаются состояния психического автоматизма или транса, когда сознание временно прекращает свою деятельность и когда субъект продолжает вести себя с внешней стороны как бы целесообразно; с пробуждением же сознания оказывается, что данное лицо не помнит о том, что было с ним в это время.

Учение о патологических личностях, без сомнения, дает обширный материал для психологов, но, правда, недостаточно еще анализированный. То же самое можно сказать и относительно других аномальных состояний душевной деятельности; и это касается различных отделов ее; едва ли даже нужно перечислять их все.

В заключение необходимо указать, что за последние годы все больше и больше в клиническую психопатологию проникают принципы экспериментальнопсихологической методики, преследующие пока более узкие клинико-агностические цели, нежели дающие материал для патопсихологии или для психологии.

Л. Оршанский.

Наблюдения над детьми в современной психологии

Откуда берет свое начало психология детства, как самостоятельная дисциплина?

На всем длинном пути, который прошла психология от восточной мудрости до наших дней, мы видим один и тот же предмет наблюдения, изучения – душу взрослого человека, законченную в своем развитии, всюду и вечно одинаковую. Менялись методы, порой делались значительные шаги вперед в деле описания тех или иных психологических явлений, но объект наблюдения оставался все тот же. Всегда ли душа бывает такой, какой мы видим ее в законченном виде, и если нет, то какие метаморфозы развития она проходит – даже зарождение вопросов такого рода было невозможно. Но народившаяся биология перенесла внимание с законченного на примитивное, первоначальное, с описания зрелого на историю развития.

Это генетическое направление переродило анатомию животного и растительного мира в их эмбриологию, и в знаменитой книге Геккеля: «Generelle Morphologie», в последней ее переработке, сделана попытка собрать все факты и догадки к созданию генеалогии всего живого.

В истории искусства интерес передвинулся от совершенных форм греческого ваятеля к доисторическим опытам художественного творчества, к росписи пещер, к рисункам бушменов и эскимосов и к детским рисункам.

В психологии искание начала, генезиса, привело к новому миру наблюдений – к ребенку, к душевной жизни человека в детском возрасте. Но изучение детской души завоевывало место в общей психологии с еще большим трудом, чем эволюционная идея в биологии. Трудности, сопротивление, предрассудки с самого начала душили новую область знания. Педагогика, исторически приученная к утилитарным задачам – учить тому, что сегодня считается нужным знать, – не выработала иного метода подхода к детской душе, кроме признания и угнетения; прежняя психология, крайне связанная с метафизикой, всячески игнорировала новую область наблюдения и препятствовала признанию ее прав; предрассудки педагогов и родителей, твердо уверенных в непогрешимости своего понимания детей, оказались таким камнем преткновения, которого и до сих пор не удалось сдвинуть с пути исследования. Мифические детские недостатки, как злость, мстительность, лень, столь же сомнительные добродетели, как послушание, отсутствие собственных желаний, стремление почтительно подражать старшим и др. – все это приводило к тому, что взрослые могли годами жить рядом с детьми, иметь огромную семью или целую школу и совершенно не видеть, не понимать, как совершается самое удивительное в мире, – как из простых начал вырастает душа взрослого человека. Человек успел точно изучить всю землю, описать все звезды, создать технику, искусство – и тогда лишь впервые остановиться пред вопросом, как начинает ребенок видеть, слышать и понимать воспринятое, как начинает говорить, рисовать и как в несколько лет проделывает снова завоевывание (для себя) культуры, на которую человечество потратило тысячелетия. И потому только, что это совершается каждый день, что это «само собою разумеется», рост души в первые годы ее жизни оставался вне сферы изучения.

Обыкновенно принято относить начало изучения датской психологии к половине 19 века; на самом деле это не совсем верно. Одним из первых «детских психологов» надо считать Локка, который пытался строить свои педагогические взгляды на особенностях детской психики, как опытной науки. Через полстолетия Руссо, опять по мотивам утилитарным, педагогическим, создал своего рода «век ребенка». Но литература того времени вскоре была забыта.

В конце 18 в. Тидеман делает первые научно ценные наблюдения над психикой детей. Появляется интерес к биографиям детей, дневникам, монографиям отдельных способностей, воспоминаниям детства и т. п.

Однако, вся эта работа строилась на субъективных основах, лишена была единообразного метода, плохо отличала сказку, анекдот от факта и вскоре заглохла. И выдающиеся педагогические системы: – филантропизм и неогуманизм, – Песталоцци и потом Фребель отдавали все свое внимание датскому времянаполнению, обстановке, исходя из общефилософских и этических начал, но не имея интереса к психологии самобытной, еще неизмененной детской личности. Но иначе тогда и не могло быть, так как для появления детской психологии в современном смысле этого слова нужна была такая биологическая основа, которая составляет завоевание нашего времени. Мы стоим теперь на той точке зрения, что психическое развитие человека тесно связано с его соматическим ростом, совершается в строго закономерной постепенности, что звенья этой цепи развития составляют не только собственность каждого индивидуума, но суть свидетели филогенетического развития, живые свидетели того, как исторически развивалось человечество.

При всей первоначальной простоте этого отложения, оно создает не только новый этап в изучении души – в таком случае это было бы обыкновенным шагом вперед, надбавкой к старому, – но оно требует во многих случаях, если не всецело, перестройки, проверки принятого, подведения вновь открытого генетического фундамента под исторически утвердившиеся основы психологии взрослого человека. Степень развития нервной системы, возраст, пол, индивидуальность и зоологическая и антропологическая наследственность (т. е. психические свойства, связывающие нас с психикой наших зоологических предков) вводят в психологию идеи и факты из целого ряда биологических наук. Один из новейших авторов называет эти корни нашей психики палеопсихологией или археологией души. И как в искусстве, антропологии и других дисциплинах археология или изучение первобытных форм одно лишь дает настоящее понимание современных нам сложных явлений, так и генетическая психология, сводя сложное к первичному, обещает в будущем открыть нам возможность понимания души и воздействия на нее. Вся эта аналитическая и генеалогическая работа начата и может быть выполнена в сфере психологии детей и примитивного человека.

Остановимся кратко на исходных пунктах детской психологии.

Раньше всего приходится принять во внимание особенности строения нервной системы в первые годы жизни. «Человеческий мозг строится по такому широкому и сложному плану, что в течение девяти месяцев утробной жизни младенца план этот может быть осуществлен лишь в общих чертах, но не в деталях. Еще несколько лет жизни продолжается постройка с заканчиванием многих деталей. Пока эти детали не закончены, деятельность многих центров невозможна, и мы не видим ее у дитяти» (Сикорский). У новорожденного развиты лишь низшие центры так называемой растительной жизни, т. е. продолговатый мозг со смежными частями и органы чувств; из центров памяти и рассудка развиты только обонятельные и вкусовые центры; зрительные и слуховые недоразвиты; самые высшие вовсе не развиты.

Дальнейшее развитие заключается не только в появлении новых частей, но и в преобразовании уже существующих. Как активные части, так и проводящие пути растут; взаимодействие отдельных частей ускоряется, и психологическая картина скоро теряет первоначальную простоту. Анатомо-физиологическая история человеческого мозга имеет за собой небольшое прошлое. Первое место здесь принадлежит проф. Флексигу, а также проф. В. М. Бехтереву, особенно изучившему развитие «проводящих путей» в нервной системе.

Конечно, параллелизм анатомического развития детской нервной системы и первых шагов психической жизни можно уловить лишь вначале. Очень скоро психическая жизнь настолько усложняется, что становится сначала трудным, а потом и невозможным выводить наружу связь тела и души. И тогда должны приходить на помощь иные средства: изучение случаев общего психического недоразвития, в форме равномерной отсталости, далее, частичное недоразвитие и рядом переразвитие отдельных способностей, выпадение отдельных функций и т. д. Остановка развития в последнее время составила особый предмет изучения под именем инфантилизма. Явления инфантилизма (детский характер) могут касаться физического строения или психики; чаще же всего захватывают и то, и другое. Уже и теперь распознавание инфантилизма, когда человек воспринимает, делает, поступает не соответственно возрасту – то, что на обыкновенном языке называется взрослыми детьми или, наоборот, преждевременными старичками – имеет большое значение при педагогической характеристике ребенка, при оценке непонятных или трудных детей; но в психологии этим аномалиям предстоит помочь многое выяснить – особенно же в вопросе об установлении психологических возрастов или разделении истории развития человеческой души на периоды. Периоды психического развития могут быть установлены, конечно, только путем огромного количества наблюдений над детьми одинаковых и разных возрастов при равных условиях социальных, педагогических, с обращением внимания на наследственность и другие обстоятельства, могущие повлиять на результаты наблюдений. Многочисленные попытки теоретического обоснования и практического установления периодов развития еще не могут считаться законченными и делались с разных точек зрения. Чемберлен сделал сводку, сущность которой сводится к следующему. Раньше всего огромное значение имеет тот факт, что детство имеет различную продолжительность у детей различных народов и общественных классов в прямой зависимости от сложности или примитивности духовной жизни родителей и предков. Чем большие культурные богатства имеют быть переданы по наследству и усвоены ребенком, чем выше предстоящая ему душевная работа, тем больше нервная система к этому готовится и тем больше продолжается период детства. Эти задержки на ступени детства объясняются глубоко рациональными биологическими, культурными и психологическими причинами и резко противоречат обычной радости, с которой принято встречать всякий признак раннего развития, и доказывают неосновательность страха и горя по поводу мнимой запоздалости.

Дети примитивных народов, как это замечено целым рядом путешественников, развиваются быстро и рано: в 5 – 8 лет они самостоятельнее и ближе к пределу развития, чем дети культурных народов, но затем останавливаются, источник прогресса иссякает и наступает застой. На такой примитивной культурной ступени периоды развития просты и немногочисленны. Этнографы-биологи в последние годы много раз пытались ввести свои наблюдения над психологией взрослых и детей дикарей или только недавно столкнувшихся с европейской цивилизацией народов в общую психологию. Упомяну здесь работы Koch-Grünberg'a о Бразилии, проф. Вейле – об африканских племенах, Kidd'a, R. Аndreae и др. Проф. Гетчинсон представил графически развитие человечества и ребенка в форме 6 периодов для человечества и 5 периодов для ребенка.

Период развития по степени появления тех или иных психических свойств особенно трудно установить. Старое деление на детство, отрочество, зрелость, старость теперь не выдерживает критики. Уже первый год жизни приходится делить на несколько этапов, как это установлено вначале в классическом труде Прейера «Душа ребенка» и, позднее, целым рядом исследователей, работавших по так называемому биографическому методу. По мере достаточного изучения первых стадий нервно-психической жизни выясняется, что шкала развития не может быть установлена для всего объема психики; одни отделы душевной жизни развиваются быстро, другие запаздывают, чувство, интеллект и воля не идут равномерно, наконец, одна и та же психическая единица имеет волны роста и угнетения, которые несколько раз повторяются. Это относится и к развитию органов чувств, где, например, для обоняния установлено не менее 6 периодов развития. Лесгафт принимает в развитии детской психики 5 периодов: 1) хаотический – новорожденное дитя, 2) рефлекторноразумный – до употребления речи, около 2-го года, 3) период конкретного подражания – до школьного возраста, 4) период обще-отвлеченного подражания – до 20 лет, 5) критико-созидательный период – зрелость.

Другие авторы называют те же периоды периодами подражательными и активными, изобретательными и др. Но не только раннее детство – отрочество, юность – также неоднородная масса и должны быть разбиты на сложную шкалу развития. Однако, работа лишь вначале, за отсутствием достоверной и единообразной методики. Но уже первые шаги, сделанные главным образом американской психологией, чрезвычайно увлекательные. Ст. Холл, замечательный и пламенный поборник генетической психологии в Америке, смелее и чаще других пытается восстановить родословное дерево нашей психики. Говоря о годах проявления самостоятельной личности, от 8 – 12 и позже, Ст. Холл говорит: «Мы стоим лицом к лицу с сложными и неприступными проблемами. Самым важным служит тот факт, что в этом возрасте по-являются не бывшие раньше, но весьма характерные свойства и способности, а из старых импульсов и инстинктов некоторые значительно развиваются, другие отходят на второе место, так что устанавливается новый центр личности. Любовь, религия, социальное чувство, этическое вырастают до огромных размеров. Наследственные влияния проникают всю психику. Если в душевной жизни ребенка мы отмечаем наследственное влияние отдаленных предков вплоть до примитивных организмов, то теперь выступает влияние главным образом близких к нам поколений.

Развивается родовое богатство психики. В ребенке выступает прошлое, он как бы старше своего отца, сохраняет еще следы пройденных путей. В 9 —12 лет психика производит полную мобилизацию своих сил, достигает более или менее пропорционального развития и, вероятно, представляет древнюю и относительно совершенную ступень развитию, когда-то свойственную взрослому человечеству в течение долгого периода. После этого для ребенка наступает новая задача – завоевать для себя современную культуру. Так совершается переход от археологических ступеней психики, от филогенетических следов до современности. Не только тело в каждой клетке, волокне, рефлекторной дуге отражает воспоминания о вымерших иннервациях, но и наши души филогенетически существовали гораздо раньше, чем они приобрели современную индивидуальность. Каждая из них имеет способность задержать многое, если не большую часть, из опыта прежних поколений, но эти следы живут в нас в скрытом виде, пока не обнаружатся каким-либо объективным фактом или путем наблюдения. Такая отягченная наследственностью душа является сокровищницей для самоанализа. Но если бы мы не теряли ничего из унаследованного, то и тогда мы были бы существами ограниченными, т. к. вероятно, что вместе с многими вымершими видами погребена и способность более высокого психического развития, чем развитие человека, хотя и иное.

Каждый год нашего роста и расцвета психических сил есть «забвение» первобытных состояний и влечет за собою, рядом с успехами, потерю свойств и способностей души». Ст. Холл с этой филогенетической точки зрения исследовал развитие инстинктов и чувств у детей: любви, социального чувства, страха, игры, чувство природы и др. Как самый метод, так и смелость результатов Холла, вызвали немало суровой критики в сферах старой академически ровной и беспристрастной психологии, привыкшей иметь дело с душой вне возраста пола, климата, социальной печати и др. могучих сил. Однако, именно, генетический метод, любовное внимание ко всем следам нашего прошлого, как они сохраняются в душе ребенка, освещают дно этих таинственных проблем и захватывают всякого занимающегося детьми, будь то учитель, отецпсихолог, детский судья. С глаз падает пелена, готовые предрассудки кажутся постыдными, и является сознание необходимости посильно помочь в разработке детской психологии как ради детей, так и ради души взрослого человека.

Метод Ст. Холла – статистический и состоит в собирании материала путем опросных листов. Этот метод вызвал массу нареканий, лишь частью справедливых, но столь же часто пристрастных. Во всяком случае, именно этот метод собирания материала скорее всякого итога ставит наблюдателя в тесное соприкосновение с детской психикой и в то же время заставляет весьма внимательно относиться ко всем условиям жизни исследуемого, могущим повлиять на результаты анкеты. В истории детской психологии этот метод занимает место рядом с позднее развившимся экспериментом, лабораторным и школьным. С 1894 года Ст. Холл начал издавать такие опросные листы для своих слушателей, студентов и учителей, а также вовлекал в дело собирания живого материала всех интересующихся детьми. Опросники дали возможность Холлу и его сотрудникам дать потом ряд этюдов по детской психологии. Привожу неполный перечень его опросников, чтобы дать представление, как разносторонне Холл захватывает психику ребенка, идя от настоящего к отдаленному прошлому, ища в прошлом новых путей в будущее и смело отрешаясь сам и отрешая других от исторических заблуждений в толковании детской психологии: 1) гнев, 2) куклы, 3) народные поверья у детей, 3) начала чувства «я», 4) детские страхи, 5) симпатии и антипатии у детей, б) отношение к неодушевленным предметам и живым существам, 7) необыкновенные и странные дети, 8) чувства и мысли о старости, 9) первые проявления музыкального чувства, 10) внушаемость и подражание. Число опросников больше ста. Для примера привожу один, раньше не обнародованный по-русски, затрагивающий столь важный в жизни ребенка вопрос об играх, специально о куклах.

Куклы

Желательно установить чувства, поступки и мысли детей по отношению к объектам, представляющим ребенка или куклу.

1. Опишите ваши куклы и заставьте детей делать то же самое; сделаны ли они из воска, лоскутьев, бумаги, папки, резины, фарфора, дерева, камня и т. д.; приведите примеры, где до известной степени в каком-либо отношении роль кукол играли булавки, гвозди, бутылки, растения, палки, цветы, ключи, крючки для застежки и т. п.

2. Питание. Какая давалась пища, твердая или жидкая, и как она давалась. Опишите воображаемые пищу, блюда, ложки и другую посуду. Существует ли известная регулярность или система в питании и являются ли воображаемыми голод, голодная смерть, разборчивость в пище или рост.

3. Лекарства, болезни. Какие воображаются болезни, страдания, симптомы. Как проявляется сострадание. Какие даются лекарства. Как и с каким намерением они даются. Воображаемые кукольные доктора, их посещения и функции. Хирургические операции и проч.

4. В чем заключается смерть куклы. Обряды и похороны кукол. Когда потерянные или разбитые куклы заставляют детей предположить будущую жизнь для куклы и утешает ли это их.

5. Приведите подробно психические акты и свойства, приписываемые куклам, и укажите, насколько являются реальными и какое отношение находят чувства кукол, как ощущение холода, усталость, гнев, боль, ревность, любовь, ненависть, доброта и злоба, скромность, боязливость и т. п. Приписывается ли куклам определенно и постоянно какая-либо индивидуальность, мораль или другие характерные свойства.

6. Имена кукол. Заимствованы ли имена у действительных лиц и, если это так, есть ли действительное или воображаемое сходство.

7. Аксессуары и мебель, предметы туалета, платья, постель, столы и блюда, чемоданы, мода и ее изменения, игрушки для кукол и т. д.

8. Кукольные семейства и родство их членов; кукольные школы, кукольные прогулки, балы, забавы, свадьбы.

9. Дисциплина, гигиена и образ жизни кукол. Какой туалет и какие награды и наказания являются обычными, какие моральные качества ценятся.

10. Сон кукол. Как их укладывают спать. Какие обычные колыбельные песни и остаются ли дети во время сна кукол добрыми и спокойными.

11. Одежда. Какое влияние оказывают куклы на детей. Можно ли культивировать вкус в одежде, опрятность, основательность в изготовлении кукольных платьев и другие моральные качества. Как реагируют дети на особенности материала, из которого сделана кукла, и на степень совершенства (сходства с живыми). Есть ли регулярность и постоянство при уходе за куклами. Являются ли грубые куклы, с которыми можно обращаться свободнее и грубее, лучшим стимулом для воображения. Делают ли детей более моральными, религиозными, общественными, или лучше подготовляют их к родительским обязанностям и домашним заботам. Как лучше обнаружить воспитательную ценность кукол.

Вышеуказанные пункты могут только дать направление и, конечно, значительно обширнее, чем это можно ожидать от наблюдений.

Прочтите этот перечень и напишите аккуратно все данные, которые даст память или наблюдение, точно указывая возраст, пол и национальность.

Или, если это будет практично, расспросить детей или пусть учителя нормальной школы возьмут этот перечень и предложат его детям написанным на доске, и каждое запечатлеет данные своей памяти и наблюдения.

1. Играли вы когда-либо в куклы? 2. Находили вы в этом особое удовольствие? 3. Около какого возраста вы начинали и когда перестали играть в куклы? Возраст выразить цифрами. 4. Играли вы когда-либо в бумажные куклы? 5. В каком возрасте начинали и бросали это? 6. Ослабляли ли бумажные куклы ваш интерес к другим куклам? 7. Играли ли вы чем-либо иным, как куклой, например, кошкой, подушкой, растением, палкой, булавкой и т. д.; одевали вы эти предметы или нет? 8. Доставляло ли это вам такое же удовольствие, как действительные куклы? 9. Было ли у вас много товарищей (подруг) между детьми? 10. Предпочитали ли вы играть одни в куклы или с другими детьми? 11. Предпочитали ли вы старые, находившиеся в употреблении или новые куклы? 12. В возрасте от 1 до 6 лет предпочитали ли вы большие или маленькие куклы? 13. От одного года до 5-ти нравилось ли вам, чтобы кукла представляла, и была бы одета, как маленькое бэби, ребенок или взрослый? 14. От 5 до 10 предпочитали ли вы маленькое бэби, ребенка или взрослого? 15. От 10 до 15-ти предпочитали ли вы маленькое бэби, ребенка или взрослого? 16. Развилась ли ваша любовь к куклам из любви к реальному младенцу? 17. Как вы бросили играть в куклы, было ли это следствием перенесения вашей любви на реального младенца. 18. Почему вы бросили играть в куклы? 19. Опишите вашу любимую куклу, или какую-либо другую, если у вас не было любимых? 20. Каким образом вы чаще всего наказывали кукол; когда вы были моложе 6-ти лет? 21. Как вы это делали в более старшем возрасте? 22. В каком возрасте вы впервые играли, что кукла умирала? 23. Пытались ли вы когдалибо кормить куклу? 24. Думали ли вы когда-нибудь, что ваши куклы голодны? 25. Думали вы когда-нибудь, что ваши куклы больны? 26. Думали ли вы когданибудь, что вашим куклам холодно, что они устали, голодны, добры, дурны, ревнуют, любят вас, ненавидят кого-либо? 27. Какие были ваши любимые из следующих способов игры с куклами: 1) одевание и мытье, или шитье для кукол; 2) кормление; 3) вскармливание; 4) похороны или погребение; 5) кукольные прогулки, свадьбы, или школы; 6) наказывание; 7) укладывание для сна; 8) принимание кукол за своих воображаемых товарищей, чтобы беседовать с ними, рассказывать им секреты или строить с ними воздушные замки? 28. Не знаете ли вы мать, которая теперь очень любит своих детей, но в детстве не любила кукол? 29. Не знаете ли вы женщину, которая в детстве очень любила кукол, а теперь не очень любит детей.

На основании полученных ответов. Ст. Холл и Г. Эллис написали единственное в своем роде исследование о куклах с психологической точки зрения и указали в игре начало социальных, религиозных чувств, морали, полового чувства, любви и др. Из психологов, положивших в основу исследования души явления датской психики (генетический метод) и параллелизм с психикой первобытного человека (сравнительный и этнографический метод), необходимо назвать проф. Болдуина. Русская психологическая литература лишь в 1912 году обогатилась переводами некоторых статей. Ст. Холла и книги Болдуина (см. литер.). До сих пор в русской печати были лишь случайные заметки о генетическом направлении и о методе опросных листов, а также и на русских психологических съездах, но исключительное место отводилось другим течениям – главным образом, экспериментальному, который перенесен в детскую психологию из общей психологии.

Из интереса к ранним стадиям человеческой психики и средствам ее проявления выросла своеобразная психологическая проблема, по поводу которой создалась теперь уже целая литература. Это – детские рисунки, как психологический материал.

Три дисциплины, исторически разобщенные в своих задачах и методах – психология, педагогика и этнография – совместно выдвинули этот вопрос, одинаково заинтересованные в его разработке – поэтому и самое решение вопроса возможно лишь при условии общей работы. Целый ряд теоретических вопросов и практических задач связан с расшифрованием загадочных детских рисунков. Для психологии ребенка детские рисунки не менее важны, чем развитие речи, так как детский рисунок, от первых каракулей до сознательной передачи внешнего мира и внутренних переживаний, проходит не менее сложный путь, чем детская речь от лепета до сложного психического акта. И новая психология очень скоро отметила важность этого еще вовсе неиспользованного клада. Этнология тоже отметила сходство детских рисунков с рисунками современных дикарей и первобытного человека. Отсюда чрезвычайная важность детских рисунков при изучении происхождения и первых ступеней искусства. Известно, что здесь наука переживает канун великих культурных открытий, которые заставляют нас расширить понятое искусства, отодвинуть начало его в отдаленную глубь веков, заставляют нас признать художественный инстинкт одним из наиболее ранних элементов душевной жизни, лишь медленно вытесняемый и видоизменяемый историческим ростом интеллекта. Когда, таким образом, интерес к детскому рисунку нашел для себя столько побудительных причин, за разработку его принялись в разных местах. Предстояли две задачи: собрать по определенной и притом разнообразной программе достоверный материал и затем, выработав методику анализа, расшифровать рисунки и создать классификацию, которая служила бы руководством для дальнейших исследований.

По вопросу о рисунках детей и дикарей появилось несколько работ. Авторы один за другим отмечают факт аналогии в художественном творчестве взрослых дикарей и детей, что, повидимому, отвечает аналогии в какой-то стадии психогенезиса. Констатирование этого важного факта составляет огромную заслугу этнографии, анализ же его – дело психологии и отчасти экспериментальной педагогики. Опыты художественной оценки и психологического анализа детских рисунков сделаны впервые итальянским историком искусства, Ricci, в его интересной книжке: «Дети-художники» (1887), и английским психологом Дж. Селли («Очерки психологии детства»). Здесь впервые установлены – в самых общих чертах – стадии развития детского рисунка, раскрыт смысл, вкладываемый детьми в свои рисунки и их отношение к собственному творчеству. Как видно из этого крайне неполного перечня, исследование детских рисунков шло случайными путями, и лишь в 1904 – 5 году вопрос поставлен на научную почву – раньше всего в Лейпциге.

Профессор Лампрехт, создавший в Лейпциге при кафедре истории единственный по богатству и глубине замысла «Институт для изучения истории культуры», исходя из основ эволюционного учения об онтогенезе и филогенезе, остановился на мысли искать в первых проявлениях психики ребенка указаний на исторический ход развития человечества. Таким ранним материалом являются каракули, а позже – детские рисунки. Лампрехт внес свое предложение на обсуждение нескольких педагогических обществ в Лейпциге, и решено было общими силами взяться за изучение детского искусства. Сам Лампрехт взял на себя организацию собирания материалов. Такая научная задача была под силу лейпцигским педагогам больше, чем другим, потому что здесь изучение психологии уже давно стояло на значительной высоте.

С тех пор и по настоящее время лейпцигский педагогический союз собирает международный материал, как среди цивилизованных, так и первобытных народов. И, вероятно, потребуется еще несколько лет для приведения в порядок и обработки собранного материала. На основании собранного материала уже теперь обнародована одним из молодых лейпцигских ученых, Левинштейном, обширная работа: «Детские рисунки до 14-ти лет» – параллели из первобытной истории, истории культуры и этнографии, с атласом и подробной библиографией. В эту книгу вошли разрозненные результаты всех прежних исследований и снова сделана попытка установить «закономерность в развитии детского рисунка, который в первые годы жизни служит как бы одной из форм речи, средством передачи описания или рассказа, без примеси художественных задач. Все особенности детской психики, дефекты логики, смелость, интересы, не всегда понятные для взрослых, все это можно проследить на пути постепенного развития рисунка». Книга Левинштейна стала настольной для всякого, занимающегося этим вопросом, как и другая, появившаяся в том же году, книга Kerschensteiner'a «Die Entwicklung der zeichnerischen Вegabung», напечатанная в Мюнхене в 1905 г. Это – большой том с 800-ми иллюстраций.

Автор – педагог – поставил себе на разрешение практическую задачу приложения наших наблюдений над развитием детского рисования к постановке обучения рисованию: «Исследование о характере и размерах способности ребенка к рисованию, – говорит он – остановилось в наше время на том пункте, с которого оно уже может получить практическое значение в методике преподавания и заинтересовать не только психолога, но и педагога… Кроме того, наблюдения ограничиваются изображением детьми отдельных предметов (человека, животных, растений, домов, передачей каких-нибудь рассказов и т. п.). Об отношении же ребенка к декоративному искусству, особенно к орнаменту, нет ни одного исследования; о способности ребенка передать три измерения в плоскостном изображении, т. е. об отношении ребенка к пластическому искусству, хотя и есть наблюдения, но сомнительной достоверности. Между тем реформа преподавания рисования, о которой говорят на конгрессах, пишут книги, требует раньше всего исследований о графических, изобразительных способностях ребенка.

Наконец, вопрос о детских рисунках появляется в русской литературе в форме докладов, читанных в Москве и в Петербурге. В Петербурге по предложению автора этого очерка Обществом Учителей Рисования и Обществом Психологии выработана программа собирания рисунков, и через некоторое время мы будем иметь, вероятно, свой материал для вклада в один из интереснейших и многосторонних вопросов современной науки и искусства.

Мы еще очень мало знаем достоверного о детских рисунках, но все-таки можем уже и теперь присоединиться к тому, что сказал английский современный художник-педагог, Вальтер Крэн:

«Никогда не следует забывать, что рисунок есть организм, который должен пройти определенные этапы развития в нашей душе, подобно тому, как развиваются всякие живые существа в природе».

Программа собирания рисунков детей, выработанная в Петербурге

1) Желательно получить свободные самостоятельные рисунки, задуманные и сделанные детьми по собственному их побуждению, без всякого вмешательства со стороны родителей, воспитателей и других старших, начиная от первых каракулей до периода систематическая обучения рисованию.

2) Кроме свободных, также желательно иметь рисунки, сделанные детьми на тему: «Дети играют около дома». Задание ограничивается только предложением ребенку нарисовать на эту тему, после чего не следует давать ребенку никаких советов и указаний. В случае отказа ребенка не следует настаивать, а выждать, когда он исполнит свою задачу. О совершенном отказе ребенка рисовать на заданную тему просят делать отметку в ответе.

3) Желательно получить рисунки каждого ребенка за возможно более продолжительное время с указанием, в каком возрасте сделан каждый рисунок и что он обозначает, по определению самого ребенка.

4) Лица, имеющие коллекции рисунков, приглашаются прислать таковые на просмотр с соответственными указаниями. Рисунки будут по желанию возвращены.

5) Рисунки могут быть исполнены всеми материалами: карандашом, углем, пером и пр. по собственному выбору ребенка.

6) Рисунки желательно иметь на одной стороне листа, а пояснения взрослых, касательно содержания рисунка, – на обороте.

Пояснения должны заключать следующие сведения:

а) возраст (год и месяц) и пол ребенка.

б) умеет ли читать и писать и когда начал учиться?

в) рисует ли кто-нибудь в доме из окружающих?

г) один ли ребенок в семье?

д) какие материалы (краски, карандаши, перо и пр.) имеются в распоряжении ребенка и какими из них он предпочитает рисовать?

е) сведения о домашней обстановке (есть ли в доме картины, книги с картинками? – какие?).

ж) общественное положение родителей.

Весьма желательно также иметь фотографии детей.

Пояснения в предлагаемой программе

Психология при изучении детской души пришла к ясному сознанию, что рядом с развитием речи стоят и детские рисунки, смысл и значение которых до последних лет оставались совершенно неразгаданными.

От первых каракулей до начала обучения, т. е. пока ребенок не овладел письмом, – а огромная масса детей остается у нас в России безграмотными, – рисование является для него, как и для первобытного человека, одним из самых ранних, гибких, неисчерпаемых средств для передачи всего видимого, для воплощения в образах всего переживаемого в действительности и в фантазии. Несомненно, что в детских рисунках хранится огромный материал, разгадка и использование которого в значительной степени может выяснить картину постепенного роста детской души, а также показать начало и развитие эстетического чувства; кроме того, педагогика найдет здесь указание по одному из важнейших современных вопросов – по вопросу о реформе преподавания рисования в связи с нашими знаниями о детской психике.

Первой необходимой ступенью для этой работы является собирание материала, т. е. детских рисунков.

Собирание детских рисунков понемногу привилось и у нас, но самостоятельных исследований еще нет.

Одновременно с рисунками интерес детской психологии обращен был на развитие речи. И здесь надо было собрать материал – каракули слов. Методика собирания оказалась трудной, т. к. речь особенно чувствительно отражает влияния культуры, национальности, социальных условий. Между прочим, интересная попытка подойти к этому трудному вопросу принадлежит немецкому педагогу-новатору Бертольду Отто. Он начал собирать детские слова, классифицировать их по возрастам, составляя как бы толковый словарь живой детской речи – Kindersmundart. На основании этого возрастного инвентаря детских слов Отто подверг резкой критике детские книги, язык которых в значительной степени чужд детям. Он начал издавать журналы и книги, написанные на «детском языке». Теоретическая часть работы Отто сильнее его практических опытов, но самый метод наблюдения и изучения детской речи заслуживает полного внимания. К сожалению, ни одно из сочинений Отто не переведено на русский язык. К изучению речи применяются методы биографический (W. u. С. Stern) и статистический. Из программ укажу на «проект программы, программы для наблюдений над развитием речи у детей» Б. П. Китермана (СПБ. 1912), составленный им по поручению комиссии по изучению детского языка». Изучение детской речи привело, как и в области рисунков, к лингвистико-археологическим и этнографическим параллелям.

Слово и жест тесно связаны. Эта связь на высоких ступенях культуры падает, подавляется манерностью, выправкой, хорошим тоном, но у детей, как простых людей и дикарей, слово и жест слиты, как краска и форма предмета. Но жест есть начало драмы, и изучение детского крика и лепета скоро приводит к началу театрального искусства. Какое значение имеет психологический анализ детской речи, видно из того, что филологи начинают признавать за этим материалом большое значение по изучению происхождения речи и языков. Происхождение языка из криков служило уже основанием нескольких теорий. Существуют указания на то, что с повышением культуры сокращается период лепета и ускоряется переход к осмысленной речи, вследствие большого влияния взрослых на детей. Внимание психологии направлено на расчленение подражания от самодельности, выяснение своеобразной логики, расположения слов в детском языке, где постоянно идет борьба между естественным импульсом повторить унаследованные пути ранней человеческой речи и необходимостью подчиниться выучке. Отсюда разница в языке детей, когда они говорят с куклой и часто с матерью с одной стороны и чужими «дядей» или «тетей» – с другой. Постепенно в речи, как и в детском рисунке, свое, непосредственное, уступает место влияниям, выучке, шаблону, готовой и принятой форме.

Рядом и почти одновременно с изучением детской души при посредстве наблюдения, опроса, статистики и сравнения с фазами развития человечества на всем пути от варварства к цивилизации появился и занял доминирующее положение в психологии эксперимент. Значение экспериментального метода изложено в особой главе, и я только укажу, что в применении к детской психологии этим методом, к сожалению, слишком рано стали пользоваться с часто практическими целями. Болезни современной школы заставили искать новых путей переустройства. Педагогика сознает свое незнание детской природы – и вот является стремление изучить основные функции детской души и применить эти знания на практике. Практические тенденции породили массу попыток изучить и найти универсальную мерку умственной работоспособности. Эпоху в этом вопросе составляют работы Бинэ; много попыток сделано в этом вопросе психиатрами. Наиболее полное изложение можно найти в работе профессора W. Stern'a. Изучение утомляемости, внимания, запоминания и других вопросов указывает на неизменно утилитарные задания экспериментальной психологии по отношению к ребенку.

Наблюдение и эксперимент, обставленные научно, разнообразно, свободные от унаследованных и благоприобретенных готовых взглядов – составляют в настоящее время могучие средства изучения детской души. Период дилетантской смелости, которой не страшны были ни какие проблемы, которая верила, что одной любовью к детям можно разгадать их психику, проходит и заменяется сознанием, что психология первых лет жизни человека есть труднейшая, но и самая заманчивая из задач психологии. Психология ребенка ведет к пониманию общих психических свойств человечества (Völkerpsychologie), к началу искусства, религии, морали. Раскрывая отдаленное прошлое, разгадка детской души ведет и в будущее. Этнография и антропология уже теперь немыслимы без психологии, особенно психологии детского возраста. Но и практическое применение педопсихологии велико: взаимоотношение родителей и детей, учителя и ученика могут быть построены согласно человеческому достоинству только на почве понимания психологии ребенка. Старая психология не дала и не могла этого дать. Все усилия должны быть теперь направлены на научную методику и на целесообразные задачи при изучении детской души.

Библиография (наиболее важная):

G. Stanley Hall, Adolescence its Psychology. 2 vol. NewYork 1911.

G. Stanley Hall, Educational Problems. 2 vol. New-York 1911.

W. Stern, Differentielle Psychologie. 1912.

Стэнли Холл, Собрание статей по педагогии и педагогике. Москва. 1912.

Стэнли Холл, Социальные инстинкты у детей.

Стэнли Холл, Инстинкты и чувства у юношей, СПБ. 1913 (под ред. Л. Г. Оршанского).

Д. М. Болдуин, Духовное развитие детского индивидуума и человеческого рода. 2 т. М. 1912.

Чемберлен, Дитя. 2 т. М. 1912.

Прейер, Душа ребенка СПБ. 1913.

Россолимо, План исследования детской души. М. 1909.

И. Риччи, Дети-художники, пер. Л. Оршанского. М. 1910.

В. Вундт.

Психология в борьбе за существование

ПРЕДИСЛОВИЕ

Возможно, что человек, перелиставши первые главы настоящего сочинения, будет склонен усмотреть в ней работу полемическую. Но кто решится дочитать все до конца, тот убедится, что скорее автор приходит с пальмой мира в руках. По мнению некоторых философов и психологов, между философией и психологией необходим развод. Но когда какая-нибудь супружеская пара разводится, то виновными являются обыкновенно, как известно, обе стороны. Задача настоящего сочинения показать, что и настоящий случай не составляет исключения из этого общего правила и что, когда развод этот осуществится, то философия больше потеряет, чем выиграет, а психологии будет нанесен очень сильный удар. Таким образом, борьба вокруг вопроса, есть ли психология философская наука или нет, является для нее борьбой за самое ее существование.

Лейпциг. Февраль, 1913

В. Вундт.

I

С некоторого времени наблюдается большое оживление в философском и, в частности академическом мире. Философия и психология желают развестись. Что развестись пора, в этом согласны, по-видимому, обе стороны. Экспериментальная психология, говорят, развилась в самостоятельную частную науку; необходимо, поэтому, чтобы и эта частная дисциплина отделилась от своей матери-науки, т. е. философии, как в эпоху возрождения от нее отделилось большинство других частных дисциплин. Правда, дал толчок этому движению, главным образом, один частный случай, а именно, приглашение психолога на кафедру, до тех пор занимаемую чистым философом; и возможно, что первоначально причиной возникшей агитации было не столько общая тенденция к разделению этих двух областей, сколько скорее желание видеть на данной кафедре не то лицо, которому она была предложена, а определенное другое лицо. Но после того, как это произошло, вопрос, сначала частный, получил значение принципиального, и стремлению исключительных философов сделать кафедры философии недоступными для психологов пришло на помощь требование исключительных психологов, чтобы психологии было отведено в наших университетах место самостоятельной ученой дисциплины. Таким образом, обе стороны, философы и психологи, сошлись на мысли о самостоятельности психологии как науки.

Но общеизвестно, что когда двое делают одно и то же, то не всегда одно и то же и выходит. Действительно, если присмотреться к тому, как высказываются обе стороны, как будто бы согласные между собой, то не трудно заметить, что мотивы, которыми они руководятся, существенно различны. Философы, очевидно, чувствуют некоторую угрозу самому своему существованию: чем менее им симпатичны новейшие психологические методы исследования, как лежащие вне кругозора собственной их работы, тем более они склонны видеть в представителях экспериментальной психологии чужаков, наносящих известный ущерб как преподаванию самой философии, так и начинающим доцентам чистой философии. Они с жаром провозглашают поэтому самостоятельность экспериментальной психологии и даже рекомендуют правительствам ее, как таковую; но центральным в их желаниях является все же требование отрицательного характера: вон психологию из философии!

Другое дело – психологи, которые впредь хотят быть только психологами и по должности свободными от занятия остальной философией. Их действительно заботит самостоятельность психологии как науки. Они, поэтому, не только выдвигают своеобразие методов и вспомогательных средств, как и подготовки, необходимой в настоящее время для психолога и не оставляющей ему ни времени, ни возможности удовлетворить еще и другим требованиям, которые ставит занятие философией. Они заявляют, что в виду все возрастающего значения, которое психология приобретает для практических целей самых различных наук, безусловно необходимо значительно расширить существующие в настоящее время рамки для лекций и курсов по психологии. Пусть психология, говорят они, остается, как до сих пор, предметом философского факультета, но изучение ее должно быть объявлено до известной степени обязательным и для студентов других факультетов, в особенности, медиков; следует, например, включить психологию в виду ее важности для психиатрии и патологии нервной системы в круг предметов испытаний для врачей. Но при такой расширенной задаче одновременное преподавание и других философских предметов уже невозможно. Экспериментальная психология поглощает всего человека, требовать же от него работы в областях психологической и философской было бы невозможным обременением для него. Здесь, следовательно, провозглашается обратный девиз: вон философию из психологии!

Но удивительно следующее: в спорах по этому вопросу, в которых обе стороны, хотя и из противоположных мотивов, так сходятся, как будто в провозглашении психологии самостоятельной частной дисциплиной – один вопрос, который, казалось бы, важнее всех других, едва-едва только затрагивается. Мы имеем в виду вопрос о том, в какой мере психолог вообще может обойтись без философии, и не нуждается ли он скорее всегда, когда он хочет углубиться в собственные свои проблемы, в помощи философских рассуждений, которые тогда только имеют для него известную цену, когда они получены собственной самостоятельной работой. Вот этому основному вопросу, едва затронутому, насколько мне удалось заметить, в этом споре, и будет посвящена наша работа. Но раньше мне представляется необходимым ближе рассмотреть самые важные, как открыто провозглашенные, так очевидные, но скрываемые мотивы философов и психологов, столь согласно требующих развода.

II

Дадим сначала слово философии, как старшей науке. Я совсем не буду останавливаться на том частном случае, который дал первый толчок к [ …] жению в философских кругах, так как здесь главную роль, как уже сказано, играли мотивы не принципиальные, а личные. В настоящее время, как об этом заявляют в специально выпущенном заявлении виднейшие представители философии, вопрос ставится в чисто принципиальном своем виде. В записке, приложенной к этому заявлению, высказывается, кроме того, намерение ознакомить с ним не только немецкие правительства, но – через печать – и широкие круги публики, чтобы всем стала ясна опасность, угрожающая философскому преподаванию со стороны экспериментальной психологии. Я считаю себя, поэтому, в праве усматривать в содержании этого заявления точное выражение взглядов подписавших его.

Среди приведенных мотивов видное место занимает живой интерес к развитию экспериментальной психологии и забота о ее развитии в будущем, не стесненном более необходимостью ее для представителей заниматься преподаванием философии. Но трудно все же отделаться от впечатления, что выдвигание этого мотива скорее означает Captatio benevolential читателя, а вовсе не выдвигается действительно авторами заявления.

Я, конечно, ничуть не сомневаюсь, что некоторые отдельные лица действительно серьезно озабочены были интересами психологии. Но что касается других, то трудно отказаться от желания сопоставить эту высокую оценку психологии, сделанную в этом заявлении, с другими оценками их этой науки, сделанными в других местах. Так, например, один превосходный историк философии как-то заметил, что для получения философской кафедры в настоящее время покуда достаточно, если кто умеет методически надавливать на электрические кнопки и затем, расположив результаты своих опытов в таблицах, числами доказывать, что один человек соображает несколько медленнее, чем другой. Такое заявление не очень-то гармонирует с той участливой заботой о судьбе экспериментальной психологии, которой проникнуто упомянутое выше заявление. Я вовсе не желаю, однако, поставить эти и подобные им противоречия в особую вину авторам заявления. Подобного рода документы всегда представляют собой компромиссы, в которых отдельные участники вынуждены до известной степени ограничить собственное свое мнение, чтобы привести его в соответствие с мнениями остальных. При всем том нам придется допустить, что не забота о судьбе экспериментальной психологии одушевляла авторов заявления. Выразилось же это достаточно ясно и в том факте, что авторы заявления жалуются, главным образом, на вред, причиненный преподаванию философии претензией психологов на философские кафедры. Вместо того, чтобы увеличивать число профессоров философии, как этого требует усилившийся в настоящее время интерес к философии, как и необходимость в достаточной мере обслуживать различные области философии, уменьшают их число, предоставляя философские кафедры психологам, которые при современном состоянии науки вообще не могут быть признаны представителями философии. И здесь я не могу, однако, умолчать о том, что мотивировка эта не совсем гармонирует с поведением некоторых отдельных лиц из числа авторов заявления. Есть в настоящее время еще немало видных университетов, довольствующихся одним только ординарным профессором философии; и профессора, занимающие здесь кафедру, по-видимому, вовсе не видят нужды в том, чтобы были пред ставлены и другие направления, кроме того, которому они принадлежат. А между тем в виду все возрастающего в настоящее время значения философского преподавания, на что вполне основательно указывают также и авторы заявления, этот пробел столь очевиден, что ни одно правительство, буде такое указание ему было бы сделано, не могло бы не согласиться с необходимостью увеличения числа философских кафедр.

Но пройдем мимо этого противоречия между мыслью и действием, вовсе не редким, как известно, и в академических кругах. Остается еще другой пункт заявления, носящий более теоретический характер и отчасти стоящий в противоречии с принципами авторов заявления, высказанными в другом месте. В этом заявлении требуется исключительно устранение из учебного плана философии экспериментальной психологии. Такое требование может иметь различный смысл, что не должно было бы иметь место в заявлении столь важного содержания. Значит ли это, что при современном состоянии науки только экспериментальная психология вообще может быть названа психологией? Сторонника этой дисциплины могло бы только обрадовать такое толкование. Но хотя я и сам принадлежу к этим сторонникам, я все же не могу не усмотреть в таком взгляде известное преувеличение, противоречащее фактическому положению вещей. Я не говорю уже о том, что некоторые области психологии, ревностно разрабатываемые именно в настоящее время, каковы детская психология и психология животных, только отчасти доступны изучению при помощи экспериментального метода. Есть, однако, как известно, большая область эмпирико-психологических задач, совершенно недоступная этому методу: мы имеем в виду психологию народов. Разве философам неизвестно существование этой области? Или, может быть, они хотят сохранить ее за собой? Или они считают ее настолько маловажной, что о ней рядом с экспериментальной психологией и упоминать не приходится? Но допустим даже, что о психологии народов здесь не упомянуто потому, что ей не удалось еще занять такое место в академическом преподавании, какое заняла экспериментальная психология. Тогда остается открытым другой вопрос: полагают ли философы, что можно изучать психологию, разрабатывать психологические проблемы и с другой какой-нибудь точки зрения, кроме экспериментальной? Я склонен думать,. что большинство подписавших воззвание ответит на этот вопрос безусловно утвердительно. Во всяком случае, есть немало философов, защищающих такой взгляд на психологию как в преподавании, так и в научных своих исследованиях, и я не могу поверить, чтобы именно философы стали оспаривать право на существование за этим направлением в психологии в защиту психологии экспериментальной. Таким образом совершенно ясно следующее: дело здесь не в том, чтобы исключить из цикла философских предметов психологию вообще, а исключение должно коснуться только тех психологов, которые являются последователями экспериментальных методов психологии.

Может явиться такое представление, будто речь идет здесь о таком разделении, какое произошло, как известно, в психологии XVIII столетия между рациональной и эмпирической психологией. Философам. досталась бы тогда рациональная, а экспериментальным психологам – эмпирическая часть. Я не могу, однако, допустить, чтобы хотя бы одному современному философу пришла в голову такая мысль. Слиш ком жива еще в нашей памяти критика, которой подверг когда-то рациональную психологию Кант, чтобы такая мысль могла прийти в голову даже тем из современных философов, которые и не принадлежат к кантианцам. Если это так, если и сторонники философской психологии не менее других настаивают на эмпирическом изучении душевной жизни, то ясно, что здесь вообще не может быть и речи о принципиальном разделении наук. Не эмпирических психологов, как таковых, хотят удалить из философии, а только тех из них, которые пользуются в качестве вспомогательного средства экспериментом. Коротко говоря: в философии нет места экспериментам. Кто же этим занимается, тот теряет право относить себя к философам. Либо пусть он воздержится от этого метода, либо пусть очистит место другим, работа которых не связана с потерей своего права относить себя к чистым философам.

Если же принять в соображение одно только то «значение», которое может иметь, за исключением всех других возможных значений, выражение «экспериментальная психология» в заявлении философов, то все дело получает совсем другой вид, чем это могло казаться на основании благосклонных слов заявления относительно этого нового направления. Если самостоятельной, независимой от философии дисциплиной должна быть провозглашена не психология вообще и даже не эмпирическая психология, а только та психология, которая пользуется в качестве вспомогательного средства экспериментом, то вполне очевидно, что непримирим с званием философа именно только эксперимент. И здесь опять-таки нельзя не вспомнить не очень-то благосклонные выражения, в которых исторически известные философы отзывались об экспериментирующих философах. Выражения эти ясно показывают, что методы исследования, не лишенные в значительной своей части и технического характера, слишком чужды философии и ниже ее высоких целей, чтобы философия могла примириться с ними. Если несколько более осветить мысль, дремлющую лишь в темном мире подсознания, то кратко и резко она гласит так: экспериментирование есть банальное искусство: экспериментальный психолог есть в лучшем случае научнообразованный ремесленник, а ремесленникам нет места среди философов.

Я, конечно, не думаю, что таков взгляд всех или даже только большинства подписавших заявление. Но что у некоторых из них он преобладает, не трудно, мне кажется, доказать документально, а в том, что у других он, по меньшей мере, слабо чувствуется, не найдет ничего невероятного всякий психолог; для этого вовсе не нужно быть даже экспериментальным психологом, а достаточно быть психологомпрактиком. Но если мы и оставим в стороне этот мотив, то последним приведенным в заявлении аргументом остается только то, что экспериментальная работа слишком захватывает всего человека так, что у него не остается достаточно времени для участия в философском преподавании. Но вряд ли кто-нибудь будет спорить против того, что в этом вопросе вряд ли можно признать компетентными философов, которые сами никогда экспериментальными работами не занимались. Трудно, впрочем, допустить, что авторы заявления сослались на этот мотив, не имея на то никаких оснований. Следует, поэтому, думать, что они основывались на свидетельствах самих представителей экспериментальной психологии. Будет, поэтому, целесообразно осветить этот пункт только в связи с требованиями, выдвинутыми со стороны психологов.

III

В общем экспериментальные психологи выдвигают, конечно, совершенно другие по существу аргументы, чем те философы, с которыми их объединяют требования размежевания областей. Здесь на первом плане стоит не столько сама психология, сколько скорее необходимость основательной психологической подготовки для представителей других научных дисциплин. За последнее время это особенно часто выдвигалось в отношении медицины, между тем как на других факультетах, юридическом или теологическом, например, недостаток этот – в виду общего гуманитарного образования их учащихся – менее сильно чувствуется. Я совсем не могу согласиться с этим взглядом, и со мной согласятся, я думаю, все те ученые, которые за последнее время подробнее занимались вопросами так называемой психологии высказываний, т. е. поразительными заблуждениями и ошибками памяти у свидетелей и порой еще более поразительным доверием, которое эти показания находят у наших судей. Далее, вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что и теологам нужно было бы более основательное психологическое образование как для теоретических их исследований, так и для практической их работы. Но всякий человек рассматривает все эти вопросы с точки зрения, наиболее ему близкой. Я ограничусь, поэтому, вопросом о том, в какой мере нуждаются в психологической подготовке медики, так как именно этот вопрос в настоящее время особенно горячо обсуждается. Здесь мне остается только охотно согласиться с тем, что основательное психологическое образование желательно для каждого врача и в особенности необходимо для психиатра и врача по нервным болезням. Не следует, конечно, забывать, что необходимость эта в психологическом образовании в двух этих случаях весьма различна. В этом вопросе я считаю себя несколько более беспристрастным, чем психологи, работающие только в своей лаборатории, ибо я сам некогда прошел через все различные стадии врачебной профессии и имел случай видеть и таких врачей, которые были превосходными практическими психологами, и таких, которые были очень плохими психологами. Кто-то вполне правильно сказал, что гениальным врачом, как гениальным поэтом, можно только родиться. Отсюда, разумеется, вовсе не следует, что тот или другой из них ничему учиться не должен. Я даже думаю, что значительная часть задатков гениального врача вовсе не находится в связи с его специальными медицинскими познаниями, а она заключается в той практической психологии, которая, подобно всяким другим гениальным задаткам, отчасти является прирожденной, отчасти приобретается упражнением. И пред кем же более богатое поле практических психологических наблюдений, чем перед врачом, и кому же приходится наблюдать человека при более благоприятных условиях, чем ему, наблюдающему человека при таких обстоятельствах, когда падают все завесы, которые человеческие отношения набрасывают в повседневной жизни на все интимное человека. Конечно, и это дарование опытного врача, подобное интуиции пророка, может быть усилено психологическими исследованиями – как везде теория может быть полезна практике, – но безусловно необходимыми их признать нельзя. Более того, научная психология вряд ли более необходима в сущности врачу-практику, как желательное дополнение к его общему образованию, чем представителям других ученых профессий.

Другое дело, разумеется, психиатрия и патология нервной системы, которые, впрочем, представляют собой, как известно, собственно, одну лишь область. Если оставить в стороне случаи, захватывающие и другие области патологии, где психическая сторона функций нервной системы отступает на задний план, то психиатра можно назвать и врачом по нервным болезням, имеющим в своем заведывании клинику, а врача по нервным болезням – назвать психиатром, не имеющим таковой и заполняющим этот дефект лечением и таких нервных болезней, которые не связаны с глубокими психическими нарушениями. Что профессиональное занятие психиатрией предполагает основательную психологическую подготовку, стало в настоящее время общим местом, после того, как подготовительная эра современной научной психиатрии, усмотревшей в анатомии мозга не только последнюю, но – за отсутствием не существующей еще пока физиологии мозга – единственную основу психиатрии, в общем и целом стала уступать свое место более высокой оценке психической стороны функциональных нарушений. С этой точки зрения основательная психологическая подготовка в такой же мере необходима психиатру, в какой, наоборот, более глубокое психологическое изучение и анализ душевных нарушений могут стать ценным вспомогательным средством для психологии нормальной душевной жизни; все это в такой мере очевидно, что много останавливаться на этом не стоит. Но не менее ясно и то, что этот вывод вовсе нельзя распространить на всю остальную медицину. Психиатрия представляет собой, как известно, ту часть ее, которая как на практике, так и в академическом преподавании наиболее полно отделилась от остальной медицины, став самостоятельной дисциплиной. Ни один психиатр не решится в настоящее время читать лекции по другим специальностям, или заниматься практикой вне своей специальности. И, наоборот, ни один добросовестный врач, не будучи психиатром, не станет лечить душевнобольного, а отошлет его к специалисту.

Поэтому если экспериментальные психологи требуют законченного психологического образования, добытого и слушанием лекций по психологии и работой в психологической лаборатории, не только для будущих психиатров, но и для всякого врача вообще, то они смешивают, очевидно, две весьма различные вещи. И это тем более странно, что число специалистовпсихиатров, которым основательная психологическая подготовка действительно нужна, вряд ли превышает, как известно, несколько процентов общего числа врачей, если даже к психиатрам относить и врачей-специалистов по нервным болезням, интересующихся в известной степени специально психиатрией. Сколь мало лиц среди врачей, поступая в университет, с самого начала выбирали своей специальностью нервные болезни. Не более велико число тех студентов, которые, избрав вначале какую бы то ни было специальность, впоследствии бывают вынуждены под гнетом обстоятельств отказаться от нее. Неужели же из-за этих немногих все огромное большинство остальных медиков заставить основательно изучать психологию? Ведь, если идти навстречу требованию, выраженному в том заявлении, то речь идет о том, чтобы включать психологию в число предметов, обязательных в качестве подготовки для всех медиков.. Невольно вспоминаешь здесь докладную записку, поданную недавно правительству от имени значительного числа немецких физиологов, где требуется повторный экзамен по физиологии включить в число окончательных испытаний для медиков, потому что физиология слишком важная дисциплина для практического врача, чтоб студент мог забывать ее так, как он, к сожалению, слишком часто забывает все другие естественно-научные дисциплины, сдаваемые на первых курсах. Среди аргументов, которыми мотивируют это предложение, мне представляется особенно важным тот, что важное значение физиологии для практики становится ясно молодым медикам лишь во время работы в клиниках. Но в большей еще степени можно то же самое сказать и о психологии. Значение физиологии вырисовывается перед студентом и на первых курсах вследствие тесной связи с физикой и химией – связи, благодаря которой становится ясной и необходимость для врача этих последних дисциплин. Но как может явиться у студента первых семестров интерес к психологии, когда те клинические случаи, которые должны выяснить ему значение психологии, ему совершенно еще неизвестны? Если студент не занимается психологией по свободному выбору – а тогда он не нуждается и в экзаменационном прессе! – то он до второго экзамена забудет то, что он по нужде изучал, подготовляясь к первому. В виду этого, дело, как это известно всякому, кто хоть несколько знаком с постановкой медицинского преподавания, происходит обыкновенно так: только в ходе общей клинической практики у некоторых студентов появляется особенно живой интерес к психическим нарушениям, а этот интерес сам собой вызывает интерес и к психологии. Раз же этот интерес налицо, то нет уже нужды ни в каком экзаменационном прессе, который вообще приносит весьма малую пользу, хотя совсем обойтись без него, к сожалению, никак нельзя. Но именно с психиатрией дело обстоит особенно благоприятно в виду того, что здесь выбор профессии оказывается необходимым к концу пребывания в университете, так что тот, кто ее избирает, в большинстве случаев оказывается ею заинтересованным уже под влиянием изучения психологии. Философия, как известно, вовсе не должна необходимо быть философией университетской – Шопенгауэр, как известно, именно, последнюю не очень-то высоко ценил; вполне таким же образом дело обстоит и с психологией. Психиатр, изучающий эту последнюю по свободному выбору, имеет в своем распоряжении гораздо более богатый материал для наблюдения – и при существующих в данное время условиях, – гораздо больше вспомогательных средств, чем специалист-психолог. Вследствие этого действительно трудно понять, почему больница для душевно-больных не может стать столь же превосходным учреждением для изучения и преподавания психологии, как и университет. И действительно, за последнее время из рядов психиатров вышло, как известно, несколько психологов, которые по самостоятельности и значению своих работ не уступят большинству специалистов-психологов. Но они стали превосходными психологами большей частью из одного свободного интереса к психологии и не получили никакой специальной подготовки в какой-нибудь психологической лаборатории.

Впрочем, принудительный экзамен представляет собою вообще средство сомнительной ценности, а при некоторых условиях он может принести даже больше вреда, чем пользы. Это – факт, нашедший общее признание у всех, знакомых с этим вопросом. Случайно, почти в то самое время, как в заявлении, в котором защищалась самостоятельность психологии, выставлялось требование экзамена для медиков по психологии на первых курсах, в руки мои попала факультетская программа одного превосходного медика, энергично протестующая против перегружения медиков предметами, совершенно излишними для огромного большинства их потому, что они развились в предметы, которыми обыкновенный практический врач не занимается, отсылая соответственных больных к специалистам. Сюда относятся: психиатрия, судебная медицина, гигиена, ушные болезни, болезни горла и носа. Нужно ли к этому ряду дисциплин, все более и более дифференцирующихся, присоединить еще психологию, за которой должно последовать, если быть последовательным, множество еще других наук? Так, судебная медицина предполагает знакомство с юридическими науками, а гигиена, которая не может, конечно, отсутствовать среди этих новых предметов, предполагает знакомство с вопросами, касающимися народонаселения, технической культуры и т. п. В упомянутой выше программе опытный клиницист знакомит с последствиями такого перегружения учащихся лекциями, практическими упражнениями и государственными экзаменами. Получается картина, не только вызывающая опасения за будущее, но и констатирующая частичное наступление результатов такого перегружения и расщепления специальностей. Студент, желающий хоть что-нибудь знать из всех специальностей, в конце концов не знает основательно ничего. В результате – все возрастающая поверхностность, от которой в одинаковой мере страдают как врачебная профессия, так и публика.

Но к жалобе на недостаток психологической подготовки у медиков различных специальностей присоединяется в программах психологов другая еще жалоба, которая лежит в основе, прежде всего, требования возвысить психологию в ранг самостоятельной частной науки или – как вернее было бы выразиться – ограничить ее роль ролью частной самостоятельной науки.

Мы имеем в виду ту жалобу, что психолог не может более удовлетворять требованиям, которые ставят ему самостоятельное изучение и преподавание своей специальности, если не освободить его от преподавания и философии. Пред нами старая жалоба на переобременение, выступающая лишь здесь в новой, несколько неожиданной форме. Зародилась она у учеников наших гимназий или их родителей, весьма чувствительных к страданиям своих отпрысков, и постепенно перешла к студентам высших учебных заведений; теперь ею заразились даже и философы, как не-психологи, так и психологи. Должен сознаться, что я не очень-то симпатизирую в этом отношении ни ученикам, ни их родителям. В моем собственном опыте я почти не знаю ни одного случая, когда бы эта жалоба оказалась основательной – при том условии, разумеется, что ученики обладают достаточными дарованиями, необходимыми для достижения цели, которую ставит высшее учебное заведение. Что же касается тех, которые такими дарованиями не обладают, то для них лучше будет, мне кажется, избрать другую профессию, вместо того, чтобы принижать уровень знаний, даваемых таким учебным заведением, до недостаточных дарований некоторых отдельных его питомцев. К сожалению, я не могу признать основательной и жалобу психологов на переобременение, хотя здесь в основе жалобы лежат, разумеется, другие мотивы. Очевидно, что здесь в основе жалобы лежит не желание вообще отделаться от работы, а скорее другое желание – более совершенным образом удовлетворить тем возросшим требованиям, которые ставит отдельному ученому прогресс науки. Но я считаю неправильным путь, здесь предложенный, ибо он повел бы к отделению психологии именно от той области науки, без которой она обойтись не может. Посмотрите только на психологическую литературу последних лет! Если выделить из чисто экспериментальных работ протоколы и таблицы опытов, которыми эти работы снабжаются часто в невероятно обильных размерах, то сочинения и статьи, авторы которых вторгаются в области метафизики и теории познания, составят почти половину всей психологической литературы. Вопросу об отношении между телом и душой, «психофизическому параллелизму», применению принципа энергии в области душевной жизни, сущности интеллекта и воли, вопросу о том, в какой мере память зависит от материальных процессов, как и многим другим вопросам, которые всякий признает за проблемы, в равной мере психологические и философские, посвящены многочисленные работы, написанные как экспериментальными психологами, так и философами. Какое множество диссертаций написано на тему о «психофизическом параллелизме», столь излюбленную молодыми учеными, по-видимому, как гимнастика ума!

Но обязаны ли эти диссертации своим появлением более философам или психологам, мне трудно решить. Но несомненно одно: весь характер современной психологической литературы свидетельствует о том, что полное отделение эмпирической или экспериментальной психологии от философии произошло уже в науке само или, по меньшей мере, предстоит в ближайшем будущем.

Указывают, конечно, и на то, что психолог и в будущем может, если захочет, заниматься философскими проблемами и даже читать лекции по философии, как это может делать всякий человек. Но кто это утверждает, забывает о том тесном взаимодействии, в котором находятся самостоятельная работа научного исследования и преподавание. Как ни мало связана с академическим преподаванием именно философия, тем не менее, и здесь для университетского преподавателя весьма полезно, когда он знакомит тесный круг своих слушателей с плодами своей работы и размышлений прежде, чем предложить их вниманию более широкого круга читателей: лекции эти оказываются весьма благотворными для дальнейшей его работы. С своей стороны, я должен открыто заявить, что я ни одной более или менее крупной философской работы не отдавал в печать прежде, чем проверить ее на академических лекциях. Сюда, однако, присоединяется еще одно роковое заблуждение. Возможно, что сейчас же после официального отделения психологии от философии профессор философии отнесется спокойно к тому, что психолог продолжает, как и раньше, читать лекции по философии. Но ведь это – общеизвестный факт, что академические преподаватели в большинстве случаев смотрят на специальности, по которым они обязаны читать, как на свою неотъемлемую собственность. Вряд ли поэтому удастся избежать случаев, когда философ будет протестовать против психолога, который вторгнется, в его область, как, например, физик протестовал бы, если бы химик захотел читать в том же месте лекции по экспериментальной физике, в особенности, если этот химик придерживается взглядов, диаметрально противоположных взглядам физики. Но забудем об этом, допустим, что в академическом мире начинает веять дух терпимости, какого до сих пор, к сожалению, не было. В таком случае студенты, на которых преподаватели, производящие экзамены, оказывают, как известно, огромное притягательное действие, позаботятся уже о том, чтобы психологу надоели предметы, чтение по которым на них официально не возложено. Ибо не менее общеизвестный факт, что склонность читать лекции значительно ослабляется по мере уменьшения числа слушателей.

Наконец, жалоба на переобременение экспериментальных психологов связана, мне кажется, с другим еще заблуждением. Указывают на усиление потребности в знании психологии и в таких специальных областях, в которых этой потребности до сих пор не было. Допустим, что под действием этой потребности число медиков, юристов и, может быть, даже филологов на лекциях по психологии в будущем возрастет, допустим даже, что некоторые из этих чужаков забредут даже в психологическую лабораторию. Допустим даже, что странная мысль об обязательном экзамене по психологии, как он проектировался, например, для медиков, привела бы к некоторому увеличению еще числа этих вынужденных слушателей. Почему же это должно привести к значительному переобременению профессора психологии? По-видимому, здесь рассуждение от обратного. Предполагается, что увеличению [ …] чение работы профессора психологии, а между тем здесь нет никакой связи, а если она и есть, то связь весьма небольшая. Если, вместо ста студентов, лекции по психологии слушают двести, то число студентов действительно возросло вдвое, но работа доцента ничуть не возросла, его работа стала выгоднее, но не больше. В частности, ему вряд ли придется по этой причине более или менее значительно увеличить число своих лекций и упражнений. В виду этого может возникнуть опасение противоположного характера, а именно: если профессору психологии придется добровольно или невольно отказаться от участия в философском преподавании, то не получится ли слишком большой досуг у него? Возьмем в качестве масштаба современное положение вещей, допустим даже, что требования на преподавание психологии в будущем значительно еще возрастут. Тем не менее вряд ли психологу придется прочитать более одной лекции в год на тему, касающуюся всей области психологии. Повторять эту лекцию каждый семестр вряд ли будет для него самого желательно – в виду отупляющего действия таких вечных повторений, и вряд ли это потребуется в виду ожидаемого числа слушателей. Допустим, поэтому, что психолог в течение зимнего семестра читает четырехчасовой курс по психологии. Летом он или совсем свободен или читает небольшой курс на ту или другую специальную тему по психологии. Так как, однако, такие специальные лекции весьма мало или даже вовсе не посещаются, то такой курс будет объявлен, вероятно, только в некоторых из более крупных университетов. Сюда следует прибавить еще занятия в семинариях, которые в самом лучшем случае вряд ли отнимут более пары часов в день, но в большинстве случаев не более нескольких часов в неделю. Вряд ли кто-нибудь не согласится с тем, что такие требования от профессора значительно ниже тех средних требований, которые предъявляются в настоящее время профессорам других кафедр на философском или каком бы то ни было другом факультете.

Наконец, некоторые предлагают для того, чтобы увеличить число студентов, занимающихся психологией, включить этот предмет в число предметов государственного экзамена для представителей некоторых специальностей. Предлагающие это забывают, очевидно, что психология – по крайней мере в настоящее время – вовсе не является такой твердо установившейся наукой, чтобы могли быть выставлены определенные, одинаковые для всех требования, которые профессор мог бы предъявить всем экзаменующимся, из какого университета они не явились бы. Если из множества оттенков в изложении философии выделить наиболее распространенные, мы получим три направления: ассоциационную психологию, так называемую «апперцепционную психологию» и современную, так называемую «психологию интеллекта» (Denkpsychologie). Общеизвестное понятие ассоциационной психологии вряд ли нуждается в дальнейшем выяснении. Нуждается в таком разъяснении скорее термин «апперцепционная психология». Но здесь достаточно будет сказать, что этим термином обозначается, большей частью, то направление психологии, которое считает понятие ассоциаций в его обычной форме относимой к готовым и сравнительно неизменным представлениям, в корне ошибочным и нуждающимся в более глубоком анализе и, кроме того, для объяснения комплексных психических функций привлекает известные элементы, проявляющиеся преимущественно в процессах воли. «Психологией интеллекта», наконец, было в последнее время названо направление, занимающееся преимущественно изучением сложных интеллектуальных процессов логического мышления, и самый характерный признак этого направления состоит в том, что оно пытается и эти процессы исследовать экспериментальным путем. Понятие эксперимента употребляется здесь не в обычном, а в отличном от него значении. Так, например, любой вопрос, на который должно ответить испытуемое лицо, рассматривают, как вызванное в его сознании раздражение, а ответ – как реакцию на это раздражение. Допустим теперь, что студент, слушавший лекции у сторонника ассоциационной психологии, вынужден экзаменоваться у сторонника апперцепционной психологии. Последний, вероятно, найдет его познания весьма недостаточными. Точно также вряд ли выдержит свой экзамен у сторонника ассоциационной или апперцепционной психологии студент, слушавший лекции у сторонника третьего направления, а у последнего, вероятно, срежутся слушатели первых двух направлений. Можно на это, конечно, возразить, что и в смысле философии дело обстоит не иначе. И я не стану против этого возражать, поскольку речь идет о таких систематических предметах, как метафизика, этика, теория познания и т. д. Но есть одна область, свободная от этой относительности: история философии. И каждый справедливый экзаменатор, когда к нему явится на экзамен студент, не совсем знакомый ему, станет задавать ему только вопросы, относящиеся к названной области. Мне могут ответить на это, что в будущем и в психологии дело будет обстоять иначе, так как она старается все более и более пользоваться точными методами. Но в таком случае уместно подождать этого будущего, которое покуда еще очень далеко, со своими преобразованиями в деле преподавания психологии, раз в настоящее время почти совершенно отсутствует самая необходимая для этого предпосылка – существование одного общего для всех учебного материала. Мало того, если принять в соображение те общие проблемы психологии, о которых мы говорили выше и которые и в настоящее время, как всегда раньше, играют выдающуюся роль в психологической литературе, нельзя не усомниться в том, наступит ли когда-либо такое единодушие, которое создает общую основу для различных воззрений. Что же остается, когда отбрасывают именно то, что представляет наибольший интерес для учащихся и наиболее важно для общего психологического образования? Неужели же довольствоваться парой – другой заученных наизусть чисел и эмпирическими законами, допускающими несколько толкований, если и не совсем спорными? Но те, более общие и потому наиболее важные для психологического образования вопросы столь тесно связаны с определенной, теоретико-познавательной и метафизической точкой зрения, что непонятно, как они когда-либо исчезнут из психологии. Именно этот факт ясно доказывает, что психология относится к философским дисциплинам, и что таковой она останется и после превращения в самостоятельную науку, так как, в конце концов, в основе такой самостоятельной науки могут лежать только метафизические воззрения скрытые и – если отделившиеся от философии психологи не будут обладать более или менее основательным философским образованием – незрелые. Поэтому никому это отделение не принесет больше вреда, чем психологам, а через них и психологии. Тот упрек, который некоторые философы выдвигают против нее в настоящее время без всякого основания, а именно, что она скорее техническая, чем чисто научная дисциплина, может тогда в ужасающих размерах превратиться в действительность. Если же затем с прогрессивным разделением труда один психолог станет исключительно заниматься вопросами памяти и целесообразных методов заучивания наизусть, другой – опытами по различным реакциям и индивидуальным различим в них, третий – определением порогов раздражения, четвертый – опытами по вопросам мышления и т. д., тогда, действительно, наступит пора, когда психологи превратятся в ремесленников, и ремесленников вовсе не самого полезного типа.

Но что же вы скажете об Америке? спросит нас, может быть, один из психологов, требующих во чтобы то ни стало отделения психологии от философии. Какое значение могут иметь эти возможные, хотя и далеко еще не воплотившиеся в действительность последствия пред лицом того гигантского развития, которого достигла экспериментальная психология в Америке в течение немногих десятилетий? А ведь там эти успехи были достигнуты с самого начала на основе строгого отделения – в особенности, в крупных университетах – психологии от философии. Мне совершенно чуждо, разумеется, желание оспаривать великие заслуги американцев в деле развития нашей науки. Если число психологических лабораторий в Северной Америке в настоящее время чуть ли не в десять раз больше их числа во всей Европе, то, ведь, даже среди этих немногих, некоторые в особенности, например, английские и французские, вряд ли существовали бы, если бы не эти успехи американцев. Но не следует же забывать, что именно в университетском деле существуют большие различия между различными странами, отчасти объясняющиеся различными историческими условиями, но главным образом соответствующие существенно различным условиям общей духовной культуры страны. Именно поэтому, надо думать, сенат города Гамбурга, не без основания, отклонил возникший было проект преобразовать гамбургскую высшую школу отчасти по американскому образцу. Задуманный «колониальный факультет» вообще никакого прототипа не имеет, а представляет собой специфический гамбургский продукт, и в действительности это – факультет, как известно, скорее, мнимый, чем действительный, так как коллегия преподавателей принадлежит, главным образом, к другим факультетам, да и лекции, которые они читают, являются вместе с тем лекциями и этих других факультетов. То, что мы сказали об университете в целом, относится в общем и к отдельным предметам и в наиболее сильной степени к тем из них, которые, подобно философии, находятся в наиболее тесной связи с различиями национальных интересов. У нас психология, оставаясь верной своему происхождению из философии, представляет собой и в настоящее время область теоретического преподавания и исследования, и никто, знакомый с существующим положением вещей, не может пожелать, чтоб это стало иначе, несмотря на весь все возрастающий интерес, который возбуждают применения психологии к педагогике, психиатрии и т. д. Слишком много у нас чисто теоретических проблем, чтобы мы могли забыть о них ради этих практических применений. Совершенно при других условиях развивалась в Америке экспериментальная психология. С одной стороны, значительно содействовала отделение психологии от других философских областей постановка преподавания в американских университетах, из которых менее крупные более или менее приближаются к нашим средним школам, а более крупные близко подходят к типу английских университетов: школьный характер преподавания, да и пример английских университетов вообще содействовали более строгому размежеванию отдельных дисциплин. С другой же стороны, практический ум американцев с самого же начала извлек из нового экспериментального направления в психологии то, что у нас пришло, собственно говоря, в конце: практическое и прежде всего педагогическое его значение. Этим объясняется тот факт, что в то время, как у нас экспериментальная педагогика составляет область применения психологии, в Америке, наоборот, психология скорее играет подготовительную роль для педагогики. Отсюда вовсе еще не следует, разумеется, что в Америке нет ученых, занимающихся теоретическими проблемами; нет, их очень много и они занимаются ими ревностно и с успехом. Весьма процветают там наука о языке, этнология, самые различные области естествознания, но и психология насчитывает целый ряд весьма даровитых представителей. При всем том именно педагогический интерес, которым проникнут в Америке весь образованный мир и который составляет одну из лучших сторон американской культуры, не мог не придать свое специфическое направление экспериментальной психологии, заимствованной извне и затем самым ревностным образом самостоятельно разрабатываемой. Весьма сомнительно, нашла ли бы новая психология столь быстрое распространение и такое множество блестящих представителей в новом мире, если бы не этот педагогический интерес. Однако, этими же обстоятельствами обусловливаются и фактические границы для ее развития, и без того вызванные упомянутой постановкой преподавания в высших школах. Мне не раз приходилось слышать, как американцы удивлялись тому, что наши лекции по философии слушают не только все группы, так называемого, философского факультета, но и юристы, медики и теологи, и что кое-кто из них работает даже в психологической лаборатории. В Америке лекции по психологии слушает будущий преподаватель или вообще человек, интересующийся специально педагогикой. Психология есть предмет специальный, которым представитель другой специальности, кроме педагогики, обыкновенно вовсе не интересуется. Этим объясняется, конечно, и тот факт, что в то время, как в Германии интерес к психологии заметно возрос в кругах, занимающихся изучением языкознания, науки о религии, этнологии, вообще дисциплин, соприкасающихся с психологией народов, в Америке ничего подобного не заметно. Поэтому нам совсем не следует мне кажется, подражать американцам заимствовать у них то, что возникло там при совершенно других, чем наши, условиях, что представляет собой выражение чисто американской культуры, но что у нас совершенно не может привиться, как не могли бы привиться и некоторые другие стороны американской жизни.

IV

Если философы называют психологию просто «экспериментальной психологией», то их до некоторой степени можно понять, если принять в соображение не высказываемое желание некоторых из них возможно подальше удалить психологию из сферы философии. Но если сами психологи говорят о ней, как о дисциплине, исключительно экспериментальной, то это труднее понять. Существует же – и именно психологи должны были бы это знать! – одна область, которую принято называть «психологией народов», и которая даже выделила уже из себя некоторые отдельные, более специальные области, как психология языка, психология религии, психология общества и т. д., – область, изучаемая не только специалистамипсихологами, но и представителями других научных областей, как наука о религии, социология и т. д. Участие психологов в этой работе желательно, очевидно, и даже необходимо не только потому, что они обладают гораздо болеe многосторонним, чем представители тех научных дисциплин, знакомством с более элементарными душевными явлениями, но и потому прежде всего, что высшие душевные функции человеческого сознания могут быть изучены – в этом нет ни малейшего сомнения! – только на основе этих общих явлений духовного развития. Психология мышления, например, без основательного углубления в психологию языка есть вещь невозможная, и это должно стать ясно каждому психологу в такой же мере, в какой специалистам по языкознанию давно уже ясна стала безусловная необходимость психологии для их целей. Было бы, конечно, грубым заблуждением смешать здесь само мышление с его проявлением в языке: это проявление есть в такой же мере симптом психических процессов, как мышечные сокращения представляют собой для физиологов симптомы процессов, происходящих в нервной системе. Но это различие между симптомом и самой функцией вовсе не обязывает нас отвлекаться от проявлений функций вообще. Кто же это делает, подобен физиологу, кто захотел бы изучать процессы иннервации, не обращая никакого внимания на явления, вызываемые этими процессами в периферических конечных аппаратах нервной системы. Здесь перед нами то роковое влияние, какое может иметь слово, применяемое за пределами той области, где оно сохраняет свое значение. Если более элементарные области психологии называть «экспериментальной психологией» и усматривать в ней важный отличительный признак от более старой психологии, которая не пользовалась этим вспомогательным средством, то это, конечно, вполне правильно. Но если всю психологию называть экспериментальной, то это столь же несомненно неверно, потому что есть области, по природе своей недоступные эксперименту. Сюда относится прежде всего развитие мышления, и сюда же относится также целый ряд дальнейших, связанных с ним, проблем развития, как, например, проблема развития художественной фантазии, мифа, религии, нравов. Было бы, конечно, неопасно, если бы психологи называли всю науку свою в целом, как это и происходило первоначально, именем, характерным для важнейшей части их методов. Как это показывают некоторые примеры, часто происходит не то, а название совпадает у них с самим делом. Они называют себя экспериментальными психологами, и на этом основании чувствуют себя вообще свободными от обязанности посвящать свое внимание областям, выходящим за пределы эксперимента или же – что еще хуже – они и к их изучению применяют метод экспериментальный. Так зародилась, так называемая, экспериментальная психология интеллекта. Самый обычный ее метод заключается в том, что при помощи вопроса, утверждения или какого-нибудь необычайного действия вызывается в «испытуемом лице» некоторый процесс мышления, который и регистрируется; если же никакого процесса мышления нет, то об этом размышляется, и это размышление о деле выдается за само дело. Вряд ли стоит доказывать, что эксперименты в таких опытах вообще не представляют собою экспериментов в научном смысле. Но они получаются как естественный результат, раз эксперимент применяется к проблемам, к которым он по сути вещей вообще неприменим.

Намеренная абстракция от проблем, относящихся к психологии народов, или аннексия их экспериментальной психологией оказывается весьма кстати для тех, кто утверждает, что экспериментальная психология не зависит от философии, когда они прибегают к помощи прагматической максимы, столь распространенной в настоящее время у философов и у психологов: приемлемо всякое допущение, если только оно практически полезно. Пусть, однако, пытаются этим способом удалить препятствия, которые создают вокруг основных проблем психологии теория познания и метафизика, но с проблемами духовной жизни общества, которые ведут же вместе с тем в гущу практических применений психологии, дело обстоит совершенно иначе. Как устранить контакт между психологией религии и философией религии, между психологией нравов и этикой? Если размежевание с теорией познания есть начало всякой научной психологии, не желающей остановиться на случайно скомбинированных наблюдениях, то, в конце концов, психология тесно соприкасается с теми дисциплинами философии, и только это дает ей право претендовать на значение основы всех наук о духе. Правда, кое-кто утверждал, что именно то, что психология собирается сделать, а именно, отделиться от философии, произойдет в более или менее близком будущем и с теми специальными областями философии: этика вместе с социологией и философий права станет частной областью юриспруденции, философия и психология языка станет частной областью грамматики и истории языка, а философия и психология религии станет неразрывной частью теологии. Если этой программе суждено когда-либо осуществиться, то это будет, конечно, самым крайним осуществлением принципа разделения труда, и вместе с тем нанесет смертельный удар тому принципу совместной работы наук, защиту которого – в противовес принципу разделения отдельных задач – философия считала своим специальным призванием. Тогда, конечно, сама философия станет специальной дисциплиной, а былой философ станет абстрактным гносеологом и сможет в одинокой тишине отдаваться свободным от всяких предпосылок умозрениям, совершенно не интересуясь развитием положительных наук. Само собою разумеется, что тогда обе стороны не станут более жаловаться на слишком большое обременение. Но, конечно, вряд ли тот или другой будет в состоянии отделаться от вопроса: что же собственно такое теория познания, если она совершенно не интересуется действительным содержанием и методами научного познания, и какая цена психологии, которая знать ничего не хочет о важнейших проявлениях душевной жизни человека?

Следует думать, что подобные последствия совершенно не желательны для большинства сторонников отделения психологии от философии, будь то философы или психологи; но они должны наступить, по меньшей мере, в некоторой части своей: этого требует неумолимая логика самих фактов. Именно тем, что она является частной наукой философии и вместе с тем также эмпирической наукой о духе, психология ценна для философии и для эмпирических частных наук, являясь самым главным соединительным звеном между ними. Легко поэтому может случиться, что когда желание философов и психологов исполнится и психология будет выделена из философии, обе стороны окажутся в положении пары из сказки о трех желаниях и будут страстно стремиться к восстановлению старого status quo.

Итак, единодушное требование обеих сторон, исходящих, правда, из прямо противоположных мотивов, не послужит на пользу ни той, ни другой стороне. Но нельзя отрицать того факта, что с новейшим развитием наших университетов возникли бедствия, устранение которых весьма желательно, но, конечно, совсем другим путем, а не предложенным отделением психологии от философии. Прежде всего нельзя отрицать того, что с огромным ростом философских факультетов и расширением областей философских в тесном смысле наличное число преподавательских сил в этих областях оказалось недостаточным. Этот недостаток может быть устранен двумя путями, которые и осуществляются уже отчасти в некоторых университетах. Один состоит в увеличении числа ординарных профессоров философии; другой, легче осуществимый, и потому более нам близкий, заключается в привлечении к преподаванию некоторых предметов – экстраординарных профессоров, с представлением им участия также в государственных экзаменах и экзаменах на звание доктора. Среди нашей более молодой доцентуры замечается в настоящее время стремление к расширению своих прав за пределами права читать лекции и руководить упражнениями в определенных областях. Плохо в этом движении то, что на первый план не выдвигается готовность взять на себя и обязанности, без которых всякие права, хотя бы, например, право участия в собраниях факультета, были бы ведь только правами мнимыми. Право и обязанность неразрывно между собою связаны и в академической жизни. С другой стороны профессора, и в особенности профессора философии, постоянно жалуются на переобременение экзаменами и оценками диссертаций. Чего же лучше? Можно удовлетворить обе стороны, если привлечь к участию в этих работах старших и наиболее опытных экстраординарных профессоров. Вместе с тем им же следует поручить преподавание тех предметов, которыми ординарные профессора мало или вовсе не занимаются. Этим будет достигнута двойная выгода: во-первых, освобождение академических преподавателей от побочных работ, что даст им возможность заняться свободной научной работой, которой должен заниматься всякий, желающий двигаться вперед, и, во-вторых, большая многосторонность самого академического преподавания, обусловленная привлечением большого числа преподавательских сил.

Второе бедствие наших университетов заключается в том, что при назначении на философские кафедры нередко упускается из виду необходимость взаимного дополнения предметов преподавания. Больше всего повинны в этом бедствии сами философеме факультеты и прежде всего их советники, профессора философии: когда какой-нибудь коллега их оставляет университет, они стараются привлечь ему заместителя, придерживающегося тех же взглядов, того же направления, а потому и предпочитающего и те же предметы преподавания. Отсюда – множество школ местного значения или, по меньшей мере, покровительство односторонним направлениям. Этому отчасти может уже помочь привлечение экстраординарных профессоров к регулярному преподаванию, но еще больше, – целесообразное распределение главных предметов преподавания между ординарными профессорами, не связывая с этим, конечно, ограничения одними этими главными предметами. В крупных университетах потребуется не менее трех ординарных профессур: одна – для систематических предметов, другая – для истории философии, а третья – для психологии; однако, историку должно быть предоставлено право заниматься и систематическими предметами, а психологу – систематическими и историческими. Тогда само собой получится необходимая многосторонность направлений, до известной степени связанная всегда с теми главными областями. Ведь у историка будет в большинстве случаев несколько другое отношение к систематическим проблемам, чем у чистого систематика, и в еще большей степени этого следует ожидать у психолога. Сколь плодотворно может стать такое многообразие, обусловленное целесообразным распределением учебного материала, показывает пример некоторых высших школ, в которых такое гармоническое взаимодействие существует уже много лет, к пользе учащихся да и самих преподавателей. В менее крупных университетах будет достаточно одного ординарного и одного экстраординарного профессора, если только предоставить последнему необходимое участие в упражнениях и испытаниях, как и специальные средства преподавания, необходимые в его области. Что же касается жалоб как философов, так и психологов на то, что конкуренция с представителями других областей уменьшает шансы молодых доцентов по философии и психологии на дальнейшее движение вперед, то и в этом отношении мой план принесет, по меньшей мере, не менее пользы, чем выделение психологии из философии и возвышение ее в ранг самостоятельной науки.

________________________

Вряд ли следует опасаться, что правительства поторопятся удовлетворить требование психологов и философов о выделении психологии из философии. В теории такие планы радикальных реформ осуществляются гораздо легче, чем на практике и практик в гораздо более сильной степени чувствует себя обязанным обсудить последствия таких мер со всех сторон, чем теоретик, который легко может не заметить именно те возможные последствия, которые оказываются в противоречии с его собственными желаниями. Но допустим, что правительства обнаруживают готовность пойти навстречу этим желаниям. Вряд ли кто-нибудь даже из среды подписавших заявление о необходимости выделения психологии из философии надеется на то, что сейчас же во всех немецких университетах будут учреждены самостоятельные кафедры по психологии, снабженные всеми необходимыми лабораторными средствами. Всем достаточно хорошо известно, что в Пруссии, например, в настоящее время насчитывается не более четырех – пяти весьма скромно оборудованных психологических лабораторий, среди которых некоторые представляют лишь одно собрание демонстративных приборов. В Гейдельберге и Фрейбурге и, насколько я знаю, также в Тюбингене и Йене таких лабораторий совсем нет. Бавария имеет один только такой институт и второй учреждается в Мюнхене. Трудно допустить, что при таких условиях немецкие правительства сейчас же дадут средства для устройства лабораторий огромному большинству университетов, которые до сих пор были совершенно лишены их. Это тем менее вероятно, что философ, который до сих пор преподавал психологию и руководил семинарией по психологии в качестве предмета побочного, удовольствуется гораздо более скромными средствами для дальнейшего ведения дела, чем чистый психолог. Государство, обладающее более или менее значительным числом университетов, захочет, вероятно, сначала устроить лаборатории в некоторых из наиболее крупных университетов, чтоб проверить, насколько реформа полезна, а не станет устраивать лаборатории сразу во всех высших учебных заведениях. Но только энтузиаст, потерявший под ногами почву действительности, может прельщать себя надеждой, что проба, произведенная таким образом, увенчается успехом и поведет к основанию дальнейших психологических лабораторий. Человек же опытный, знающий современное положение вещей – а строим же мы свои планы о будущем на основе настоящего! – знает, что самая существенная часть работы психологов связана в настоящее время с тем, что он в лекциях, как и на государственных экзаменах и на экзаменах на звание доктора, выступает, как философ. Поэтому если психологию изолировать, то она неизбежно превратится в предмет побочный. Так, вряд ли кто-нибудь решится включить ее, например, рядом с философией в число обязательных испытаний для наших учителей средних школ, как, так называемый, «образовательный предмет». Столь же невозможно поставить ее наряду с философией, предоставив экзаменующемуся выбор между ними. Кроме того, и само по себе ясно, что если бы на время и, ве роятно, на долгий срок ограничить преподавание экспериментальной психологии немногими высшими учебными заведениями, то это значительно понизило бы интерес к ней. Поэтому если бы правительства учредили на пробу только несколько самостоятельных кафедр по психологии, то очень скоро эта проба, по всей вероятности, была бы признана неудавшейся. Несомненно, однако, то, что самой психологии это не принесло бы никакой пользы, а наоборот, нанесен был бы сильный удар. Ибо, если верно то, что невысказанным мотивом в заявлении философов было слишком одностороннее занятие экспериментальной психологией, порой, действительно, превращающееся в работу ремесленника, то этому вырождению в ремесло ничто не может содействовать в более сильной степени, чем это предложенное отделение психологии от философии. Если поэтому философы действительно одушевлены теми благожелательными чувствами по отношению к психологии, о которых говорится в заявлении, то они должны предложить как раз обратное тому, что они на самом деле предложили, и везде, и всегда и сами действовать в том же направлении. Не следует даже допускать к экзаменам такого кандидата, который является простым экспериментатором и не обладает достаточно основательным психологическим и философским образованием. Далее, философы, как и психологи, сами должны влиять в том направлении, чтобы факультеты предлагали на вакантные философские кафедры, с которыми связано и общее преподавание психологии, только таких лиц, которые вместе с тем могут явиться деятельными и самостоятельными работниками и в философии.

Перев. Г. Котляр

1

Hempelmann. Das Problem der Erberfelder «denkenden Pferde». – Zentralblatt für Zoologie, allgemeine und experimentelle Biologie, Band I, №11 – 12.

2

Фабр. Инстинкт и нравы насекомых. Перевод Шевыревой.

3

Васман. Итоги сравнительной психологии. Перев. Караваева, стр. 9 – 10 и 130.

4

Вл. Вагнер. Психология животных. 1902, стр. 116– 170.

5

Цитировано по Васману.

6

Вл. Вагнер. Биологические основания сравнительной психологии. Т. II. 1913.

7

Переведена, как первая часть упомянутой выше книги Васмана, на русский язык Караваевым.

8

Lоеb. Einleitung in die vergleichende Gehirnphysiologie und vcrgleichende Psychologie. Leipzig. 1899.

9

Веthe. Dürfen wir den Ameisen und Bienen psychische Qualitäten zuschreiben? – Pflügers Archiv. Bd. 70. 1898.

10

Wasmann. Eine neue Reflextheorie des Ameisenlebens. Biolog. Centralbl. Bd. 18. 1898.

11

Buttel-Riepen. Sind die Bienen Reflexmaschinen? Biolog. Centralbl. Bd. 20. 1900.

12

Вл. Вагнер. Биологические основания сравнительной психологии. Т. I. 1910.

13

Вл. Вагнер. L'industrie des Araneina. Mém. Acad. Sc. St. Petersburg (VII) T. 42. 1894.

Вл. Вагнер. Биологический метод в зоопсихологии. – Тр. СПБ. Общ. Ест. Т. 33. 1901.

Вл. Вагнер. Биологические основания сравнительной психологии. Т. I. 1910.

14

Биологические основания. Т. I, стр. 280.

15

См. «Industrie des Araneina», а также «Биологические основания сравнительной психологии». Т. I.

16

Об этих опытах Каммерера смотри перевод его собственной статьи в журнале «Природа» за 1912 г. № 2.

Content

Новые идеи в философии. Сборник № 6. Существует ли внешний мир?

Ю. Филипченко. Предмет зоопсихологии и ее методы

С. Суханов. Патопсихология

Л. Оршанский. Наблюдения над детьми в современной психологии

В. Вундт. Психология в борьбе за существование

1