Владимирская Анна

Скелет в шкафу

Анна Владимирская

Скелет в шкафу

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2014

* * *

Шкатулка семейных тайн

У каждого – свой скелет в шкафу, который имеет скверную привычку вываливаться в самый неподходящий момент.

Английская пословица

Старая пословица, конечно, права – в самый неподходящий момент раскрывшаяся тайна меняет и устоявшийся порядок вещей, и привычки, да и саму жизнь человеческую переворачивает с ног на голову. Но иногда, чего уж греха таить, напротив, ставит все по своим местам – добро торжествует, зло наказано, герои обрели то, к чему стремились… Хотя и не все. А только те, кто в живых остался.

Ну что поделать – таковы законы жанра.

Мы открываем, любезный читатель, первую из новых историй о загадках, которые встречаются в нашей жизни. Я не оговорилась: именно первую из новых историй. Во-первых, перед нами новый герой, охотник до загадок и мастер их разгадывать – молодой архитектор… Ему приходится время от времени становиться сыщиком: выполняя заказ на очередной дом, он подчас выполняет и заказ на очередное расследование. Выбор героя не случаен: архитектор, с одной стороны, всегда творец нового и с другой – почитатель изученного и увековеченного. Это дает ему возможность всегда смотреть на вещи непредвзято, особенно если речь идет о загадках.

Сама жизнь заставляет нашего героя, иногда против его желания, искать объяснения событий, которые, случившись в прошлом, повлияли на настоящее. И не так важно – случились эти события вчера или добрую сотню лет назад. Это для героя не имеет решающего значения: есть загадка, которой надо, просто необходимо, найти объяснение. Иногда для того, чтобы в очередной раз не наступить «на те же грабли», иногда для того, чтобы успокоить нервного заказчика, иногда для того, чтобы утолить свое бесконечное любопытство. Как бы то ни было, появление новой загадки всегда выводит его из равновесия и всегда требует решения – причем иногда очень и очень быстрого. Ведь от него еще и жизнь человеческая зависит. Или благополучие.

Итак, перед нами новый герой, который задумывается о самых важных для человека вещах, одновременно разрешая загадки, казалось бы, куда менее актуальные. Как, собственно, и поступают обычно мужчины – решая задачу глобальную, по ходу дела решает и задачку локальную. К сожалению, иногда при этом герой, не ценя того, что имеет, разрушает и собственный сложившийся мир, и мир окружающих людей. Однако у него хватает мужества собственные ошибки признать и на будущее сделать вывод. Или просто запомнить ситуацию, чтобы вновь не «наступить на любимые грабли». Хотя об этом я уже говорила…

Вместе с новым героем мы входим и в новый мир – в его мир, мир великого искусства и прекрасной архитектуры, мир бессмертной музыки и бесконечной красоты. Ведь заказчики нашего детектива-любителя – зачастую господа весьма небедные и изо всех сил старающиеся быть элитой не только с финансовой точки зрения. Вот поэтому мы и будем путешествовать по музеям и прекрасным загородным домам, загадочным уголкам нашей прекрасной страны и экзотическим побережьям.

Итак, молодой архитектор-детектив наблюдателен, невероятно умен, а кроме того… влюблен. А потому изумительно чуток, многие из тайн для него – вовсе и не тайны. Такова уж природа этого чувства: пока мы согреты им, мы непобедимы.

Ну что ж, а теперь самое время отправиться в высший свет и заглянуть в шкафы престижных элитных домов, где наверняка найдется не один забытый скелет.

Е. Александровская

1 Скелет в шкафу

– Как сказал Жванецкий, «чтобы начать с нуля, до него еще надо долго ползти вверх». Витя! Это про тебя!

– Ну, вы скажете! – смущенно отреагировал Виктор Страшко на речь своего начальника. По опыту он знал, что, когда шеф начинает цитировать Жванецкого, добра не жди.

– Ты понимаешь, что заказчик хочет получить этот объект к Рождеству, а у нас еще конь не валялся? – Руководитель архитектурного бюро Алексей Максимович Поташев, приехавший на объект с ревизией, начинал тихо закипать.

– Так тут же ж… это же ж… старая кладка… медленно же ж. Новая бы, оно, конечно же ж, быстрее дело!

У прораба Виктора Страшко, отвечавшего за все ремонты, проводимые архитектурным бюро Поташева, запас слов был примерно такой же, как у персонажа того же Михаила Михайловича из монолога подрывника. С рабочими он изъяснялся легко и свободно, поскольку все слова в его предложениях мощно, как раствор на яичном желтке, держались на мате. В разговоре с начальством прораб не мог себе этого позволить, и поэтому между словами возникали томительные паузы. Создавалось впечатление, будто бригадир строителей косноязычен. На самом деле это было не так.

– Короче, Витя, нужно сегодня, срочно снести эту стенку. Так распорядился заказчик. Если ему взбредет в голову приехать и он увидит, что стена все еще на месте, а мы этот вопрос обсуждали еще неделю назад, то получим мы с тобой по первое число. А мне бы этого совсем не хотелось. Я отсюда никуда не уеду, пока ты со своими ребятами не снесешь ее. Я хочу видеть этот триумф строительной мощи собственными глазами, ты понял?

Алексей Поташев вышел в сад усадьбы «Озерки», а Страшко со товарищи принялся рушить стену.

Поместье «Озерки» вот уже больше пяти лет принадлежало бизнесмену Аркадию Леонидовичу Топчию. Он-то и заказал перестройку и реконструкцию дворца и сада. Бизнесом его был алкоголь, поэтому стоит ли удивляться, что старинный дворец девятнадцатого века, роскошный сад с виноградниками и многочисленными хозяйственными пристройками теперь стал родовым гнездом одного из самых богатых людей страны?

Аркадию Леонидовичу принадлежала торговая марка «Винзавод». На его предприятии выпускались коньяки, тихие[1] и игристые вина, вермуты и виноградная водка.

Подписывая договор с архитектурным бюро Поташева, он подвел итог переговорам такой фразой: «Когда будете проектировать реконструкцию зáмка, прежде всего разместите окна так, чтоб в них снайпер не попал». Алексею и его сотрудникам было непонятно, шутит ли господин Топчий или говорит серьезно.

Мобильный Поташева зазвонил «Маленькой ночной серенадой» Моцарта. Он увидел, что это прораб, и ответил:

– Что теперь не слава богу?

В ответ он услышал нечто настолько странное и несуразное, что помчался в дом на всех парах. Взбежав на второй этаж, он остановился перед руинами стены, вокруг которой столпились рабочие во главе с прорабом.

– Вот, Максимыч! – От удивления Виктор Страшко впервые назвал своего шефа так, как обычно называл его за глаза.

И действительно, было чему удивляться. Посреди обрушенной кирпичной стены стоял шкаф, который, вне всяких сомнений, был вмурован в стену. Несмотря на разрушение кирпичной кладки с обеих сторон шкафа, он стоял целехонек, и его темный коричневый цвет виднелся там, где строители протерли дерево от цементной пыли. Шкаф был сделан из дуба. Архитектору-реставратору Поташеву еще никогда не приходилось видеть дубовый шкаф, вмурованный в стенку. Он полюбовался добротной работой, обошел вокруг. Шкаф был не простой, дверцы у него были устроены спереди и сзади. Алексей попробовал открыть одну, но она оказалась заперта.

– Что будем делать, Алексей Максимович? – почесал макушку прораб. Он повидал немало диковинок, занимаясь реконструкциями старых усадеб, но чтоб в стену был встроен шкаф – такого еще не встречал.

– Нужно открыть, – коротко сказал Поташев.

– Может, стоит хозяина пригласить? – засомневался осторожный Страшко.

– Ну, предположим, оторвем мы Топчия от его алкогольных дел, чтоб открыть эту хрень… Дальше что? Сперва он удивится, а потом пошлет нас подальше, потому как шкаф этот он может посмотреть и после работы. А нам тянуть некогда! Нам к Рождеству нужно сдать объект! Давайте, ребята, открывайте! Наверняка там какое-нибудь старое барахло…

Не сразу, но дубовый шкаф открылся. Рабочие, заглянув внутрь, отпрянули. Архитектор с прорабом тоже заглянули в глубину дубового саркофага и вздрогнули. В пыльной темноте старинного шкафа стоял скелет.

* * *

Оперативники из области делали свою работу. Скелет неизвестного увезла спецмашина. Милицейский капитан опросил директора архитектурного бюро Поташева, прораба Страшко и бизнесмена, хозяина дома Топчия. Трех строителей, разваливавших стену, тоже опросили. Когда в заброшенной усадьбе появился этот мертвец, кто его замуровал в шкаф и почему – ответов на эти вопросы ни у свидетелей, ни у милиции не было. Пока не будет произведена экспертиза, остается неизвестным, сколько недель, месяцев или лет пробыл в шкафу этот несчастный. По выражению лиц милиционеров было очевидно, что это странное убийство зависнет «глухарем».

Руководитель следственной группы, узнав от Поташева, что дворец был сооружен в девятнадцатом веке, а при большевиках в нем располагался сельскохозяйственный техникум, даже высказал мысль, что скелет этот, возможно, был замурован в шкафу еще до революции. Оставалось дождаться вердикта экспертов.

Топчий, рядом с которым вертелся юрист его компании, явно повеселел от предположения, что останки, найденные в доме, могут оказаться столетней давности и к нему не будут иметь никакого отношения.

Был уже поздний вечер. Строители и милиционеры разъехались. Остались лишь хозяин замка, архитектор и юрист.

– А пойдемте-ка в гостевой дом и слегка выпьем, чтоб по-человечески закончить этот странный день! – предложил Аркадий Леонидович.

Его спутники последовали за ним. Вскоре они уже втроем сидели в уютной кухне домика для гостей. Этот двухэтажный комфортабельный коттедж был возведен вскоре после того, как Топчий купил дворец и парк. Было это пять лет тому назад. Предполагалось, что, когда отстроится главный дом и сад будет приведен в идеальный порядок, в нем будут жить гости, однако стройка шла неровно. Деньги у Топчия на строительство то появлялись, то их нужно было вкладывать в бизнес. И потому за пять лет до конца был отстроен лишь гостевой дом, но в нем жили сами хозяева, когда наезжали в «Озерки», да прислуга, следившая за порядком в усадьбе. Были разбиты два сада: с фасадной части дома – английский ландшафтный сад, во внутренней части – японский. Также успели воссоздать былое великолепие внешнего убранства трехэтажного замка. Незавершенными оставались интерьеры. Дом требовалось закончить к Рождеству, так хотел хозяин.

Трое мужчин молча сидели за столом. Они, не чокаясь, пили виноградную водку, закусывая ее маринованным красным перцем и бужениной на свежем арнаутском хлебе. Время от времени из недр холодильника извлекались всевозможные закуски, приправы, соусы. Даже в такой неприятной ситуации хозяин дома был привычно хлебосолен.

Топчий не мог долго молчать. Он, хоть и был старше обоих гостей по возрасту и положению, отличался нетерпеливым характером, и ему требовалось действие.

– Ну что, други мои, примолкли? – Он взглянул поочередно на юриста и архитектора. – Каковы ваши прогнозы по развитию ситуации?

– Ситуация понятна, – спокойно ответил Денис Билоус – юрист «Винзавода». Этот тридцатилетний «белый воротничок» был, несмотря на небольшой для юриста стаж, сметлив и компетентен. – Если эксперты придут к выводу, что покойник оказался в шкафу до того, как вы купили «Озерки», то вся эта история станет вашей семейной сагой о Кентервильском привидении[2]. – Юрист хихикнул. – Если же скелет попал в шкаф в течение этих пяти лет…

– То откроют уголовное дело и станут нас напрягать дурацкими расспросами! – нахмурил брови хозяин поместья. – Какая глупость! Ты только вдумайся! Ни я, ни тем более моя жена не имеем к этому покойнику никакого отношения! Дети мои тогда были подростками! Даже само наличие шкафа в стене стало для меня полной неожиданностью! – Он нервно закурил.

– Аркадий Леонидович! Сейчас еще рано волноваться! Давайте дождемся экспертизы, – пытался урезонить своего шефа юрист.

– Алексей, почему ты молчишь? – обратился Топчий к архитектору.

Но в этот момент раздался телефонный звонок, и бизнесмен вышел из кухни, чтобы поговорить без посторонних.

Тридцатисемилетний Алексей Максимович Поташев был невысок ростом, худощав, быстр в движениях и мыслях. Лицо его отличалось острыми чертами, словно природа, создавая Поташева, прибегла к минималистскому графическому наброску. Темные прямые каштановые волосы, короткая стрижка, смоляные брови, глаза цвета крепкого чая и выразительного рисунка губы делали его облик запоминающимся.

Однако не внешность Алексея была главным его достоинством. Он обладал качествами, очень ценными для мужчины: был умен и, как всякий умный человек, ироничен. Обладал чувством юмора и ценил его в людях. Был хладнокровен в критических ситуациях, справедлив и порядочен, что по нынешним временам большая редкость.

Но были у него и такие черты характера, которые ему не нравились и от которых он старался избавиться: запальчивость, гневливость, максимализм, самоедство. О таких людях говорят – «у него взрывной характер». И все же главной чертой, которая мешала жить Поташеву, был перфекционизм. Ему непременно нужно было добиться самого лучшего результата, какой только вообще возможен. Но и добившись такого результата, он оставался недовольным собой.

В системе ценностей Поташева работа занимала первое место, второе место принадлежало его матери, третье было безраздельно отдано друзьям.

Имелось у него и хобби. Поташев любил решать логические задачи; что же касается задач, лишенных логики, которые в избытке подбрасывала жизнь, то их он решал прямо-таки с удовольствием.

Личная жизнь у Поташева была, как у всякого молодого мужчины, не регулярной, зато разнообразной. После развода он, как перспективный холостяк, пользовался большим успехом у женщин. Но отношения с ними носили характер настолько мимолетный, что назвать их романами было бы неправильно. Это были скорее краткие новеллы, а порой даже афоризмы – в основном о сексе. Слово «любовь» Поташев не употреблял, поскольку был уверен, что его придумали поэты. А поэзию он не понимал.

На кухню вернулся хозяин усадьбы и сообщил, что к ним скоро присоединится четвертый собеседник, а именно Иван Петрович Зима – генерал войсковой разведки, друг и сосед Топчия, а также предыдущий заказчик Поташева.

Пока дожидались приезда генерала, еще несколько раз выпили, а затем трое мужчин решили прогуляться по поместью, дабы подышать чистым морозным воздухом. После виноградной водки ситуация со скелетом стала казаться мистической, хотелось впечатлений и общения.

Дворец, отреставрированный архитектурным бюро Поташева, производил сильное впечатление даже ночью. Он был освещен снаружи и изнутри, поскольку к работе приступила третья смена строителей.

В ночное время дворец еще больше походил на рыцарский замок. И это было не случайно, поскольку история его создания уходила корнями в начало девятнадцатого века. Строительство дворца началось по заказу одного из потомков знатного княжеского рода. Проект в стиле Людовика XIII был разработан приглашенным французским архитектором. Необычные архитектурные формы дворца сочетали в себе черты аскетического рыцарского замка и сказочного терема. Поместье в стиле Людовика потрясало воображение. Пруды вокруг него были полны рыбой; железные мостики через небольшие каналы, соединяющие искусственные острова, беседки на них – все это объединяло архитектурный образ замка с окружающим живописным ландшафтом.

В конце девятнадцатого века усадьбу выкупил купец первой гильдии, который продолжил старые традиции. Бальный зал «Озерков» собирал под своими сводами всю знать округи. Сияние и блеск торжественных вечеров были гордостью семьи, но пришла революция. Усадьбу у хозяев отобрали, устроив в поместье сельскохозяйственный техникум. Шестьдесят лет здесь учили студентов-агрономов, но в лихие девяностые усадьба оказалась брошена на произвол судьбы.

Сейчас, наконец, вот-вот отреставрируют уникальный дворец и усадьбу, возведут чугунную узорчатую ограду – у имения появился хозяин. И этот хозяин хотел, чтобы его усадьба имела не только дворец и сад, но и оранжереи, летние павильоны, а еще собственный домашний кинотеатр и музей.

– Алеша! Милый мой мальчик! Скажи мне, разве не хороши этот дом и этот сад?! – Топчий обнял Поташева и положил ему голову на плечо. В голосе Аркадия Леонидовича прозвучали патетические ноты. – И какая ж тварь подсунула мне этот скелет в шкафу? А ведь это ты виноват! – Он погрозил архитектору пальцем. – Ты, когда принимал объект в работу, должен был его облазить, обнюхать и обползать весь, до последнего кирпичика! А ты – раззява! Труп прозевал и шкаф проморгал! Ну, кто ты после этого, отвечай?

Поташев сбросил со своего плеча тяжелую руку алкогольного магната. На скулах его играли желваки, он резко побледнел, и по всему было видно, что он сдерживается из последних сил.

Юрист смотрел на эту сцену, и холодок пробегал по его спине. Он уже не в первый раз наблюдал, как его шеф ведет себя с людьми, испытывая их, что называется, «на излом». Топчий не брезговал никакими средствами, чтобы доказать наемному работнику, что тот во всем виноват. Даже тогда, когда он, как говорится, ни сном ни духом… А «барин» готов простить даже несуществующие грехи, лишь бы «холоп» признал свою вину. И поскольку «барин» был не скуп и щедро оплачивал работу своих сотрудников, то чаще всего Денис Билоус видел, как люди ломаются. Его самого Топчий несколько раз пытался сломать, но у юриста был крепкий тыл. Его мать работала судьей в арбитражном суде, и в моменты особенно напряженных отношений с Аркадием Леонидовичем Билоус подключал маму. Та умела одной невинной фразой, без оскорблений и запугиваний, поставить олигарха на место. Поэтому его Топчий не трогал. А сейчас, похоже, настал черед Поташева.

Тот резко остановился перед фонарем и, глядя на Топчия с презрением, сказал:

– Довожу до вашего сведения, господин Топчий, что крепостное право упразднили более ста пятидесяти лет тому назад! – Голос его звенел в морозной ночной тишине. – Я не ваш крепостной архитектор и не рабыня Изаура. Если вы за всю свою полувековую жизнь так и не поняли, что подобным образом разговаривать с людьми, которые добросовестно выполняют свою работу, нельзя, то я вам объясню. Мне проще плюнуть на ваш объект, отозвать своих людей и рассказывать эту историю про самодура-заказчика всем, у кого есть уши!

– А вы не боитесь, что я вам не заплачу за последний этап работ ни копейки? – злобно прошипел заказчик.

– Да, я попадаю на деньги! Но это не страшно. Я перекрою эту потерю за счет другого объекта. Как вы знаете, у меня их несколько! И в том числе ваши соседи. Вот приятно им будет наблюдать, как вместо профессионалов заканчивать дворец вы наймете… кого там? Таджиков, молдаван? А может, китайцев?

– Да как ты смеешь мне угрожать?! – взвился олигарх.

Но в этот момент из темноты возникла высокая фигура в короткой дубленке. Густой бас произнес:

– Брек! Судья на ринге прекращает бой! Приказываю бойцам разойтись! – Это был генерал, подъехавший как нельзя кстати. Он услышал лишь слова Поташева, но этого ему было достаточно. Он слишком хорошо знал привычки своего приятеля Топчия. – Вы тут без меня, я смотрю, добряче выпили! Так и до дуэли недолго! Давайте-ка все по домам!

Команда генерала была очень кстати. Поташев развернулся и, не прощаясь, направился к своему джипу. Билоус же вежливо попрощался и тоже пошел к крытой стоянке, где его ждала «тойота». Иван Петрович Зима вместе с хозяином поместья отправились в гостевой дом. Там мужчины молча выпили по рюмке водки, закусили. Топчий начал было изливать своему приятелю душу, но Иван Петрович прервал эти излияния на полуслове.

– Ты охренел, Аркадий?! – рявкнул он на бизнесмена. – От бабок и власти совсем крышу снесло? Ты что, не знаешь, кому Поташев дома строит? Кому дизайн квартир делает?

– Думаешь, он прямо от меня побежит к ним жаловаться? Ничего, у меня и на него управа найдется! – огрызнулся хозяин поместья.

– Слушай, ты и впрямь совсем плохой стал! Может, в больничку, под капельничку с димедролом? – Генерал говорил, не повышая голоса, но в тоне его слышалось столько сарказма, что коренастая мощная фигура его собеседника сделалась немного мельче, тот ссутулился, опустил голову и смотрел на гостя исподлобья.

– Но он же мне угрожал! Ты ведь слышал! Я что, по-твоему, должен это терпеть?

– Аркадий! Только не нужно мне тут жертву изображать! Я-то хорошо тебя знаю. И знаю, что тебя хлебом не корми, дай только человека по стенке размазать! Если ты никого с дерьмом не смешал, значит, день прошел зря! Такой уж у тебя характер. Ничего не поделаешь!

– Иван, только, знаешь, не надо меня таким уж монстром выставлять! – Аркадий Леонидович был прекрасным актером и сейчас изображал жертву обстоятельств.

– Ты передо мной-то комедию не ломай! Мы с тобой уже лет двадцать знакомы. Поэтому полезнее для тебя будет решить все с Поташевым миром. Извиниться, мол, выпил лишку, наговорил глупостей. И подари ему какой-то из своих коньяков, из тех, которые на экспорт.

– А если я не желаю? – Топчий развалился в кресле-качалке, в коротких пальцах он держал сигару и изображал капризного барина.

– Тогда тебя ждут такие последствия. Во-первых, ни к какому Рождеству твой дворец достроен не будет. Подумай, кого ты наймешь перед Новым годом? Все хорошие строители и архитекторы по уши в работе. Торопятся сдать объекты к празднику! Стало быть, ты найдешь бездельников, которые тебе сварганят такие интерьеры, что тебе будет стыдно людей позвать.

– А я заплачу втрое! И ко мне все строители сами прибегут!

– Дурак ты, хоть и олигарх! Плати хоть в пять раз больше. Хорошие специалисты не променяют надежный кусок хлеба, под крылом нормального руководителя, с соцпакетом, с трудовой, на которую стаж капает, на разовую работу у тебя! Это было во-первых. Во-вторых, Поташев работает в ВИП-сегменте. И это значит, что депутаты, министры и люди, «приближенные к императору», которые на него молятся как на архитектурного гения, будут знать, какой ты… чудак!

– Пусть! Я чихал на них! – Владелец «Винзавода» упрямо выпятил подбородок.

– В-третьих, это обязательно отразится на твоем бизнесе.

– Знаешь, Ваня! Этому архитекторишке тоже скандал со мной не пойдет на пользу!

– Наивный ты человек! Как раз ему скандал между вами и пойдет на пользу! Когда все узнают, что популярный архитектор Поташев, которому сам великий Пининфарина[3] вручал в Милане приз за лучший проект интерьера, врезал зарвавшемуся директору «Винзавода»!.. О! Что тут начнется! Его еще сильнее начнут уважать. Заказы посыплются на него, как манна небесная… Он еще и расценки поднимет, можешь не сомневаться! А для твоего бизнеса скандал – это плохо.

– Почему это?

– Потому что бизнес твой очень нуждается в правильном пиаре. Сегодня в алкогольном сегменте столько предложений! И потребителю твоему хочется выбрать самые благородные напитки, королевские, а не те, которые плебейскими истериками окрашены.

– Вот ты меня уже и плебеем обозвал! – надул губы Топчий.

– Ты не ребенок! Нечего обижаться, коль сам кашу заварил… И вот еще что… Я тебе не рассказывал, не до того было. Алексей Поташев, кроме того, что он свое дело хорошо делает, еще нескольким очень влиятельным людям из неприятностей выпутаться помог. И мне в том числе.

– В каком смысле? – напрягся Топчий.

– Видишь ли, у него мозги так устроены, что он находит выход там, где другие только тупик видят.

– Ты толком объясни. Он что, ясновидящий или экстрасенс, что ли?

– Ни в коем случае! Он скорее шахматист. Знаешь, Аркадий, – он может просчитать события и поступки людей, как хороший шахматист игру, на несколько ходов вперед. А иногда и исход партии видит…

– Говоришь, он тебе помог? – Хозяин дома заинтересовался по-настоящему. Он перестал играть роль обиженного ребенка, его живо взволновала эта другая деятельность Поташева.

– Хочешь узнать? Тогда наливай, – улыбнулся генерал и стал рассказывать.

История, рассказанная Иваном Петровичем, напоминала какую-то невероятную шараду.

Жена генерала, Людмила Степановна Зима, была женщиной правильной и самоотверженной. На алтарь семьи она положила не только свое высшее образование (филологическое), не только свои интересы, подружек и профессиональную деятельность. Она всю жизнь посвятила двум самым дорогим для нее людям – мужу и сыну. Выйдя замуж за лейтенанта, она стала лучшим тылом для военного. Во многом именно благодаря ей муж дослужился до генерала. И тогда, успокоившись относительно карьеры мужа, она все свое внимание обратила на сына. Ребенок в семье родился поздно, когда супругам было уже хорошо за сорок, и поэтому долгожданного, вымоленного у Бога мальчика женщина опекала со всей страстью, на какую способны матери поздних детей. Она была не просто мамой, но и чудесной хозяйкой, чистюлей, а еще хорошим преподавателем, помогавшим мальчику осваивать школьные предметы. Единственным увлечением Людмилы Степановны были книжки-колибри. В этом хобби сказывалась ее постоянная тяга к чтению. Во всех путешествиях она покупала миниатюрные книжечки, а потом дома наслаждалась их уникальной, филигранной полиграфией.

Они стали для Людмилы Степановны не столько забавой или необычным подарком, сколько личным собранием редкостей. Так, например, узнав, что среди мини-сокровищ вашингтонской библиотеки есть два полных текста Библии, один Коран, полное собрание сочинений Данте, драмы Шекспира и Мольера, супруга генерала не успокоилась, пока у нее дома не собрались те же уникальные крохотные манускрипты. Большинство миниатюрных книг являлись образцами высокой книжной культуры. Они были иллюстрированы лучшими художниками. А полиграфисты вложили свое умение и опыт в их изготовление, используя разнообразнейшие материалы для переплетов. Поэтому внешнее оформление миниатюрных книг производило большое впечатление на всех гостей генеральского дома. И все это богатство умещалось в ладонях взрослого человека.

Генеральша очень дорожила своей коллекцией. Хранила в специальном кипарисовом ларце, привезенном из Индии и украшенном кораллами и бирюзой.

Но в один несчастливый день ларец вместе с книгами исчез из спальни супругов, где в ящике трюмо женщина хранила свои драгоценности. Кстати, о драгоценностях – вор не тронул ни бриллиантовых гарнитуров, ни сапфирового кольца, ни изумрудного колье с серьгами. Ему почему-то понадобилась именно коллекция миниатюрных книг, собирать которую Людмила Зима начала еще в молодости.

Иван Петрович не стал привлекать к делу милицию. Он попросил знакомых ребят из частного детективного агентства помочь ему в этом сугубо личном деле. Нужно отметить, что они провели большую работу. Тщательно проверили всю обслугу генерала: уборщицу, водителя, сантехника, а также все книжные и букинистические магазины и их владельцев. Провели беседы с коллекционерами редких книг. Более того, негласно была отработана версия, касающаяся друзей генеральского сына, Дмитрия, иногда бывавших в гостях у мальчика. Все эти оперативные действия не принесли никакого результата. Коллекция как в воду канула.

И тут…

Зима протянул рюмку за новой порцией водки. Топчий нетерпеливо налил себе и приятелю, ведь тот прервал свой рассказ на самом интересном месте.

– Что же дальше? – не удержался он.

– В дело вмешался Алексей Максимович Поташев.

– А он тут с какого перепуга? – Хозяин дома недоуменно поднял брови.

– Дело в том, что мы с ним не виделись что-то около года. Он сдал мне дом, сделал все по уму и для души. Я с ним рассчитался. Еще и премию выдал – за соблюдение сроков строительства! А тут жена надумала с ним посоветоваться по поводу зимнего сада. Вот он и пришел.

– Ты меня, Ваня, совсем запутал! При чем здесь твой зимний сад и этот архитектор?

– Объясняю, – терпеливо сказал Зима. – Поташев приехал по просьбе жены, когда уже была совершена кража и розыски моих сотрудников ничего не дали. И она ему, конечно же, поплакалась в жилетку!

– А он?

– Вот то-то и оно… Прошла неделя. Снова приезжает Алексей Максимович и…

– Как уважительно ты его называешь! Тоже мне, важная птица!..

– Иронизировать будешь, когда дослушаешь. Через неделю Алексей Максимович приезжает и говорит моей супруге: «Людмила Степановна! А вы уверены, что коллекция действительно была похищена? Может, вы ее просто в другое место переставили случайно и забыли? Такое бывает…»

– А она ему?..

– Мы оба смотрим на него, как на идиота. А он, между тем, совершенно спокойно настаивает, дескать, осмотрите все закоулки вашей спальни. Наверняка, говорит, она отыщется!

– И вы…?

– Ясное дело, мы сперва его на смех подняли. Потом я предложил с ним поспорить на тысячу долларов, что если бы эта кипарисовая коробка где-то в спальне была, ее давно бы уборщица наша заметила, потому как она не меньше Люды из-за коллекции убивалась. Замечу в скобках, уборщица Оксана работает у нас уже пятнадцать лет, и она практически член семьи.

– Так нашли? Не томи!

– Не торопи, торопыга! Стали мы спальню метр за метром обследовать, и что ты думаешь? Нашли мы эту чертову коробку на подоконнике за шторой!

– Надо же! А не мог он ее туда сам поставить? – с робкой надеждой на криминальные замашки архитектора промямлил бизнесмен.

– Балда! Я ж говорю, он у нас больше года не показывался! – усмехнулся Иван Петрович.

– Как он все это объясняет? Кому пришло в голову красть книги-малютки? И, главное, в чем смысл такой кражи? Ведь продать их можно только через книжников. А они уже обработаны детективным агентством.

– Он утверждает, что Люся ее случайно поставила в непривычное место и сама забыла об этом.

– И вы поверили?

– Жена – да. Я – нет. Мне по роду деятельности приходится никому не доверять.

– Значит, этот архитекторишка покрывает вора или находится с ним в сговоре. Ты, я надеюсь, нашел средство вытащить из него правду?

– Какой-то ты агрессивный сегодня, Аркаша! Я узнал правду. Вернее, он мне ее сам рассказал, но взял с меня слово офицера, что я не стану никого наказывать.

– Это уборщица! Я так и знал. С самого начала знал! – Возбужденный Топчий выпил еще рюмку и закусил соленым огурцом.

– Если ты мне пообещаешь, что никогда и никому об этом не расскажешь, я тебе скажу, кто украл коллекцию и зачем.

– Так что, выходит, не уборщица? – В голосе хозяина поместья было неприкрытое разочарование. – Ладно, обещаю!

– Ага! Любопытно стало!

И генерал поведал о том, как Поташеву удалось докопаться до правды. Как рассказал ему Алексей, он сразу стал рассматривать возможность похищения коллекции кем-то из членов семьи. Причина проста – коллекция книжек-колибри не имеет той ценности, какую имеют драгоценности, находившиеся в той же комнате. Поэтому корыстный мотив он отмел сразу. Значит, мотив должен быть из области психологии внутрисемейных отношений. Архитектор предположил три кандидатуры: сам генерал, его жена и их сын. Генерал мог спрятать коллекцию, если хобби жены его раздражало. Но это нелогично – ведь он сам привозил жене из всех своих командировок миниатюрные издания. Скорее, он поощрял увлечение Людмилы. Что касается генеральши, то могла ли она украсть у самой себя? Да, если бы коллекция была застрахована на крупную сумму, а ей понадобились бы деньги на что-то такое, о чем она не хотела рассказывать мужу. Но и эта версия потерпела крах, ведь коллекция не была застрахована. И в доме генерала никогда не скрывали друг от друга что бы то ни было. Иван Петрович не простил бы жене, если бы она что-то сделала за его спиной. Оставался только сын. Почему мальчик похитил мамину коллекцию? Ответов могло быть несколько.

Поташев решил поговорить с Димой. Они подружились еще в те времена, когда архитектор работал над загородным жильем генерала. Дело в том, что на третьем этаже особняка вместо кладовки, которую предлагала сделать Людмила Степановна, Поташев разместил игровую комнату для Димы и его друзей, оформив ее в виде вигвама, в лучших индейских традициях. На стенах развесили луки со стрелами, томагавки и индейские костюмы. Димка был в восторге от придумки архитектора и стал относиться к архитектору с большим уважением. Поэтому разговор по душам принес свои плоды.

Мальчик признался Алексею, что он забрал кипарисовый ящик с мини-книжками к себе в «вигвам» сперва для игры, очень уж они ему нравились – такие маленькие, аккуратненькие. Потом он вспомнил, что ему когда-то подарили микроскоп для занятий биологией, которой Дмитрий очень увлекался. Под микроскопом читать крохотные книжки было невероятно интересно. Он принялся читать «Трех мушкетеров», но в этот самый момент мама заявила о краже коллекции. Дима испугался, что его объявят вором. И спрятал шкатулку с книгами среди своих игрушек в «вигваме». А теперь он не знал, как вернуть ларец и коллекцию обратно. Поташев пообещал, что уладит дело и никто ничего не узнает. Так и произошло.

– Выходит, если б не этот малый, Поташев-Пуаро, то книжки могли быть припрятаны на неизвестный срок? Может, он бы вообще никогда не признался?

– Да, так и получается. – На лице Зимы появилась хитрая улыбка.

– Так твой сын не в курсе, что ты в курсе?

– Я дал слово офицера. Значит, ни жена, ни сын не узнают… А тебе рассказал, потому что ты человек посторонний и у тебя самого проблема – скелет в шкафу! Вместо того чтобы наезжать на Поташева, ты бы лучше попросил его с этим делом разобраться!

– Ничего. У меня есть профессионалы для решения криминальных загадок. Я тебе, Иван, удивляюсь, ты же генерал войсковой разведки, какого черта тебе нужен любитель?.. Неужели твои хлопцы настолько разучились мышей ловить, что пришлось привлекать этого мальчишку-архитектора?

– Вот ты и не понял главного. Есть такие дела, где нужны совсем другие подходы. Мои ребята хороши там и тогда, когда преступления совершают профессиональные преступники. А когда речь идет о делах, которые можно назвать «семейными», то их лучше доверить любителю с интуицией и умением выстраивать шахматную партию…

– У меня другое мнение. Я с тобой при всем уважении не согласен! А этот Поташев пусть своим делом занимается – мой дворец к Рождеству готовит. Я уж как-нибудь сам с этим скелетом в шкафу разберусь. Утром позвоню одному ментовскому начальнику, пусть ускорят экспертизу!

– Ну, как знаешь, – пожал крепкими плечами Иван Петрович и направился к выходу из гостевого дома. – Завтра тебе в любом случае придется как-то налаживать отношения с Поташевым.

– Это еще почему? – удивился олигарх.

– Потому что завтра строители на работу не выйдут… – ответил генерал и закрыл за собой дверь.

* * *

На «Винзаводе» происходил ежегодный праздник под названием «День открытых погребов». Такие винные торжества уже давно стали обычаем в Европе, но Украина только недавно присоединилась к европейской традиции. После размашистых пивных фестивалей, проходивших в крупных городах страны, здесь, в провинции, под Одессой, проводился по инициативе «Винзавода» «сельский» винный праздник.

Команда молодых энтузиастов решила взять самое интересное и самое яркое из международного опыта. Поэтому в программе были объявлены:

«ужины с привидениями» (на опыте Великобритании);

«неделя вкуса» – украинская национальная кухня;

фестиваль искусства с мастер-классами (танец, музыка, театр, живопись, литература);

тридцать профессиональных флористов превратят обычные газоны вокруг «Винзавода» в произведения ландшафтного дизайна, и это станет настоящим цветочным праздником;

мастера из разных городов Причерноморья привезут концертные программы;

и, конечно же, гостей ждут разнообразные аттракционы, состязания, конкурсы и украинская ярмарка.

«День открытых погребов» растянулся на целую неделю, и всех гостей, приехавших на праздник, разместили в очень симпатичной гостинице при «Винзаводе».

Топчий поступил по совету своего друга Зимы и решил помириться с Поташевым. Поэтому в число гостей он не забыл включить Алексея, передав приглашение через свою секретаршу.

Архитектор приехал на третий день фестиваля – раньше его не отпускали неотложные дела – и сразу же окунулся в атмосферу винного праздника. На импровизированной сцене под открытым небом Поташев с большим удовольствием, так же, как все окружающие, послушал выступления фольклорных коллективов. Несмотря на позднюю осень, холодно никому не было, поскольку все приглашенные непрерывно дегустировали предлагаемые вина. Затем архитектор побывал на лекции о язычестве и языческих обрядах, оказался в жюри конкурса тематических карнавальных костюмов, – словом, день выдался разнообразный и нескучный. Вечером была объявлена экскурсия в погреба. Там, в таинственных отблесках пламени свечей, всех желающих старательно пугали многочисленные привидения и вурдалаки на «тропинках ужаса». Затем там же была устроена специальная дегустация и ужин с настоящими призраками, магами и колдунами, которых весьма успешно изображали актеры арт-студии. Вжившись в образы, под восхищенные вскрики публики они рассказывали леденящие душу истории и издавали потусторонние стоны.

Закончился этот день конкурсом. Эксперты «Винзавода» выбирали лауреата в каждой из категорий:

лучшее игристое вино,

лучшее белое вино,

лучшее розовое вино,

лучшее красное вино,

лучшее зарубежное вино,

лучший сомелье,

лучший журналист в области вин и изысканной кухни.

Вот тут-то Поташев очень удивился, поскольку в категории «лучший журналист в области вин и изысканной кухни» оказался его закадычный друг Артем Худаня. Вообще-то Худаня был главным редактором журнального холдинга, специализировавшегося на архитектуре и строительстве, и архитектор не представлял, какое он мог иметь отношение к винам и изысканной кухне.

Едва спустившись с подиума, где ему вручили латунный кубок, увитый виноградными лозами, Худаня сразу же попал в крепкие объятья своего друга Поташева.

– Ты как тут? – сказали они хором.

– Ты первый! – погрозил пальцем журналист.

– Мой заказчик – Топчий, владелец «Винзавода», а также «фабрик, газет, пароходов», как писал поэт Маршак, я ему хоромину строю недалеко отсель! Он меня и пригласил! А ты? Ты же пишешь об интерьерах, о красотах дизайна и стильной мебели, при чем тут вино?

– А я весь этот год работал не только как главный редактор, но еще и выбрал себе классную нишу: написал серию статей о ресторанах, кафе, барах, о сомелье и культуре потребления вина.

– Тогда понятно! И что ты узнал о культурном потреблении? – подмигнул Алексей.

– Ты себе даже не представляешь! Вот взять, к примеру, водку. Прежде чем поведать тебе о правильном употреблении водки, необходимо заметить, что традиции употребления водки у нашего народа складывались веками, поскольку именно она является нашим национальным алкогольным напитком! – по-актерски, с придыханием сообщил Артем.

– Что ты говоришь?! – подыграл ему друг.

– Употребление водки, чтоб ты знал, это тонкий процесс, в котором есть масса оттенков! Да, знал ли ты, мой архитектурный гуру, что в ассортименте водок имеются специальные «женские водки», к которым издавна причислялась, например, лимонная. А, кстати, здесь, на «Винзаводе», делают прекрасную виноградную водку. Я пробовал, это что-то!

– Я чувствую настоятельную потребность в дегустации!

– Но это еще не все. В течение многих веков у нас сложился идеальный набор изысканных закусок, первых и вторых блюд, удивительно гармонично сочетающихся с водкой. Предлагаю тебе на выбор: ветчина, телятина, солонина, холодец, селедочка, икра, балык осетровый, кета, горбуша, блины, пельмени, супы, квашеная капуста, помидоры, патиссоны соленые, маринованные и соленые грибочки!

– Стоп! У меня уже слюна капает! Пошли водки врежем! – Алексей подхватил своего друга – змия-искусителя, и они направились в дегустационный павильон, где всем желающим предлагалась виноградная водка с закусками.

Друзья сидели за столиком, ужинали и разговаривали. Поскольку Худаня получил приз как лучший описыватель вин и изысканных блюд, он восторженно делился с другом знаниями по этим вопросам.

– Один известный дегустатор, француз, между прочим, говорил: «Вина созданы для того, чтобы обед для них служил оправой, так же как перстень для бриллиантов»! Хорошо сказал!

– Хорошо! – кивнул Поташев, смакуя отменную водку. Она казалась не очень крепкой, но была еще и вкусной.

– Лешенька, друг ты мой дорогой! Правильно подобрать вино, соответствующее состоянию и вкусам человека, подать его в сочетании с определенным блюдом при необходимой температуре – это искусство, которым пока у нас владеют немногие. Вообще единицы! Нет? Вот скажи мне, знаешь ли ты, какой напиток нужно выпить перед едой для возбуждения аппетита, а?

– Какое-нибудь белое вино? – с сомнением в собственных знаниях спросил архитектор.

– Эх ты! Не знаешь элементарных вещей! А еще считаешься любимым архитектором оли… олигато… олигархов, гархов! – Водка начинала действовать на журналиста.

– Олигаторов! – усмехнулся Алексей.

– Ты знаешь, что такое аперитив? Вот скажи мне – что такое аперитив?

– Это возбудитель аппетита! – сообщил собутыльник; при слове «возбудитель» ему стало невероятно смешно, и он захохотал.

– Перед едой для возбуждения аппетита рекомендуется небольшая порция мадеры или хереса. Свойствами аперитива обладает вермут. Почему ты хохочешь, как ненормальный?

– Неважно. – Отсмеявшись, Алексей вытер слезы платком.

– Был такой замечательный художник Орест Кипренский. Так вот он, когда пил вино, ставил перед собой свечу и, прежде чем выпить, долго рассматривал его на свет. «Жаль, мой друг, – сказал Кипренский знаменитому русскому граверу Нордану, – что нельзя писать картины вином. Сколько света и трепета мы вкладывали бы тогда в свои творения». Лично я с ним согласен!

– Чего нам не хватает, Артем? – спросил уже порядком захмелевший Поташев.

– Баб-с?! – полуутвердительно-полувопросительно ответил журналист.

– Фу! Ну каких на фиг «баб-с» – женщин! Нам для полного счастья не хватает же-е-енщин!

– Лешка, за чем дело стало! Это ж пара пустяков! – Худаня рванулся к соседним столикам, за которыми сидели уже прилично надегустировавшиеся девушки разного возраста.

– Не торопись! – сдержал его Алексей. Усадил снова напротив себя. – Женщина мужчине нужна не любая… А своя собственная, понимаешь?

– Понимаю. – Артем вздохнул, обводя глазами большой выбор женщин, но все же соглашаясь с другом. – Тогда спать!

На следующий день солнце светило ярко, небо было без единого облачка, голубое и ясное. Завтрак показался друзьям необыкновенно вкусным, и, что самое странное, голова совершенно не болела! Словом, организм себя вел просто идеально, что свидетельствовало о высоком качестве употребленного накануне продукта.

Худаня помчался выполнять свой журналистский график – брать у кого-то интервью, писать о «Неделе открытых погребов». Поташев оказался предоставлен себе и поэтому решил выбрать из афиши винного фестиваля что-то такое, чего в своей обычной суете не получал. Его заинтересовала лекция «Магия красоты», анонсированная как виртуальная экскурсия по выдающимся произведениям мировой живописи. Он вспомнил об одной своей бывшей возлюбленной, которая знала очень много о картинах и, главное, невероятно интересно о них рассказывала. От этих воспоминаний он испытал противоречивые чувства. Ему было радостно и горько. Радостно оттого, что она озарила собой его жизнь, и горько оттого, что они расстались. Поэтому он тщательно побрился, надел любимый серый джемпер, купленный в Италии, капнул несколько капель «Agua di Gio» от Армани на волосы и отправился на лекцию.

Он вошел в зал лектория, который был уже полон, когда свет в зале был приглушен, а несколько юпитеров ярко освещали сцену с лектором и экран за ней. Сердце Алексея дрогнуло, потому что на сцене стояла она.

Елизавета Раневская, молодая женщина примерно тридцати лет, искусствовед, старший научный сотрудник Городского музея в Киеве, по приглашению пиар-менеджеров «Винзавода» приехала на винный фестиваль со своей лекцией. Рассказывала Елизавета о творчестве художника эпохи Возрождения – Сандро Боттичелли. Первые же слова Раневской заставили зал замереть в ожидании продолжения. А слова были такие:

– Почти все картины Сандро Боттичелли написаны с одной-единственной женщины и для одной-единственной женщины – Симонетты Веспуччи.

На экране появился слайд, на котором Венера выходила из пены морской. Зрители смотрели на эту картину, и тишина в зале стояла такая, что, казалось, будет слышно, если кто-то уронит носовой платок. Поташев, как и все, смотрел на Симонетту, не отрывая взгляда. Но для него, в отличие от остальных присутствующих, было очевидно невероятное сходство между женщиной, жившей почти шестьсот лет назад, и Елизаветой Раневской. Алексей не просто любовался нежными чертами Симонетты – он сравнивал, как архитектор, знающий, что такое совершенство линий и благородство форм. Это нежное, точно светящееся изнутри лицо с высокими скулами, небольшой трогательный подбородок с ямочкой, линии бровей – прямые, чуть изогнутые и сужающиеся к концам, прямой изящный нос, выразительные губы… Лицо, напоминавшее драгоценный розовый камень-камею, густой волной окаймляли волнистые золотистые волосы. В светлых, каких-то морских глазах отражалось душевное спокойствие. Красоту лица гармонично подчеркивала колонна шеи (так архитектурно видел ее Алексей), переходящая в безупречные плечи. Дальнейшее разглядывание лектора Поташев прекратил, поскольку это вызывало в нем воспоминания такого свойства, которые уже не годились для публичного места. Сходство красавицы, жившей во Флоренции во времена Возрождения, и его бывшей возлюбленной Елизаветы было настолько очевидно для Поташева, что он даже посмотрел по сторонам, удивляясь, как же окружающие этого не замечают.

Меж тем Раневская рассказывала о том, что урожденная Симонетта Каттанео появилась на свет в городе, названном в честь богини любви, – Портовенеро.

Достигнув возраста итальянских невест, шестнадцатилетняя Симонетта обвенчалась со своим ровесником Марко Веспуччи, родственником знаменитого в будущем флорентийского мореплавателя Америго Веспуччи, в церкви Сан-Торпете, в Генуе, в присутствии дожа и генуэзской знати.

Много интересного рассказывала бывшая возлюбленная Поташева о том, как влюбленный в красавицу художник постоянно рисовал ее в образах богинь. Но Алексей мало что слышал. Он смотрел на Лизу и думал: «Какой же я дурак, раз мог расстаться с такой девушкой!»

Тем временем Раневская закончила историю прекрасной Симонетты и была награждена аплодисментами зала. А Поташев, который был не в силах справиться с волнением и боялся встречи с экс-возлюбленной, убежал в гостиницу.

Кто же она – бывшая любовь Алексея? И что собой представляет?

Елизавета Раневская была на шесть лет моложе Алексея Поташева. Он уже стал дипломником факультета архитектуры Академии художеств, когда семнадцатилетняя Лиза поступила на первый курс искусствоведения.

Конечно, Поташев ее даже не заметил. А она влюбилась в него до дрожи в коленках, с первого взгляда. Это была стопроцентная безответная любовь. На тот момент он считался одним из самых талантливых дипломников и был женат на какой-то мисс – Лиза не знала, мисс чего именно, но весь институт говорил, что она – красавица, что у нее есть корона и что ей на «конкурсе мисок» подарили роскошный «кадиллак» с открытым верхом. Кроме того, Алексей, будучи студентом, уже работал в мастерской самого Заднепровского, главного архитектора одного из профильных институтов, и все знали, что он участвует вместе с мастером во многих достойных архитектурных проектах. Алексей выглядел как победитель: всегда ослепительно-белая рубашка, наглаженные брюки, аромат дорогого парфюма. На фоне мальчиков и девочек в джинсах он смотрелся скорее как молодой преподаватель, а не как студент-дипломник. Особенно учитывая его манеру разговаривать – слегка иронично, с приветливой улыбкой, пластику его движений, гипнотически действовавшую на женщин (потом она узнала, что он в юности занимался фехтованием). Словом, он был ее кумиром. Но у нее не было шансов.

Была ли она красива в те далекие студенческие годы? Если иметь в виду ту киношную, сексапильную красоту, которая преподносится в качестве образца, то нет, ни в коем случае. Лиза была совсем другого склада: высокая – на голову выше Поташева, стройная, с развитыми формами, длинной шеей и нежным овалом лица. Волосы, от природы рыжеватые, она подкрашивала во все оттенки русого, поскольку собственное лицо казалось ей непривлекательным. Белесые брови и ресницы, светлые глаза – цвета молодого винограда, белая кожа и светло-розовые губы – все это делало ее лицо неприметным. Стесняясь своих пышных волос, она всегда собирала их в гладкую прическу, и ее лицо становилось особенно бледным и невыразительным.

Но однажды случилось так, что в Академии открывали выставку художественной школы из Севастополя. Дело было летом, в отпускной период, маститых искусствоведов на месте не оказалось, и декан поручил открытие выставки Елизавете Раневской. За неимением новостей в летний период культурное событие снимал один из главных телеканалов страны – «Интер», и гримерша канала наложила макияж на бесцветное лицо Лизы, чтобы ее можно было снимать. Вот тут-то и произошло главное открытие. Оказалось, что Раневская не только метит на красный диплом, но еще и чудо как хороша! Акварельная внешность Лизы, ее неброская, тихая прелесть неожиданно открылась всем окружающим. Сразу объявились поклонники. И один из них, оператор с «Интера», оказался настолько внимательным и так красиво ухаживал, что Лиза приняла свое чувство благодарности к нему за любовь. Она вышла за него замуж. Правда, брак продлился недолго, всего три года. Телевизионный муж оказался бабником, лживым и патологически жадным. Короче говоря, развод стал для Лизы праздником.

Раневскую, которая закончила Академию художеств с красным дипломом, взяли на работу в Городской музей. Здесь она изучала искусство разных стран и народов, пока не отправилась в командировку в Венецию. В этом городе она и встретилась с Поташевым и у них завязался сумасшедший роман. Впрочем, это уже совсем другая история…

В гостинице «Винзавода», в своем номере Поташев застал не только друга Худаню, но и своего заказчика Топчия с сыном. Они сидели за богато накрытым столом и обсуждали статью журналиста, которую тот планировал разместить в следующем номере журнала. Друзья обрадовались Алексею, но тому сейчас было не до застолий, ему хотелось побыть одному и успокоиться после того, как он увидел и услышал Раневскую, отчего душа его пребывала в смятении. Он отправился в отдельную комнату двухкомнатного люкса и стал размышлять о бывшей возлюбленной.

Однако долго побыть в уединении у него не получилось. Вскоре он услыхал за стеной громкие голоса, в которых звучали скандальные ноты. Ему даже не нужно было открывать дверь, чтобы понять, что происходит. Из-за закрытой двери все было слышно.

– Я вам ничего не должен! – отчетливо прозвучал голос Артема. – И я не придворный писака, который будет обслуживать ваши мероприятия по мановению барской руки!

– А для чего еще нужны журналюги? – раздался презрительный баритон бизнесмена.

– Если бы вы, Аркадий Леонидович, просили меня написать статью о винном фестивале, я бы это сделал с удовольствием, даже без гонорара! Но вы не просите, вы требуете от меня маркетинговый анализ рынка! Вы знаете, что этим для нас занимается специальная маркетинговая фирма? Она дает журналу маркетинговые обзоры по разным продуктам. И наш журнал оплачивает эти исследования очень серьезными деньгами.

– Мне не интересны подробности твоей журнальной деятельности!

– Но вы же требуете, чтобы я сделал вам обзор!

– Я не вижу никаких проблем. У тебя же есть информация. Алкоголь был и остается одной из самых популярных продуктовых категорий, для тебя написание обзора рынка в нашем сегменте должно быть за счастье, а ты кочевряжишься!

– Объясните мне, почему эту работу не делают ваши сотрудники? У вас же целый маркетинговый отдел! Причем есть отдельные специалисты по каждой группе алкоголя! Почему вдруг я? Они у вас за это зарплату получают!

– Они внутри системы. И их глаз уже замылен! А ты, Артемка, снаружи!

– Ну так закажите журналу это чертово исследование! Проплатите, и мы вам предоставим желаемое!

– А я уже заплатил! – с издевкой сообщил Топчий.

– Когда? Я, как главный редактор, в курсе всех проплат. Деньги от вашей компании в журнал не поступали.

– Я проплатил тем, что пригласил тебя сюда. Ты тут на шару ешь, пьешь, жируешь, еще будет сауна, девочки. Где благодарность? Отрабатывай!

Повисла тишина. Поташев уже собрался выйти в соседнюю комнату и вмешаться, как вдруг услышал реплику олигарха, обращенную к сыну:

– Учись, сынок, как человечков обламывать надо!

Алексей не помнил, как очутился у двери и словно со стороны услышал фразу, которая вырвалась у него сама собой:

– Драку заказывали?

Дальше была немая сцена из спектакля «Ревизор». Участники скандала молчали. Заговорил Поташев:

– Мы, Аркадий Леонидович, с моим товарищем сегодня уезжаем. Хотели поблагодарить вас за радушный прием! За отлично организованную «Неделю открытых погребов»! Погребов мы тут благодаря вам насмотрелись в количестве: и открытых, и закрытых, и глубоких, и низких! Вот последний погреб был самым низким! Много мы повидали в жизни погребов, но чтоб такой низкий? Это просто чудо какое-то! Просто праздник какой-то! Прям Самсон-Сеногной! – осклабился Алексей, разведя руками. При этом в правой руке он держал швабру, которую забыла горничная в номере, и жонглировал ею, как шпагой, во время своего монолога. – До свиданья, гости дорогие!

– Шут! Шут гороховый! – С этими словами винный магнат выскочил из номера, а следом пулей вылетел его сын.

– Ну, ты даешь! – восхищенно посмотрел на него Худаня.

– Пустяки, дело-то житейское! – голосом Карлсона-Ливанова произнес Поташев.

2 Отрезанная голова Мавра

Архитектурное бюро Алексея Поташева размещалось в самом центре Киева, на Печерске. Любой человек, друг или клиент, заглянувший на огонек в поташевское бюро, испытывал чувство удивления. И это понятно, поскольку много ли нам, простым смертным, приходилось видеть офисов или кабинетов, где люди ощущают прилив сил и бодрость духа не только благодаря любимой работе и достойной оплате, но и самому интерьеру? Конечно же, немного. Служебный интерьер, стимулирующий творческую мысль сотрудника, – это ведь мечта руководителя, не правда ли? Те, кто имел возможность по работе или с дружеским визитом заходить в этот офис, считали, что им повезло.

Офис производил незабываемое впечатление. В нем присутствовало некое архитектурное волшебство, своеобразная магия. А происходило это вот почему. Вместо глухой торцевой стены посетитель видел перед собой стеклянную, открытую солнцу и небу поверхность. Кирпичную стену просто убрали, а вместо нее вмонтировали громадное окно, полностью открыв верхнюю, мансардную часть дома. В этом застекленном панорамном окне, словно в раме картины, проступал в акварельной дымке древний город. Видны были лавра с ее куполами, старые и новые дома, дали и холмы… Словом, многим поклонникам Рэя Брэдбери этот интерьер по настроению напоминал повесть «Вино из одуванчиков»: «Стоя в темноте у открытого окна, он набрал полную грудь воздуха и изо всех сил дунул. Уличные фонари мигом погасли, точно свечки на черном именинном пироге. Дуглас дунул еще и еще, и в небе начали гаснуть звезды… В предутреннем тумане один за другим прорезались прямоугольники – в домах зажигались огни. Далеко-далеко, на рассветной земле вдруг озарилась целая вереница окон… Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили часы на здании суда. Точно сеть, заброшенная его рукой, с деревьев взметнулись птицы и запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас повелительно протянул руку к востоку. И взошло солнце»[4].

Примерно такое же ощущение возникало при взгляде из окна архитектурного бюро на Печерске. Хозяин офиса, талантливый архитектор Алексей Поташев, признавался друзьям, что вид за окном вечером настолько красив, что не хочется уходить домой. Этот пейзаж располагал к творчеству и сотрудников, и клиентов. Красивые места, родной район… Было бы глупо не воспользоваться таким шикарным пейзажем и не сделать видовое окно.

Чувство гармонии в этом месте не исчезало и тогда, когда гости отворачивались от окна. В офисе архитектурной мастерской не было места лишним деталям. Одна стильная вещь, вроде ротанговой лежанки или удобного широкого кресла, была способна рассказать больше, чем целое портфолио проектов. Каждая деталь, поставленная словно бы небрежно, на самом деле была осознанно необходима именно в этом месте интерьера, создавая максимальный уют. Отсутствие лишних вещей освобождало жизненное пространство и одновременно раскрепощало. Естественная простота, созданная с помощью скупых и строгих средств и созвучная стремлению к душевному покою, внутренней гармонии, – вот сущность этого минималистского интерьера. Тут можно было вести неспешные переговоры с заказчиком, попить с партнерами по бизнесу кофейку, а может, чего покрепче. Но главное, вся обстановка располагала к творческой сосредоточенности и уединению.

Как правило, все талантливые архитекторы – немножко психоаналитики. Алексей подтверждал это правило. Клиенту, пришедшему заказать дом, особняк, квартиру или коттедж, не нужно было долго доказывать, к какому хорошему специалисту он попал. Стоило лишь подняться в мансарду, в офис второго уровня, и посмотреть вокруг. И тогда разговор уже шел не на словах, а на языке чувств, и заказчик доверял свое жилище архитектору. Радушный хозяин офиса приглашал гостя на балкон с чашечкой кофе или сигаретой. Глядя на прекрасную панораму Вечного города, так хотелось построить и свое гнездо, пусть не вечное, но кто знает, скольким поколениям послужит этот домашний очаг?

В урочный час заказчик услышит, как начнут звонить церковные колокола. И этот звон, такой внезапный, почти ангельский, в суете и спешке торопливого мира напомнит о том, что и место, и время достаются человеку не случайно.

Среди идеально белых стен, на фоне беспредметных поверхностей ярче, чем в музее, перед глазами гостя выделялась на стене одна-единственная картина кисти Рене Магритта под названием «Сын человеческий». Это был не подлинник, а копия, сделанная Поташевым для собственного удовольствия. Как всякий архитектор, он был хорошим рисовальщиком и воспроизвел манеру Магритта довольно точно. На ней был изображен мужчина во фраке и в шляпе-котелке, стоящий возле стены, за которой виднелись море и облачное небо. Лицо человека было полностью закрыто парящим перед ним зеленым яблоком. Поташеву эта картина нравилась еще со студенческих лет. Он знал, что Магритт считал эту свою картину своеобразным автопортретом. Алексею тоже казалось, что человек в котелке с яблоком, закрывающим лицо, – это он, который, как многие мужчины до него и после, является потомком библейского Адама. Что же до яблока, то, как ему и положено, оно символизировало искушения, которые преследуют мужчину в нашем мире.

Обычно гость долго всматривался в эту картину-ребус, а затем, осознав, что ему не разгадать ее, приступал к обсуждению проекта своего будущего жилища.

В данный момент клиентов не было, и команда архитектурной фирмы занималась текущими проектами. Руководитель бюро вызвал к себе в кабинет Настю Аликову, возглавлявшую архитектурный отдел и отвечавшую за общую концепцию, качество и сроки выполнения заказа. Анастасия, также как и Поташев, закончила архитектурный факультет Академии художеств. Она была вторым архитектором фирмы, и в ее обязанности входила разработка дизайн-проектов и сопроводительной документации.

– Привет, Настя! – проговорил Алексей и откашлялся. Повисла пауза.

Аликова знала своего шефа со студенческих лет. Вместе с ним организовывала работу бюро. Хотя по штатному расписанию она считалась подчиненной Поташева, на самом деле она была скорее соратником и единомышленником. Она сразу же поняла, что Алексей находится в затруднительном положении.

– Привет, Леша! Что, у нас проблемы? – спросила она, внутренне собираясь.

– Не то чтобы проблема, скорее патовая ситуация. – Поташев рассказал Аликовой о вчерашнем инциденте с Топчием.

– Понятно. – У Насти отлегло от сердца. Эта проблема, по ее мнению, была вполне разрешима. – Чего бы ты хотел?

– Я хотел бы сохранить лицо и сдержать слово… Бросать начатую работу не в моих правилах. Тем более если закончить «Озерки», как и предполагалось, к Рождеству, то будет что показать на архитектурной выставке.

– По-моему, Лешик, ты знаешь, что делать! – Аликова налила себе кофе и села в глубокое кресло напротив стола. – Ты хочешь поручить мне этот объект, но стесняешься попросить.

– Потому что у тебя и так перед Новым годом куча работы! – Шеф архитектурной фирмы понимал, что перегружать работой сотрудников нельзя, тем более Анастасию, на хрупких плечах которой сейчас лежало уже три объекта.

– А мы поступим по-умному. Я в отделе не одна. Мои орлицы подхватят всю текучку, это не сложно. А «Озерки» я просто беру под авторский архитектурный надзор. Буду туда наведываться, контролировать. Не переживай, вырулим!.. – Она улыбнулась своей нежной улыбкой и торопливо поднялась. – Пойду, много работы.

– Погоди! – Алексей достал из секретера элегантную упаковку французских духов от «Escada» – любимого бренда Насти. – Хотел порадовать тебя к Новому году, но это будет аванс. А под елку я положу что-нибудь другое!

– Ты меня балуешь! – расцвела молодая женщина.

– Точно! – кивнул Поташев. Он почувствовал огромное облегчение оттого, что теперь ему не нужно будет каждый день общаться с самодуром-заказчиком.

Он набрал телефон матери.

– Мамуля, привет! Ты как? – Алексей каждый день звонил матери и, если позволял плотный график, заезжал к ней либо домой, либо на работу. Их связывали не только родственные узы, что понятно, но и профессиональная деятельность.

Нина Анатольевна Поташева – историк по профессии, доктор исторических наук, заведующая сектором генеалогических и геральдических исследований Института истории. Она была красива, годы не портили ее, а добавляли благородства облику. В молодости она была похожа на актрису Элину Быстрицкую, игравшую в фильме «Тихий Дон». Кареглазая, смуглая, с высокой копной темных волос, красиво тронутых сединой, Нина Анатольевна в свои солидные годы не только оставалась ведущим сотрудником Института истории, но и правильной мамой и мудрой женщиной.

– У меня все хорошо! Заедешь?

– Да! Хочу похитить тебя из кабинета и пообедать с тобой в каком-нибудь уютном месте. Ты как?

– Прекрасная идея! – обрадовалась Нина Анатольевна. Она знала: если сын похищает ее из институтских стен, значит, у него появились какие-то вопросы, связанные с их общими делами. И ей всегда было интересно обсуждать их с ним.

Поташевский джип «вранглер» белого цвета был ловко пристроен среди черных министерских машин перед Институтом истории на улице Грушевского.

Алексей поднялся на пятый этаж, и вскоре они с матерью спустились к машине.

– Куда поедем? – спросила Нина Анатольевна.

– Есть одно местечко… – загадочно улыбнулся сын.

Они отправились в нижнюю часть города, на Подол, к кофейне с летней террасой и плетеной мебелью. Кафе «У бабушки» располагалось в одном из тихих и уютных переулков старого города.

– Мне здесь нравится, Лешик! – сообщила «похищенная».

– Здесь хороший кофе с корицей и всегда свежее тирамису. – Сын знал вкусы матери. – А может, хочешь чего-нибудь посерьезнее?

– Знаешь, я что-то проголодалась! Давай закажем какой-нибудь салат и мясо. А уж потом десерт. – Мудрая Нина Анатольевна предложила отобедать не потому, что и впрямь проголодалась. Просто она хорошо представляла себе невероятно загруженную жизнь сына. Ей хотелось, чтобы он хоть раз в день поел основательно.

Когда им принесли еду, Алексей сперва выслушал последние новости из жизни любимой маминой собаки – спаниеля Патрика. После рассказа о ненаглядном питомце Поташев-младший поинтересовался отцом. В табели о рангах отец не случайно стоял на втором месте после собаки.

Каждый из родителей Алексея давно жил своей жизнью, и обоих это устраивало. Формально они были женаты. Но фактически у Максима Валерьяновича Поташева с тех пор, как они с матерью стали жить раздельно, сменилась уже третья пассия. Максим Валерьянович, мужчина шестидесяти двух лет, был невысок ростом и крепок, как белый гриб, с лысой головой красивой лепки, с загорелым в любое время года лицом – Поташев-старший регулярно ездил в страны, где не было зимы. Глаза его были не только умными, но и удивительно проницательными, будто внутри его черепа был установлен мощный сканер, читающий людей. Его главной чертой была совершенно очевидная невероятная энергия. Он работал вице-президентом компании, которая специализировалась на разработке уникальных технологий. Правда, все эти технологии еще на этапе идеи были куплены другими странами. Украине на данный момент ее развития новые технологии не требовались.

Поташев-старший жил в загородном доме, построенном по проекту родного сына, который создал для папеньки жилье, соответствовавшее его характеру. Заказчик-отец сказал: «Хочу дом на земле, без цокольного этажа, вход с одной ступеньки, чтоб это был дом на природе». И его желание сын воплотил в полной мере. Уютные пространства, мягко перетекающие одно в другое, акценты – не кричащие, организованные на нюансах, распахивающиеся на природу окна, застекленная веранда, потому что дом действительно загородный, у озера, на большом участке. Это был дом человека, который ничего не боится и не отгораживается от мира.

У отца с сыном были сложные отношения. Алексей не мог простить отцу того, что тот ушел от матери. Отец об этом знал, но это его не волновало. Он ни в ком и ни в чем по-настоящему не нуждался (кроме своих изобретений). Женщины были необходимым элементом его комфортной жизни. Со своей официальной женой, матерью Алексея, он поддерживал дружеские отношения и гордился тем, что «жена – большой ученый, доктор исторических наук и занимается редкой областью истории – генеалогией, наукой, изучающей родственные взаимосвязи людей из поколения в поколение».

– Лешик! Ты что-то грустный. Проблемы? – Мать чутко реагировала на малейшие внешние признаки неприятностей у сына.

– Ну что ты! Хочешь новый анекдот?

– Валяй!

– Дело происходит в Одессе. «Сара, я не могу на тебе жениться!» – «Почему?» – «Говорят, у тебя уже было много мужчин». – «Тебе что, не нравится, как я готовлю?» – «Нет, что ты! Такой вкуснятины я и не пробовал». – «Тогда, может, тебе не нравится, как я убираю в доме?» – «Да ты что! У тебя чище, чем в операционной!» – «Может, тебе не нравится, как я принимаю гостей?» – «Да что ты! Все просто в восторге!» – «Может, я тебя в постели не устраиваю?» – «Да я даже и не представлял, что можно получить такое удовольствие!» – «Так ты что, думаешь, что всему этому я на заочных курсах научилась?»

– Анекдот хороший и очень жизненный, – рассмеялась Поташева. – Сыночек, судя по анекдоту, ты жениться не собираешься…

– Вот найду такую, как ты, тогда сразу! – улыбнулся Алексей.

– Ну, это будет сложно. Не потому, что я такая особенная… Просто сегодня девушкам нужно другое, – она вздохнула, – а ты уже обжегся…

– Ма! Зачем прошлое вспоминать? О! Вот и салат принесли.

Они отдали дань хорошей кухне. Еда и впрямь была как у бабушки. Вкусная и приготовленная добрыми руками.

За кофе с пирожным тирамису Нина Анатольевна спросила:

– Как там реставрация этой усадьбы? По которой я смотрела в архивах документы?

– Заканчиваем. К Рождеству сдадим, – как-то не очень радостно сообщил сын.

– Лешик! Я по ней еще кое-что нарыла, можешь своему заказчику передать. – Поташева протянула папку с бумагами.

Алексей прочел историческую справку о предыдущем владельце замка: «В конце XVIII – начале XIX века в Одессе, которая в то время стала значительным торговым городом Причерноморья, поселилось несколько семей, относившихся к влиятельному греческому роду Мавродиных. Все они происходили от предков, которые жили на острове Хиос в Эгейском море. На протяжении веков Мавродины играли значительную роль в истории разных стран – Греции, Италии, Румынии, Молдавии, России и Османской империи.

Многие потомки рода Мавродиных принадлежали к верхушке мировой финансовой аристократии. Вместе с другими греческими родами они создали влиятельные семейные кланы и на протяжении нескольких десятилетий практически контролировали средиземноморскую торговлю, в том числе азовские и черноморские порты Российской империи.

Одной из наиболее влиятельных в Одессе была семья Матвея Пантелеймоновича Мавродина».

– А вот, Алешенька, описание герба рода Мавродиных в прошении к Герольдии Правительственного Сената: «Золотое поле щита рассечено и пересечено червленым греческим крестом. В правой верхней части золотого поля щита изображена отрезанная маврская голова вправо, повязанная серебренною с червленою повязкою и золотыми в ушах серьгами. Крест указывает на родину предков моих Грецию, голова же – на легенду о роде моем, что во время войны греков с сарацинами и маврами один из предков моих за победы над ними присоединил к своей фамилии еще прозвище “Мавро”. Щит увенчан дворянским коронованным шлемом, в нашлемнике три страусиных пера, из коих среднее червленое, крайние золотые перья указывают на благородство дворянского сословия. Намет справа и слева червленый, подложенный золотом. Девиз на золотой ленте червлеными буквами: “Преданностью и любовью”». Герб был утвержден.

– Страсти какие! Отрезанная голова мавра! Мам, ты меня пугаешь! – Сын иронически усмехнулся, но рисунок герба рассмотрел со вниманием.

– Конечно, к нынешним владельцам замка, твоим заказчикам, отрезанная голова мавра не имеет никакого отношения. Но, если они захотят, ты можешь на портале восстановить герб Мавродиных. А что! По-моему, как говорит сейчас молодежь, «будет прикольно»!

– Мамуля! Я тебя обожаю! – Сын чмокнул ее в щеку. – Я подумаю. Поехали, отвезу тебя в твой институт.

– Да, у меня встреча с аспирантом. – Мать архитектора зарделась.

И он в этот момент особенно ясно увидел, что она совсем еще не пожилая, а очень моложавая и интересная женщина.

– Надеюсь, аспирант молод, хорош собой и знает, какие цветы ты любишь? – Он не удержался от легкой иронии.

– Он молод и умен. Поэтому он догадается поинтересоваться у коллег о моих вкусах! – парировала Нина Анатольевна.

Не в привычках Поташева-младшего было перекладывать на близких свои проблемы. Поэтому Алексей ни слова не сказал матери о том, что произошло в замке у его заказчика – Аркадия Леонидовича Топчия. Но были в окружении архитектора люди, с которыми он мог поделиться недавними событиями, и люди эти, скорее всего, дадут толковый совет. Вечером трое друзей Алексея собрались в ресторане «Вкусно», который принадлежал одному из этой троицы. Вместе с Поташевым их было четверо, за что их прозвали «мушкетерами».

И что интересно, если посмотреть на четверку друзей с точки зрения Дюма, то все они соответствовали тем психологическим типам, которые были описаны французским мастером приключенческого жанра.

Владелец сети ресторанов «Вкусно» Валерий Белогор дружил с Поташевым еще со школьной скамьи. Высокий, полный, с густыми темно-каштановыми волосами, с небольшой аккуратной бородкой и усами, Белогор был добряком, гурманом и рубахой-парнем. По психологическому типу он был экстравертом, а из всех героев романа «Три мушкетера» больше всего походил на Портоса. Белогор был женат и являлся счастливым отцом трех прелестных дочек. Это с его легкой руки у друзей появилась традиция: раз в неделю вчетвером собираться у него в ресторане специально для того, чтобы насладиться всевозможными кулинарными и винно-водочными изысками. На этот раз была заявлена итальянская кухня. По этому случаю уже с самого утра на кухне ресторана царило особое оживление.

Вторым участником встречи был директор строительной фирмы, друг студенческих лет Поташева – Рост, он же Ростислав Стоян, инженер по профессии и меланхолик по характеру. Это был худощавый мужчина сорока лет, с лицом некрасивым, но таким, какие нравятся женщинам; о нем говорили: «некрасивый красавец». Он состоял в гражданском браке с художницей Эвелиной Адамченко, которая в данный момент находилась со своей выставкой в Лондоне. Прозвище Рост, родившееся из имени, очень подходило Стояну, хотя он был ниже Портоса, но из-за своего сухого, мускулистого сложения казался выше всех в четверке друзей. В сложных жизненных ситуациях он проявлял себя как, пожалуй, наиболее опытный и дальновидный из них. Естественно, вторым его прозвищем было Атос.

Арамисом в этой компании друзей был Артем Худаня – журналист, который работал в интерьерном журнале. Пять лет назад он брал интервью у руководителя архитектурного бюро Поташева. Вопросы журналиста оказались интересными и профессиональными, ответы архитектора – остроумными и небанальными, и им обоим понравилось сотрудничество. Вскоре они подружились, и Артем вошел в компанию Поташева. Веселый, бесшабашный, увлекающийся донжуан, Худаня оставлял разгильдяйство за порогом издательства. Все, что касалось профессии, было серьезно. Поэтому не случайно, что в данный момент Худаня являлся главным редактором журнального холдинга, специализировавшегося на архитектуре и строительстве. Постоянной пассии у Артема не было, амплуа холостяка ему нравилось больше, чем узы брака.

Понятно, что роль д’Артаньяна в этой четверке друзей досталась Поташеву. Его максимализм, резкость, желание быть первым всегда и во всем, его чувство юмора и самоирония, а порой и цинизм делали Алексея негласным лидером «мушкетеров». С личной жизнью у Алексея все было сложно. Он был женат три года, развелся и не очень рвался снова примерить узы Гименея. Как и Худаня, он предпочитал короткие, ни к чему не обязывающие отношения с женщинами.

Вечером после работы друзья собрались в ресторации Портоса, которой дали новую жизнь в виде дизайнерского ресторана в одной из красивейших парковых зон Киева. Этому старому зданию бывшей музыкальной школы грозила участь превратиться в руины, поскольку оно сильно обветшало и было признано аварийным. Родители и педагоги несколько месяцев выходили на акции и демонстрации, их никто не слышал до тех пор, пока к делу не подключился Поташев со своим архитектурным бюро. Как ни странно, для музыкальной школы нашлось новое место, и детей с преподавателями переместили, отдав им первый этаж бывшего Дома пионеров. А старое аварийное здание было фактически возрождено из небытия. Идея проекта принадлежала четверке друзей, которым очень хотелось воплотить свои детские мечты о сказке. Поэтому фасад здания ресторана выглядел как зачарованный белый лес – деревья, потерявшие листву и покрытые инеем. Банкетный зал и терраса ресторана были пронизаны ветвистыми металлическими конструкциями, проходя под которыми гость чувствовал себя словно в лесу, и это ощущение только усиливалось у сидящих за столиками, причем сквозь просветы в белых конструкциях виднелись ветвистые вековые деревья, шуршавшие листвой. Этажом выше находился бар, оформленный – по контрасту с белым лесом – темно-шоколадными деревянными панелями. Многогранные деревянные поверхности были похожи на оригами из коричневой бумаги.

Этот дизайн был спроектирован Поташевым для сети ресторанов класса люкс. Идея заключалась в том, чтобы создать в здании ощущение пребывания под густой листвой деревьев, и, вне всяких сомнений, ему это удалось.

В ресторане «Вкусно» было три зоны: застекленная терраса с «белыми деревьями», закрытая часть ресторана и open-air секция, где подавались блюда, приготовленные на гриле и дровах.

Обед состоял из завернутой в рулетики прошутто дыни, салата с морепродуктами и жареной фуа-гра под соусом из ежевики. На горячее была подана телятина с шампиньонами. Пили дольчетто, великолепное итальянское красное вино из Пьемонта очень красивого темно-лилового цвета с приятным фруктовым вкусом. Это вино лучше всего подходило к холодным мясным закускам и сырам. На стол было подано также фраскати – самое знаменитое белое сухое вино из южной части Италии. Портос им особенно гордился, так как оно признано одним из лучших в мире белых вин. На отдельной тарелке лежало несколько видов сыра к вину: рикотта, маскарпоне, моцарелла, горгонзола.

Четверка друзей с аппетитом принялась за трапезу. Во время еды, как это водится в мужской компании, обсудили последние футбольные новости. Сперва восхищенно похвалили «Манчестер юнайтед», который в сезоне 2012/13 вновь выиграл премьер-лигу и стал чемпионом Англии в двадцатый раз в своей истории. Потом дружно посетовали на то, что сэр Алекс Фергюсон завершил тренерскую карьеру после окончания сезона. Они выразили сомнения в отношении Дэвида Мойеса, ставшего главным тренером «Манчестера»: сможет ли он достойно тренировать прославленный клуб?

С футбола разговор плавно перешел на повседневную жизнь друзей.

– Мой кот живет по принципу «жрать надоело спать» и в течение дня ставит запятую в разных местах, – сообщил Артем, который обожал своего кота настолько, что даже иногда брал его с собой в командировки.

– Я вот думаю, не начать ли разводить орхидеи? – задумчиво проговорил Валерий, он же Портос.

– Если ты хочешь стать современным Ниро Вульфом, то тебе, кроме разведения орхидей, нужно будет еще и детективные задачки решать, – заметил Рост.

– Нет, по детективным задачкам и по всякой жизненной мутотени – это у нас Лешик, – улыбнулся Белогор и обратил свой взгляд на Поташева. – Ты чего не весел, кстати, неужели невкусно?

– Очень вкусно! Невероятно вкусно! – замахал руками д’Артаньян. – После такой еды все проблемы отступают…

– А что, есть проблемы? – поинтересовался чуткий Атос.

– Да нет. Это скорее странность, чем проблема… – раздумчиво проронил Поташев.

– Так, давай, не тяни кота за все подробности, рассказывай! Аудитория у твоих ног! – Худаня был нетерпелив и хотел поскорее услышать историю Алексея, поскольку знал, что тот, словно магнит, притягивает к себе всевозможные шарады. Вероятно, это происходило потому, что у архитектора была склонность к распутыванию всевозможных непростых ситуаций. Судьба подсыпала их д’Артаньяну щедрой рукой.

Алексей поделился с друзьями странной историей, происшедшей в поместье «Озерки». Он рассказал не только о неожиданном мертвеце в шкафу, но и о том, как повел себя нынешний хозяин поместья, Топчий – заказчик архитектурного бюро Поташева. По свежим следам, после услышанного от матери, он обрисовал всю картину, объяснив, кому принадлежало поместье в девятнадцатом веке. Алексей даже подробно остановился на семье Мавродиных и поведал об их фамильном гербе с отрезанной головой мавра. Словом, история получилась вполне увлекательная и даже захватывающая, если бы не один нюанс… Все это происходило не в книгах и не в кино, а в жизни Поташева.

Друзья призадумались. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы ограничиться примитивным «ну, ты даешь, старик!».

Их другу, Алексею, предстояло сдать объект к Рождеству. До праздника оставалось всего ничего. В воздухе уже растворилось предчувствие Нового года, а следом и Рождества. На лицах горожан было написано ожидание новогодних праздников и каникул. Кстати, сегодня Белогор как раз собирался обсудить с друзьями совместную встречу Нового года, а затем возможный выезд куда-нибудь. Но теперь стало понятно, что мысли Алексея занимает совсем иное. А без него компания будет неполной.

Первым решил высказаться Худаня. Его журналистский запал часто прорывался в желании помочь.

– Леш! А давай я напишу «заметку про нашего мальчика», я имею в виду Топчия. Особенно после того, как он по-хамски вел себя на «Неделе открытых погребов». Я не сомневаюсь, что нарыть на него можно кучу всякого разного. Алкогольный бизнес, он… Ну, вы сами понимаете…

– Смысл? – спросил немногословный Стоян.

– Смысл в том, чтоб ему некогда было катить бочку на Лешку и чтобы у него голова болела из-за собственных забот. Черный пиар, – объяснил Артем.

– А ты не боишься, что он сообразит, что это как-то связано с нашим другом, и совсем ему кислород перекроет? – заметил осторожный ресторатор.

– Так что ж, по-твоему, нам сидеть сложа руки? – надулся журналист.

– Никто не предлагает сидеть сложа руки, – спокойно парировал Рост, – просто нужно подумать и выбрать оптимальное решение. Такое решение, в результате которого Алексею было бы комфортно продолжать работу, а его заказчику стало бы невыгодно ссориться со своим архитектором.

– Может, кто-нибудь хочет услышать мое мнение? – с усмешкой спросил Поташев.

Друзья посмотрели на него несколько обескураженно. В их взглядах читалось: «Мы же о тебе беспокоимся! Пытаемся помочь! Ты разве не видишь?»

– Я уже принял промежуточное решение. Завершением объекта будет заниматься Настя Аликова, она умеет утрясать вопросы с самыми скользкими клиентами. А там посмотрим…

– Это правильное решение, – одобрил Алексея ресторатор. – Как говорил Троцкий: «Ни мира, ни войны, армию распустить».

– А сдавать объект тоже помощникам поручишь? – спросил журналист, знающий все тонкости архитектурного бизнеса.

– Я знаю Аликову, она толковая барышня, ей можно и сдачу объекта доверить, – вставил свои пять копеек директор строительной фирмы Стоян.

– Через Настю до меня будут доходить «сводки с фронтов», и если все пойдет нормально, то я, может быть, приеду на торжественное событие – сдачу зáмка под ключ.

– Это разумно! – согласился Портос и добавил: – А что ты думаешь о скелете в шкафу? Есть какие-то соображения?

– Нет. – Алексей развел руками. – Слушай, ты не возражаешь, если я похожу?

– Походи, разве ж тебе запретишь? – пожал широкими плечами Белогор.

«Похожу» в данном случае означало, что Поташев вознамерился взобраться на ту металлическую конструкцию, которая им же была спроектирована и напоминала арки готического собора. Вся составная часть каркаса имела засечки, которые вполне могли сойти за ступени. Высшая точка в арочной конструкции находилась на высоте трехэтажного дома. Именно туда и устремился архитектор, стараясь не держаться руками за вертикальный изгиб металла.

Друзья, задрав головы, молча наблюдали за восхождением д’Артаньяна.

Из всей четверки один только Портос знал, что Алексей с детства патологически боится высоты и именно поэтому решил заниматься альпинизмом. На его счету – покорение нескольких горных вершин. Поташев приучил себя идти навстречу своему страху. Но было то, чего не знал даже друг детства – Валера Белогор. Когда у д’Артаньяна случались периоды депрессии, когда служебные и личные обстоятельства складывались в узел неразрешимых противоречий, он пытался решить проблему порцией адреналина. Помогала езда на высокой скорости по безлюдной загородной трассе, поход на захватывающий футбольный матч или, как сейчас, подъем на какую-то верхотуру, куда залезть – а особенно слезть – было делом совсем не простым. Но зато адреналин начисто выбивал из организма архитектора тревогу, тоску и самоедство. Пока Алексей сидел на верхней точке аркады, его друзья за итальянским десертом – тирамису и кофе – обсуждали планы на Новый год. Где гулять, было понятно: у Белогора, в одном из его сетевых ресторанов. Оставалось только решить, куда ехать на зимние каникулы. Из-за того, что Поташеву нужно к Рождеству сдавать объект, зáмок алкогольного магната, первоначальный план – поехать вчетвером кататься на лыжах – похоже, придется отменить. Ехать же без Алексея друзьям не хотелось.

Д’Артаньян сидел на верхотуре и думал о том, что привычный способ убежать от проблем на сей раз не сработал. И дело было вовсе не в Топчие и не в этом злополучном скелете в шкафу. Дело было в Лизе. Сколько бы он ни гнал от себя мысли о ней, они возвращались с навязчивостью, с которой он никак не мог справиться. Алексей устроился на самом верху, свесив ноги с двух сторон железной дуги, опираясь спиной о верхнюю часть арки, укрепленную бетонным каркасом. Он разместился в самом неудобном для размышлений месте, но мысли о Лизе были настолько важными и личными, что ему просто необходимо было побыть одному.

Вскоре он спустился с арочного пролета, выпил с друзьями на посошок и отправился домой, в холостяцкую квартиру. Лежа в темноте, он продолжал думать о ней, представляя себе, чем она может быть занята. Так и заснул, пожелав себе, чтоб она ему приснилась…

Поташев спал, и ему снилась картина Иеронима Босха. «Извлечение камня глупости» или, как она еще называлась, «Операция глупости».

Почему-то во сне он вспомнил, что видел эту картину в музее Прадо в Мадриде.

На первый взгляд в этом произведении была изображена обычная, хотя и опасная операция, которую хирург проводил почему-то под открытым небом, водрузив себе на голову воронку. В качестве пациента Поташев увидел себя. Это ему делали трепанацию черепа и извлекали «камень глупости». Во сне ему было совсем не больно. Наоборот, его разбирало любопытство. Он глядел на женщину, ассистентку хирурга, у которой на голове лежала книга. Как понимал спящий Алексей, это был символ невежества, демонстративная лженаука. Ему во сне вообще все символы и шарады Босха казались совершенно очевидными. Если в жизни он ломал голову над загадочными картинами нидерландского гения и чаще всего не находил ответов на свои вопросы, то во сне все было так ясно, что Поташев просто наслаждался своим пониманием мастера северного Возрождения.

Перевернутую воронку, надетую на голову хирурга, архитектор толковал так, что хирург был совсем не специалистом в своей области и, пожалуй, вместе с «камнем глупости» мог вырезать пациенту и часть мозга, но Поташева собственное здоровье во сне почему-то совсем не тревожило. Он вспомнил, что голландское выражение «иметь камень в голове» означало «быть глупым, безумным, с головой не на месте». Во сне, как и на картине, вопреки ожиданиям извлекался не камень, а цветок, и это слегка озадачило спящего Алексея. Он присмотрелся к цветку повнимательнее – это оказался тюльпан. Но, в отличие от того, что было изображено на картине, хирург не удалял тюльпан из головы пациента, а, полюбовавшись на него, зашивал его обратно больному в голову. Здесь и таилась разгадка – тюльпаны больше всех прочих цветов любила Лиза Раневская. Из этого следовал очевидный для Поташева вывод, что он пытается удалить из своей головы воспоминания о Лизавете, но это невозможно, поскольку они в его голову зашиты весьма прочно.

3 Кто убил Дездемону?

В аудитории стояла жуткая тишина, не предвещавшая ничего хорошего. Профессор Острем, преподавательница зарубежной литературы, спросила, глядя в стол:

– Кто любил Дездемону?

Аудиторию, где собрались экзаменуемые студенты, охватил тихий трепет.

– Отелло, – отвечал Стас Топчий, не сводивший пристального взгляда с грозной ученой дамы.

– А еще кто? – Острем подняла на него холодные скандинавские глаза.

– Кассио? – В ушной раковине Стаса притаился невидимый, телесного цвета наушничек, подсказывающий правильные ответы. Черная масса волос шапкой закрывала лоб и уши парня.

Профессор перевела взгляд за окно, на холодное осеннее небо. Ей хотелось побыстрее принять экзамен у этих папенькиных сынков, приезжавших в вуз на «ягуарах», БМВ и «ауди», и поскорей оказаться в своей тесной квартирке с двумя любимыми котами. Она произнесла, подавив зевок:

– А еще? Говорите, говорите быстрее.

Топчий-младший немного замялся, дожидаясь подсказки, и, услыхав ее, бодро ответил:

– Еще Яго любил Дездемону.

– Да, и я тоже так думаю, хотя Шекспир об этом прямо не говорит. Давайте свою зачетную книжку, – удовлетворенно сказала Острем. «Для режиссера будущих дебильных ситкомов вполне достаточно. Может, он даже читал краткий пересказ пьесы в Интернете».

Стас победной поступью вышел из института. В свои двадцать три года он выглядел на все двадцать семь и внешне напоминал героя сериалов, плейбоя и мачо: даже теперь, в зимнюю пору, красиво загорелый (что выдавало в нем постоянного посетителя соляриев), с роскошной гривой вьющихся черных волос, с накачанным телом, упругие мышцы которого угадывались под одеждой. Его машина – ярко-красный «ягуар» – была слегка припорошена снегом и, казалось, вся лучилась переливами кристаллов Сваровски.

Парень вынул из уха «подсказчицу» и направился домой, где семья уже готовилась отметить удачно сданный экзамен сына.

Дом винного магната, точнее, этаж в старинном доме на улице Горького, был, согласно желанию заказчика, разделен на две половины – женскую и мужскую. Перепланировкой и архитектурным образом этого жилища тоже занималось архитектурное бюро Поташева.

Женская половина апартаментов, предназначенная для жены и дочери, напоминала роскошную шкатулочку. Она была выполнена в уютном и интимном стиле, известном как стиль рококо. В этом игривом кокетливом слове, кажется, была заключена вся суть женской половины семьи. Ее философией была игра, карнавал и бесконечный праздник. Этот дамский уголок для прекрасного, хотя и слабого пола, состоял из гостиной с камином, милой спаленки дочери, небольшого тренажерного зала, сауны, ванной с туалетом, массажного кабинета и небольшой кухоньки.

В дизайне всех помещений господствовал прихотливый орнаментальный ритм. Линии декора стен и мебели причудливо изгибались, текстура предметов говорила о тяге ко всему натуральному. Натуральным было дерево с инкрустациями, а также камень, украшенный резьбой с гирляндами цветов, раковинами, фигурками амуров. Интерьеры были решены в мягких пастельных тонах, они оставляли впечатление изящества и легкости. Хозяйка дома не поскупилась, наполнив свою часть квартиры старинной бронзой, картинами, живописными панно в затейливых рамах и зеркалами, зеркалами, зеркалами… Вся эта роскошь была щедро покрыта позолотой и в сочетании со светлыми стенами создавала тот самый утонченно-роскошный стиль, который так импонировал жене олигарха – Марте Васильевне Топчий. Самой любимой комнатой хозяйки дома была гардеробная, большая и продуманная. Шкафы, полки для обуви, шляпные коробки, отделения для сумок – их содержимое доставляло удовольствие и радость владелице.

Что касается мужской половины, то она была оформлена в самом популярном из «больших» исторических стилей в современном интерьере – стиле модерн. Бюро Поташева предложило ансамблевое решение интерьера. Благодаря этому между комнатами образовалось не только функциональное, но и эстетическое единство, в результате чего пространство стало текучим и динамичным. Например, кабинет отца семейства плавно перетекал в зимний сад со множеством редких растений, а лифт спускался в цокольный этаж дома, который тоже принадлежал Топчию. Там было особое место, у домочадцев получившее название «королевского подвала». И вот почему. Здесь, в центре города, Аркадий Леонидович Топчий создал своеобразный мужской рай, взяв за образец старинные винные подвалы. Рай состоял из нескольких залов. В «Хересном зале» в дубовых бочках хранился сухой херес – напиток настоящих гурманов. На глубине почти девяти метров под землей (старый дом строили на века) поддерживалась постоянная температура. Сюда не долетал шум улицы, свет был приглушен – и редкий гость, специально приглашенный на дегустацию, чувствовал себя средневековым рыцарем, оказавшимся в замке у местного барона. За «Хересным залом» следовал величественный «Коньячный двор» с дубовыми бочками для выдержки благородных коньячных спиртов. Насытившись старинной атмосферой и познакомившись с древними рецептами именитых мастеров, гости попадали в «Шампанский дом». Здесь им предлагали отведать роскошные шампанские вина разных стран, на самый взыскательный вкус.

После подвала можно было снова вернуться в кабинет хозяина дома, к которому примыкали бильярдная, сауна, ванна, отдельный солярий с массажным столом.

Мужские и женские апартаменты разделялись роскошной столовой, где по праздникам собирались большие компании гостей. И конечно же, была здесь супружеская спальня, с обязательными амурчиками в росписях потолка и в деревянных деталях огромной кровати. По настоянию Марты Топчий она была выполнена в стиле опочивальни французских королей, поэтому весь декор напоминал бело-розовый зефир и говорил о «зефирных» вкусах хозяйки дома. Она придавала большое значение каждому помещению дома, но спальня должна была пробуждать эротические фантазии, рождать желание, и поэтому все предметы в ней были подобраны самым тщательным образом.

Суперсовременная кухня позволяла работнице-поварихе быстро готовить вкусные и полезные блюда. К кухне примыкали две гостевые комнаты, предназначенные для друзей или родственников, приехавших издалека.

У Стаса, как у отца, были свои комнаты: кабинет, музыкальный зал, оборудованный под домашний кинотеатр, отдельная ванная, совмещенная с санузлом, и гордость мажора – отдельный гараж во дворе дома. В нем стояла пока только одна машина – «ягуар», но Стас не собирался останавливаться на одном автомобиле, пусть даже и такого класса.

За столом, после первой рюмки, выпитой за успехи сына в учебе, Марта Васильевна принялась хвастаться новыми вещами. Она только что вернулась с новогодней распродажи в Милане. Впервые очутившись в итальянской столице моды, Марта испытала удовольствие того рода, какое испытывают любители искусства в театре или в музее.

Внешность жены олигарха соответствовала стандартам, принятым в их среде. Ее симпатичное личико с безупречной матовой кожей было доведено до совершенства стараниями пластического хирурга. Хорошая от природы фигура Марты тоже была откорректирована: ягодицы и грудь матери двоих детей были искусно подправлены с помощью силикона, так что женщина выглядела роскошно. Хоть сейчас на конкурс «Мисс Вселенная»!

Марте всегда казалось, что у одежды есть своя собственная жизнь. Вещи без хозяина – будь то на барахолке, в витрине бутика или просто на полу (оказавшиеся там после того, как мужчина или женщина разделись, собираясь заняться любовью) – вызывали у нее неприятные эмоции, словно сброшенная змеиная кожа. Но одежда, которая висела в ее гардеробе, и та, какую она видела на людях своего круга, вызывала у нее непреодолимое желание покупать еще и еще. Марта была шопоголиком и не стыдилась этого.

В Милане она жила в четырехзвездочном отеле «Микеланджело», очень удобно расположенном – в пяти минутах ходьбы от центрального железнодорожного вокзала и в трех остановках на метро от центра города и собора Дуомо ди Милано. Всего десять минут пешком до Корсо Буэнос-Айрес – улицы, известной магазинами с демократичными ценами.

Марту распирало от впечатлений, и теперь она делилась со своей семьей (поскольку на шопинг она ездила всегда только с подружками, предвкушая радость домочадцев от своих подарков).

– Послушайте, котики мои! Отель «Микеланджело» вполне пристойный! Номер у меня был очень просторный, с феном, ванной с гидромассажем, сейфом, мини-баром, в котором, кстати, были всевозможные орешки, шоколадки, печенье, соки-воды-колы, но никаких алкогольных напитков… Мини-бар, кстати, включен в стоимость номера.

– Бедная моя, как же ты без алкоголя? – поддел жену Аркадий Леонидович, добродушно наблюдавший за ней.

– Арик, ну перестань! Послушайте! Завтраки в отеле очень разнообразные, и каждый день – обязательно какое-нибудь горячее национальное блюдо: паста, лазанья, равиоли. В качестве закусок, помимо прочего, обязательно карпаччо и разные сыры. Апельсиновый фреш, кофе, пирожные, клубника и другие фрукты.

– А персонал? – спросил Стас, который, как и все члены семьи, много путешествовал.

– Очень вежливый. Великолепный, в отличие от наших! Ну, не перебивайте меня, котики! Я столько всего накупила! Но сперва я хочу рассказать…

– Мамуля, рассказывай! Мы не будем тебя перебивать! Мы будем ждать подарков! – приласкалась к матери Ангелина, пятнадцатилетняя любимица родителей. – Па! Побожись, что маму не перебьешь! А то мы подарки до Нового года не увидим!

– Ангелочек! Иди ко мне! Честное пионерское, не буду перебивать! – расцвел Аркадий Леонидович, который обожал дочь. Он посадил ее к себе на колени и стал слушать щебет жены.

– Ну вот, – продолжала довольная Марта, – все знают, что Милан – столица моды. Поэтому я и мои подружки…

– Шмотницы… – на этот раз не удержался Стас, но отец прижал палец ко рту: дескать, молчи!

– Мы с подругами узнали настоящий секрет шопинга по-милански! Надо просто найти менее известные магазинчики с доступными ценами, но при этом… вы сейчас убедитесь в качестве! Прямо рядом с вокзалом я купила себе вот эти кожаные сапоги с замшевыми вставками всего за сто тридцать пять евро, а Ангелечке – так и вовсе за двадцать пять евро! – И она принялась демонстрировать покупки.

– Баснословно дешево! – одобрил муж и отец семейства.

– Но это было только начало. Обувь я покупала в основном у «Baldinini». Посмотрите, например, на эти шикарные серебристые балетки с бантиком – всего за восемьдесят девять евро! Очень модный в этом сезоне цвет. А тебе, дорогой, эти синие кожаные мокасины за семьдесят девять евро. А еще себе я купила босоножки «Pollini» за сто десять евро, туфли «Pollini» – тоже за сто десять; Стасику – кроссовки «Nike» за тридцать девять евро: последняя коллекционная модель.

– Мамуля, дай примерить! – Стас забыл о своих шуточках и потянулся за коробкой.

– А сумочки? Мамусик, ты же так любишь сумочки! – воскликнула Ангелина.

– Что касается сумок, то вы все знаете, как я обожаю «Furla»… Сумка из новой коллекции осень-зима – двести евро, из старой коллекции весна-лето – восемьдесят. Я купила по две из старой и новой, не удержалась… Зацените! – Марта продемонстрировала сперва сумки, а затем солнцезащитные очки «Valentino» с кристаллами Сваровски в роговой оправе. – Очки мне обошлись в сто сорок евро.

– Удачный получился шопинг! – одобрил муж.

– Это еще не все. Мы прошлись по «Marina Yachting», «Lacoste», «Glenfield», «Guess», накупили себе всяких кофточек, а вам, мои котики, маечек, футболочек. В «Triumph» нижнее белье от пяти до двадцати пяти евро. И последнее: вам, мои любимые мужчины, я купила фирменные футболки от футбольного клуба Милана!

– Вот это ты, мамуля, молодец! – Стас развернул черные с красным полосатые футболки. Отдал отцу ту, что побольше. Оба тут же, прямо у стола, стали примерять обновки.

– А мне, а мне? – заныла Ангелина.

– Тебе, радость моя, мама привезла то, что ты больше всего любишь! – Марта протянула дочери большую коробку в золотистой бумаге, перевязанную синим бантом.

Слезки на Ангелиных глазках сразу же высохли, и она принялась разворачивать подарок. Наконец ей удалось справиться с бумагой и бантом, и на свет появилась довольно объемистая коробка со множеством отделений. На верхней крышке было что-то написано на итальянском большими буквами и нарисована симпатичная медсестричка в кокетливом белом халатике и шапочке.

– Ой! Это же детский набор «Маленький доктор»! Мамочка! Я же мечтала о нем всю жизнь! Тут игрушечные шприцы, термометр, бинты, зеленка, марлевая повязка, даже клизмочка! Боже мой! – Девочка просто сияла от счастья.

– Вот видишь, Ангелочек, мечты сбываются! Теперь ты точно станешь настоящим доктором. Как доктор Хаус, – улыбнулся отец.

– Па! Ма! Можно я пойду к себе и рассмотрю все-все? – Ангелине не терпелось исследовать сокровища чудесного набора «Маленький доктор».

– Конечно, девочка моя! – погладил плечико дочери Топчий. Он вздохнул.

Ангелина была его уменьшенной копией. Сходство между ней и отцом было настолько полным, что это отмечали все, кто видел дочь олигарха. Та же крепкая, коренастая фигура, та же широкая кость, такое же румяное круглое лицо с носом-пуговкой, такие же внимательные, глубоко посаженные глазки. И только одно обстоятельство отличало Гелю от обычной пятнадцатилетней девочки. У нее была «задержка психического развития» или ЗПР – такой диагноз поставили психиатры дочери олигарха. Светила психиатрической науки в Швейцарии, куда девочку возили для обследования, сошлись на том, что у нее есть слабовыраженное органическое поражение головного мозга, скорее всего врожденное. Она с трудом узнавала предметы, буквы, сочетания букв, была лишена тонких форм зрительного и слухового восприятия, ее двигательные навыки были недостаточно согласованы. Поэтому она зачастую с трудом выполняла привычные действия, переключалась с одного рода деятельности на другой. И от этого любовь отца к ребенку становилась еще сильнее, еще острее. Недуг Ангелины тщательно скрывали от друзей и знакомых, поскольку явных внешних признаков, заметных постороннему, не очень внимательному взгляду, ЗПР в случае Гели не демонстрировал. А если что-то и возникало, это выглядело как особенности подросткового возраста.

– Иди, киска моя! А я пойду все примерю! – сообщила жена и мать, убегая на свою половину с ворохом пакетов.

– Это нужно отметить отдельно! – подмигнул Топчий-старший. – Пойдем, сынок, в винные закрома на дегустацию! – И мужчины отправились поговорить о своих делах.

В винном подвале отец откупорил бутылку коньяка «Хеннесси», вынул из холодильника лимон, апельсин, несколько мандаринок и ловко соорудил пару бутербродов с черной икрой. Подняв бокал, Аркадий Леонидович произнес тост:

– За процветание рода!

Стас подмигнул в ответ:

– Эх! Как сказал классик: «Красиво жить не запретишь, но помешать можно…»

– Ну что, сынок? Сдал ты сегодня очередной предмет и уже скоро станешь режиссером, – сменил тему отец. – На какие деньги снимать думаешь? На мои рассчитываешь? – Тон его был по-прежнему мягким и бархатным, однако разговор, как сразу понял Стас, предстоял жесткий.

– Чтобы добывать деньги для съемок, есть специальная профессия – продюсер! – попытался свести разговор к шутке сын.

– Не пытайся дурить отца! Продюсеры деньги достают под режиссера! – Топчий снова наполнил бокалы. – Давай выпьем за твое будущее!

Бокалы мелодично звякнули и медленно опустели.

– Знаешь, кто мой любимый литературный герой? – неожиданно спросил он сына.

– Нет.

– Гренуй.

– Кто это?

– Есть такая книга «Парфюмер» писателя Зюскинда. Там главный герой – Гренуй. У Гренуя, как у любого негодяя, цель оправдывает средства. Поэтому он не чувствует угрызений совести, когда убивает. – Топчий подошел к книжному шкафу, который был встроен в стенку винного подвала. Достал толстый томик и, раскрыв его на закладке, прочел вслух: «То обстоятельство, что в начале всего этого великолепия стояло убийство, было ему (если он вообще отдавал себе в этом отчет) глубоко безразлично»[5].

– Он тебе нравится, потому что он убийца? – поднял брови юноша.

– Ты не понимаешь. Гренуй – это даже не человек. Это ракета, летящая к цели. И если ради цели, по пути к ней, необходимо убить, он убивает, не задумываясь. Но Гренуй не получает удовольствия от убийства, он просто берет все, что ему надо. – И отец снова прочел из книги: – «Облика девушки с улицы Марэ – ее лица, ее тела – он уже не мог припомнить. Ведь он же сохранил лучшее, что отобрал и присвоил себе: сущность ее аромата». Ты понял?

– Не совсем, – заерзал в кресле сын.

– Гренуй использует людей, высасывает и бросает – ведь каждый раз, когда Гренуй уходит от «использованного» человека, тот умирает, потому что Гренуй взял от него все, что мог. Это и есть философия жизни. Давай еще по глотку!

– Папа, скажи, ты все это говоришь серьезно?

– Абсолютно. Особенно в свете того, что ты без пяти минут режиссер.

– Тогда объясни мне так, чтобы я понял, а то я что-то не догоняю: что ты имеешь в виду?

– Стас! Ты помнишь, когда ты заявил нам с мамой после окончания школы, что будешь поступать в театральный на режиссуру, какой была наша реакция?

– Вы, мягко говоря, были не в восторге. А потом ты вдруг почему-то согласился. Я до сих пор не понимаю, зная тебя, почему ты мне разрешил…

– Вот, хорошо, что ты все это помнишь. Объясняю. Я решил, что позже, когда настанет время передавать тебе мой бизнес, экономику и маркетинг ты как-нибудь освоишь. А стать режиссером – это для нашего дела полезно!

– Значит, ты не веришь, что я смогу снимать кино?

– Почему же? Верю. Я даже думаю дать тебе денег на дипломный фильм, ты ведь хотел меня просить об этом?

– Ну…

– Я понимаю, ты удивлен. Тем не менее нет ничего странного в том, что отец поддерживает творческие устремления сына.

– Совсем ты меня запутал, пап! То ты мне даешь деньги на кино, то говоришь про наш семейный бизнес… У меня голова кругом идет!

– Это от коньяка! «Хеннесси» очень хорош! – усмехнулся Топчий. – Ладно. Объясняю один раз, больше повторять не буду. Я дал тебе возможность получить твое режиссерское образование исключительно потому, что высшее образование тебе в любом случае необходимо. Если тебе так хочется, пусть будет гуманитарное. Но наша реальная жизнь не состоит из тусовок, кинофестивалей, «Оскаров» и Канн. Скажи, ты часто меня видел за последние годы?

– Редко. Раз в неделю, а то и в месяц.

– А где я нахожусь все это время, мой мальчик?

– На «Винзаводе». Или в командировках.

– Именно. Бизнес требует постоянного присутствия. И не просто присутствия, но ежесекундной готовности принимать решения. Но когда-нибудь, лет через …надцать, я передам дело в твои руки. Ты должен быть готов.

– Но ведь для этого нужны знания в области виноделия?

– Ерунда. Год возле меня потрешься и освоишь азы. Потом поработаешь какое-то время на каждом участке: на производстве, в маркетинге, в отделе продаж, – словом, на всех узлах, от которых зависит конечный результат. Потом немного побудешь моим замом, лет пять. И после этого сможешь возглавить бизнес.

– А режиссура? – опешил юноша.

– Режиссура в алкогольном бизнесе – как в голливудском блокбастере! – рассмеялся Аркадий Леонидович.

– Я вообще не понимаю, зачем тогда разговор про этого Гренуя? Ты к чему мне о нем сказал? Ты что, хочешь, чтобы я по этому Зюскинду дипломный фильм снял? – Под воздействием коньяка у Стаса развязался язык.

– Дело в том, Стасик, – отец называл его так тогда, когда ему хотелось поддеть сына, – видишь ли… Гренуй – человек цели. Я тоже человек цели. А ты человек хочу – не хочу. Разницу улавливаешь?

– Почему это я – не человек цели? По-твоему, снимать кино – не цель, что ли?

– Потому что ты – не Спилберг! И вряд ли им станешь. Но зато ты – Топчий! И можешь продолжить нашу династию. А если окажешься совсем идиотом, мне придется… выдать Ангелинку за толкового мужика и передать дела ему. И тут уж как Бог даст! Если возьмет бизнес в свои руки ее будущий муж, то сам понимаешь! Не могу же я передать миллионный бизнес глупому наследнику!

– Пап! Я же не сказал «нет»! Ну что ж ты так сразу… – Стас умел вовремя пойти на попятный. Он знал, что с отцом лучше не спорить – может плохо кончиться. А он был не из тех, кто портит отношения с богатым и могущественным отцом, отстаивая свои принципы. – Давай лучше еще по чуть-чуть!

* * *

Перед сном в родительской спальне происходил неспешный разговор.

Марта в розовом кружевном пеньюаре сидела на высоком пуфе перед трюмо с большим зеркалом, подсвеченным по верхнему краю. Бутылочки и флаконы с кремами, эмульсиями и тониками стояли перед ней. Она расчесывала свои блестящие черные волосы и разговаривала с мужем, не отрывая внимательного взгляда от своего отражения.

– Знаешь, котик, я давно хотела с тобой поговорить о нашем сыне… – Она взглянула на мужа и вспомнила, что после коньяка он обычно становился вспыльчив. Поэтому она решила пойти окольным путем: – Эта его дружба с Юркой Запорожцем, сыном почтальонши… столько лет… тебя не удивляет?

– Это не дружба, – иронично хмыкнул Топчий. – Со стороны Стаса это использование «шестерки» для мелких поручений. А со стороны Юрки это небескорыстное служение. Знаешь, как Стас его прозвал?

– Нет. А как?

– Сто Баксов. – Отец семейства хохотнул.

– Странное прозвище. – Женщина продолжала водить щеткой по волосам.

– Ничего странного. Просто его цена – сто баксов. Он за эти деньги что угодно сделает для Стаса.

– Надо же… – равнодушно проговорила Марта. – Все-таки наш сын очень добрый мальчик. Подобрал этого Юрку чуть ли не на помойке, берет его с собой в дорогие рестораны, отдает ему свои вещи, практически новые… Вообще, можно сказать, осчастливил этого Запорожца. Сможет ли этот плебей оценить такое отношение нашего сына?

– Смешная у него фамилия – Запорожец, я бы дал ему кличку «бентли». От обратного. Хватит причесываться, иди ко мне! – скомандовал муж, которому надоел этот бесконечный ритуал.

– Мой повелитель! – показала в улыбке безупречные зубы жена. Она сбросила пеньюар и шагнула к кровати в тонкой батистовой сорочке. – Ты соскучился?

* * *

Утром следующего дня Сто Баксов, он же Юрий Запорожец, ждал Стаса Топчия под окнами его квартиры на улице Горького, сидя за рулем старенького «опеля». Юра был похож на воробья. Нет, не на того беззаботного, скачущего по перилам балкона и чирикающего от радости бытия, а на другого воробья – того, который, искупавшись в пыли, с растрепанным хохолком, озабочен поиском крошек. Вечным поиском крошек! Прическа у Юрия была самая что ни на есть модная, как у ведущих популярных телеканалов. Многие ведущие носят ее, точно это часть корпоративного дресс-кода. Делается она так: все волосы с помощью пенки поднимаются к макушке в маленький гребешок. Мужчины с такой прической напоминают цыплят, но это их не смущает.

В последнее время благодаря Стасу воробьиный облик Ста Баксов изменился, и он теперь больше походил на индюшонка. Все потому, что парнишка стал ходить в спортзал, качаться. Однако, несмотря на мощные плечи и грудь, шея с выступающим кадыком осталась тощей, выдавая унылое полуголодное детство. Из-за этого Юрка предпочитал водолазки с высоким закрытым горлом. Кличку Сто Баксов он получил от Стаса, поскольку именно за эту сумму беспрекословно и бездумно выполнял любые приказания младшего Топчия. Их нельзя было назвать друзьями детства, хотя знакомы они были действительно с малолетства. Мать Юры, почтальонша Евдокия Ивановна, приносила пенсию бабушке Стаса. Расторопная почтальонша часто брала сына на работу, поскольку жалостливые пенсионеры всегда давали пятерку, а то и десятку из пенсии на прокорм вечно голодного Юрки. Прожить на жалкую зарплату Евдокии Ивановне очень помогали чаевые, а иногда и продукты от пенсионеров, позволяя маленькой семье сводить концы с концами. В квартире Топчия сын почтальонши познакомился со Стасом. Мальчики подружились. Вернее, Юрка стал тенью Стаса Топчия. Он выполнял многочисленные поручения своего одногодки из обеспеченной семьи и всегда получал за свои труды плату. В детстве это были невероятно вкусные конфеты, шоколадки, надоевшие Стасу игрушки, машинки, одежда и жвачки. Чем старше они становились, тем чаще плата выражалась деньгами, отчего Юрка преисполнялся еще большим рвением. Благополучная жизнь паренька всецело зависела от Топчия-младшего. По его настоянию Запорожец поступил в колледж (бывшее ПТУ) и выучился на слесаря. Для чего это нужно было сыну олигарха, Юра не знал. Да и какая разница! Профессия, она ж гирей не висит. На черный день может пригодиться. Благодаря Стасу произошло главное событие в его жизни – Юра купил на авторынке старый подержанный «опель» и стал чувствовать себя не хуже прочих сверстников. После вечеринок у Стаса, на которых многое не допивали и не доедали, Юра часто приносил домой коробки с невиданной снедью и початые бутылки. Мать радовалась и своим подругам, старушкам-пенсионеркам, рассказывала похожие на сказку истории о дружбе Юрика с сыном олигарха. И каждый день молила Бога, чтоб он даровал Стасику и его родителям богатырское здоровье.

Стас вышел из подъезда, подошел к машине Юрия и уселся рядом с ним на переднее сиденье. Вместо приветствия он сказал:

– Поехали на Подол. – Затем спросил: – Ты всем развез?

– Да.

– Все гладко?

– Да.

– Второй раз положишь в почтовые ящики вот это. – Стас достал три незапечатанных конверта, на каждом из которых значились только фамилия и имя получателя.

– Конверты надо запечатать, – робко заметил Запорожец.

– Дурак ты, Сто Баксов! А то я не знаю? Я ж специально не заклеил, чтоб ты прочитал. Ты же должен не вслепую работать. А с пониманием вопроса. Понятно?

– Понял.

Топчий подумал о своем порученце: «Сколько времени и сил понадобилось, чтобы выдрессировать этого дебила. Но научил-таки главному: не задавать вопросов, не высказывать своего мнения (оно никому не интересно), подчиняться беспрекословно. Оказывается, и обезьяну можно научить вальс танцевать!»

– Понял он… Ну, слушай! «Доброе утро, Юлия! Хотя оно вам может показаться совсем не добрым после вчерашнего письма. Пишет вам его господин Никто. За все в жизни надо платить, и вы это знаете лучше меня. Если завтра вы не оставите пятьдесят тысяч евро в указанном мной месте (план прилагается), то ваши интимные фото будут опубликованы в Интернете и их увидят все, у кого есть глаза. В случае своевременной оплаты эти фотографии останутся навсегда лишь в моем личном архиве. И еще: никакой милиции, никаких служб личной безопасности, а не то будет очень плохо». Ну как? Нравится? – усмехнулся шантажист.

– Нормально… – Запорожец испуганно посмотрел на него.

– «Нормально», блин! Гениально! Неужели ты, баранья башка, думаешь, что я не продумал все много раз? Они должны испугаться и побежать к моему отцу за советом. Я же в это время за ниточки их дергать буду. Теперь я режиссер их жизни, понял? Вот здесь останови! – Он приказал остановиться возле кофейни, где подавали настоящий галицкий штрудель и хороший кофе. – Дома не позавтракал. Не хотел предков видеть. И вообще, мне эти семейные праздники вот где! – Он провел рукой по горлу.

Пока ждали штрудель и кофе, Стас прочел своему помощнику еще два письма, которые отличались лишь именем шантажируемого. Во время еды Юрий не удержался от вопроса:

– Откуда ты знаешь, что они тебе за сутки найдут пятьдесят тысяч евро? Неужели ты думаешь, что у них есть такие деньги на руках?

– Откуда я знаю, Сто Баксов? Отвечаю. Прежде чем воплощать всю эту операцию в жизнь, я тщательно все проанализировал. Побывал с папиком в ресторане у Грачевой. Ты даже не представляешь, какие деньги крутятся в ее «Фройде»!

– Ну, насчет ресторана – я понял. Но такие деньги у телеведущего? Он же на зарплате сидит. Пусть и на приличной, но все равно…

– Паша Зеленевич – ведущий одного из крупнейших телеканалов. И мы с тобой нарыли на него жуть какой компромат. Он-то, петушок наш, оказывается, голубой. Я бы даже сказал, небесно-голубой! Кто бы мог подумать, ведь женат, и даже двое детей… К тому же Паша – совладелец телекомпании, в которой работает ведущим. У него там то ли девятнадцать, то ли восемнадцать процентов акций. Короче, деньги у Паши есть, а позора на всю страну он не захочет.

– Про третьего не спрашиваю, ты как-то говорил о нем. Владимир Кримец – он директор сети винных магазинов?

– Не магазинов, а бутиков. Он в лакшери-сегменте, стало быть, у него элитные вина, водки, коньяки и шампанские. Бабки есть, и бабок много, – подвел итог Топчий.

– Стас, ты только не бесись! Но все ж таки мне как-то боязно. Ты уверен, что компромат твой – убойный?

– Боишься? Правильно делаешь. При новом деле всегда должен быть страх. От страха у тебя еще лучше получится. Не боись, Сто Баксов, никуда они не денутся с подводной лодки.

– Слушай, я… это, никогда тебя не спрашивал, но мне жутко интересно знать, как тебе вообще в голову пришло такое кидалово…

– Никакого кидалова, тупой ты, все просчитано. Короче, слушай, объясняю…

Стас рассказал Юре, как началась, созрела и стала воплощаться его идея обогащения.

В родительском доме, в том самом подвале, где они вчера с отцом пили коньяк, в той самой комнате, которую Топчий-старший в шутку называл «местом откровений», довольно часто велись разговоры, не предназначенные для посторонних ушей. Стасу было очень интересно подслушивать чужие секреты, но дубовая дверь не давала возможности что-либо разобрать. И тогда сообразительный юноша поставил на полку с книгами диктофон – мощный, последней модели, который мог писать четыре часа подряд. Благодаря диктофону он узнал много полезных и пикантных сведений об отце и ближнем отцовском круге.

Затем он наметил три самые уязвимые жертвы.

Юлия Грачева – владелица ресторана «Фройд», у которой были романы на стороне и дико ревнивый муж, полковник запаса. Стоило отцу выйти из комнаты, как она начинала названивать кому-то из любовников. Так Стас узнал о ее тайной слабости. Затем он нанял фотографа, парнишку-оператора, который учился с ним в одном вузе, и тот сфотографировал Грачеву с ее любовниками, которых она меняла, точно собиралась поставить мировой рекорд в сексе. Именно эти фотографии опустил накануне в ее почтовый ящик Сто Баксов.

Вторым оказался Павел Зеленевич – ведущий одного из крупных телеканалов. Казалось бы, ничто не предвещало сюрприза, он был давно и прочно женат, подрастали двое детей. В тусовке Пашу считали амбициозным снобом. Он был невыносимо высокомерен со всеми, кто по должности или положению находился ниже его. Но зато со всеми власть имущими он был так любезен и приятен, что хоть женись на нем.

Как и Грачеву, его выдал телефонный звонок. Оставшись в винном погребе один, он набрал номер своего любовника, и их разговор, записанный на диктофон, не оставил ни малейших сомнений в его сексуальной ориентации.

Но вот от кого Стас не ожидал никаких сюрпризов, так это от Владимира Кримца – друга и партнера Топчия. Владелец сети специализированных винно-водочных магазинов элитного сегмента, он был теснейшим образом связан с отцом Стаса. Кримец благообразной внешностью и всеми повадками смахивал на американского сенатора. На первый взгляд казалось, что его брак – это крепость из цемента и стали, но, как выяснилось, и он был подвержен тайным порокам. Своей тайной он как-то даже поделился с другом – Аркадием Леонидовичем. Ему нравились молоденькие девицы. Однажды – это тоже было записано на диктофон – он назначил свидание школьнице, ученице девятого класса.

Фотограф отработал свой гонорар идеально. Сперва отследил фигурантов съемки, затем установил в квартирах или номерах гостиниц скрытые камеры. Войти в квартиру и в номер помог Сто Баксов, ведь не зря же он получил специальность слесаря и мог подобрать ключ к любому замку. Правда, в случае с Кримцом пришлось повозиться – замок оказался сложным, израильского производства. Но тут Стас проявил смекалку. Когда партнер отца приехал к Топчию попариться в сауне, Сто Баксов сделал слепок ключа.

Каждый фигурант, которого Стас собирался шантажировать, был сфотографирован многократно и в разных ракурсах. Для вящей убедительности было сделано также вполне профессиональное видео, которое демонстрировало порнофильм с участием будущих жертв шантажа.

Все жертвы получили фото и видео в глянцевом варианте и на диске. Всем им сегодня помощник Стаса Запорожец должен был положить в ящики письма с требованием денег. И тут Стас тоже продумал все до мелочей.

– Ты не забыл почтальонскую сумку своей маманьки? – спросил он у Юрия.

– Вон, на заднем сиденье лежит! – кивнул парень.

– Вот, надень на голову эту кепку. Она с длинным козырьком, чтоб рожу твою не светить. Куртка на тебе правильная, черная, неброская. Ну, езжай, а я тут еще посижу, мне кое-что обдумать надо.

Сто Баксов поднялся было из-за стола, но Стас придержал его за руку:

– Слышь! Ответь на вопрос: кто убил Дездемону?

– А кто это? – оторопел Запорожец.

– Ответ правильный. Свободен.

Когда Сто Баксов вышел, Топчий подумал: «Из-за старой клячи Острем я не мог уснуть, пока не прочел в инете эту пьесу, “Отелло”. И теперь хочется все обдумать… Любили Дездемону три чувака. А один из них ее придушил. По версии Шекспира – ее муж, Отелло. Мавр сделал свое дело, мавр может идти гулять. Если бы я снимал кино, то я бы все показал по-другому. Пусть бы ее убил Яго, которому и Отелло поперек дороги, и Дездемону он хочет, а она его нет. Ее должен убить Яго, но сделать так, чтоб все подумали на Отелло. Хотя, если с другой стороны посмотреть, Яго и так ее убил. Руками Отелло. Высший пилотаж!»

4 Смерть в Венеции

Как это часто бывает в жизни, звезды выстроились на бархате ночи таким прихотливым образом, что Алексей Поташев и Елизавета Раневская случайно оказались в Венеции в одно время. Затейнице судьбе было угодно, чтоб их пути пересеклись.

Ему нужно было эскизировать несколько венецианских палаццо: предстояла большая работа в Крыму, заказчик хотел загородный особняк в венецианском стиле. Ее направили в командировку в связи с готовящейся выставкой в Киеве, нужно было посмотреть те картины великого Тициана, которые предполагалось привезти в Городской музей.

Им повезло. Везенье началось с погоды. В конце июня и начале июля в Венеции стояли теплые, но не жаркие летние дни. От моря веяло прохладой, и легкий бриз делал воздух свежим и чистым. Они жили в Лидо ди Езоло, небольшом курортном городке, расположенном на берегу Адриатического моря, в 30 км от Венеции. В Венецию они добирались на вапоретто, маленьком морском катерке, и каждое утро открывали для себя прекрасный город со стороны лагуны. Они покидали Венецию вечером, всю в огнях, словно в драгоценном колье на фоне вечернего платья ночи, и это было не менее захватывающее зрелище, чем Венеция утром.

Она поднималась из глади лагуны, как Венера с картины Сандро Боттичелли. Бело-розовая, золотистая, Светлейшая, как зовут ее итальянцы. Венеция появлялась за кормой вапоретто, и туристам, видевшим ее впервые, казалось, будто это сон.

Так уж случилось, что и жили они в одном и том же отеле «Колорадо»: в этом итальянском курортном городке почему-то считалось особым шиком называть гостиницы на американский лад. С балконов их одноместных номеров можно было увидеть море и желтую полоску пляжа, от которого гостиницу отделяло не более двухсот метров.

Лиза и Алексей встретились в первое утро пребывания в Венеции, на вапоретто, плывшем через лагуну. Оба вспомнили, что учились в одном вузе, в Академии художеств. За те полчаса, что катерок шел от Лидо до Венеции, они рассказали друг другу о том, зачем каждый приехал в Венецию, и в целях их командировок, что было совсем не странно, нашлось много общего. Их оживленный разговор смолк, как только катерок стал подплывать к Венеции…

Стихия воды, плавно переходящая в стихию архитектуры, столь же плавно переходила в стихию воздуха. Ослепительная красота города, бирюза моря и небесная лазурь превращали путешественника в художника, даже если он никогда прежде не держал в руках кисти. Но поскольку оба – архитектор и искусствовед – умели рисовать и писать красками, они почувствовали прелесть Венеции как-то невероятно пронзительно.

Лизе красота бело-розового, жемчужного города напомнила картину Айвазовского, изображавшую венецианскую лагуну и просыпающийся город. Этот милый пейзаж находится в Государственном дворцово-парковом музее-заповеднике, в Петергофе.

Алексей вспоминал тончайшие ведуты – городские пейзажи, выполненные с архитектурной точностью, но вместе с тем и с живой долей романтизма. Венецианский пейзаж был соткан из едва уловимых для глаза нежных красочных переходов, перламутровых переливов, которые в этот ранний утренний час таились в ее легком мареве. Она не являлась резко и внятно. Венеция проступала сквозь водяную капельную завесу, словно красавица из-за занавески ванной. Вот сейчас отдернется занавесь и предстанет невыносимая прелесть наготы!

Они сошли на берег у церкви Антонио Вивальди. Как они прочли в путеводителе, церковь так называется потому, что здесь в начале восемнадцатого века дирижировал Антонио Вивальди. Известно, что Вивальди более тридцати лет преподавал музыку в сиротском доме для девочек Оспедале делла Пьета. Можно только представить себе, как звучали девичьи голоса в церкви, известной своей прекрасной акустикой. Как только они сошли с вапоретто, им вручили буклеты с приглашением послушать концерт музыки Вивальди. Они переглянулись с тайной надеждой попасть на музыкальный вечер и заодно полюбоваться потолочной фреской «Триумф Веры» работы Тьеполо.

Мужчина и женщина, случайно встретившиеся здесь, почему-то улыбались. Они были очарованы и счастливы без причины. Из-за города. Его невероятной красоты. От того, что они оба молоды, полны сил и желаний, и так хорошо очутиться вдвоем здесь… Поташев, чтоб снизить пафос момента, раскрыл путеводитель – «оранжевый гид» – и предложил:

– Давай сходим в Санта-Мария делла Салюте. Мне давно хотелось сделать наброски с нее, а ты сможешь посмотреть там Тициана.

Лиза приняла план своего спутника с удовольствием, поскольку и сама предполагала начать экскурсию именно с этой церкви. Еще в Киеве, готовясь к путешествию, она прочла об этой легендарной церкви так много интересного, что теперь жаждала встречи.

Силуэт Санта-Мария делла Салюте они видели еще с вапоретто – она находится в устье Большого канала.

Разрумянившаяся от волнения Елизавета взяла на себя роль гида. Она стала рассказывать своему спутнику о том, что церковь была построена в честь Богоматери, спасшей город от чумы. Ужасная эпидемия накрыла город черным саваном, и сенат пообещал построить церковь, если чума закончится. Через год чума отступила. И хотя она унесла в могилу треть населения Венеции, в этом же году началось строительство церкви Салюте: по-итальянски «salute» означает «спасение, избавление».

Раневская рассказывала, вдохновленная не только местом, но и его присутствием; он ведь не догадывался, что был ее первой любовью. Поташев слушал ее, и глаза его улыбались, настроение было восхитительное, а в душе звучала музыка. Не то чтобы он не знал тех вещей, о которых говорила девушка. На архитектурном отделении, где он учился, тоже изучали историю искусств, и об архитектуре Возрождения он слышал не впервые. Но она об этом рассказывала так точно, эмоционально, свежо… Его не покидало чувство восторга. Словно и город, и она в нем были чем-то потрясающим, чего никогда в его жизни не случалось. Впрочем, так оно и было.

Посетив церковь, они немного побродили по узким улочкам Венеции, удивляясь тому, что по ним мог пройти только один человек, а если кто-то шел навстречу, то нужно было, как в театре, становится вдоль уличной стены, пропуская прохожего. Набрели на галерею зеркал и украшений с острова Мурано. Лиза впервые в жизни не могла насмотреться в эти волшебные зеркала. Может, потому, что они были особенные, венецианские! Дома она не очень-то замечала себя в зеркалах. Но тут… тут было совсем другое дело. Здесь на нее глядела новая, незнакомая Лизавета, красивая и притягательная, стройная и легкая. Она сама себе напомнила самую легкую лодку в мире – гондолу.

Леша тоже любил зеркала. Ему, как архитектору, была хорошо известна способность зеркал расширять или удлинять пространство.

– Ты хочешь зеркало? – спросил Алексей и стал выяснять у хозяина галереи, сколько оно стоит.

– Нет, нет, что ты! – смутилась Лиза. Ей стало неудобно оттого, что она как будто напросилась на подарок, любуясь своим и его отражениями в зеркалах.

Алексей же упрямо спрашивал у продавца «How much does it cost?»[6]

Лиза от смущения вся прямо светилась розовым светом. Она завопила:

– Никаких хау мачей! Пошли отсюда!!! – и вытащила Алексея из зеркальной галереи, чем немало насмешила продавца-итальянца. Глядя на то, как он хохочет, парочка тоже рассмеялась и отправилась дальше, за новыми впечатлениями.

– Теперь, мы просто обязаны посетить Венецианскую биеннале![7] – сообщила искусствовед Раневская строгим тоном, так, словно кто-то с ней собирался спорить.

– Это угроза?! – весело спросил Поташев, чье настроение невозможно было ничем усерьезнить.

И они снова отправились на пристань, где удачно попали на вапоретто, который их отвез в район Кастелло: там располагались сады Джардини, в которых в нечетные года проходит знаменитая Венецианская биеннале. В садах Джардини стоял густой аромат цветущих олеандров и отцветающих магнолий, можжевельника и пиний, итальянских сосен, чья изысканная красота радовала глаз. Воздух был настольно напоен букетом чудесных запахов, что хотелось наливать его во флаконы и везти домой, как редкую достопримечательность. Здесь, под сенью пиний, расположилось множество павильонов, представляющих искусство разных стран. Был будний день, и посетителей собралось немного. Поэтому аллеи сада были полупусты, скамейки свободны, и, судя по всему, павильоны тоже ждали: ну когда же придут долгожданные ценители современного искусства!

Архитектор не спешил войти в ворота выставки. Он уселся на скамью и похлопал рукой по деревянной поверхности рядом с собой.

– Я не устала! – улыбнулась Лиза и сделала шаг в сторону входа.

– Ты не устала, но ты хочешь надышаться этим дивным запахом. Чувствуешь? Здесь аромат цветов смешивается с запахом моря. Наслаждайся! Актуальное искусство от нас не убежит!

– А и вправду, не убежит! – Она втянула ноздрями фимиам садов Джардини и закрыла глаза.

Поташев стремительно обнял ее и поцеловал. Она не отпрянула, не стала изображать оскорбленную невинность. А ответила на его поцелуй. Он взял ее руку в свою. Молча они посидели какое-то время. Затем он сказал:

– Теперь я готов на все, даже на современное искусство!

Пока они шли по аллее к ближайшему павильону, Раневская выступала в качестве гида:

– Считается, что Венецианская биеннале – это одно из главных событий культурной жизни Венеции.

– Не думаю. Я думаю, что одно из главных событий культурной жизни Венеции – это сама Венеция. – Он сказал это легко, с улыбкой, и ей понравилось, что у него было именно такое представление о городе, в котором им посчастливилось встретиться.

– Тебе интересно услышать историю этого места? – продолжала девушка.

– В твоем исполнении мне все интересно. Даже если бы ты читала телефонную книгу, мне все равно было бы интересно!

Она сжала его ладонь. Зарделась, как юная девица, и ему это очень понравилось.

– Так вот. Сады были заложены еще при Наполеоне. Специально для этих целей осушили территорию у берегов узкого пролива. Это целый архитектурный музей под открытым небом.

– Я уже преисполнился глубокого почтения! – театрально поклонился ее спутник.

– Вот ты иронизируешь, а знаешь ли ты, в чем смысл этой биеннале? Куда мы идем? Какая здесь сквозная идея? – Лизавета приняла «грозный» преподавательский вид, чем еще больше развеселила Алексея.

– Оказывается, ты вовсе не лань трепетная, как я думал сегодня утром, а грозный препод, которого боятся студенты. Боже, с кем я связался!

– Так мне сказать или ты будешь вести себя, как японец?

Алексей посмотрел по сторонам. Действительно, японских туристов было много, они вовсю фотографировали, и создавалось впечатление, что их цель – наснимать как можно больше венецианских диковинок, чтобы потом сравнивать их с трофеями, добытыми в других путешествиях.

– Говори, о Елизавета Премудрая! Она же Прекрасная! – сделал руки ковшиком Поташев.

– Вообще-то в сказке она Елена Прекрасная и Премудрая. Но ладно, я согласна побыть ею! – хихикнула Раневская. – Итак, основной проект – Энциклопедический дворец. Название именно этой выставки позаимствовано, как своеобразный пандан, у художника-самоучки Марино Аурити, который создал проект музея, посвященного всем открытиям человечества, от колеса до спутника.

– Што есть пандан? – изобразив пальцами очки и похлопав ресничками, спросил единственный экскурсант.

– Пандан – это предмет, парный с другим. Но не обязательно тождественный. То есть своеобразное дублирование какой-то идеи, но со своими вариациями. – Лизе очень нравилось, что она может знать что-то, чего Алексей не знает. – Вот мы и пришли.

Они оказались у павильона России. Здесь была представлена «Даная» Вадима Захарова – инсталляция, созданная как современная метафора денег, богатства как такового и отношения к нему людей. Зрителям словно бы предлагалось некое совместное действие, а именно – почувствовать себя Данаей, на которую пролился золотой дождь, он же любовь Зевса. Специально отчеканенные монеты сыплются золотым дождем на зрителей. Те, под защитой зонтов, принимают на себя этот дождик. А на высокой балке над входом в павильон сидит человек и грызет орешки, бросая вниз скорлупу: по задумке художника он, вероятно, изображает белочку с изумрудными орехами из пушкинской сказки.

Поташев процитировал, глядя на исполнителя перформанса:

– Знайте, вот что не безделка:

Ель в лесу, под елью белка,

Белка песенки поет

И орешки все грызет,

А орешки не простые,

Все скорлупки золотые,

Ядра – чистый изумруд.

И добавил от себя:

– Вот зачем детина тут!

Молодой парнишка, исполнявший роль белки, чуть не сверзился с высоты. После этой поэтической импровизации Елизавета и Алексей поспешили ретироваться.

– Ну, ты даешь! – только и смогла воскликнуть девушка.

– Мама на ночь сказки Пушкина читала. Помню наизусть, – скромно сообщил виновник конфуза.

– Прямо все?! – восхищенно смотрела на него Лиза.

– Все, – кивнул Алексей и поинтересовался: – Какой следующий павильон?

– А пошли в Англию? – предложила Раневская.

– А пошли! – согласился Поташев.

Павильон Великобритании демонстрировал взгляд строгий и критический. Здесь актуальное искусство было скорее социально-протестным. Художник Джереми Деллер решил сообщить всему прогрессивному человечеству о своей ненависти к олигархам. На стенах – огромные фрески: английский социалист XIX века Уиллиам Моррис топит в море яхту Романа Абрамовича. Как объяснила девушка-смотритель, оказывается, на прошлой биеннале яхта перегородила выезд из садов Джардини в лагуну. Другой сюжет демонстрировал особняки на острове Джерси, в английской офшорной зоне, объятые огнем. Несмотря на все протестные инсталляции, на террасе для ценителей подавали настоящий английский чай.

Наши путешественники решили присоединиться к английскому чаепитию. Время уже шагнуло за полдень. Тем не менее до файф-о-клока было еще далеко. Поэтому трапеза была условно принята гостями биеннале как ланч, который никак не обходится без чаепития. Лиза с Алексеем завтракали рано утром, и ланч был очень своевременным. Подавали «English Tea № 1» или «Английский чай № 1». Это было сочетание кенийских сортов и цейлонских листьев с маркировкой «оранж пеко», которая изначально означала «чай, достойный принца Оранского». Чаепитие по-английски было обставлено по всем правилам европейского гостеприимства. Изголодавшиеся киевляне отдали дань уважения не только ароматному и вкусному чаю, но и множеству разнообразных закусок: свежайшим бисквитам, итальянской ветчине прошутто, тостам с корицей, а также джему, миндальному печенью и сдобным булочкам.

Неожиданно Алексей спросил у Лизы:

– Твоя любимая книга?

– «Алиса в стране чудес». А твоя?

– «Самая легкая лодка в мире» Юрия Коваля. Ты читала?

– Еще нет, но теперь прочту обязательно.

– А есть фразы из «Алисы», которые ты цитируешь?

– Ой! Много, я все время что-то вспоминаю… Ну, например: «Нельзя поверить в невозможное! – Просто у тебя мало опыта, – заметила Королева. – В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака!»

– Это про нас с тобой! – рассмеялся Поташев, и на душе его стало тепло.

Насытившись, путешественники отправились в японский павильон. То, что там происходило, слегка удивило неподготовленных посетителей. Они увидели, как группа людей стрижет одного человека, другая группа пишет одно стихотворение, третья группа лепит один горшок. Такие коллективные практики, как поняли Алексей и Лиза, были не столько фактом искусства, сколько своеобразной групповой психотерапией.

– Я понял, для чего они это делают! – сообщил Поташев задумавшейся подруге, когда они покинули павильон Японии.

– А я не могу понять! Что это было?

– Этот перформанс, мне кажется, связан с тем, как японцы учатся преодолевать травматические последствия катастрофы на Фукусиме.

Они еще несколько часов побродили по разным павильонам; последним, у самого входа, был испанский.

– Бесспорно, Испания переплюнула всех! – констатировал Поташев, выйдя на аллею сада. – Разместить в трех пространствах три кучи строительного щебня – это самашедший креатив.

– Слушай, а что, если пойти посмотреть классическое искусство? – спросила Раневская.

– Хорошая идея! – поддержал ее архитектор, и они поспешили за новыми впечатлениями.

Сверяясь с картой, вышли к Сан-Дзаккария. Церковь настолько очаровала Поташева своим фасадом, что он остался снаружи рисовать ее облик, а Лиза вошла внутрь.

Пока искусствовед наслаждалась интерьером, архитектор быстрым карандашом вырисовывал фасад: прекрасный полуциркульный фронтон с круглым окном, словно эхо, отзывался в боковых полуфронтонах с повторяющимися круглыми окошками.

Вскоре вышла Лиза и молча встала за его спиной. Смотрела, как он легко и быстро делает наброски. Он обернулся к ней:

– Что?

– Ты непременно должен это видеть!

Они вошли в церковь. Интерьер ее был необычен. Более того, он был похож на Зазеркалье из сказки про Алису. Алтарная часть, по готической традиции, имела деамбулаторий (обходную галерею) с рядом капелл. Однако вся конструкция казалась прозрачной, поскольку была разделена тонкими восьмигранными изящными колоннами, собранными по четыре в пучки, с расходящимися от них веерными сводами. Стены апсидиол имели большие окна. Создавалось впечатление, как будто через алтарь можно уйти в другое измерение.

– А вот тут, на левой стене нефа, посмотри – картина Джованни Беллини «Святое собеседование». Разве она не прекрасна?

Алексей оторвал взгляд от алтаря и подошел к картине, на которую указывала Лиза.

– Какие яркие цвета! Словно она написана вчера! – подивился он.

– Ты знаешь, кто такой святой Захария?

– Простите мое невежество! – улыбнулся Алексей, присаживаясь на скамью.

– Прощаю. Чтоб ты знал, святой Захария был отцом Иоанна Крестителя, мощи которого, по легенде, хранятся тут.

– Вот это да!

– Ты еще больше удивишься, когда узнаешь, как звали маму Иоанна Крестителя!

– Как?

– Елизавета, представь себе! – Девушка смотрела на него с улыбкой.

– Правда? Твоя тезка? Тогда… – Мужчина вскочил, чмокнул ее в губы и снова уселся. – Слушай! А почему ты до сих пор ни разу не попросила, чтобы я тебя увековечил? Мы ж все-таки в Венеции! А ты – такая эффектная девушка! На тебя итальянцы все время пялятся!

– Во-первых, я не люблю фотографироваться. А во-вторых, для памяти о Венеции достаточно самой Венеции.

Следующим пунктом их маршрута был собор Санти-Джованни-э-Паоло – один из самых больших и известных соборов Венеции. Вторым, не менее распространенным названием собора, в соответствии со спецификой венецианского диалекта, было Сан-Дзаниполо. Однако, прежде чем войти в храм, они обошли вокруг интересный конный памятник.

– А наброски делать будешь?

– Сперва посмотрим, а потом вон там, за столиком кафе, сделаю почеркушки.

– Памятник кондотьеру Коллеони, – не дожидаясь вопроса, сообщила Елизавета, добавив: – Его автор, скульптор Андреа Верроккио, между прочим, учитель Леонардо да Винчи.

Собор Дзаниполо их потряс тем, что они даже не могли представить себе столь огромный пантеон внутри небольшого пространства, каким оно казалось снаружи. В этом соборе удивительным образом соединились, не ссорясь между собой, элементы романской, готической и ренессансной архитектуры. Множество саркофагов и великолепных скульптур демонстрировали посмертную славу дожей венецианской республики. Можно было провести здесь не один час, восхищаясь красотой и величием Дзаниполо.

– Вот теперь мы заслужили по чашечке кофе! – Ей хотелось еще немного побыть возле уникального собора, подождать, пока впечатления улягутся.

Они расположились в кафе, открытая терраса которого выходила прямо на фасад Сан-Дзаниполо и памятник кондотьеру Коллеони.

– А не съесть ли нам капрезе[8] с замечательным сыром моцареллой? – У мужчины вдруг проснулся аппетит.

– С удовольствием! Знаешь, этот английский чай только пробуждает голод.

После салата они пили кофе. И разговор их шел об увиденном.

– Хорош, – сказал Алексей о памятнике Верроккио. – Пожалуй, только у Микеланджело я видел такую внутреннюю силу. – Он глубоко задумался.

Лиза не прерывала паузу в разговоре. Ей нравилось сидеть в открытом кафе на этой площади, смотреть на фасад собора, на памятник работы Андреа Верроккио и тихонечко радоваться удаче, которую ей подарил Бог.

Словно услышав ее мысли, Алексей неожиданно сказал:

– А ведь Создатель никому из нас, никому вообще внятно не сообщает, в чем смысл жизни.

– Ты думаешь, мы сами не в состоянии ответить на этот вопрос?

– Конечно, Создатель говорит с нами самим течением нашей жизни, учит нас на наших же ошибках…

– Или дарит нам минуты такой красоты.

– Было бы логичным предположить, что наш индивидуальный смысл жизни Создатель запрограммировал именно в нас.

– Ага! Разместил где-то записочку. Или записал на флешку, которая лежит неизвестно где, спрятана до поры.

– Не будет же он размещать информацию о нашем строго индивидуальном смысле жизни в ком-то или чем-то другом? Ну, я не знаю, в книге какой-то хорошей, в Библии например.

– Представляешь, а вдруг мы ее не прочтем, задание не поймем и не выполним? – Девушка рассмеялась такому своему предположению. Но Поташев хотел довести свои рассуждения до конца.

– Да-да, именно задание. Ведь смысл ничем не отличается от задания – поставили мы его себе сами или кто-то извне. Так вот, получается, что смысл этот – если он, конечно, есть, – зашифрован где-то в нас самих. Мы можем долго сокрушаться по поводу того, что Создатель не сообщает его нам как-то внятно, чтобы не было никаких сомнений, – но сами понимаем, что это пустое занятие. Итак, ищем в себе!

– Леша! А давай еще побродим, – предложила его спутница.

Они оставили гостеприимную площадь и направились в сторону площади Сан-Марко. Уже наступал неспешный летний вечер. Голубей, неотъемлемой детали Сан-Марко, из-за падающих на город сумерек на площади уже не было. Но зато звучала музыка. Она лилась поочередно из двух кафе, находящихся напротив друг друга. Алексей с Елизаветой вскоре сообразили, что это своеобразное состязание музыкантов, и уселись на стульях одного из кафе, чтобы послушать этот импровизированный концерт. Им открылась совершенно иная красота легендарной Пьяццы. Ночью все было по-другому: подсветка, фонари, музыка и ощущение нереальности происходящего. Живые оркестры из кафе на площади старались вовсю. Вокруг собиралась любопытная публика вроде наших путешественников: люди смотрели, слушали и иногда даже подпевали и подтанцовывали. Музыка была знакомая, нетрудно угадывались фрагменты этого попурри из классики. И вдруг, среди этих классических звуков, они услышали что-то очень знакомое, но это была совсем не классика. Они не могли поверить своим ушам! А когда до них дошло, они стали хохотать, как ненормальные. Это была песенка Никулина из фильма «Бриллиантовая рука» про зайцев, со знаменитым припевом «А нам все равно!». Публика (было много русских туристов) смеялась, а оркестр продолжал наигрывать эту мелодию. Было невероятно забавно стоять на площади Сан-Марко поздно вечером и слушать мелодию из фильма «Бриллиантовая рука».

Вот на этой веселой ноте они завершили свой первый день в Венеции. Вернулись на пристань возле церкви Вивальди и, сев на вапоретто, отправились в Лидо ди Езоло.

На ресепшене у портье лежали ключи от их номеров, они их взяли и поднялись на третий этаж, где находились одноместные номера, куда они заселились вчера поздно вечером. Поташев прилетел в аэропорт Марко Поло. А Раневская приехала автобусом из Австрии.

Оказавшись на этаже, путешественники, не сговариваясь, направились к номеру Лизы. Она неспешно (мысленно удивляясь тому, что у нее дрожат руки, а ноги совсем ватные) открыла дверь, они вошли в комнату, женщина машинально повернула ключ в замке, но дальше все происходило так быстро, молниеносно, точно эта ночь была последней в их жизни.

Сумка, платье, босоножки летели в одну сторону, джинсы, футболка, теннисные туфли – в другую. Последние тряпочки, приметы цивилизации – белье – срывались с разгоряченных тел как ненавистное препятствие на пути к такому желанному, такому восхитительному нагому телу. Поцелуи были жаркими, объятья сплетались так крепко, что, казалось, ничто и никогда не разъединит их. Это первое слияние стало таким бурным, таким упоительным, точно оба они были изголодавшимися без телесной любви схимниками.

– Ты спишь? – спросил Алексей.

– Нет, я думаю. – Она повернулась на бок и поправила влажные темные волосы на его лбу.

– О чем? О чем ты думаешь? Мне все про тебя интересно!

– О своем возрасте, – вздохнула она.

– А что не так с возрастом? Ты боишься, что меня посадят за секс с малолеткой? – улыбнулся мужчина, проводя кончиком пальца по ее плечу, талии и бедру.

Она рассмеялась приятным грудным смехом.

– Мне щекотно. – И закутавшись в простыню, сообщила: – С точки зрения людей девятнадцатого века, я глубокая старушенция. Потому что мне – тридцать с хвостиком. Маме Джульетты было двадцать восемь лет. Марья Гавриловна из «Метели» Пушкина была уже немолода (по словам Пушкина!): «Ей шел двадцатый год». А знаешь, что писал Пушкин, когда ему было шестнадцать? «В комнату вошел старик лет тридцати»!!!

– Какой кошмар! Какой ужас! Ты старуха?

– Ты тоже хорош! Тебе скоро будет… Слушай. А сколько тебе лет?

– Мне-то? – Поташев сделал такое глупое лицо, что Лиза просто зашлась от смеха.

– Тебе-то, тебе-то!

– Ну-у… Мне-то тридцать семь годков.

– Так ты почти такой же старый, как интриган Ришелье!

– Это который в «Трех мушкетерах»? Весь в красненьком такой? И в шапочке красненькой?

– Ага. Красная шапочка! Старикашечка!

– Вот за это можно и… схлопотать! – Он закрыл ей рот поцелуем. – Будешь еще дразниться?

– Смотря что мне за это будет, – кокетливо состроила глазки Лизавета.

– Напрашиваешься?!

– Напрашиваюсь! – вздохнула возлюбленная и, сдернув с себя простыню, открыв наготу своего тела, спросила: – Чем я хуже Венеры Урбинской?

Новые объятья и новые поцелуи доказали, что Лиза Раневская нисколько не хуже всех Венер, вместе взятых…

Они уснули под утро. Прежде чем край моря зарделся, Алексей вспомнил слова, где-то прочитанные, которые ему понравились. Он прошептал их на ушко женщине:

– Бог, а секс без любви – это грех? Да что вы привязались к этому сексу! Без любви – все грех!

Следующий день был солнечным, чистые краски неба, моря и зеленых пиний сливались в гамму голубого, синего и темно-зеленого. Прозрачный ароматный воздух разносил запах цветущих олеандров. Завтрак на террасе отеля казался необыкновенно вкусным, хотя ничем не отличался от обычного континентального завтрака для путешественников. Но Лизе и Алексею в это утро все казалось особенным. Энергия любви наполняла их от макушки до кончиков пальцев. Они торопились на пристань, чтобы насладиться вторым днем в Венеции.

Вапоретто, как и накануне, привез их к церкви Вивальди, и они направились к площади Сан-Марко. Им хотелось посмотреть Дворец дожей.

Сейчас, при дневном свете, Палаццо Дукале, как называют его итальянцы, был еще более красив, чем вечером. Пока Алексей делал наброски дворца с разных ракурсов и крупных фрагментов капителей колонн, Елизавета, стоя за ним, наслаждалась уникальной архитектурой Палаццо.

– Что ты молчишь? – не отрываясь от эскизирования, спросил архитектор.

Раневская, обычно бравшая на себя роль гида, на этот раз стояла молча, завороженная тем, что видела. Поташев оторвался от рисунка и, взглянув на нее, спросил, цитируя Булгакова:

– Королева в восхищении?

– Не то слово, – ответила ему девушка и стала объяснять: – Знаешь, нам в Академии одна преподавательница говорила, что Палаццо Дукале – это дворец, перевернутый с ног на голову.

– Как это? – не понял ее спутник.

– Она объясняла это тем, что, дескать, стройные, ажурные колонны находятся внизу здания, а крепкая и монолитная стена его расположена в верхней части. Дескать, возникает ощущение, что слишком хрупкие колонны держат мощный верх, понимаешь?

– На самом деле нижний этаж здания опирается на вполне массивные колонны, разве ты не видишь? – Алексей указал карандашом на ряд колонн, которые он сейчас зарисовывал.

– Конечно же, я вижу! Но для того, чтобы в этом убедиться, нужно было приехать сюда и увидеть всю эту волшебную работу… Когда смотришь репродукции, фотографии, то этого не видишь и не понимаешь. Ты посмотри, как здесь переливаются друг в друга три стиля – готика, мавританский стиль и Ренессанс, а сквозная колоннада нижнего этажа поддерживает объем стены, и это создает ложное ощущение хрупкости и легкости.

– Посмотри на галерею второго яруса! – Алексей спрятал альбом и принялся фотографировать; ему хотелось не упустить ни одного архитектурного элемента, ни одного ракурса. – Этот двойной ряд колонн, но уже тонких и высоких, словно бы декоративных. На самом деле они служат опорами третьему ярусу. И создают движение вверх. Ох! Какой роскошный зубчатый аттик венчает дворец!

Неожиданно Лиза крепко схватила его за руку. Она молча показывала пальцем в сторону дворца, не того фасада вдоль лагуны, который рисовал архитектор, а другого, который образовывал вместе с собором Святого Марка ансамбль площади. Второй фасад был так же прекрасен, как и первый, но Поташев решительно не понимал, почему она с таким волнением ухватилась за его руку.

– Леша! Это какая-то мистика! – выдохнула Раневская. – Ты только представь себе! Последние три года я с упорством, достойным лучшего применения, ездила в Париж. Спроси меня почему?

– Не стану спрашивать, и так знаю! Зачем люди едут в Париж? Ну…

– Ты не понял. Я ездила в Париж посмотреть Мане.

– И что?

– И то. В первый раз я приехала по работе. Посмотреть Мане для нашей будущей выставки в музее. Но Мане не оказалось на месте, его лучшие картины отправились куда-то на выставку. Потом я снова и снова приезжала в надежде увидеть-таки Эдуарда Мане. Мне казалось, что все сотрудники музея д’Орсе знают меня, как какую-то фанатичку! Потому что, входя в музей, три года подряд я с безумным взглядом спрашивала: «Где Мане?!»

– Могу себе представить! – улыбнулся Поташев.

– Они, наверное, принимали меня за городскую сумасшедшую! Короче, Мане я так и не застала. Стоило мне отправиться в Париж, как картины Мане уезжали на гастроли! А теперь – полюбуйся!

На фасаде Дворца дожей висела большая афиша, на которой был изображен знаменитый мальчик-флейтист, персонаж одной из самых известных картин художника, и было написано: «RITORNO A VENEZIA». В переводе это означало: «Мане возвращается в Венецию».

– Вот и скажи после этого, что чудес не бывает! – Смеясь, Лиза поспешила на выставку, крепко держа возлюбленного за руку.

Итак, Мане вернулся в Венецию. Почему «вернулся», спросит дотошный читатель? Потому что в молодые годы он приезжал сюда учиться у великих венецианских мастеров. Уникальная экспозиция разместилась в Палаццо Дукале, радуя любителей искусства. На выставке было представлено множество работ Эдуарда Мане. Но для одной из картин понадобилось специальное разрешение президента Франции, чтобы она могла покинуть пределы страны. Однако главная интрига арт-проекта «Мане возвращается» состояла в том, что картины Мане размещались в залах дворца рядом с произведениями других гениев.

Как уже было сказано, в молодости Мане, как и другие художники его круга, много копировал классические полотна Лувра, в том числе и картину Тициана «Венера Урбинская». Работая впоследствии над «Олимпией», он с удивительной свободой и смелостью придал новый смысл хорошо знакомой ему композиции.

В экспозиции Палаццо Дукале «Олимпия» и «Венера Урбинская» располагались на одной стене. Лиза и Алексей, как и другие посетители выставки, смотрели поочередно на обе картины, сравнивая их.

На полотне Тициана изображена златокудрая синеглазая венецианка с перламутровой кожей. Она стыдливо прикрывает рукой лоно. На ее ложе спит собачка – символ верности. Да и все второстепенные детали рассказывают зрителям о том, что скоро свадьба. На втором плане служанки роются в сундуке и перебирают приданое красавицы венецианки. Картина – нужно отдать должное гениальному Тициану – не мифологизирует жизнь. И хотя его модель названа «Венерой Урбинской», по сути, зрителю рассказывают историю о близящемся браке и приятных хлопотах, связанных с матримониальным событием.

«Олимпия» совсем иная. Прямо в глаза зрителю смотрит парижская куртизанка – Викторина Меран, именно она позировала Мане для «Олимпии», и не только для нее. Глядя на это живописное полотно, Раневская вспомнила стихотворение Бодлера:

Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь,

Но когти убери сначала.

Хочу в глазах твоих красивых потонуть –

В агатах с отблеском металла.

Как я люблю тебя ласкать, когда ко мне

Пушистой привалясь щекою,

Ты, электрический зверек мой, в тишине

Мурлычешь под моей рукою.

Ты как моя жена. Ее упорный взгляд

Похож на твой, мой добрый котик:

Холодный, пристальный, пронзающий, как дротик.

И соблазнительный, опасный аромат

Исходит, как дурман, ни с чем другим не схожий,

От смуглой и блестящей кожи[9].

– Леша! Посмотри, у нее на шее – бархатный шнурочек, каким в модных бутиках перевязывают дорогие покупки, с крупной жемчужиной, которая лишь доказывает, какая восхитительная покупка предлагается… – Девушка надолго задержалась у картины, она все никак не могла насмотреться на «Олимпию».

Стоя перед этими двумя картинами, они не чувствовали никакого отторжения по отношению к куртизанке Мане. Наоборот, стройная и стильная Олимпия казалась им не менее привлекательной, чем женственная тициановская Венера с ее округлыми формами.

Однако не только «Олимпия» в сочетании с «Венерой Урбинской» очаровывала посетителей Палаццо Дукале.

Изящные, «зарифмованные» с Мане работы итальянских живописцев располагались по всей траектории экспозиции. Подобраны они были столь уместно, что могли бы стать образцовыми для такого рода выставок в любом музее.

Из Палаццо Дукале Поташев и Раневская вышли, напоенные живописью.

– Куда теперь? – спросила Лиза.

– А давай отправимся на острова? – предложил ее спутник.

– А давай! – поддержала его экскурсантка.

Они пошли по набережной к причалу, на котором указывались названия мест. Заприметив надпись «Торчелло», путники вновь сели на морской теплоходик и поплыли по лагуне.

Остров Торчелло находится в часе езды от Венеции. Путешественники никак не ожидали, что их встретит тишина романтического запустения. Позже они прочли, что на данный момент на острове живет не больше десятка человек. В это можно было бы и не поверить, особенно если учитывать, что именно с острова в Венецию были завезены останки святого Марка. Также невозможно было представить себе, что в четырнадцатом веке население острова составляло более двадцати тысяч человек. Но разбушевавшаяся болезнь – малярия – прогнала жителей. Поэтому посетители острова – это туристы или те, кто, подобно Хемингуэю, решил полакомиться разносолами в самом известном итальянском ресторане «Locanda Cipriani». И хотя впереди наших путешественников ждали таинственный каменный «трон Аттилы»[10] и византийские мозаики, они пообещали, что непременно доберутся туда, но… только после ланча.

Они сели за столик, который, как и еще несколько других, находился прямо в саду. Белоснежные скатерти и зелень, в которую был погружен «Чиприани», облака ароматов сада и цветов, но не кухни, создавали ощущение, что вряд ли на этом свете найдется место более подходящее для принятия вина и пищи. Казалось, время стало течь медленнее, теряясь в аллеях и закоулках сада. Это слегка сюрреалистическое ощущение отделенного от всякой реальности места, мира-оазиса, придавало простой трапезе большую значимость.

Заказали карпаччо, лазанью, вино «Венето» и на десерт кофе с фруктовым салатом. Поташев попросил красное вино 2000 года, объяснив Лизе, что вина Вальполичеллы[11] хороши и во время пития, и послевкусием, поскольку имеют нотку горькой вишни. Ресторан оправдал ожидания. Тончайшая говядина карпаччо с сыром пармезан, салатом руккола и томатами черри имела замечательный вкус. Лазанья просто таяла во рту, а вино было выше всяких похвал. С кофе официант предложил им отведать коктейль «Bellini». Они подумали… и согласились. Ни секунды не пожалели о сделанном выборе, когда попробовали нежный персиковый нектар, смешанный с белым игристым вином! Он был невероятно вкусен и слегка пьянил.

Возможно, именно благодаря вкусной еде и легкому коктейлю им удалось увидеть Торчелло в его неспешном притягательном спокойствии, в атмосфере, располагающей к созерцанию и тихому, тайному восторженному преклонению перед остатками его былой роскоши. Ведь именно здесь зародилась Венеция.

Они по очереди посидели на троне Аттилы, загадав желание. Потом, затаив дыхание, посмотрели мозаики в церкви Санта-Мария-Ассунта. Особенно понравилась большая, во всю сцену композиция «Страшный суд», в которой роскошь мастерства соседствовала с драматическим повествованием.

Вернувшись на берег, снова сели на вапоретто и отправились на Бурано. По дороге у них случился приступ веселья, и они стали шутить по поводу того, что сейчас, скорее всего, их встретят бурановские бабушки (с хлебом-солью). Те самые, которые выступали на «Евровидении» от России. Не успели они вдоволь нашутиться на эту тему, как теплоходик пристал к Бурано. Смешливое настроение не улетучилось, а усугубилось разноцветьем удивительного места. Пожалуй, единственного в своем роде. Остров Бурано обладает уникальной отличительной чертой, благодаря которой его ни с чем не спутаешь, – это разноцветные дома. На острове издревле селились рыбаки, и по цвету стен они издали могли узнавать дома, где живут родные. Жены же в ожидании мужей плели кружево. Буранское кружево знаменито по сей день, и Лиза не смогла побороть искушение, купив веер и зонтик. Как настоящая женщина, она тут же раскрыла зонтик и спросила спутника, идет ли ей бурановское кружево?

Алексей, посмотрев на нее, увидел, как кружевная тень белоснежного зонтика падает на ее обнаженную шею и плечи: она была в открытом топике. Казалось, на ее шее и плечах лежит накидка из лунных нитей. Ему вдруг нестерпимо захотелось схватить ее в охапку. Взять морское такси и мчаться, срочно мчаться в Лидо ди Езоло. Но он подавил свои сумасбродные мечты и предложил погулять по этому радужному острову.

Им казалось, что они бродят не по реальному пространству, но по улицам, описанным Джанни Родари в сказке про Чипполино. Это было так славно, точно невидимая машина времени забросила их в детские книги и детские сны. Затем они ступили на площадь, где стояла единственная на острове церковь Сан-Мартино с наклонной колокольней (они сперва подумали, что наклон случился из-за коктейля «Bellini», давшего такие неожиданные последствия). Но, войдя внутрь, они увидели картины знаменитого Тьеполо и, выйдя из церкви, поняли, что со зрением у них все в порядке. Колокольня на самом деле была кривой.

Одна из улиц, которая выходит к лагуне, заканчивалась небольшим двухэтажным домиком пурпурного цвета. Табличка в окне гласила, что дом продается. Окна первого этажа были распахнуты, чтобы любой желающий мог рассмотреть интерьер на случай – а вдруг захочет купить! Лиза и Алексей с интересом смотрели на убранство итальянского дома. И хотя он был пуст, но планировка открытой комнаты-студии, цвет стен, кухня со встроенной техникой, керамическая плитка кухонной стены, темные доски пола и деревянная лестница, ведущая на второй этаж, к спальням, – все было уютно и красиво. Глаз радовался этой простой красоте. Дом стоял одним фасадом к морю, а другим к улице, где в небольшом садике напротив росла целая аллея олеандров. Их ярко-малиновый цвет и благоухание могли стать иллюстрацией и утренним добавлением к аромату кофе, который варила хозяйка пурпурного дома по утрам. Они и не заметили, как мысленно каждый из них уже начал обживать этот волшебный цветной дом на Бурано.

– Интересно, сколько он может стоить? – озвучил свои мысли Поташев.

– Думаю, дешевле, чем наша недвижимость где-нибудь в Конче-Заспе, – задумчиво проговорила Раневская.

– Представляешь, купить этот дом и жить в нем каждое лето! – Алексей позволил себе фантазировать.

– Ты будешь ловить рыбу, как настоящий итальянский рыбак. А я буду вязать кружево, как бурановская бабушка… – Они взглянули друг на друга и прыснули звонким смехом.

И снова были пристань, вапоретто и путь на Мурано.

Все знают, что Мурано – это знаменитое муранское стекло. Когда-то стеклодувы перебрались в Мурано из Венеции, потому что венецианцы боялись пожаров, которые могли возникнуть из-за стеклодувного промысла, кроме того, секреты мастерства лучше было хранить на отдельной территории. Власти Венеции тщательно следили, чтобы они не проникали за пределы города. Запрещалось, например, вывозить за границу материалы для приготовления стеклянной массы. Мастерам и их семьям грозили немыслимыми бедами, тюрьмой, смертью за попытки покинуть Венецию. В те далекие времена в Венеции существовал такой закон: «Если какой-нибудь рабочий или мастер перенесет свое искусство из Венеции в другие места в ущерб республике, будут заключены в тюрьму лица, наиболее ему близкие. Если же мастер будет упорствовать в желании остаться на чужбине, за ним вслед отправится человек с приказом убить его». Вот так-то!

Таким образом Венецианская республика оберегала секреты изготовления своего замечательного стекла. В пятнадцатом веке муранское стекло чрезвычайно высоко ценилось во всей Европе. Венецианские дожи подносили изделия из Мурано в качестве драгоценных подарков важным персонам, посещавшим город. Современники искренне поражались, что из стекла – малоценного, в сущности, материала – муранским мастерам удается создавать настоящие произведения искусства.

Елизавета, понятное дело, не могла устоять и не пропустила ни одного магазинчика, ни одной лавочки, чтобы поглазеть на все богатство, созданное жителями острова. Посмотреть было на что: роскошные люстры, изысканная посуда, декоративные бутылки и фужеры и, конечно же, украшения.

На одной из улиц был разбит маленький садик со стеклянными цветами всех красок и оттенков, красноречиво демонстрировавший, что из стекла можно создавать даже природные формы, и вполне успешно.

Небольшой магазин недалеко от набережной не только торговал изделиями. Здесь еще был цех, где стеклодувы демонстрировали свою работу. Все это разнообразие впечатлений наполняло путешественников радостью открытий.

Поташев заявил, что желает купить любимой женщине какой-нибудь набор из муранских украшений.

– Никакие возражения не принимаются! Выбирай! – с деланной строгостью заявил он.

Лизавета уже давно мысленно прикидывала, хватит ли ей евро, чтоб купить хоть какое-то украшение из муранского стекла. Но, на удивление, изделия стоили вполне приемлемо. Возможно, это было связано с тем, что сезон еще толком не начался и туристов было немного. Она выбрала себе набор из кулона, кольца и сережек. Все предметы были темно-синего цвета, с золотыми искорками внутри. Тут же надела купленное, полюбовалась на себя в зеркало и, ничуть не стесняясь продавщицы, пожилой итальянки, обняла и поцеловала Поташева. Потом они хором поблагодарили женщину:

– Grazie!

На это итальянка неожиданно ответила:

– Пожалюста! – чем вызвала улыбки туристов.

День катился к вечеру. Путешественники решили возвращаться в Лидо. Сойдя с теплохода, они направились в один из многочисленных ресторанчиков, расположенных вдоль главной улицы, выбрав его за то, что рядом с ним было выставлено меню на русском языке. Пока они читали меню, официант терпеливо ждал в сторонке.

Наконец, они решили заказать ризотто и бутылочку красного вина.

Лизавета любовалась своим кулоном и колечком. А мужчина произнес:

– Интересно, какой прогноз погоды на завтра?

– Не все ли равно?

– Хотелось бы в последний день солнца и тепла, – выразил свое желание мужчина.

– Прогноз на сегодня подтвердился. Обещали ветер со стороны удачи и осадки в виде счастья! Все так и есть! – улыбнулась женщина.

До гостиницы они прогулялись вдоль пляжа. Посетовали на то, что вода в море еще не по-летнему холодная и купаться не хотелось. В гостинице на этот раз отправились в номер Алексея. В нем царил идеальный порядок. В холодильнике оказалась бутылка красного вина и фрукты. Когда он их купил?

– Мы с тобой немного сошли с ума? – спросила Лиза у своего возлюбленного после первого любовного слияния.

– В твоей любимой книге Алиса спрашивает у Кота: «А где я могу найти кого-нибудь нормального?» «Нигде, – ответил Кот, – нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально».

– Ты тоже любишь Кэрролла? – спросила женщина, удивляясь еще одному совпадению.

– Я не просто его люблю, я его постоянно цитирую своим сотрудникам. Я же начальник, и от меня должны исходить бесценные руководящие указания! – Алексей состроил грозную гримаску. – Ну, вот, например: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!»

– Как хорошо быть твоей подчиненной! Мало того, что тобой руководит самый грозный из всех работодателей, он еще и Кэрролла цитирует! Возьми меня… – Она сделала полную смысла эротическую паузу. – Пожалуйста, к себе в подчиненные…

– Ты только что была под…чиненной. Теперь ты можешь стать над…чиненной! – Мужчина лукаво смотрел на женщину и ждал, когда же она его оседлает.

Так прошла вторая ночь в Лидо ди Езола.

На утро третьего дня они приехали в Венецию рано, не завтракая в Лидо: собирались поесть где-нибудь в маленьком кафе на берегу канала. Однако желание увидеть один из самых необычных музеев современного искусства привело их в кафе, находившееся прямо в музее Пегги Гуггенхайм. В этот музей они пришли через множество маленьких переулков и мостиков, хотя потом, внимательно изучив карту, поняли, что он стоит на Гранд-канале. Небольшой одноэтажный музей в Палаццо Веньер де Леони входит в число музеев фонда Соломона Гуггенхайма. Он имеет замечательный уютный дворик, где стоит современная скульптура и находится могила самой Пегги и ее любимых питомцев, собачек и кошечек. Умиление, которое испытываешь при виде двух мемориальных досок, на одной из которых вырезаны в мраморе имя Пегги и годы ее жизни, а на другой перечислены ее любимые «бэбики», тоже с датами рождения и смерти, – снижает пафос от предвкушения встречи с великим. А ведь действительно, наших путешественников ждала встреча с авангардом двадцатого века.

Поташев честно признался Лизе, что ничего не смыслит в современном искусстве. Конечно, он слегка лукавил. Ему хотелось услышать ее комментарии о сложном искусстве авангарда. Поэтому он попросил, чтоб она его просветила. Девушка зарделась от того, что ее возлюбленный открыто признавал ее превосходство, и взяла на себя роль штурмана в плавании по миру искусства.

– Пегги Гуггенхайм – необыкновенная женщина! Она была коллекционером не только картин, но и мужчин, – начала свой рассказ Раневская.

– Вот как? – вопросительно поднял бровь архитектор.

– Да, но о мужчинах она говорила: «Мне везло во всем, кроме любви».

Затем Лиза стала показывать и объяснять своему спутнику многое из того в современном искусстве, что было для него новым и непонятным. Но благодаря комментариям профессионала это становилось не только понятным, а еще и увлекательным. В ее лекции интересно переплетались линия жизни удивительной женщины, ее романы с самыми яркими творцами начала прошлого века и рассказ об их произведениях.

У Алексея точно пелена падала с глаз, когда он смотрел на картины Пикассо, Шагала, Кандинского и одновременно слушал искусствоведческий анализ Елизаветы. Непонятное становилось понятным, странное – объяснялось, загадочное и мистическое – находило простую и ясную мотивацию.

Когда они вышли из музея, он был преисполнен благодарности к ней.

– Теперь куда твоя душенька пожелает? – спросил он, понимая, что если в их последний день пребывания в Венеции Лиза будет водить его по тем местам, куда ей хотелось бы пойти, то он не только насладится архитектурой (ради чего он сюда и приехал), но и получит огромное удовольствие от всех граней прекрасного.

– Пойдем в Ка’д’Оро! – предложила она.

– Это еще один музей? – спросил он. – Чем он хорош?

– Увидишь! – загадочно пообещала женщина.

Великолепное кружевное строение они увидели с водного такси, на котором отправились в путь вдоль Большого канала: красота его затмевала другие дворцы. Название палаццо, Ка’д’Оро, как рассказала Лизавета, в переводе означает «Золотой дом». И это название вовсе не было аллегорией. Изначально фасад дворца был украшен сусальным золотом и расписан редкими и дорогими красками: ультрамарином (синей) и киноварью (красной).

На первом этаже Ка’д’Оро они обратили внимание на восхитительные мозаичные полы. Поднявшись на второй этаж, они увидели старинные гобелены, картины знаменитых художников, скульптуры.

Поташев не удержался и стал фотографировать уникальные интерьеры Золотого дома, за что был препровожден в лоджию палаццо бдительной смотрительницей. Фотографировать интерьеры запрещалось. Зато можно было сколько угодно любоваться прекрасным видом на Гранд-канал, открывающимся с роскошного балкона Ка’д’Оро.

Случайно встреченная в Золотом доме пара туристов из Питера предложила отвести киевлян к дому, в котором жил Казанова. Они с энтузиазмом откликнулись на это предложение.

Пока они шли к дому великого любовника, настал черед Поташева блеснуть не столько знаниями, сколько широтой интересов. Он увлеченно пересказывал книгу воспоминаний Казановы. В ней, словно в венецианском зеркале, отразились имена людей и мест, названия отелей, меню обеда, цвет камзола, число проигранных монет, слова женщины, занимавшей его два дня. Благодаря пересказу Алексея и их прогулке в глубину венецианских улочек и переулков все оживало, словно мемуары Казановы были написаны здесь и сейчас, а не более двух веков тому назад.

– Знаете, какой день Джакомо считал потерянным в своей жизни? – спросил рассказчик. Его слушатели отрицательно покачали головами. – Единственный день, когда в Петербурге он проспал тридцать часов кряду. – Алексей насладился произведенным эффектом и (они уже подошли к дому) закончил свой рассказ: – Вся его жизнь была непрерывным движением от одного города к другому, от одной любви к другой, от удачи к неудаче и затем к новой удаче, и так до последнего вздоха!

Посмотрев дом Казановы, наши путешественники распрощались со случайными попутчиками и отправились поесть в гетто[12]. Кто-то из знакомых Поташева говорил, что самая вкусная и недорогая еда в Венеции – именно там.

Маленькое кафе на улице, с четырьмя столиками, не обмануло их ожиданий. Было вкусно и дешево. Разговор сам собой зашел о расставании.

– Ты помнишь, что я из Венеции еду сперва в Падую, потом в Милан. А уже из Милана в Киев. То есть я еще четыре дня пробуду в Италии, – сообщила Лиза.

– Да. Ты говорила. А я делаю зарисовки и фотографирую еще неделю. У меня запланировано несколько встреч с итальянскими дизайнерами и архитекторами. Через неделю буду дома. – Алексей произнес это с улыбкой, так, словно предстоящая разлука его не тревожила. – Всюду же есть вай-фай, будем списываться, sms’ить!

«А и вправду, – подумала Раневская, – зачем я раньше времени начинаю киснуть? Мы же не навсегда расстаемся, а всего на неделю!»

Остаток времени они до вечера бродили по городу, заходили в церкви, которые встречались по дороге, в одной даже увидели свадьбу. И эта католическая свадьба произвела на Елизавету большое впечатление.

Уезжали из Венеции на вапоретто уже поздним вечером, молчали, поверяя чувствами ощущения этого города. Поташеву вспомнились слова великого архитектора Ле Корбюзье: «Венеция – это величайшее архитектурное чудо из всех существующих на земле». Алексей был согласен с классиком.

Их последняя ночь в гостинице была особенно нежной. Они любили так, как в последний раз, понимая, что именно волшебство города подарило им те восхитительные ощущения, какие им удалось здесь испытать. И, хотя оба думали о новой встрече и о том, что ждет их дальше, грусть от расставания с несравненным городом пересиливала все остальные чувства.

Утром Алексей проводил Лизу на автобус. А сам отправился на пристань к вапоретто. В его жизни еще не было подобного опыта, когда не он уезжал и когда он оставался один.

Теперь он понял, что больнее всего тому, кто остается. Пусть даже и в Венеции.

И вот теперь он ходил по тем же местам, по которым они бродили с Лизой, и, странное дело, в них не было очарования!

Еще вчера они проходили возле моста Вздохов над каналом Рио ди Палацио, и он вызывал у них вздохи восторга. Тот факт, что мост был построен между Дворцом дожей и тюрьмой и служил переходом для преступников, ожидающих суда, ничуть не мешал любованию. Сколько рисунков, сколько фотографий сделал он, не в силах спокойно смотреть на крытую галерею с двумя решетчатыми окнами, с утонченной резьбой из белого мрамора! Это произведение искусства никого не могло оставить равнодушным. Но не сегодня. Красота Ponte dei Sospiri померкла для Поташева.

Тогда он решил пойти в музей Коррер, куда они не попали с Лизой, так как пришли уже к закрытию. Она расстроилась, а он пообещал, что непременно посетит его и все в точности ей опишет. Он поспешил в Коррер, располагавшийся на Большом канале. Музей Коррер представляет собой богатую сокровищницу скульптур из мрамора, кости, дерева, бронзы и других материалов; в нем хранятся бесценные коллекции средневекового оружия, редких старопечатных книг и рукописей; здесь есть целые кабинеты китайского и японского фарфора, терракоты, изделий из венецианского стекла (из Мурано); собрание монет, медалей и гемм… Все это чудное, драгоценное, историческое было осмотрено Поташевым без всякого – даже слабого – намека на увлеченность. Ему было скучно, тоскливо, он зевал.

Позвонил своим партнерам, итальянским дизайнерам, и перенес встречу на завтра. Ему уже не хотелось ни архитектуры, ни музеев. Вернувшись в Лидо ди Езоло, он решительно отправился на пляж, где искупался в море. Хотя Адриатическое море в июне, по странной прихоти погоды, было намного холоднее Черного моря в мае (он ездил в Крым в командировку), купание в прохладной воде его не освежило. Он рано лег спать, а на следующее утро поехал на переговоры с итальянцами.

Раневская провела в Падуе и Милане несколько прекрасных, незабываемых дней. Ее ждали музеи, галереи и замок Сфорца с последним шедевром Микеланджело[13]. Впечатления переполняли и не оставляли времени на печаль. Тем более что впереди был родной город, где венецианский роман должен был продолжиться. Она успела отправить Поташеву несколько sms’ок. Посидеть в кафе и написать более подробное письмо времени не было. И, хотя от него известий не поступало, она не очень тревожилась, поскольку знала о том, что он будет очень занят на переговорах с партнерами.

Когда она вернулась в Киев, в ее электронной почте было письмо от любимого.

Здравствуй, Лиза!

Мне непросто было собраться с мыслями, чтобы написать тебе это письмо. Ты можешь называть этот поступок трусостью, но не в моих силах сказать все это, глядя тебе в глаза. Поэтому пишу.

Я не смогу сделать тебя счастливой. И от этого сам буду несчастен. Вот главное, о чем я хотел сказать тебе. Мы провели три волшебных дня и три незабываемые ночи в Венеции. Судьба нарочно свела нас на палубе вапоретто, как будто проверяя нашу способность любить. Мы оба влюбились. Мы потеряли головы и забыли, кто мы на самом деле. Смысл этого нашего курортного романа в его недолговечности. Он был страстным, бурным, романтическим. Мы оба запомним его на всю жизнь. Но курортный роман не продолжается в обычной жизни, а если кто-то и поддерживает такие отношения, то поступает глупо, потому что чудо не может длиться долго.

Можешь считать меня идиотом, но я не верю в возможность таких отношений в рутинной суете жизни. Мы с тобой оба очень любим свою работу. Но для меня мое дело стоит вообще на первом месте в жизни. На втором – мои друзья. Женщина, даже самая прекрасная – ты, Лиза, – всегда будет после первых двух. А ты, насколько я тебя понял и почувствовал, никогда не согласишься быть на последних ролях. И потом, ты, как любая нормальная женщина, захочешь иметь детей. Но я не тот, с кем ты можешь их иметь. Потому что не хочу отвлекаться от работы, не хочу что-то менять в своей жизни.

Знаешь, я пишу тебе эти жестокие слова не потому, что я садист, а потому, что у меня перед глазами опыт моих родителей. И с этим ничего не поделаешь. Они прожили вместе тридцать лет. Обожали друг друга, были неразделимы и неразлучны. Отец говорил, что моя мама – его женщина-эхо. Они отражались друг в друге, как в зеркале. Но в один ужасный момент отец испугался своего возраста, смерти и решил, что если рядом будет молодая женщина, он никогда не умрет. И он бросил маму, ушел к молодой. Потом она ему показалась недостаточно юной, и он разменял одну под сорок двумя по двадцать. Это кажется смешным, когда слушаешь чью-то чужую историю, но она вовсе не смешна, когда это – часть твоей жизни.

Кроме родительского опыта, у меня был еще и свой, неудачный. Сам виноват, принял желаемое за действительное. Больше этого со мной не произойдет.

Ты – совсем другое дело. Ты можешь сделать счастливым любого мужчину. Но я тебе не нужен. Зачем тебе закомплексованный неврастеник, который ничего хорошего тебе не даст? Но зато может испортить твою жизнь!

Единственное, что меня извиняет, это искренность. Я знаю, тебе будет неприятно читать это письмо. Но я хотел быть честен с тобой. Я знаю, ты скажешь, что я убил нашу любовь. «Смерть в Венеции», был такой фильм Висконти, извини за неуместное сравнение. Но со временем ты поймешь мой поступок и еще будешь мне благодарна…

Прости меня и не держи зла.

Алексей

P.S. Нелепо и смешно предлагать тебе остаться добрыми друзьями. Но ты – очень сильный специалист-искусствовед. Сможешь ли ты оказывать моей фирме консультативную помощь? И тогда, когда у тебя будет свободное время, давать платные консультации моим заказчикам? Возможно, тебе это мое предложение покажется неприемлемым. Я это могу понять. У меня нет права на претензии.

5 Особняк-призрак

Областная милиция активно продолжала расследование дела под условным названием «Скелет в шкафу», хотя приближался Новый год и уже везде царил дух праздника. Но в милиции работа шла своим чередом. Кроме того, олигарх Топчий нажимал на все рычаги, а их у него было предостаточно.

Согласно заключению судмедэкспертизы, человек, чьи останки нашли в шкафу, был замурован в шкаф примерно три года назад уже мертвым. Причиной смерти являлась черепно-мозговая травма. Возле скелета не обнаружили никаких документов, удостоверяющих личность. Судя по останкам, это был мужчина в возрасте примерно пятидесяти лет. По остаткам одежды эксперты сделали вывод, что покойный принадлежал к категории людей, которых принято называть бомжами. Милиция предложила версию: пока дом пустовал, в него забрались бомжи, что-то не поделили между собой, в результате чего произошло убийство. Однако этот простой вывод совершенно не устраивал Топчия. Будучи человеком по природе недоверчивым, много лет занимаясь бизнесом, в котором обман, кража и предательство были нормальной практикой, Аркадий Леонидович был не склонен соглашаться с первой же версией следствия.

Именно поэтому алкогольный магнат после посещения следователя позвонил своему другу и соседу Ивану Петровичу Зиме – генералу в отставке, ныне вице-президенту крупного холдинга. Они договорились о встрече.

Их разговор происходил в особняке генерала. Сын был в гимназии, жена уехала в город за покупками, поэтому в распоряжении мужчин был не только кабинет Зимы, но и весь дом. Иван Петрович пригласил соседа в каминный зал, одновременно бывший хозяйской библиотекой. Здесь на стене, украшенной старинным афганским ковром, висело всевозможное холодное оружие, которым генерал очень гордился. Тут были меч, сабля, рапира, кортик, игольчатый штык и даже такое оружие, названия которого гость не знал, однако собранные вместе орудия убийства невольно внушали уважение.

Как известно, офицеры бывшими не бывают. Иван Зима – боевой генерал, с оружием в руках прошедший одну из самых тяжелых и изнурительных войн. В Афганистане он был начальником штаба и вывел всех своих ребят – двести пятьдесят человек – живыми из того ада. Как и большинство его коллег по профессии, он не любил рассказывать о себе. Но жизнелюбие и оптимизм, которые излучал Иван Петрович, были особого характера: сведущие люди утверждают, что так ценить жизнь умеют только те, кто видел лицо смерти.

В беседе речь зашла о скелете в шкафу. Топчий сообщил Зиме подробности судмедэкспертизы и вывод следствия.

– Что тебя не устраивает? – спросил генерал, прихлебывая чай из стакана в серебряном подстаканнике, пододвигая гостю, кроме чая, еще и пирог с капустой, который его жена готовила особенно вкусно.

– Как тебе объяснить? Чуйка у меня, что это дело совсем не бомжей.

– А кроме чуйки? Какие у тебя факты, Аркаша?

– Излагаю. Факт номер один. Ты знаешь, что усадьба моя окружена высоченным забором и войти в нее можно только через ворота. На воротах – сторож. Кроме сторожа, по всему периметру – камеры слежения. А дом стоит в глубине усадьбы. До него пешком минут десять топать. Получается, на территорию проникла компания бомжей, они зашли в дом, пили, ссорились – и никто их не видел?

– Сколько людей у тебя постоянно находится в усадьбе?

– Сторож, садовник и горничная во флигеле живут, и в усадьбе работают трое.

– Ты сказал – факт номер один, а есть еще?

– Есть. Факт второй. Допустим, они подрались, убили одного из компании, засунули его в шкаф. Но как они вообще этот шкаф нашли? Даже я, не зная, что он там есть, думал, что это дверь какая-то! И потом, зачем им замуровывать его в стену? И где они взяли раствор?

– Насколько я помню, шкаф имел две двери. Одна выходила в большую комнату, предположительно гостиную, другая – в небольшую спальню.

– Правильно помнишь. Это что получается, один из бомжей – строитель?

– Ну, это как раз вполне может быть. Тем более у тебя там перед началом ремонта куча стройматериалов лежала. Взяли цемент, развели и дверь замазали. Вполне возможно, что выпили, подрались, убили одного. Утром проснулись, поняли, что натворили! Кто-то из бомжей или даже другой строитель от греха подальше и замуровал покойника в шкаф, а шкаф – в стену, и готово. Кто не знает, что произошло, видит просто стену.

– Дальше. Факт третий. Почему комната идеально чистая? Это после попойки с убийством! Бомжи такие чистоплотные? Все за собой прибрали?

– Может, и прибрали, ведь хватило ума замуровать мертвеца в шкаф в стене. Если б ты не надумал расширять гостиную и рушить стену, то этот скелет там бы и остался навсегда! – Зима покачал головой. – А может, горничная заметила следы присутствия бомжей и сделала уборку? Или твой сторож с садовником, увидев, что проморгали бродяг, поняли, что ты, если узнаешь, выдашь им по первое число? По-тихому все прибрали, записи стерли, договорились между собой молчать. И молчат, как партизаны.

– Да, молчат. Утверждают, что никаких бомжей в усадьбе не было. Но есть еще факт номер четыре. Вот скажи мне, Иван, если это работа бомжей, а в зáмке в преддверии ремонта хранились дорогие стройматериалы, сантехника, плитка – все импортное, дорогое… Почему эти твари бездомные, это отребье – не своровали ни одной плиточки, ни унитаза, ни крана, ничего? Я с прорабом все проверил. Материалы стоят запакованные, унитазы в ящиках, плитка в контейнерах. Даже не прикоснулся никто! Похоже это на бомжей?

Иван Петрович Зима молчал. Он понимал, что его сосед и приятель Топчий рассуждает вполне здраво. Также он понимал, что единственная версия милиции про бомжей выглядит как-то не очень убедительно.

Генерал предложил гостю прогуляться по усадьбе. Ему нужно было покормить своего питомца – кавказскую овчарку, охранявшую дом лучше всяких сторожей.

– Постой на крыльце! – сказал он Топчию и пошел за угол дома, в вольер.

Вскоре он вышел, держа на поводке крупную собаку пепельного окраса. Благодаря серой обводке век и светлым глазам пес производил жутковатое и устрашающее впечатление. Звали кавказца Эльбрус. И, хотя Топчий нередко бывал в гостях у генерала, пес смотрел на него недоверчиво и злобно. Только благодаря тому, что Зима держал его на коротком поводке, Эльбрус не двинулся с места.

Иван Петрович как-то разъяснял своему гостю психическую особенность кавказских волкодавов. Их злобность и нелюбовь к чужакам была признаком породы. Он восхищался совершенно уникальной «философией» этих собак: деление мира не по принципу «хороший – плохой», а по принципу «свой (хороший) – чужой (плохой)». Военному человеку была близка такая философия, поскольку вопрос доверия в его прежней боевой жизни часто становился вопросом жизни или смерти. Эльбрус был непревзойденным охранником, поэтому генерал не нуждался в двуногих телохранителях и сторожах.

Они пошли по дорожкам сада мимо молодых деревьев, чей зимний наряд отливал белым металлом. Двое мужчин шагали по заснеженной усадьбе, безмолвие которой не хотелось нарушать. Но Топчий не мог молчать.

– Что ты обо всем этом думаешь?

– Я тебе уже говорил. И мое предложение остается в силе.

– Ты всерьез предлагаешь нанять этого любителя-архитектора-сыщика? Не смеши меня, Ваня!

– Именно. Не вижу ничего смешного.

– Вань! Ты меня извини, конечно, мне неприятно тебе это говорить, но ты тогда мне рассказал какую-то детскую историю, про книжечки-колибри твоей жены. Да такую кражу мог разгадать школьник! А ты возносишь этого Поташева до небес, да еще говоришь о нем в превосходных степенях. Стареешь, Вань! Становишься сентиментальным!

Зима остановился, посмотрел в глаза соседу долгим взглядом. Эльбрус, тонко чувствующий настроение хозяина, зарычал. Рык был совсем не громким, но в пустом холодном воздухе прозвучал отчетливой угрозой.

– Спокойно, Эльбрус! Я не хотел тебя обижать, Ваня, просто у меня день был тяжелый. Наверно, я не прав. – Топчий великолепно чувствовал людей. Он считал себя правым, но не собирался ссориться с Зимой – влиятельным и очень опасным человеком.

– Послушай меня, Аркадий! То, что ты не понимаешь всей сложности и деликатности работы, которую Поташев проделал в моей семье, восстановив мир и покой в доме, говорит только о твоем ограниченном взгляде на вещи.

Топчий закашлялся под холодным взглядом генерала и таким же холодным, агрессивным взглядом его собаки.

– Но у меня есть в запасе еще одна история, которая по своей сути ближе к твоей проблеме.

– Что за история? В ней тоже замешан этот архитектор? – Самолюбие Аркадия Леонидовича не позволяло ему сменить тон.

– Если б не Алексей, мы все до сих пор пребывали бы в неведении…

– Какую еще тайну раскопал этот сыщик-любитель? – язвительно спросил бизнесмен.

– Про особняк-призрак. Слыхал?

– Нет. Впервые слышу, – произнес Топчий уже совсем по-другому, ему почему-то расхотелось иронизировать.

Генерал стал рассказывать.

Эта история произошла лет пятнадцать тому назад. Поташев только закончил академию и уже работал в мастерской самого Заднепровского, который тогда был главным архитектором Киева. Из-за занятости своего руководителя он часто выполнял роль ведущего архитектора серьезных архитектурных проектов, хотя официально считалось, что это проекты Заднепровского. Но в узком кругу было известно – работу выполнил его ученик, талантливый молодой архитектор Поташев.

Архитектурная мастерская Заднепровского получила заказ от депутата Сергея Николаенко. Тот как раз купил землю под усадьбу не абы где, а на монастырской земле, на окраине Киева, и заказал проект особняка Заднепровскому. Заказчик давно мечтал создать усадьбу в традиционном украинском стиле. Мэтр поручил своему молодому помощнику воплотить мечту Николаенко.

Поташев был вдохновлен тем, что сможет реализовать забытые принципы традиционного украинского жилища. Проект создавался, как песня. Чего только Алексей не придумал: и применение архаичных отделочных материалов, и адаптацию идей народной архитектуры к требованиям комфортной жизни в двадцать первом веке – другими словами, проект, выполненный вчерашним дипломником, заложил основу концепции суперсовременного украинского архетипического жилья.

Намек на традиционную мазанку был проведен в оформлении тонко, почти неуловимо. Был найден точный баланс между стилистически безошибочно узнаваемым объектом (украинская хата) и предельно современным, находящимся в русле общемировых тенденций контекстом. Впечатлял экстерьер. Дом имел высокую крышу из камыша (под которой лежало современное покрытие). Стены (как снаружи, так и внутри) отделали авторской штукатуркой, воссоздающей «эффект мазанки», и выкрасили в белый цвет. Ограда участка представляла собой тын с зарослями дикого винограда, а со стороны дороги усадьба была ограждена забором из тонких жердей. Возле главных ворот, в соответствии с давним украинским обычаем, был установлен высокий деревянный шест с колесом наверху – приглашение для аистов свить гнездо. С восточной стороны к дому прилегали погреб – «курган» со скифской бабой на вершине – и площадка для мангала, с западной – открытый бассейн с деревянной террасой и беседкой.

– Ты так подробно описываешь! Часто бывал в гостях у Николаенко? – не удержался от реплики Топчий.

– Да, частенько. Мы были дружны еще с юности, – кратко ответил Иван Петрович и продолжил: – Проект был с восторгом принят заказчиком. Без единого замечания! Но тут вышла неожиданная сложность. Поташев решил подкрепить свой проект еще и архивными материалами, ведь дом возводили на старинных монастырских землях. Он обратился к своей матери за консультацией.

– А при чем здесь его мать?

– Аркаша! Не перебивай, я тебе и так все по порядку излагаю. Мама Алексея – историк по образованию, доктор наук. Сын попросил мать поискать в архивах информацию об этом участке: заказчику было известно только то, что принадлежал он когда-то монахам Киево-Печерской лавры. Доктор наук Поташева, увы, не знаю ее имени-отчества, поработав в архивах, установила, что на этом месте двести лет назад было церковное кладбище.

– Вот те на! – воскликнул бизнесмен. – Пропал депутат. Зря деньги вложил. Лучше бы ему землю эту продать…

– Видишь, ты сразу понял. А Николаенко сказал, что все это чепуха, тем более что двести лет прошло, и распорядился начинать строительство.

– Ну и зря! Я вот читал про геопатогенные зоны и кое-что про такие места знаю.

– Стало быть, ты понимаешь, что Алексей сразу же направился к Заднепровскому и объяснил, что геопатогенные зоны, с его, Алексея, точки зрения, неблагоприятно воздействуют на здоровье и жизнь людей, животных и растений. Не зря существует целая коллекция городских легенд на эту тему.

– Интересно! И что Заднепровский?

– Шеф с ним согласился. Поехал объясняться с Николаенко, а тот его на смех поднял! Дескать, вы такой серьезный специалист и верите в эти псевдонаучные байки. В общем – не поверил!

– И что?

– И то, что стройку Заднепровский поручил субподрядчикам со своим авторским надзором. На этом бы история могла закончиться, но через несколько лет Николаенко снова возник на горизонте! Только изменился – прямо не узнать. Осунулся, постарел, на себя не похож! Заявился прямиком к Заднепровскому, говорит: «Неладно у нас в семье! Правы вы были тогда – нельзя дом на кладбище строить. У нас беда за бедой…»

– Погоди, Иван! Откуда ты эту историю так подробно знаешь? Ты ее так рассказываешь, словно…

– Словно имею к ней отношение? – Зима рассмеялся. – Подожди, я сейчас Эльбруса в вольер отправлю, покормлю его, а потом тебе кое-что покажу.

Мужчины вернулись в дом и устроились в тепле каминного зала, у открытого огня, наслаждаясь уютным потрескиванием березовых дров, с коньяком и легкой закуской. Какое-то время они молча смотрели на огонь. Генерал достал из шкафа канцелярскую папку с тесемками и показал ее Топчию. На папке фломастером было написано «Дело особняка-призрака».

Хозяин дома развязал тесемки и, доставая бумаги, стал зачитывать их вслух.

– Вот копия свидетельства о смерти жены Сергея Николаенко. Царствие ей небесное, хорошая была женщина. Копия свидетельства о смерти внука депутата. Невестка его чуть не умерла – случился выкидыш, вот копия справки из роддома. Вот еще справка из ветеринарной лечебницы. Умер пес, любимец семьи.

– Да что ж за напасть такая! – воскликнул бизнесмен.

– Напасть… – печально пробормотал Иван Петрович и добавил сухим тоном: – Преступление, а не напасть. Если б не Алексей Максимович Поташев, мы все до сих пор были бы уверены, будто все беды из-за того, что дом построен на старом кладбище. Кстати, все эти копии документов я собрал именно по просьбе Поташева.

– Иван! Ты меня заинтриговал этим делом. Обещаю не мешать, хочу выслушать все от начала до конца, – попросил Топчий, постаравшись убрать свой обычный иронический тон подальше. – Удиви меня своим любителем-сыщиком!

Зима поднялся и отошел к барной стойке, которая находилась в углу кабинета. Он веско произнес:

– Да, он любитель. Но почему он раскрывает те преступления, которые не могут раскрыть профессионалы? Потому что в нем, в архитекторе, соединились две черты, казалось бы, несовместимые: математический склад ума и воображение художника. Он просчитывает варианты, как инженер, а души изучает с помощью теории сопротивления материалов. Это ведь чисто инженерный подход – находить слабую конструкцию и объяснять, в чем ее слабость. – Генерал помолчал, подбирая точные слова. – Но ведь не зря говорят, что архитектура – это застывшая музыка. Как творческая натура, Алексей эмоционален, чувствителен, а в детали он вникает, как художник. Преступление для него – это нарушение гармоничной картины мира, поэтому он находит объяснение чаще, чем профессионалы. Ему хочется гармонизировать окружающий мир.

Хозяин дома неторопливо налил себе и гостю в специальные бокалы арманьяк «Наполеон», отливавший медовым цветом. Мужчины знали толк в подобных драгоценных напитках. Они покачали бокалы в руках, нагревая напиток теплом ладоней, и сделали по глотку только после того, как от арманьяка пошел аромат сливы, спелого перца и легкий запах ванили, сообщенный дубом, из которого изготавливаются бочки, где зреет напиток. Генерал продолжил рассказ о злосчастном депутате Николаенко.

После смерти жены семья Николаенко перебралась из дома в городскую квартиру. Но несчастья и там продолжали преследовать их. Почти все обитатели большого семейства болели разными болезнями, а кто не болел, с тем случались всевозможные напасти. Чего только не предпринимали отчаявшиеся родственники! И священника вызывали освятить квартиру, и к знахарям обращались, и к экстрасенсам – все напрасно. Как будто род был кем-то проклят.

Молодой архитектор Поташев, продолжавший работать в мастерской своего учителя Заднепровского, решил еще раз посетить дом, который спроектировал для депутата. С одной стороны, ему было интересно, как проект был воплощен в жизнь, ведь это была его первая самостоятельная работа. С другой стороны, трагические события, произошедшие с семьей Николаенко в этом доме, представляли собой загадку, которую ему очень хотелось разгадать. Конечно, Алексей сам настаивал на том, что стройка на церковном кладбище – дело обреченное, не случайно он так тщательно изучал геопатогенные места Киева. И все же загадочная череда несчастий в обычной семье не давала ему покоя. Да, в жизни случаются полосы неудач, но тут концентрация бед была явно завышена.

Свое расследование Алексей Поташев начал с гибели собаки. Он и сам не смог бы объяснить, почему именно смерть домашнего любимца стала для него тем кончиком нитки из клубка трагических событий, за который он решил потянуть. Он попросил Ивана Петровича разузнать, в какой ветеринарной клинике делали прививки и лечили собаку депутата Николаенко. Генералу ничего и узнавать не потребовалось. У него всегда были домашние питомцы, и предшественник Эльбруса, другой кавказец, обслуживался в той же клинике, что и восточноевропейская овчарка Покер, любимец семьи Николаенко. Алексей попросил генерала подъехать вместе с ним в ветлечебницу, чтобы не тратить попусту времени на ненужные объяснения. Вдвоем они быстро выяснили, что Покер умер от отравления. Николаенко не требовал вскрытия – какая разница, собаку все равно не вернуть. Но врач, дежуривший в тот день, когда умер Покер, оказался дотошным. Он решил провести вскрытие, поскольку собака все равно осталась в клинике. Он составил акт вскрытия (на всякий случай, если бы депутат стал предъявлять претензии). Выяснилось, что собака была отравлена таллием.

Вернувшись из клиники, Поташев и Зима стали выяснять, что это за химическое вещество и откуда оно могло взяться в усадьбе депутата. Оказалось, что таллий – это клеточный яд, который поступает в организм и распределяется среди клеток всех тканей. Он скапливается в основном в почках, костях, желудке, в тонком и толстом кишечнике, в селезенке, печени, мышечных тканях, легких и мозге. Отравление начинается незаметно и идет медленно; болезнь может длиться две-три недели, после чего наступает выздоровление или смерть.

Выяснив причины гибели овчарки, Поташев попросил генерала, чтобы он договорился с Сергеем Николаенко о встрече, причем не у того дома, а в особняке Зимы. Депутат приехал, хотя ему и непросто было выкроить время в своем напряженном графике. Однако, когда разговор зашел о любимом питомце, о его характере и привычках, Сергей совершенно растаял и стал припоминать малейшие детали о жизни Покера. Алексей терпеливо слушал растроганного гостя. В нужный момент он спросил:

– Как умер ваш любимец Покер? Молниеносно? Или медленно угасал?

Лицо рассказчика посуровело, затем его исказила гримаса боли, и он произнес:

– Быстро. Очень быстро. Сначала тошнота, рвота, потом понос. А потом с ним что-то случилось – всегда такой умный, сообразительный, он почему-то не мог найти дверь, тыкался в стену… Он словно бы не понимал, где он и что происходит. А умер быстро, затих, едва только привезли в клинику.

Поташев и Зима переглянулись – именно так выглядят симптомы отравления таллием, но вслух ничего не сказали. Алексей стал расспрашивать Сергея Николаенко о членах его семьи – о покойнице жене, о сыне, невестке и трагической кончине внука. Депутат охотно и подробно рассказывал. От того, что он рассказывал малознакомым людям о бедах, случившихся с его семьей за последние годы, ему словно становилось легче.

Жена Сергея умерла от отека мозга. Внук, с детства страдавший врожденным пороком сердца, погиб от приступа тахикардии. Сын Сергея и он сам страдали от повышенного артериального давления. Вторая беременность невестки едва не закончилась гибелью, она не смогла выносить второго ребенка, случился выкидыш. Ее и саму едва спасли, но детей она больше иметь не сможет.

Зима, внимательно вникавший в каждое слово, только качал головой. Его предположение об отравлении таллием всех обитателей дома не подтверждалось. Оставалось только поверить в могущество темных энергий, обитавших в местах старых захоронений. Для себя генерал уже поставил точку в этом деле. Да и Поташев согласился с тем, что геопатогенные зоны грозят нешуточными бедами, как это было видно на примере семьи Николаенко. Больше они с Зимой эту тему не обсуждали. Иван Петрович даже представить себе не мог, что расследование, которое они позже назвали «делом особняка-призрака», будет иметь продолжение.

Спустя несколько месяцев после встречи с депутатом Алексей пришел к Зиме с внушительной папкой – именно ее и держал теперь в руках генерал. Он снова стал перебирать документы.

– Алексей проделал колоссальную, невероятно кропотливую работу. Мало того, что он нашел время и возможность поговорить со всеми обитателями дома, он еще собрал документы обо всех интересовавших его фактах.

А факты были таковы. Кроме семьи Николаенко, в доме проживали три человека: горничная, водитель и кухарка. Горничную Жанну Иващенко, расторопную и смешливую чистюлю, пригласили на работу, когда был построен загородный дом и семья перебралась в него, но когда на семейство посыпались несчастья, ее уволили, оставив только добросовестных и проверенных водителя и кухарку.

Супруги Виктор и Виталина Съедины работали в семье Николаенко около двадцати лет. Относились к ним как к членам семьи. Они были не столько прислугой, сколько преданными друзьями, и трагедия семьи, с которой они успели сродниться, ужасно их удручала. Еще молодыми они вместе приехали в Киев из Мариуполя, учились, работали. Потом по рекомендации уважаемого человека попали в дом к депутату. Жизнь обоих напрямую зависела от благополучия семьи.

– Так что, все-таки виновато гибельное место? Такой вывод сделал твой сыщик-архитектор? – не утерпел Топчий.

– Кто-то обещал молчать и не прерывать, – улыбнулся Зима.

– Прости, прости! Это я от избытка чувств! Продолжай! – Аркадий Леонидович обеими руками закрыл себе рот. Этот маленький комический номер получился у него отлично.

– Продолжаю. Итак, что же натолкнуло Алексея на разгадку этой истории? Триггером, запустившим механизм обнаружения решения, стало упоминание Сергеем «особняка-призрака», о котором в предсмертном бреду говорили его жена и внук.

– Но что же это за мистика такая? – вскричал Топчий.

– Это поначалу всем казалось чем-то мистическим, но потом… Поташев знал, что решить эту загадку он сможет тогда, когда ответит на классический вопрос любого расследования.

– Кому выгодно?

– Да, кому выгодно. Именно с этого вопроса должен начинать работу сыщик. Выходило, что внутри семьи не было людей, которым была бы выгодна гибель родных депутата Николаенко. Стало быть, этих людей нужно искать за пределами семейного круга…

– Извини меня, Ваня! У меня уже голова закружилась! Я не понимаю, при чем здесь люди? Их никто не травил, их не кололи препаратами. Значит, это вызвано… ну, я не знаю… я не врач. Вирусы, бактерии, наследственность. Тебе и Поташеву мерещится всемирный заговор? – снова не утерпел бизнесмен.

– Аркадий! Давай так. Тебе все ясно? Тогда поговорим о футболе. – Генерал демонстративно завязал тесемки на папке.

– Все, все, все, все! У тебя найдется пластырь? Залепи мне рот, хочешь? – с мольбой вскричал нетерпеливый Топчий.

– Лучше давай я тебе кляп организую, – усмехнулся хозяин дома. – Ладно, не делай брови домиком, шучу. Но учти, еще раз рот откроешь… Ты понял?

– Понял, чего ж тут непонятного.

Генерал снова развязал тесемки на папке и стал доставать документы, зачитывая только их названия. Бумаг было довольно много – экспертизы, свидетельства о рождении, свидетельства о браке, дипломы об окончании курсов, училищ и еще куча всего, даже рецепты. Топчий ничего не мог понять, но сидел тихо, как мышь, боясь, что неуклюжим своим словом добьется лишь того, что так и не узнает конец истории, которая становилась все интересней и интересней.

– А теперь расскажу тебе, Аркаша, кое-что не по порядку расследования – уникального, надо заметить, расследования Поташева, какое по нынешним временам не каждому сыщику по плечу. А вернусь к тому моменту, когда вся история только началась.

В одном городе в советские еще времена работал молодой инструктор комсомола Сергей Николаенко. Женился он на самой красивой девушке в городе, родилась у них дочь. Но однажды Сергея отправили на партконференцию в столицу, и там он свел знакомство с крупным партийным начальником. Сергей стал бывать у него дома, познакомился с его женой и дочкой-студенткой, которая немедленно влюбилась в молодого, подающего надежды инструктора комсомола из провинциального городка. Она ему тоже понравилась, хотя и не была такой красавицей, как его жена. Зато дом полная чаша и перспективы фантастические – столичный тесть и в работе поможет, и с жильем… Отец ее знал о том, что у Сергея есть семья, однако молодой карьерист убедил его, что семейная жизнь у него не задалась и они с женой давно уже живут отдельно. Короче говоря, Сергей решительно порвал с прошлым, бросил жену с дочкой в маленьком городке, перебрался в столицу и навсегда перевернул эту страницу своей жизни. Все у него было хорошо, новая жена родила ему сына, он сделал стремительную партийную карьеру, разбогател и считал себя абсолютно счастливым человеком. О первой жене и дочери он забыл – зато они его не забыли.

Дочь выросла и отправилась искать счастья в столицу. Там она поступила в медучилище и по окончании получила распределение в больницу. Когда с работой стало плохо, начала искать место прислуги и так попала в дом к Сергею Николаенко. Жила тихо, присматривалась и со временем стала пользоваться абсолютным доверием хозяев.

Генерал сделал эффектную паузу, а затем, словно фокусник, снова принялся доставать из заветной папочки справки, диагнозы, экспертные заключения.

Нетерпеливый Топчий заерзал в кресле. Он уже не решался спросить вслух, но рукой нарисовал в воздухе знак вопроса, развеселив Ивана Петровича.

– Ты хочешь спросить меня, что это за бумажки?

Аркадий Леонидович закивал головой.

– Отвечаю. Вот справка из отдела кадров больницы – о том, что у них работала в должности медсестры… Фамилию и имя пока тебе не скажу, подержу интригу. Да, да, и не корчи рожи! А чтобы тебя окончательно заинтриговать, вот еще одна выписка из рецепта. Оказывается, таллий в малых дозах применяется для лечения туберкулезных больных. Смекаешь?

– Нет, не смекаю. Одна из двух баб, то ли кухарка, то ли горничная отравила собаку таллием. Ну и что? А все остальные напасти и болячки Николаенко и его семьи тут при чем?

– Вот для этого у нас еще одна экспертиза. В ней написано о симптомах длительного отравления этим ядом. Зачитываю: галлюцинации, психическое возбуждение. Могут быть психические расстройства – маниакальное или депрессивное состояние. Возможны поражения глазодвигательного аппарата (паралич наружных мышц глаз) и расстройства зрения в результате нарушения аккомодации, воспаления и вторичной атрофии зрительного нерва. – Генерал отложил экспертное заключение и добавил, объясняя: – Именно при хроническом отравлении солями таллия такое происходит. Всем погибшим перед смертью мерещился «особняк-призрак»!

Топчий взмолился:

– Хватит демонстрировать мне эти документы! Ты меня совсем запутаешь! Мне все-таки непонятно, кто из двух баб это сделал? И почему депутат не признал родную дочь, а фамилия как же? И при чем тут, скажи на милость, этот «особняк-призрак»?

– Отвечу кратко: дочь депутата – Виталина. Съедина – эта фамилия мужа, а девичья ее фамилия – Николаенко. А «особняк-призрак» она сама выдумала после всех разговоров о доме, построенном на кладбище! Это она себе алиби создала, переведя стрелки на мистическую причину бед семейства.

– На что она рассчитывала? На наследство? Но ведь формально она Николаенко чужой человек!

– Тут ты заблуждаешься, Аркаша! Она такая же наследница, как и сын от второго брака. Со временем она бы их всех укокошила, а потом предъявила бы права на наследство и получила бы его, заметь, на законных основаниях.

– И что же, муженек ее в этом тоже участвовал? – чтобы подвести итог, спросил Топчий.

– Нет, представь себе. Он ни о чем не догадывался, она и его провела. Он и понятия не имел, что она дочь Сергея Николаенко!

– И весь этот клубок размотал Поташев? Уважаю! Вот теперь мне понятно, почему ты к нему так благоволишь! – Топчий допил остатки арманьяка из бокала и в задумчивости прошелся по кабинету генерала. Остановившись перед ковром с холодным оружием, он спросил: – Почему тогда, если этому Алексею так хорошо удается распутывать такие непростые дела, – почему бы ему не заняться этим профессионально?

– А кто тебе сказал, что он не занимается? Хотя на первом месте у него архитектура. Тогда же, через несколько лет после института, Заднепровский помог Поташеву открыть собственное архитектурное бюро. Ему было очевидно, что ученик может работать самостоятельно. Но иногда жизнь подбрасывает Леше интересные детективные загадки. И, как видишь, он их с блеском решает!

– Иван, я хочу тебя попросить об одной услуге…

Но в этот момент открылась дверь и в дом вошла жена генерала, нагруженная пакетами с покупками, а также их сын. Стало шумно, суетно. Гость засобирался домой. Зима, провожая Топчия на крыльцо, сказал:

– Я понял, о чем ты просишь… Я поговорю с Поташевым. Если он согласится, я тебе позвоню.

* * *

Господин Никто, как именовал себя Стас Топчий в письмах к тем, кого шантажировал, добился желаемого. Все его жертвы заплатили требуемые суммы. Это произошло быстро, без неожиданных поступков, а потому шантажист стал испытывать скуку. Стас рассчитывал хоть на какое-то сопротивление, на попытки связаться с кем-то, кто может пресечь его циничное вымогательство, возможно, даже на обращение в милицию. Но они сломались без всякого сопротивления. И теперь ему снова стало скучно. А Сто Баксов радовался победе, как подросток, которого не поймали после совершенного преступления. Он довольно хохотал, пил пиво, матерился. Стас хмуро посмотрел на своего холуя и сказал сквозь зубы:

– Отвези меня домой. Нужно подумать!

Сто Баксов моментально стих. Он включил мотор, машина послушно двинулась по улице Сагайдачного к центру города.

А в это время в квартире родителей Стаса сидели гости. У одного из них, Павла Зеленевича, телеведущего, был пунктик – клады. Еще в раннем детстве дедушка ему рассказывал о зарытых сокровищах украинских гетманов, и эти байки так глубоко засели в Пашиной голове, что время от времени он начинал фонтанировать идеями, похожими на ненаучную фантастику.

В тот момент, когда Стас вошел в гостиную и вежливо поздоровался со всеми присутствующими, Зеленевич как раз начал излагать свою версию о кладе гетмана Полуботка.

– То, что эти сокровища как бы не миф, а реальность, как бы уже доказано. Всем известно, что, придя к власти, Павел Полуботок на самом деле затеял опасную игру с царем и его окружением. Узнав об этом, царь Петр приказал как бы заточить гетмана в казематы Трубецкого бастиона. На него было заведено, ну… это… следственное дело. Пожилой гетман не вынес тяжелых условий заключения и, возможно, как бы первичных «допросов с пристрастием». Скончавшись внезапно, Полуботок унес в могилу, типа, тайну своих сокровищ, не успев как бы, на самом деле, поделиться ею даже со своими сыновьями. Я как бы говорил с одним археологом… – С этими словами телеведущий оглянулся и подошел к двери гостиной, проверяя, не подслушивает ли их разговор кто-то из обслуживающего персонала. Топчий выразительно посмотрел на жену, а Зеленевич продолжал: – Часть сокровищ осталась у нас… как бы… – Он понизил голос до шепота. – Есть данные, что Павел Леонтьевич запрятал свой клад, на самом деле, подальше от родного дома, к примеру, в древнем городке Любече, как бы на левом берегу Днепра!

– Ты, Паша, конечно, непревзойденный рассказчик! – ласково смотрел на гостя Топчий. – Вот слушаешь тебя, и прямо сразу хочется бежать, задрав штаны, если не за комсомолом, то на поиски клада Полуботка!

– Да, бедный, бедный Пашенька! Сколько лет мы знакомы, а ты все за кладами гоняешься! Правда, чего греха таить, без этих твоих былин про сокровища наши посиделки были бы намного скучнее, – вторила мужу Марта Васильевна Топчий.

– Я слышала, что есть еще клад Ивана Мазепы, – поддержала разговор Юлия Грачева, владелица ресторана «Фройд».

Пока родители общались с гостями, Стас вышел на кухню, где стоял вкусный бисквитный дух – повариха готовила торт. Кухня была большая, плита с тортом стояла в одном конце, а поднос с чашками – в другом.

Хулиганская мысль пришла Стасу в голову. Он открыл кухонную аптечку, достал мочегонный сбор и насыпал в коробку с цейлонским чаем траву (владелица ресторана, Грачева, пила исключительно цейлонский чай). Повариха орудовала возле духовки, и его экспромт остался незамеченным. После этого он вернулся к столу.

– Мам, я хочу торт! – напомнил он матери.

– И я, и я! – захлопала в ладоши его младшая сестричка.

– Сладкоежки вы мои дорогие! – Марта Васильевна всегда радовалась, когда дети хотели есть. – Оксана, неси уже свой бисквит и чай! Дети проголодались!

Стас с хорошо скрытым злорадством наблюдал, как Юлия пила свой чай и ела бисквит, а ее сосед по столу, Зеленевич, все подливал ей чайку. Юлия была уже не первой молодости, хотя отчаянно боролась с возрастом. В попытках обмануть время Грачева прибегала и к пластическим операциям, к массажу, бассейну, тренажерному залу. Неудивительно, что ей удалось сохранить безупречную фигуру. Особенно хороши были ноги и ягодицы. Юля полагала, что ее успех зависит от того, насколько удачно она сможет продемонстрировать свои великолепные ножки. Представьте себе высоченную платиновую блондинку в облегающем платье, едва прикрывающем ягодицы! Юлии нравилось, когда ее разглядывали мужчины. Но после чая она стала то и дело отлучаться в туалет. Поначалу никто не обращал на это внимания, но в конце концов неугомонный мочевой пузырь Грачевой стал раздражать и гостей, и хозяев. На нее стали коситься, и обеспокоенная рестораторша засобиралась домой.

«Дотерпит она до дома или испортит кожаный салон своего синего BMW?» – мысленно посмеивался Стас.

После отъезда Грачевой его внимание переключилось на телеведущего.

В силу своей профессиональной деятельности Зеленевич был уверен, что он хороший собеседник. Но его речь изобиловала таким количеством слов-паразитов, что, насколько бы гениальной ни была его мысль, заваленная бессмысленными словами, до собеседника она добиралась в лучшем случае частями. Чаще за бесконечными «как бы», «на самом деле» и «типа» терялась содержательная часть его рассказов.

Поэтому Стас нарочно задавал множество наводящих вопросов, заставляя косноязычного Павла обрушивать на слушателей словесную труху. Топчий-младший хорошо знал своих высокомерных родителей. Те могли ради приличия потерпеть какое-то время словесные эскапады Зеленевича, но их терпения надолго не хватало. Топчий-старший, который частенько выступал в роли работодателя Павла, поручая ему озвучивать рекламные ролики своего «Винзавода», наконец не выдержал:

– Знаешь, звезда телешоу! Меня иногда гложет любопытство, как ты свой театральный-то закончил? Ведь без чужого текста ты двух слов связать не можешь. Как вас, таких косноязычных, на телевидение берут?

Лицо Зеленевича покрылось бурыми пятнами. Он действительно не был Цицероном, а перед сильными мира сего и вовсе терялся, и слова-паразиты лезли из него, как тараканы из мусорного бака. Но когда всесильный Топчий говорил неприятные слова ему прямо в лицо… Это было невыносимо! И этот мальчишка Стас специально провоцировал его, это же очевидно! Какое торжество читалось на его подлой физиономии!

Паша Зеленевич засобирался домой. Пока усаживался в машину, пока выруливал с улицы Горького на улицу Толстого, думал о том, что в последнее время ему страшно не везет. Сперва этот жесткий шантаж. Пришлось откупиться, и теперь Новый год в Европе накрылся медным тазом, придется отдыхать где-то у друзей в загородном клубе. И еще сегодня такой обычно добродушный хозяин дома, винный магнат, откровенно над ним насмехался. Так не долго и врага нажить! Нет, все что угодно, только не ссориться с Аркадием Леонидовичем! Нужно подумать, как вернуть расположение Топчия.

Оставшийся гость, Кримец, повадками и внешностью похожий на американского сенатора, старался, как мог, улучшить настроение хозяина дома и партнера по бизнесу. Он принялся развлекать Аркадия Леонидовича и его супругу.

– Однажды вечером президент Обама и его жена Мишель решили пойти на незапланированный ужин в ресторан, который был не слишком роскошен. Когда они уже поужинали, владелец ресторана спросил у охранника Обамы, может ли он обратиться к первой леди в частном порядке. У Мишель и ресторатора состоялся разговор, после чего президент Обама спросил у Мишель, о чем они беседовали. Мишель ответила, что в юности этот мужчина был безумно влюблен в нее. Обама заметил: «Так что, если бы ты вышла за него замуж, то сейчас могла бы быть владелицей этого прекрасного ресторана», на что Мишель ответила: «Нет. Если бы я вышла за него замуж, он бы стал президентом».

История всем понравилась, и разговор за столом оживился. Стас, сделав вид, что выходит в туалет, выскочил на улицу. Добежав до угла, он быстро оценил взглядом толпу студенток, которые шли с последней пары из университета. Наметанным взглядом он сразу вычислил двух девушек, явно приехавших в столицу из провинции. Они были одеты вычурно, с претензией и довольно вульгарно. Он кинулся к ним:

– Добрый вечер, девушки! Можно мне с вами познакомиться? Вы такие красивые в этих блестящих сапогах, в курточках со стразами, просто смотреть больно!

Девчонки захихикали. На их лицах читалась неподдельная радость. Дескать, знай наших, столичный парень к нам клеится! После взаимного представления и обмена номерами мобильных Стас попросил:

– Девоньки, я тут поспорил с ребятами, что разыграю одного старого козла, но забыл мобильник в «лексусе»! – Студентки многозначительно переглянулись. – В знак нашей будущей дружбы позвоните козлу и скажите… – Он произнес несколько простых фраз, которые было легко запомнить. Попросил позвонить через десять минут и, сославшись на то, что у него еще есть дела на кафедре университета, помчался домой.

Притворившись, что вернулся из туалета, он с невинным лицом продолжал слушать разговоры родителей и гостя. У него не было ни малейших сомнений – они сделают то, о чем он попросил! Ровно через десять минут мобильный Кримца заиграл мелодию из фильма «Амели». Он снял трубку, выслушал несколько фраз. Лицо его стало свекольного цвета, он расстегнул ворот рубашки и налил себе боржоми. Вскоре, сославшись на болезнь жены, быстро засобирался и отправился прочь из гостеприимного дома.

– Что это сегодня с нашими гостями? Разбегаются, как ошпаренные! – лениво поинтересовалась Марта Васильевна. Она уже продемонстрировала новое платье из Милана, получила свою порцию комплиментов, а зачем еще кормить и поить чужих людей?

Семья разошлась по своим комнатам, чтобы готовиться ко сну.

Позднее Стас описал своему верному вассалу Запорожцу последние события. Жизнь уже не казалась ему такой пресной и скучной. Все его инсценировки прошли удачно. А провинциалочки молодцы! Сказали Кримцу, выдав себя за ту самую девятиклассницу, открытым текстом: «Папик Вовчик! Я была у гинеколога, и он сказал, что я беременна! Что мне делать?»

«Конечно, – думал Стас, – Кримец позвонит своей нимфетке, и та его успокоит, что не звонила и это чей-то глупый розыгрыш. Но даже вот так, на ровном месте, досадить трем придуркам – это все-таки удовольствие!»

Однако мелкие пакости не могли удовлетворить его надолго. Вскоре Стас вновь сделался мрачен и раздражителен.

Они с Юрием Запорожцем сидели в модном ресторане «Nebo», который, помимо кухни, предлагал панорамные виды в самом центре города, комфорт и приватность. Юра, уже знавший специфический склад характера своего патрона, предложил то, чего сам никогда бы не стал делать, но что должно было понравиться младшему Топчию.

– Стас, приближается Новый год! Давай устроим какую-нибудь… ну, я не знаю, шутку или розыгрыш!

– В смысле? – холодно взглянул на него парень.

– Вот ты в последнее время не в настроении. Это потому, что тебе хочется чего-то замутить! Но ты пока не придумал…

– Стоп! Ты говоришь, скоро Новый год? Самое время для всевозможных приколов! Кто из нас режиссер по жизни?

– Конечно же, ты!

– Слушай, а ты мне клевую мыслишку подал, Сто Баксов! Не зря я столько лет с тобой вожусь, человека из тебя делаю!

– А то!

Настроение у Стаса явно улучшилось. Сонливость и раздражительность как рукой сняло. Мысли заработали, появилось несколько возможных сценариев, в которых статистами и жертвами должны были выступить знакомые его отца, а родителям предстояло сыграть роль массовки.

Стас заказал свои любимые блюда – роллы «Принцесса», телятину с вишневым соусом, коньяк «Хеннесси» себе и пиво – своему порученцу.

6 Искусство выбирать искусство

«Ищешь счастье, а приобретаешь опыт. Иногда думаешь – вот оно, счастье! Ан нет, опять опыт», – подумала Лиза Раневская, прочитав письмо своего еще недавнего любимого человека. Хотя была ли это любовь?

Ею овладело странное состояние, как перед операцией, когда отказаться уже нельзя, а бояться бессмысленно. Чему суждено случиться, то и произойдет. Любовь напоминала замороженный зуб, который вырвали с кровью. Наркоз еще не отошел, но было понятно, что, когда вернется способность ощущать, станет так больно, как не было еще никогда в жизни. Из этого состояния Лизу вывели слезы. Они текли и текли по щекам, обещая затопить сперва квартиру, потом дом, а потом улицу… Ей было жаль и своих чувств, и своей первой любви, которая, как ей показалось, состоялась в прекрасной Венеции, и его, дурака, ей тоже было жалко. Не потому, что он отказывается от нее, такой хорошей, – хотя, если честно, и поэтому тоже. Но обиднее всего было разочарование! Это же удача, счастье неслыханное, когда среди миллионов людей встречаешь своего человека. А он этого не понимает… Надо же, чтобы так совпадать с человеком: смеяться над одним и тем же, приходить в восторг от одного и того же, а про секс и вообще говорить невыносимо, потому что он был лучше, чем о нем пишут все глянцы, вместе взятые. Разве бывает, чтоб ТАК совпадали два человека, на каком-то химическом уровне: сплошные эндорфины, гормоны счастья, – только от его запаха! И у него, казалось, так же. И он взял и отказался.

Может быть, Создатель хочет дать ей понять, что никогда, ничего, никого – нельзя называть СВОИМ? Только ты обрадовалась: вот он, прекрасный принц, вот она, извечная женская мечта о счастье, вот они, дни и ночи любви в Венеции! Ан нет! Он передумал, раздумал, испугался – а чего, собственно? Потерять свободу? Так на нее никто не посягал. Боится наступить на те же грабли? Но я ведь другая! Мы, женщины, так же, как и вы, мужчины, – все разные.

«Кто виноват?» и «Что делать?». Из двух любимых вопросов интеллигенции Раневская ответила на первый. Никто не виноват. Так случилось.

На второй любимый вопрос ответа не было.

Общеизвестный постулат о том, что «время все лечит», звучал спорно. До того, как тебя вылечит время, еще надо дожить! Хотя Эрих Мария Ремарк не согласен с тем, что время лечит, по его мнению, время лишь накладывает на рану тонкую марлевую повязку, которая потом отдирается с кровью, и рана снова кровоточит, но об Эрихе Марии она подумает потом.

Через пару месяцев, когда тонкая повязка уже лежала поверх раны, Елизавета Раневская надела свой лучший костюм от «Escada», надушилась любимыми духами «Mirra» и отправилась в архитектурное бюро Поташева сообщить, что готова работать (в свободное от музейной занятости время) экспертом-искусствоведом. Она хотела увидеть его. Пусть даже в качестве «доброго друга».

Она заранее позвонила Алексею, чтоб предупредить о своем приходе. Но он не увидел роскошный темно-лиловый брючный костюм, украшенный по краю воротника изысканным черным кружевом, не ощутил тонкий аромат итальянских духов, а малодушно сбежал, перепоручив беседу с ней своей сотруднице Ольге Бажан.

Нужно заметить, что Олечка Бажан была идеальным клиент-менеджером. Начав работать у Поташева несколько лет назад, она доросла до серьезной карьерной позиции – начальника отдела коммуникаций и продаж. Ее главной чертой было умение договариваться с клиентами. О таких, как она, можно сказать: «Мертвого уговорит!»

Они сели с Лизой в комнате для переговоров, и Ольга стала вводить Раневскую в курс дела. А дело состояло в том, что в «Озерках», в имении винного магната Топчия, наступил этап декорирования особняка. Аркадий Леонидович поручил руководство этим процессом своей жене. А Марта Васильевна возжелала наполнить семейное гнездо искусством всех видов и жанров. Для замка в «Озерках» нужно было подобрать произведения искусства не позднее девятнадцатого века, но лучше даже более ранние, семнадцатого или восемнадцатого веков, поскольку вся обстановка задумывалась в стилистике Воронцовского дворца в Алупке.

Голос Олечки Бажан звучал, словно флейта. Обычно клиенты шли за этой мелодией, как за гамельнским крысоловом, – их завораживала сама музыка слов клиент-менеджера. Но Раневская, как ни пыталась вникнуть в предлагаемую работу, не могла сосредоточиться. Слова проскальзывали мимо нее, как коты к холодильнику. Она уплывала в воспоминания.

Попрощавшись тем ранним утром с Алексеем у отеля «Колорадо», Лиза села в автобус, который взял курс на Верону. Пока комфортабельный «мерседес» накручивал витки по трассе, экскурсантам в глаза бросились какие-то призывы с большим количеством восклицательных знаков, написанные широкой кистью прямо на асфальте. Лиза, немного знавшая итальянский, попросила притормозить, чтобы прочесть эти надписи, – мало ли, вдруг их об опасности предупреждают?

Надписи гласили: «Ромео, остановись!!!», «Ромео, еще не поздно!!!» Как им объяснили уже в Вероне, это были предостережения друзей, адресованные тому, кто должен был дня через два жениться. Тогда группу киевских туристов эта история насмешила. И статуя Джульетты показалась милой. И балкон воспринимался как настоящий.

Только теперь Лиза с особой ясностью поняла: все было ложью и предостережением. Шекспир никогда не был в Вероне. Шекспировские герои не жили в этом городе. Все, все придумано лишь для заманивания туристов. А надписи на дороге были предостережением не столько современному итальянскому Ромео, сколько ей, Елизавете Раневской, дуре набитой, поверившей в сказку Венеции.

Потом Лиза вспомнила две свадьбы, которые они с Поташевым видели в Венеции.

Первая – итальянская свадьба в какой-то церкви, куда они забрели во время своих прогулок по городу. Вторая свадьба – русская. Как говорится, почувствуйте разницу.

Итальянская свадьба проходила в красивой церкви (название которой Лиза забыла), и киевляне увидели церемонию венчания во всей красе. По католическому обряду невесту к алтарю ведет отец. Это был бы очень трогательный момент – юная невеста в ослепительно-белом платье под руку с отцом проходит через всю церковь, – если бы не один нюанс… Как писали Ильф и Петров в своем бессмертном романе «Двенадцать стульев»: «Молодая была уже немолода». Невеста оказалась зрелой женщиной, где-то за тридцать с хорошим хвостиком, и представляла собой итальянский вариант Русланы Писанки. Жених, импозантный мужчина за сорок, был в безупречной белоснежной рубашке и костюме, который сидел на нем так, словно его сшил сам Армани (хотя, кто их, итальянцев, знает?). Трое детей невесты и жениха разного возраста и темперамента вели себя, как и положено детям, непосредственно – бегали, шумели, чем снижали пафос торжества. Отец невесты подвел ее к жениху и передал из одних надежных рук в другие надежные руки, которые теперь будут бережно заботиться о ней. Учитывая, что у пары уже имелось трое детей, забота мужчины была налицо.

Брачующиеся опустились на колени на специальные подставки с мягкими подушечками. Рядом встали свидетели. Все приглашенные гости сидели, присели и Алексей с Лизой. Церемонию венчания проводил молодой католический священник, который с улыбкой смотрел на новобрачных. Они обменялись какими-то обязательными словами, и таинство венчания приобрело материальные черты. Как было понятно, новобрачные заключали своеобразный договор с церковью, который не расторгается никогда. Католическое венчание прошло по всем канонам: началось с литургии, затем последовали молитвы и проповедь, в которой священник еще раз подчеркнул важность этого шага для новобрачных.

Затем он задал молодоженам три вопроса: «Пришли ли вы сюда добровольно и свободно ли хотите заключить супружеский союз?», «Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь?», «Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитать их согласно учению Христа и Церкви?»

На все вопросы прозвучал ответ «si», то есть «да». Священник стал молиться о сошествии на пару новобрачных Святого Духа. После этого молодожены принесли друг другу клятву. Получив благодать, они вышли на улицу, где гости осыпали их рисом, монетами, цветами и конфетами. Счастливые молодожены со своими родственниками и гостями отправились праздновать свадьбу в ресторан.

Совсем по-другому выглядела свадьба русских в Венеции. Вернее, сам обряд венчания наши путешественники не видели. Они столкнулись с новобрачными из России на площади Сан-Марко. На невесте был свадебный наряд странного фасона. Перед платья напоминал цельный купальник, выполненный из серебристо-парчового трикотажа, сзади был хвост из капрона, напоминавший занавеску. Жених в костюме горчичного цвета, плохо на нем сидевшем, словно с чужого плеча, был мрачен. Они шумно толкались в разноликой толпе, плывшей вдоль Гранд-канала. Перекрикивая многоголосый гул Венеции, они орали и матерились, были чем-то недовольны, пренебрежительно отзываясь об «этих итальяшках». Глядя на эту супружескую пару, вступившую со всеми гостями под своды Палаццо Дукале, Алексей вспомнил монолог Жванецкого о русских за границей.

Поташев тогда сказал Лизе всего одну фразу: «Неужели и мы тоже…?»

Она ответила, поняв его с полуслова: «Бывает такая любовь, что лучше заменить расстрелом…»

И вот теперь она вдруг осознала, что в его отказе от нее была еще боязнь оказаться такой вот парой, на которую смотреть стыдно и неловко.

В одну из их безумных ночей Лиза спросила Поташева:

– А я не возлюбленная?

– А кто же ты? – полусонно спросил он.

– Так, ни то ни се. Некий фрагмент…

– А это самое лучшее, – сказал он. – Это возбуждает фантазию. Таких женщин любят вечно. Женщины совершенные быстро надоедают. Цельно-совершенные тоже. Фрагменты же – никогда. Это, к сожалению, не я придумал, это Эрих Мария Ремарк сказал в «Трех товарищах».

Из тумана Лизиных воспоминаний появилась Оля Бажан, которая продолжала щебетать о задании для эксперта по декору в «Озерках»:

– Предметы искусства и антиквариат всегда привлекали внимание людей как способ альтернативных инвестиций. Почти все наши клиенты на этапе декорирования интерьера начинают покупать произведения искусства. Топчий – не исключение, он хочет вложить деньги в вечные ценности. Проблема всегда одна и та же – жены богатых мужчин. В девяноста девяти процентах случаев декорированием занимаются именно жены – амбициозные, напыщенные, малообразованные, не умеющие правильно вести себя с экспертами. Поэтому всегда есть две проблемы. Первая – найти достойный предмет. И вторая – суметь объяснить клиентке ценность предмета. Особенно тяжело разговаривать с этими дамочками, потому что у них все на уровне «нра» и «не нра», в смысле «нравится» или «не нравится».

Елизавета задала вопрос:

– А зачем нам воспитывать их художественный вкус? Ну, набьют они дом подделками, а часто крадеными вещами, и что? Какая разница вашему архитектурному бюро?

– Разница есть. У нас уже был случай, когда одна вздорная бабенка довела эксперта Жаворонкова (вы его знаете!) до белого каления, а ведь он – самый крупный специалист по произведениям современного искусства. Он плюнул и отказался ее консультировать. Она набила дом всякой дрянью, а потом к ним в гости приехал какой-то родственник из Европы и высмеял их за то, что они накупили барахла. Так эта мадам с нами судиться стала. Мы много времени и денег на этот суд потратили. Но особенно они Алексею Максимовичу нервы потрепали. Вот с тех пор у нас позиция такая – с клиентами мы не ссоримся, но стараемся, чтобы в их доме все было высшего качества. Ведь это же и наш имидж! Лиза, когда вы сможете поехать в «Озерки»? Вас доставит наш водитель на «вольво». Вы только день назовите.

Лиза пообещала посмотреть все текущие дела и назначить день. На том и попрощались. Раневская решила съездить за город, на родительскую дачу, где ее мама с папой обитали весь год, поскольку обустроили дом и сад так, что и зимой там можно было жить.

Маленький «фиат» Лизы салатного цвета посигналил перед воротами, те разъехались и впустили кроху-автомобиль. Родители обрадовались, стали спешно накрывать на стол, чтоб порадовать дочку чем-то вкусненьким. У ног Лизы вертелась такса Агата. Стоило гостье на секунду опустить руку и погладить шелковистый лобик, как Агата тут же забралась на руки, затем на колени и, наконец, на плечи Лизаветы, изогнулась вокруг шеи в виде воротника и замерла. Так Агата демонстрировала свою любовь к Лизе, которую хоть и не видела каждый день, зато была ей предана, как и положено собаке.

Лиза приехала обсудить новости. Нужно сказать, что ее родители были главными Лизиными друзьями. Они как-то умудрились вырастить дочь, перейдя из разряда всезнающих старших в разряд недокучливых друзей. При этом советы свои не навязывали, как большинство представителей старшего поколения, а оставляли за дочерью право на собственные поступки. Пусть не всегда правильные.

Мама – Маргарита Николаевна Раневская – была профессиональным переводчиком. Она знала пять языков в совершенстве и восемь со словарем. Маргарита Николаевна работала в Академии наук синхронистом и переводила на всевозможных конференциях, семинарах и симпозиумах доклады ученых. Тот, кто когда-либо сталкивался с работой переводчика-синхрониста, знает, насколько она сложна. Кроме того, она переводила научные статьи для журналов. Сколько Лиза ее помнила, мать всегда была занята своей работой, которую любила не меньше, чем свою семью. Внешность Маргариты Николаевны заслуживает отдельного описания, поскольку на самом деле у Лизиной матери было их две. Первый вариант, для работы, был образцом облика деловой, подтянутой женщины, которой никто никогда не дал бы больше сорока лет: с аккуратной модной стрижкой, с густыми русыми волосами, в которых отсутствовала седина и присутствовал натуральный блеск. Маргарита Николаевна подкрашивала ресницы, умело пользовалась тональным кремом и (очень осторожно) румянами, ее красивые губы всегда были подчеркнуты кораллового цвета помадой, а костюмы переводчица выбирала строгие, но стильные. Преобладали оттенки темно-синие, светло-серые, летом – все оттенки белого. Маргарита Николаевна любила духи и умела ими пользоваться. Для серьезных конференций и симпозиумов она выбирала что-то ненавязчивое и воздушное, типа «Kenzo», а для экскурсий, для встречи важных гостей Академии подбирала более сложный аромат «Jador», подчеркивающий ее шарм и женственность. Второй вариант образа Раневской-старшей был домашним, простым и скромным. Дома она предпочитала носить мягкие трикотажные костюмы или футболки с зайцами и щенками, яркие махровые носки, уютные тапки с мордами зверюшек. В домашней обстановке на лице ее часто была какая-нибудь маска из натуральных овощей или фруктов из собственного сада. Дома она выглядела приятной моложавой пенсионеркой.

Папа – Александр Кириллович Раневский – был инженером. О таких, как он, говорят «золотые руки». На своей даче Раневский постоянно что-то мастерил, достраивал, модернизировал. Лизин папа был среднего роста, сухопарый, жилистый; он сохранил стройную фигуру и не набрал к своим без малого шестидесяти годам ни грамма лишнего веса. Черты его лица были не вполне правильными – сломанный в юношеской драке нос и густые седые брови отвлекали внимание от серых глаз с густыми, теперь уже седыми ресницами. В молодости эти глаза с девичьими ресницами пленили Маргариту, и их любящий взгляд заставил ее уйти от первого мужа, хорошо обеспеченного офицера, к бедному инженеру.

У Лизиных родителей был лишь один недостаток – они настолько любили свою дочь, что могли ей простить любые глупости, которые их чадо порой совершало. Останавливали они ее только в случае опасности для жизни или здоровья. В остальном же… их доверие Лизе было безусловным. Они сами шутили над своим отношением к дочери: «Если Лиза решит ограбить банк, то мы будем стоять на шухере!»

Вот и сейчас, когда младшая Раневская рассказала о своем визите в архитектурное бюро Поташева, они отнеслись к Лизиному поступку с пониманием.

– А, собственно, что такого? Ну, решила ты поработать экспертом у бывшего возлюбленного! Почему бы нет? – сказал отец.

– То, что он побоялся прийти на собеседование. Это говорит о том, что он стыдится своего поступка! – прокомментировала мать.

– Вы не осуждаете меня за то, что я, как полная идиотка, решила наняться к нему в консультанты? – У Елизаветы на глаза навернулись слезы.

– Что ты, доченька? Что ты такое говоришь? – вскинулась Маргарита Николаевна.

– Ничего подобного! – возмутился отец. – Ты вовсе не идиотка! Ты – влюбленная женщина, а это совсем разные вещи!

– Живой человек имеет право на ошибку! – Мать поднялась из-за стола и присела рядом с Лизой на кухонный диванчик. Она обняла дочь и добавила: – Хотя лично я не считаю твой поступок ошибкой, правда, Саша?

– Правда. Тебе хочется быть рядом с тем, кого ты любишь с первого курса. Не вижу в этом ничего странного.

Получив от родителей полную индульгенцию на свой новый вид деятельности, Лизавета стала рассказывать о сложностях будущей работы. А они были видны даже невооруженным глазом.

Собирание антиквариата, к которому относят вещи старше пятидесяти лет, – очень субъективный процесс. Многие коллекционеры ограничиваются одним или двумя интересующими их направлениями, будь то английская мебель эпохи Регентства, богемское стекло, японские нэцке или просто куклы. В то же время они понимают, что глупо покупать предметы древности только потому, что это считается «хорошим вкусом»: в конце концов, коллекционеру придется жить среди вещей, которые он приобрел. И вкусы ведь тоже меняются. Стиль, который десять лет назад не привлекал внимания, вдруг входит в моду и становится желанным для коллекционеров.

– Мапа! – Так Лиза обращалась одновременно к двум родителям, в сокращенном варианте. – Одно дело выстроить этим озерковским заказчикам антикварную обстановку для каминного зала их загородного дома, ну, и для других помещений. И совсем другое дело – наполнить их дом настоящими вещами, бесспорными, понимаете. Многое, от весьма недорогих мелочей до массивной мебели, от интерьерных курьезов до антиквариата семнадцатого века, зачастую выглядит намного скромнее, чем подделка. Для понимания этого нужно не только внимательно рассмотреть старинные вещи, подержать их в руках, – нужна внутренняя культура.

– Но, девочка, ты же не можешь всех своих заказчиков поголовно отправлять на обучение в Академию художеств, – подняла бровь Раневская-старшая.

– Тем более что это не единственный способ научиться ценить их достоинства и недостатки, – добавил Александр Кириллович. – Не забывай, малыш, ведь коллекционирование антиквариата обогащает собирателя не только материально. Это занятие заставляет изучать историю, художественные стили, технику исполнения вещи.

– Ага! Эти тетки, которые за всю свою жизнь не прочли ни одной книжки, сейчас кинутся изучать историю, стили… Размечтался! – саркастически заметила Маргарита Николаевна.

– Новые исследования и открытия доказывают, что процесс познания неисчерпаем. Коллекционер может также найти связь между разными на первый взгляд произведениями, поскольку те создавались не в разных мирах, в них заметно влияние эпохи и даже можно уловить удивительное сходство форм. Это знание еще более выделяет коллекционеров среди обычных людей, но они могут передать его всем желающим. Таким образом, коллекционирование становится особой формой самообразования, доставляющей удовольствие даже тем, кто смог собрать совсем небольшую коллекцию, – стоял на своем Раневский.

– Мечтатель! – хмыкнула мать.

– Мапа! Ну, я не настолько наивна, чтобы не понимать: мне придется работать не столько искусствоведом, сколько психологом.

– Это правильная установка, – кивнула Лизина мама. – Запомни, ни в коем случае не расстраивайся, если увидишь неприкрытый снобизм. Просто помни: у них такая классовая черта.

– Да. Настройся по-боевому! Ты же у нас боец! – Отец потрепал дочь по каштановой гриве, которая ради визита в поташевское бюро была оформлена в роскошную прическу.

На этом разговор о предстоящей работе дочери закончился. Но Лиза, видя, как родители переглядываются, понимала: их беспокоит что-то еще и они хотят поговорить с ней. Она хорошо знала своих близких, так же, как и они ее. Поэтому она произнесла только одно слово:

– Сидоров?

«Мапа» дружно рассмеялись.

Сидоров – это не только фамилия человека. Сидоров был притчей во языцех.

Однажды весной, а точнее в марте, погода перепутала календарь и начались невероятные снегопады, морозы и заносы. Елизавета Раневская сильно простудилась и слегла с тяжелым бронхитом. Случилось это потому, что она в своем «фиате» застряла в пробке на окружной дороге. Простояв всю ночь, с утра кое-как доползла на своей выстуженной машине до дома и свалилась с высокой температурой. Матери в городе не было, она уехала в командировку на какой-то симпозиум. Отец, который сидел на даче в снежном плену, категорически потребовал, чтоб дочь вызвала врача и лечилась, как цивилизованный человек. Лиза вызвала врача из поликлиники, и к ней пришел доктор Сидоров. Вообще-то он был не терапевт, а хирург, но в городе вместе с метелью и заносами свирепствовал грипп, и всех врачей (включая гинекологов и окулистов) бросили на эпидемию.

Игорю Вадимовичу Сидорову было тридцать шесть лет. Внешность у него была такая же стерильная, как и его профессия. Он был светлоглазым блондином, всегда в идеально отглаженном костюме с галстуком, и производил впечатление такой безупречной, наичистейшей обеззараженности, будто в любой момент мог идти в операционную.

В Лизу он влюбился сразу и навсегда. Как это бывает с людьми скромными и не очень уверенными в себе, ему хотелось кого-то опекать и чувствовать чью-то зависимость от себя. Простуженная Лизавета подходила для роли опекаемой идеально. Она хрипела, сипела и кашляла, хрипы в бронхах были слышны даже невооруженным ухом. А уж вооруженное и вовсе слышало хорал Баха в исполнении бронхита.

Сидоров не только выписал ей лекарства, но и сам сходил за ними в аптеку, а еще в супермаркет, купив мед, которого в доме не было. Он ухаживал за больной так, словно они были друзьями детства или коллегами. Через трое суток после того, как Лиза заболела, в городскую квартиру приехал папа. Они с Сидоровым познакомились. Папе он понравился. И это понятно – Сидоров умел и борщ приготовить, и кран починить, и вообще смотрел на Лизу примерно так же, как если бы в постели лежала Анджелина Джоли, а он, Сидоров, был Брэд Питт.

Раневская-младшая к Сидорову осталась равнодушна. Ей было приятно, чего греха таить, видеть его заботу. А кто бы на ее месте не испытал к доктору чувство признательности? Она не влюбилась в него, но была ему благодарна. Их роман развивался в одностороннем порядке. Сидоров ее обожал, она позволяла себя обожать.

Они вместе ездили к ее родителям на дачу. Благодаря своим умелым рукам Сидоров окончательно завоевал доверие Александра Кирилловича. Маму он тоже сумел расположить к себе, принеся ей однажды свой вариант перевода статьи из английского хирургического журнала. Как оказалось, Сидоров был лингвистически подкован. А когда Игорь рассказал Лизиной матери, что был женат на актрисе, которая часто мелькала в сериалах, бросила его и уехала с режиссером покорять Москву, а он остался в Киеве зализывать раны, то весы дали резкий крен в сторону Сидорова.

Отношения развивались ровно и поступательно. Дело шло к браку. Лиза, хотя и не была без ума от доктора, но ценила его деликатное ухаживание, его умение слушать и сопереживать. Возможно, когда-нибудь, лет через десять замужества, она полюбила бы его, но… Вмешался случай.

В начале лета она отправилась в командировку в Италию и встретила Поташева. Свет клином сошелся для нее на Алексее до такой степени, что она забыла о самом существовании Сидорова.

Но Сидоров о ней не забыл. Не забыл он и ее невнятную, сумасшедшую sms’ку: «Игорь, прости меня, если сможешь. Я люблю другого. Всегда любила. Думай обо мне что хочешь, но я без него жить не могу».

Она послала это сообщение еще из Венеции. Он примчался с ним к Раневским-старшим. Но те только плечами пожали. Потом, когда Лиза вернулась и получила письмо от Поташева, она неделю провела у родителей, не вставая с кровати. Если бы они не заставляли ее хоть чаю попить, то неизвестно, сколько бы она выдержала без еды и питья. Но нужно было готовить выставку Тициана, и работа ее спасла. А теперь она настолько оклемалась, что даже готова была работать в архитектурном бюро Поташева в качестве эксперта. Родители были люди мудрые. Они любили свою дочь и понимали ее. Но Сидорова им было жалко. Что с ним делать? На этот вопрос могла ответить только Лиза.

– А пусть едет со мной в «Озерки». В качестве телохранителя, – неожиданно сообщила она о своем решении родителям.

– А если?.. – не закончила свою мысль мать.

– А если они с Поташевым встретятся, то даже лучше! Пусть убедится, что я вполне еще могу нравиться достойным мужчинам! – гордо вздернула носик Лизавета.

* * *

Через несколько дней офисный «вольво» привез Раневскую и Сидорова в резиденцию Топчиев.

Навстречу гостям бодрым шагом спешила хозяйка замка – Марта Васильевна. Одета она была в черные обтягивающие кожаные лосины и сверкающую стразами черную короткую кофточку, а домашние тапки на высоком каблуке и с дымчатым помпоном завершали образ состоятельной и привлекательной дамы. Она окинула гостей оценивающим взглядом, Лиза назвала себя, представила Сидорова как своего помощника, после чего владелица особняка повела их за собой в каминный зал. Там, кроме камина, был только диван. Вдоль стен стояли обернутые в упаковочную бумагу картины и еще какие-то предметы. Хозяйка дома не торопилась начинать разговор об антиквариате. Ей сперва хотелось похвастать камином. И он того стоил. Озерковский камин представлял собой встроенную в стену неглубокую открытую топку, украшенную порталом из дерева ценных пород в комбинации с отделкой изразцами – плиткой, расписанной в технике итальянской майолики, – и литыми чугунными панелями с художественными барельефами. Пол перед камином также был выложен изразцами.

– Вы знаете, кто изобрел камин? – обратилась она к гостям с неожиданным вопросом.

– Как известно, первым научно обосновал принцип работы камина Дмитрий Менделеев, не иначе как сразу после того, как увидел во сне свою знаменитую таблицу элементов. Он провел термодинамические расчеты и вывел формулы, раскрывающие зависимость конструкции камина от внешних условий и параметров помещения – объема, высоты потолка и т. д. Собственно, ими и пользуются по сей день конструкторы каминов, – внезапно проявил эрудицию Сидоров.

– Точно! – обрадовалась хозяйка дома. – Как приятно встретить эрудированного человека! – Марта явно кокетничала с Сидоровым.

Она позвонила в стоящий на полке колокольчик, и в комнате появилась женщина средних лет, к которой обратилась хозяйка:

– Галя! Раскрой вон ту картину, пусть эксперты посмотрят! – И, обращаясь уже к Раневской, сказала: – Я решила не дожидаться вашего приезда, сама прошлась по антикварным салонам, кое-что купила. Интересно, что вы скажете?

Искусствовед смотрела на темную картину, из маслянистой глубины которой проступал портрет юноши в венке из цветов и фруктов. Лиза подошла к картине, внимательно осмотрела лицевую часть, потом столь же внимательно принялась разглядывать обратную ее сторону.

Марта Васильевна прервала молчание:

– Опытный консультант магазина сказал мне, что это работа ученика самого Караваджо! – Она произнесла это с особым нажимом.

– У Караваджо не было учеников, – спокойно заметила Раневская.

– Как это не было? Но мне же специалист сказал! В салоне! – Владелица замка была уязвлена.

– Микеланджело Меризи да Караваджо не имел учеников в привычном смысле слова, ни единого. Чтобы в этом убедиться, достаточно просто изучить биографию художника, – кротко ответила Лиза, опустив глазки.

– Значит, это не может быть картина его ученика? – переспросила Топчий.

– Не может, – констатировала эксперт.

– Ну, я тогда вообще не знаю… Галя, разверни вот эти… – Она указала рукой в сторону других работ.

Их Лиза также стала рассматривать с большой тщательностью.

– Ну что? Вы можете сказать, кому они принадлежат? Какого они времени? – Хозяйка дома нетерпеливо вращала на руке перстень с бриллиантом. – Мне сказали, что это точно семнадцатый или восемнадцатый век, я точно не помню. И еще что это… Подождите, у меня тут на бумажке записано, вот: Хольс и Вервеер какие-то!

– Хальс и Вермеер? – шепотом переспросила Лиза. От одного предположения, что Марта каким-то чудом раздобыла картины величайших голландских мастеров, у Раневской закружилась голова. Она посмотрела на полотна с внутренним трепетом. Но вслух тихо произнесла: – На глаз ничего сказать не могу. Нужна экспертиза.

– Что еще за экспертиза? Мне на каждую вещь выдан сертификат, где все указано! Там и год создания есть, и художник! – возмутилась Марта.

– В таком случае зачем вам тратить время Елизаветы Александровны и свои деньги? – невинно поинтересовался Сидоров.

– Нет, я же не говорю, что мне не нужна консультация… Просто я была уверена, что мы все быстренько посмотрим, подтвердим быстренько! Самое креативненькое повесим в зале, что попроще – в коридоре, который ведет в сауну. А что вы забракуете, верну в салон…

– Быстренько не получится. Нужна всесторонняя экспертиза – конечно, если вас интересует результат.

– Ну, ясное дело. Вот только что с картинками делать будут на этой вашей экспертизе?

– Слово «экспертиза» происходит от латинского «опытный». «Доверяй опытному» – настаивает латинская поговорка. Экспертиза базируется на идентификации и начинается со стилистического изучения, то есть сравнения с определенным кругом работ, в который эксперт-искусствовед считает необходимым вписать изучаемое произведение, – терпеливо объяснила Раневская.

– А так сказать не можете? – пытаясь что-то выгадать, заискивающе улыбнулась Марта, ее спесь куда-то подевалась.

– Не могу. Мне необходимо не только изучить работу, но и посмотреть в специальной литературе, покопаться в документах, сделать сравнительный анализ и прочее, чтобы подтвердить, уточнить или отрицать правомочность данной атрибуции. И наконец, необходимо химико-технологическое изучение – анализ пигментов, грунта, материала основы картины и так далее.

– Это ж сколько возни! Бог ты мой! – сокрушенно вздохнула Топчий. – А я уже собиралась их красивенько развесить! Ах ты ж, невезуха! Но ведь они не подделки? Они же похожи на подлинники?

– Ну, «похоже, не похоже» – это не разговор. Есть еще стилистическая экспертиза, химико-технологический анализ, документальные свидетельства и многое другое, о чем вы как владелица должны знать. Эти данные могут подтвердить первоначальную гипотезу… или опровергнуть ее. Использовал ли мастер ту или иную краску или по каким-то причинам не любил ее (к примеру, из-за дороговизны не мог себе позволить)? Какими мазками краска накладывалась, в какой последовательности прописывались детали? Все это и еще многое-многое другое входит в процесс искусствоведческой экспертизы и может привести исследователя к высшей цели его работы. Эта цель и есть – научная атрибуция произведения.

Несмотря на крайнее недовольство Марты Васильевны, предметы искусства были погружены со всеми предосторожностями в багажник «вольво» и отправились в город для изучения.

Машина везла их в Одессу. Там их ждал обед, посещение Музея западного и восточного искусства, затем ночлег (в разных номерах!) и рано утром – возвращение в Киев. Лизавете было необходимо выговориться:

– «Креативненько!» Как тебе это нравится? – Лиза замотала головой. – Сегодня на смену старому доброму слову «творчество» пришло новое английское слово «креатив». И искусство, и прочие, даже не очень творческие сферы человеческой деятельности стали считать слово «креатив» своей собственностью и употреблять его как магическое заклинание. Ну, модное слово, что тут скажешь. Облицовка ванной у них – креатив, дебильная реклама – креатив, оформление витрины рыбного маркета – креатив, все – креатив!

– Выбор обозначения – дело вкуса. Нужно только понимать, что воображение, оно же творчество, оно же креатив – это продуктивная способность воображения. Причем мало создать нечто из ничего – хорошо бы еще объяснить, что создано. Иногда художники сами не могут объяснить, что сотворили, и тогда они либо наворачивают вокруг своих творений безумные теории, либо за них это делаем мы, простые смертные. – Всегда молчаливого Сидорова вдруг прорвало. – Намного важнее понять: кому он нужен, этот креатив? Никто не жалуется на недостаток воображения. Значит, всем его хватает? Давай выйдем с чашечкой кофе на балкон нашей гостиницы в славном городе Одессе, устроимся поудобнее в креслах и окинем взглядом этот достойный город. До самого горизонта любимый город увешан, уставлен, утыкан, переполнен рекламными щитами, вывесками и афишами. На автомобили, если они отечественные, смотреть не хочется. Если вдуматься, то все, что мы видим вокруг, создано художниками – архитекторами, оформителями и прочими дизайнерами. Большинство из них – люди с высшим образованием. Тогда почему действительность так редко радует глаз?

Этот спич даже слегка удивил Раневскую. Раньше она не замечала в докторе гуманитарных способностей. Она с интересом посмотрела на него. А он, ободренный этим изучающим взглядом бывшей возлюбленной, а ныне друга, развивал свою мысль.

– На первый взгляд может показаться, что воображение, фантазия, креатив никому не нужны. Но они необходимы! – Игорь заметно волновался и так запальчиво говорил, что даже водитель обернулся посмотреть на выступающего. – И заметь! Творческая составляющая нужна не только для создания или созерцания приятной действительности, но и для самого человека. И вообще, вот объясни мне как искусствовед, что мы знаем о происхождении искусства?

Затылок водителя явно указывал, что и его заинтересовал этот вопрос. Дорога была неблизкой, разговор складывался интересный, и Лизавета решила его поддержать.

– Единой точки зрения по поводу феномена происхождения искусства человечество еще не выработало. Существует несколько разных теорий, с которыми, если хотите, я могу вас познакомить, любознательные собеседники. – Лиза улыбнулась, отчего Сидоров совершенно растаял, а водитель подумал: «Увлекательный разговор, не то что с шефом… Максимыч болтает на своем птичьем архитектурном языке, ни черта не поймешь. А эти ребята, хоть и говорят о вещах от меня далеких, но слушать интересно!»

– Теория номер один – марксистская, – с улыбкой начала Раневская. – Принадлежит Плеханову, который, как это и положено марксисту, утверждал, что искусство – дитя труда. Однако объяснение происхождения искусства только трудовой деятельностью спорно. Если мы обратим свой взгляд на братьев наших меньших, животных, то они трудятся, добывая себе пищу и охотясь. Но животные не создали искусства.

– И то правда! – не утерпел и вставил свои пять копеек водитель.

– Василий с нами согласен. Идем дальше! – приободрилась девушка. – Теория номер два – религиозная. Согласно этой теории, искусство произошло из религии. В эпоху первобытных языческих верований человек практиковал магию охоты и магию плодородия. Эти верования находили отражение в деятельности первобытных художников, где образам искусства придавалось значение заклинания. Такая точка зрения во многом основана на том, что первобытные художники делали изображения в потаенных местах пещер, в темных камерах и коридорах, на значительном отдалении от входа, где и два человека не могли разойтись. Это объясняют желанием создать вокруг настенных изображений атмосферу тайны, естественную для магических действий.

– А мне первобытное искусство нравится! – решительно заявил Сидоров, словно кто-то собирался с ним спорить.

– Позже искусство стало помогать религиям обращаться к человеку в образной форме, – продолжала Лиза. – Бесспорно, искусство и религия связаны между собой теснейшим образом. Но искусство не исчерпывается лишь способностью трактовать религиозные образы. Оно намного шире и богаче. – Лиза задумалась, ей вспомнились восхитительные соборы Венеции, и она замолчала.

– Теория номер три? – напомнил о беседе хирург.

– Да. Теория номер три – самая интересная, с моей точки зрения. Самая правдоподобная, на мой взгляд. Человек рождается, живет и познает мир, играя. Для игры характерно создание человеком в пространстве и времени той картины мира, которая дает ему ощущение полноты жизни. Играющий человек выражает себя в свободной деятельности, называемой игрой. От игры так же, как от искусства, люди получают удовольствие. Что такое игра? Это модель реальности, слепок с нее, взаимодействие с ней, тренировка – чтобы усваивать законы жизни, перебрать всевозможные варианты отношений с действительностью и остановиться на наиболее приемлемой стратегии поведения. То же и искусство: и модель, и тренировка, и игра. В произведениях искусства тоже созданы более или менее приближенные к реальности модели жизни, и с произведением, постигая его, можно поиграть. Во всяком случае, такую игру предлагают нам художники – каждый свою.

Дорога до Одессы показалась приятной и короткой, поскольку вся троица участвовала в обсуждении, и каждый высказывал свое компетентное мнение. Даже водитель Василий. Как всякий водитель, Вася знал многие тайны своих работодателей и, как правило, держал их при себе. Но, когда они приехали в Одессу и, оставив картины в камере хранения отеля, отправились обедать в маленький уютный ресторанчик, за кружкой пива Васина душа распахнулась, и он рассказал симпатичной девушке-эксперту и ее сопровождающему о тайне зáмка в Озерках.

* * *

Анастасия Аликова – молодая женщина, второй архитектор бюро Поташева, не только обладала отличными деловыми качествами, но и блистала красотой. Она была натуральной брюнеткой, с роскошной густой шапкой черных вьющихся волос, постриженных по последнему писку моды. При этом у нее были зеленые глаза, напоминавшие прозрачные бусины. Средний рост и спортивное телосложение создавали впечатление, что в юности она занималась гимнастикой, что соответствовало действительности. У нее были очень красивые ноги, со стройными икрами и красивыми полукруглыми коленками, поэтому в ее гардеробе было много юбок и мало брюк.

Как профессионал, она знала три вещи.

Во-первых, идти к заказчику на завершение объекта нужно, как на праздник.

Во-вторых, вести себя необходимо так, чтобы заказчик был уверен: архитекторы бюро мечтают продолжать работу с ним (даже если на самом деле они хотят забыть его, как страшный сон).

В-третьих, указания на недостатки, которые уже невозможно исправить, нужно выслушать терпеливо, с приятной улыбкой и, согласившись, все-таки подписать акт выполненных работ. В противном случае стройка может стать стройкой века, а архитектурное бюро превратится в рабов на возведении египетских пирамид.

Именно поэтому Настя готовилась к встрече с Топчием, как Наташа Ростова к своему первому балу.

Женщина перебрала все свои деловые костюмы и остановилась на светло-сером от «Armani», купленном на распродаже в Милане, где Аликова посещала мебельные салоны.

Аликова критически осмотрела себя. В зеркале отражалась красотка в юбке-карандаш с длинным разрезом сзади, открывавшим все то, что должно было привлекать мужской взгляд. Пиджак был приталенный, с большой перламутровой пуговицей из настоящего халиотиса[14], раковина которого переливалась всеми оттенками зеленого, переходившего в сиреневый. Над бедрами нижняя часть жакета шла легкомысленной волной, и это придавало строгому деловому костюму некую романтичность.

Затем женщина задумалась о главном украшении, об аромате.

Запахи, запахи… С самого рождения, с первого вздоха люди живут в мире запахов. Хотят они того или нет, но ароматы влияют на людей, даже на тех, кто считает, что обоняние у него слабо развито.

Нос не глаза, его не закроешь. Утверждение, что восемьдесят процентов информации наш мозг получает с помощью зрения, банально. Да, получает, ну и что? Да ничего особенного, если задуматься о качестве этой информации, – имеется в виду сила ее воздействия на нас, а не качество того, что мы в последнее время видим. Запах же проникает в самую душу и делает с нами, что хочет. Запах может вызвать, например, восторг…

Примерно такие мысли приходили в голову Насте Аликовой, собиравшейся сдавать особняк в Озерках заказчикам. Поэтому она надушилась «Acqua di Gio» Армани и, окутанная ароматом морского бриза и свежих цветов, отправилась в путь.

Она выехала поездом, а в Одессе ее встретил Василий, который оставил Раневскую со спутником в художественном музее консультироваться по поводу картин, и прямо с поезда повез ее в имение.

Настя вспоминала, как она приезжала сюда еще в самом начале, когда проект замка в Озерках только обретал реальные очертания.

Теплый степной воздух, песчаная почва, уникальный микроклимат, обусловленный близостью Черного моря, создавали идеальные условия для выращивания и созревания винограда. «Винзавод» и поместье находились на «виноградной широте» – на одной параллели с самыми знаменитыми винодельческими регионами Франции, Бордо и Бургундией. Первые виноградные сады в этом регионе были разведены еще греками и генуэзцами. Позже, пятьсот лет назад, некоторые сорта винограда были завезены сюда турками. Они верно подметили, что эти земли идеально подходят для возделывания винограда. А в начале девятнадцатого века по распоряжению императора Александра I здесь была основана колония французско-швейцарских переселенцев. Среди них были энтузиасты, которые посадили в долине первую виноградную лозу классического европейского сорта винограда. Эти факторы, как потом оказалось, сделали эту местность наиболее подходящей для создания отличного вина.

Между «Винзаводом» и поместьем тянулись бесконечные виноградные поля.

Сейчас, в середине декабря, в преддверии Нового года, картина могла показаться скучной и унылой, но только не Насте, которая приезжала сюда в разное время года, и вид длинных виноградных аллей, тянущихся далеко-далеко, вызывал в ней восхищение.

Дверь ей открыла горничная, женщина за сорок, явно чем-то встревоженная.

– Вся семья в сборе, приказали, чтоб вы их у зале дожидалися, – сообщила она Аликовой и отправилась по своим делам.

Настя с удовольствием осталась одна. Она хотела без посторонних посмотреть на то, во что благодаря деньгам Топчия и таланту ее коллег превратилась старая, гибнущая, разрушенная усадьба девятнадцатого века.

Тип постройки, созданной Поташевым и его сотрудниками, можно назвать репрезентативной усадьбой. На первом плане при проектировании стояла функция эстетическая, и она была выполнена со всеми полагающимися атрибутами – большим господским домом со множеством помещений для гостей, системой парков, павильонами. Дом был оформлен очень богато – с лепниной, кафелем, плиткой, чугунными воротами и другими яркими характеристиками городского стиля, перенесенного в сельскую местность.

Сейчас она рассматривала, как декорирован особняк. Поскольку все элементы декора были придуманы и продуманы ее отделом, она с удовольствием изучала воплощение этих идей в жизнь. Замок был предназначен для частной жизни, радостей семейного быта, встреч и общения с друзьями. И вот, пожалуйста: в росписях и плафонах гостиной господствовали Амуры, Венеры и изображения Геракла, отставившего палицу и играющего на лире. Венки, цветы… Гостя, способного прочесть это послание, все наводило на размышления о радости и любви. Настя Аликова вышла на балкон и с чувством профессиональной гордости посмотрела на элементы здания и его отделку – карнизы, лепнину, на великолепные росписи в гостиной, – соответствующие задаче, которую решало архитектурное бюро. С ее точки зрения, все было сделано на совесть.

В этот момент появилось семейство. Аркадия Леонидовича Топчия архитектор Аликова видела не в первый раз, и он всегда производил на нее впечатление танка в дорогой упаковке. В свои пятьдесят лет Топчий был крепышом квадратного телосложения и обладал железным здоровьем. Он любил одеваться в яркие пиджаки и джемпера радужных оттенков – травянисто-зеленого, небесно-голубого, алого. Вот и сейчас на нем был ярко-коралловый джемпер от «Версаче» и апельсиновые сапоги со шпорами. Обычной манерой поведения Аркадия Леонидовича было бесцеремонное, покровительственно-фамильярное отношение к окружающим, поэтому Настя не удивилась, когда он обнял ее и чмокнул в щеку. Обычно так заказчики себя не вели, но алкогольный король поступал подобным образом со всеми. На этой почве с натурами тонкими и деликатными у него порой возникали разногласия. Но Аликова, хоть и была воспитана в других традициях, умела подыгрывать сильным мира сего. Особенно если учитывать, что сопротивляться напору невероятно энергичного Топчия не каждому под силу. А тем более ей нужно было сдать выполненную огромную работу.

– Ну, пойдем! – предложил он всей компании. Они вернулись к входу в особняк, прошествовали по всем комнатам. Топчий обратился к Насте: – Ты не молчи! Ты говори! Ведь ты сдаешь объект, а это практически экзамен. Мы тебя слушаем!

Настя кивнула и с прилежанием отличницы стала проводить экскурсию по особняку для хозяев дома.

– Обратите внимание! В отделке применена многокрасочность в сочетании с величайшим чувством меры: так, мы проходим длинные анфилады парадных комнат. Они построены на контрастах: красный зал, зеленый, мраморный… Этот эффект не мы придумали, мы только повторили прием, который использовался в старину. Двери между помещениями раскрываются настежь, и чередование разнообразных залов создает атмосферу настоящего праздничного шествия. Причем двери по вашему требованию, Аркадий Леонидович, красились в различные тона, как минимум в два, а то и в пять-шесть цветов на дверное полотно. И все это, как оказалось, не выглядит безвкусно или пестро. Точно так же сочетали различные цвета и фактуры материалов на потолках и стенах. Это создает особое ощущение…

– Браво! – захлопал в ладоши Стас Топчий. На нем были джинсы и толстый белый свитер с широким воротом, открывавшим мощную шею. – То, о чем вы нам, не знаю вашего имени, рассказываете, мы видим своими глазами…

– Анастасия, – сообщила Аликова.

– Так вот, Анастасия. Хотелось бы из первых уст, от архитектора, услышать об истории нашего дворца, о том, зачем нам понадобилось вкладывать столько денег в эти развалины, чтоб сделать из них родовое гнездо, – говорил Стас, осклабясь. Ему нравилась Настя, хотя он понимал, что она старше его, и видел золотое обручальное колечко на ее руке. Ему все равно хотелось обратить ее внимание на себя.

Марта, молчавшая, пока говорил ее муж, поддержала сына:

– Да, Анастасия, нам всем хотелось бы услышать историю нашего родового гнезда. Тем более что я уже начала покупать подлинники картин известных живописцев, так что история этого места для нас очень важна!

Настя поняла, что настал кульминационный момент в сдаче объекта, и с милым обаянием, которым она обычно пользовалась как дополнительным инструментом в защите интересов архбюро, начала свой рассказ. Поташев не объяснил сотрудникам, где он добыл информацию об особняке, но сведения были именно такими, какие требовалась заказчикам.

– Итак, из архивных документов стало известно, что в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века в Одессе поселились несколько семей из влиятельного греческого рода Мавродиных. Многие потомки рода Мавродиных принадлежали к верхушке мировой финансовой аристократии. Вместе с другими греческими родами они создали могущественные семейные кланы и на протяжении нескольких десятилетий практически контролировали средиземноморскую торговлю, в том числе азовские и черноморские порты Российской империи.

– Они были аристократы? – уточнила Марта.

– Если позволите, я вам сейчас все объясню, – продолжила Аликова. – Семья Матвея Пантелеймоновича Мавродина считалась одной из наиболее влиятельных купеческих фамилий в Одессе.

– Ах, купеческих! – разочарованно пробормотала супруга магната.

– Марта! Ты дашь нам дослушать все до конца? – приструнил Марту Васильевну отец семейства.

Получив поддержку от Топчия-старшего, Настя продолжила свой рассказ:

– В конце девятнадцатого века существовала такая практика. Если купец первой гильдии – а Мавродины стали в это время купцами первой гильдии, то есть самыми богатыми, – так вот, если такой купец много жертвовал на нужды города, он имел право подать прошение на пожалование дворянства. За заслуги перед общиной Одессы Матвею Пантелеймоновичу Мавродину было даровано дворянское звание, и семья получила право на собственный герб.

– А я-то думал, почему над входом в дом и здесь, над камином, висит какой-то герб? – не скрыл своего удивления Стас.

– Что же на нем изображено? – спросила любопытная Марта.

– В правой верхней части золотого поля щита изображена отрезанная голова мавра с золотыми серьгами в ушах.

– Серьги прямо как у меня! – осклабился Стас.

– Крест указывает на родину предков Мавродиных, Грецию, голова же – на легенду об их роде, будто бы во время войны греков с сарацинами и маврами один из предков Мавродиных за победы над врагами присоединил к своей фамилии еще и прозвище «Мавро». Щит увенчан дворянским коронованным шлемом, в нашлемнике три страусиных пера, из коих среднее червленое и крайние золотые перья указывают на благородство дворянского сословия. Девиз на золотой ленте червлеными буквами: «Преданностью и любовью». Герб был утвержден Сенатом. – Настя закончила разъяснять символику герба и сама им залюбовалась. Лепщики великолепно выполнили свою работу.

– Вот хорошо, что вы нам разъяснили! А то я гляжу, какие-то кресты, негритянская башка, пух и перья, ни черта не понятно! Бумажка официальная на эту хренотень есть? – спросил хозяин замка.

– Вот все. Все копии архивных документов, – сказала Аликова, передавая бумаги Топчию.

– Я что, и за это должен платить? – поднял бровь Аркадий Леонидович.

– Нет, это наши дополнительные услуги для вас, для нашего уважаемого заказчика. Это бонус! – ослепительно улыбнулась Анастасия, понимая, что наступает момент истины. – Вот акт выполненных работ. Если вас все устраивает, подпишите его, пожалуйста.

Семья Топчий держала паузу. Настя улыбалась, демонстрирую безупречную голливудскую улыбку. Алкогольный магнат сказал, прищурившись:

– При одном условии!

– При каком? – продолжала освещать каминный зал своей белоснежной улыбкой Аликова.

– Что вы и ваш шеф, Алексей Максимович Поташев, приедете к нам седьмого января, на Рождество, на новоселье! – С этими словами Топчий заливисто рассмеялся. Марта захихикала, а Стас одобрительно хмыкнул.

– Непременно! – расцвела новой волной обаяния второй архитектор архбюро.

Акт был подписан, шампанское по этому поводу – выпито, и Настя отправилась к машине. Когда они отъехали от замка, она призналась Василию:

– У меня прямо скулы свело от необходимости постоянно держать улыбку! Теперь, полюбуйся, носогубные морщины появились!

– Морщинки от улыбки женщину красят! – попытался утешить Аликову водитель.

– Вот потребую от Поташева компенсацию в виде самого дорогого японского крема от морщин, «Шисейдо», будет знать! – не унималась Анастасия.

– А дорого этот «Шисейдо» стоит? – поинтересовался рачительный Василий.

– Триста долларов! – с вызовом сообщила женщина.

– Вам – купит! – высказал свое мнение многоопытный водитель.

* * *

– Это работа ван Меегерена! – твердо заявила сотрудница музея Изабелла Юрьевна Цветкова – дама, приятная во всех отношениях, и глубокий знаток искусства.

– А кто это? – простодушно вскинула брови Елизавета Раневская.

Изабелла Юрьевна неторопливо налила себе и гостье чаю, загадочно улыбнулась и стала рассказывать.

Ван Меегерен, прозванный «великим фальсификатором», был фигурой невероятно интересной. Его судьба с самого начала складывалась как судьба перспективного художника. В молодости он был слушателем курса архитектуры в Дельфтском технологическом институте и одновременно учился в Школе изящных искусств. Познания в архитектуре и владение традиционной манерой письма принесли ван Меегерену победу в конкурсе живописи для студентов, который проводился в Дельфте раз в пять лет. Известность его росла, а работы хорошо продавались.

Меегерен взялся за реставрацию полотен семнадцатого и восемнадцатого веков. Благодаря его мастерству этим картинам был возвращен вид настоящих произведений искусства. Такая специализация давала художнику хороший доход. Но однажды у ван Меегерена возникла мысль о фальсификации. К ван Меегерену и его другу попал в руки портрет, автором которого мог быть Франс Хальс. Если бы это так и оказалось, картина принесла бы друзьям целое состояние. Ван Меегерен с особой осторожностью взялся за реставрацию картины. Когда работа была закончена, ее показали известному художественному критику и искусствоведу Хофстеде де Гроту, признавшему ее подлинность. Картина была продана. Но неожиданно другой известный художественный критик Бредиус заявил, что портрет – подделка. Этот скандал вынудил друзей вернуть покупателю деньги, однако репутация ван Меегерена была восстановлена, когда Бредиус продемонстрировал свою некомпетентность, признав подлинным творением Рембрандта картину, написанную другом ван Меегерена.

В 1935 году ван Меегерен написал первые копии великих мастеров, среди которых были Франс Хальс, Терборх, Вермеер. Следующим этапом в «творчестве» художника стало не просто копирование картины, а создание «подлинной» работы мастера. Источником вдохновения фальсификатора послужил Вермеер Дельфтский – не больше, не меньше!

Семь месяцев упорной работы, и картина готова. Затем, проведя, выражаясь современным языком, хитрый пиар-ход, ван Меегерен легализовал картину. Находка «Христа в Эммаусе» – неизвестной ранее работы Вермеера – произвела фурор в среде искусствоведов, критиков, антикваров.

В итоге картина была продана музею Бойманса в Роттердаме. Ван Меегерен получил триста сорок тысяч гульденов. В 1938–1939 годах художник написал две картины в духе художника семнадцатого века Питера де Хоха. Затем появились пять новых «Вермееров», и все – на религиозные темы. И хотя нашлись люди, которые требовали объяснений, откуда в руках одного художника появилось такое количество ранее неизвестных работ великих мастеров, на них не обращали внимания.

Только за период с 1939 по 1943 год из-под кисти ван Меегерена вышли тринадцать подделок. Восемь из них были проданы за семь миллиардов двести пятьдесят четыре тысячи гульденов, из которых фальсификатору досталось не менее ста семидесяти миллионов.

Но судьба сыграла с художником злую шутку. В период оккупации Голландии фашистами одно из полотен ван Меегерена, «Христос и грешница», было куплено для коллекции Германа Геринга. В 1945 году художник был арестован и обвинен в сотрудничестве с нацистами. Ему грозила тюрьма, и под давлением обстоятельств ван Меегерен сделал сенсационное признание. Просидев в тюрьме несколько месяцев, он заявил, что является автором «возвращенных из небытия» шедевров. Все обвинения в сотрудничестве с нацистами с Меегерена сняли, однако суд признал его виновным в подделке произведений искусства с целью наживы и осудил на один год тюремного заключения.

– Как вам нравится эта история? – поинтересовалась Изабелла Юрьевна.

– Потрясающе! – Раневская восхищенно смотрела на Цветкову. – А по каким признакам вы определили, что это ван Меегерен?

– Это совсем просто! Холст, краски, лак. Ведь в двадцатом веке уже не существовало таких материалов, которые использовали Хальс и Вермеер. Отчасти – по манере письма. Но это тонкости… – Она принялась показывать и разъяснять Лизе, по каким признакам смогла выявить подделку.

– А вы дадите официальное заключение? – робея, спросила Елизавета, которая по своему опыту знала, что музейщики обычно очень не любят писать экспертное заключение. В случае, если хозяин подделки подаст в суд на продавца, эксперту придется присутствовать в суде в качестве свидетеля.

– Легко! – улыбнулась Цветкова.

«Да, – подумала Раневская, – мне неслыханно повезло!»

Пока она разговаривала с опытным искусствоведом, Сидоров осматривал экспозицию музея. Когда они встретились у выхода, девушка рассказала ему о том, что получила официальное экспертное заключение. На это опытный в житейских ситуациях доктор отреагировал вопросом:

– Как ты собираешься поведать эту «радостную» новость заказчице?

Лиза тяжело вздохнула.

7 Убийство в замке

Зажигается свет… Блеск роскоши ослепляет, хочется зажмуриться, но невозможно отвести глаза – настолько очаровывает, захватывает увиденное чудо. Нет, это не сказка. Это – дворец. Здесь мог бы жить Людовик XIV – Король-Солнце, на этой кровати могла бы спать прекрасная королева Марго, но нет, вся эта роскошь и великолепие принадлежат семье алкогольного магната Аркадия Леонидовича Топчия.

По широкой лестнице с резными перилами компания гостей поднимается на второй этаж. Арочные проемы, венецианские люстры из муранского стекла под потолком – все призывает ощутить стиль эпохи и роскошь замка. Все не просто говорит, но кричит о богатстве.

Рождество в замке праздновалось с особой торжественностью, потому что совпало с новосельем. Члены семьи бизнесмена Топчия чувствовали себя именинниками. И, как положено именинникам, принимали подарки.

За столом хозяин замка развлекал гостей историей о скелете в шкафу, который был обнаружен в замке во время реконструкции и ремонта. Аркадий Леонидович был прекрасным рассказчиком, и слушатели безудержно смеялись, когда он демонстрировал в лицах реакцию разных людей на труп, оказавшийся в его будущей резиденции.

– А вы можете себе представить лицо этого… моего архитектора Поташева! – Топчий изобразил молодого архитектора в виде взъерошенного воробышка, у которого еще и глаза сошлись к переносице. – Он чуть не чокнулся, когда в шкафу вот этого вот зала, где мы с вами сидим, обнаружился скелет! – Новый взрыв хохота был реакцией на уморительный рассказ и мимику радушного хозяина.

– Теперь у нас, как в старых английских зáмках, есть свое личное привидение! – поддержала мужа Марта Топчий.

– Боже мой! Так к вам нужно начать водить экскурсии! – воскликнула подруга Марты, молодая бизнес-леди, владелица турагентства. – В Англии Кентервильское привидение, а у вас?..

– У нас Топчийское привидение! – очень довольный шуткой, пророкотал Аркадий Леонидович. – Алла! Я тебе разрешаю. Разрабатывай экскурсионный маршрут в наш родовой замок. Только согласуй с Мартой дни, когда нас в усадьбе не будет!

Тут и Марте захотелось блеснуть перед гостями своим вкладом в создание уютного родового гнезда. Она рассказала:

– Представляете, я тут у одного известного антикварщика приобрела несколько полотен семнадцатого и восемнадцатого веков. Между прочим, очень знаменитые и популярные голландские художники: Вермеер и Хальс.

– Невероятная удача! – воскликнул знаток искусства Владимир Кримец – друг и партнер Топчия, который, путешествуя, регулярно посещал музеи.

– Так вот, одна искусствоведка провела экспертизу, и оказалось, что это подделки некоего ван Меегерена – великого фальсификатора! – У хозяйки дворца раскраснелись щеки от того, что она (а не только ее могущественный супруг) тоже может украсить вечер своей историей. – Теперь оказывается, что иметь в своей собственности великого поддельщика ничуть не хуже…

* * *

Пока Марта Топчий развлекала гостей замка рассказами о картинах, несколько человек лелеяли в душе планы мщения младшему Топчию. Лица их, как у хороших игроков в покер, не выражали ничего угрожающего. Но в мыслях каждого зрели планы один кровожаднее другого. Им представлялись всевозможные способы если не убийства, то нанесения максимального ущерба врагу. Их замыслы были просты, как желания первобытного существа. Единственное непременное условие уничтожения мерзкого мажора, которое они ставили, – работу следовало выполнить так, чтобы никому и в голову не пришло, что Стаса Топчия заказали. Несчастный случай либо автокатастрофа – это бы подошло. За это никаких денег не жалко. Только работу нужно выполнить как можно быстрее. До нового витка шантажа, который – в этом не было ни малейших сомнений – не за горами. Гаденыша нужно обезвредить так быстро, профессионально и тихо, как это делают в шпионских фильмах. Но концы убийства нужно спрятать настолько глубоко, насколько это возможно – или даже невозможно! Старший Топчий не должен стать врагом, ни в коем случае! Хорошо бы все устроить так, чтобы все указывало на этого холуя Запорожца. Пусть он, недалекий, примитивный плебей, попадет под подозрение. Он весьма подходит на роль подставного убийцы. А что? Ему вполне могло надоесть таскать шлейф за своим господином. Осталось только найти исполнителя…

* * *

Слушатели уже было настроились выразить Марте Васильевне соболезнования по поводу напрасно потраченных денег, но их опередили.

– Моя жена доказала, – руководство вечером вновь взял на себя глава семьи, – что картины великого фальсификатора ван Меегерена ничуть не хуже картин этих самых, как их там… Вермееров и Хальсов!

Присутствующие весело восприняли сказанное и с вниманием стали рассматривать картины, украшавшие каминный зал. Им понравилось, что досадный случай остроумный владелец замка обратил в шутку.

Они с затаенной завистью смотрели на муранские люстры ручной работы, на мебель из красного дерева и зеркала в роскошных рамах, привезенные из Венеции. И даже рассказ о скелете в шкафу в таком обрамлении придавал дополнительный блеск роскоши замка.

После обильного застолья гости могли заняться, кто чем пожелает. Кто-то пошел с хозяином в бильярдную, кто-то с хозяйкой в зимний сад – посмотреть коллекцию хризантем, кому-то захотелось просто посидеть в тишине, глядя на пляшущее пламя камина, а кто-то отправился в бассейн, чтобы охладить горячий ток молодой крови.

Аркадий Леонидович предложил своим друзьям посмотреть в домашнем кинотеатре фильм «Великий Гэтсби» с Леонардо Ди Каприо, уж очень ему хотелось продемонстрировать новую 3D-систему и другие новшества – последние разработки аудио-и видеодизайна. В просмотровом зале собрались все, кроме Стаса и малышей. Сын миллионера плавал в бассейне. Дети гостей и Ангелина резвились в детской комнате под присмотром гувернантки.

Кроме всего прочего, в замке была проделана грамотная работа со звуковыми инсталляциями. Она заключалась в том, что динамики были подобраны строго под интерьер. Архитектурная акустика позволяла получить высококачественный звук практически из ниоткуда. Встроенная в стены, потолок и пол, замаскированная под элементы отделки и окрашенная в необходимый цвет, акустика позволяла наслаждаться музыкой, доносящейся из невидимых источников.

Компания гостей находилась в просторном зале, где все имитировало зал какой-нибудь частной оперы в Вене, а бархатные красные кресла, позолота, хрустальные люстры создавали эффект маленького театра, в который попадаешь, не выходя из дома. Занавес раздвинулся, и перед зрителями открылся большой экран. Это была высококлассная техника для видеоинсталляций. Для такого места, как особняк Топчия, был подобран проектор высшего качества, способный транслировать фильмы или спортивные матчи с таким хорошим изображением, что у зрителей возникал эффект присутствия. Помогала этому грязепылеупорная оптика, которая давала особо точную картинку.

В дворцовом интерьере высшего уровня, каким был особняк алкогольного бизнесмена, использовалась не только мультирумная система, но и элементы «умного дома». Это значило, например, что Топчий или его домочадцы могли управлять всем пространством дома от барной стойки, которая находилась в домашнем театре. Здесь с одного пульта можно было управлять светом, температурой помещений, вентиляцией, звуком, изображением, жалюзи и кормлением рыбок в аквариумах. Поскольку в замке было несколько залов, расчет акустических зон и визуальной системы позволял добиться в каждой зоне отличного звучания музыкальных программ без проникновения звуков из других залов. А при выступлении «живых» артистов все зоны могли транслировать одно и то же. Для особых торжеств, каким было Рождество, в особняке использовались беспроводные микрофоны с трансляцией на все этажи. Кроме того, система аудио-и видеодизайна позволяла имитировать смену времени суток в каждом зале – пустить по «небу» виртуальные солнце и звезды, чтобы они за трехчасовой цикл создавали иллюзию суточного движения светил с востока на запад. Были придуманы и другие видеоэффекты.

– Почему мой сын не идет смотреть фильм? – спросил хозяин дома у своей жены.

– Котик! Стасик наверняка уже видел эту картину, пусть делает что хочет! – промурлыкала Марта, и зрители с удовольствием стали смотреть кино.

По окончании просмотра фильма хозяин замка снова обратился к Марте:

– Где же Стас? Я хочу, чтобы мой сын и наследник престола присутствовал на экскурсии по нашему фамильному погребу!

Марта побежала разыскивать сына. Когда она подошла к бассейну, ее поразил цвет воды: вместо изумрудно-голубой она стала красной. Стас лежал на воде лицом вниз. Мать позвала сына – он не откликнулся. До нее не сразу дошла ужасающая реальность. Но когда она осознала происшедшее, то упала в обморок прямо у кромки бассейна.

Тем временем Аркадий Леонидович нервно курил у стойки бара в ожидании жены и сына. Он привык, что его приказания исполнялись быстро и беспрекословно. Но его домашние не появлялись. Вот уже четверть часа гости ждали, когда их поведут в погреба. Топчий извинился перед своими друзьями и сам помчался искать членов семьи.

Однако, оказавшись у бассейна, он остановился как вкопанный.

Картина, которая предстала перед ним, была такой же, какую он только что видел в фильме «Великий Гэтсби». Только теперь в воде лежал не голливудский актер Ди Каприо, а его родной сын. Вода была розовой от крови, тело Стаса Топчия распласталось на воде, руки и ноги безвольно лежали на ее поверхности, а голова скрылась под водой.

Из-за потрясения Аркадий Леонидович не сразу увидел свою жену, лежавшую без памяти у кромки бассейна. Она сама, без его помощи, стала приходить в сознание. Ее первые слова были:

– Это неправда, скажи, что это неправда. Это не может быть правдой! – С ней случилась истерика.

Ее муж стоял рядом с ней, точно окаменевший памятник самому себе. Впервые в жизни он оказался в таких обстоятельствах, в которых совершенно не знал, что делать. Вместо радостного и веселого торжества на него и его семью свалилась страшная трагедия.

* * *

Следственная группа закончила работу. Спецмашина увезла труп Стаса Топчия. Были опрошены хозяева «Озерков», персонал и все присутствовавшие на празднике гости. Тщательнейшим образом отсмотрен материал с видеокамер, записывавших любые перемещения по территории усадьбы. Вывод был один, и совсем не утешительный: посторонних в усадьбе не было.

На экстренное совещание в прокуренной комнате начальника районного отделения милиции собрались все сотрудники, имеющие отношение к делу в «Озерках». Наутро после Рождества, когда нормальные люди сладко спят после обильной еды и питья, люди в погонах должны были работать. Поэтому хмурые лица эксперта и следователя вызывали лишь сочувствие тех коллег, которые хотя бы провели ночь в своих постелях. Специалисты доложили о результатах, которые ничего хорошего не сулили.

Жертва – Стас Топчий, двадцати трех лет, сын бизнесмена Топчия, студент института культуры. Смерть наступила примерно в 21.00. Перерезано горло от уха до уха. Умер вследствие большой кровопотери. Края раны…

Если выводы экспертов объективно определяли картину смерти, то отчет следователей скорее напоминал колонку светского обозревателя. Список гостей в особняке бизнесмена Топчия был внушительным не по размерам, а по персоналиям. В нем были депутаты, жены и любовницы депутатов, крупные бизнесмены и бизнес-леди, а также отставной генерал войсковой разведки, ныне вице-президент крупного холдинга, с женой и сыном. Милиционеры Озерковского районного отделения милиции никогда не имели дело с публикой такого уровня. Их клиентами были сельские пьянчужки, мелкие дебоширы и хулиганы-подростки. Список профессий лиц, привлекавшихся по бытовым делам, состоял из таких специальностей, как тракторист, маляр, продавщица винного магазина. Местным милиционерам было ясно, что дело у них заберут в город, а затем Топчий поднажмет и его передадут в главк. Поэтому озерковские служители порядка понимали, что от них потребуют только тщательно собранные первичные данные, чтобы у руководства не было нареканий. Дескать, что с них взять, с сельских ментов, они на таком уровне преступления никогда не расследовали, пусть этим делом занимаются те, кто стоит повыше.

Прошло несколько дней. В замке в то холодное январское утро стояла нежилая тишина. Зеркала были завешаны черным крепом, дрова в камине не горели, свет не зажигали, вместо ярких люстр тускло светились огоньки свечей. Марта Васильевна с дочерью уехала в Киев, там ей легче было переносить горе. Аркадий Леонидович остался в зáмке, надеясь, что каким-то чудом сам сумеет разгадать тайну гибели сына. В его кабинете было сумрачно, накурено, стоял подсвечник с тремя свечами, на компьютерном столе выстроилась батарея бутылок и несколько фужеров. Топчий пил все эти дни и почти не ел. Иногда он отправлялся к бассейну, где убили его сына. Воды в нем уже не было, и он казался отцу убитого юноши огромной могилой. Тогда его рыдания оглашали холодные анфилады, и никто из персонала не отваживался подойти к нему. Потом несчастный отец брел через огромный и пустой каминный зал, поднимал подсвечник и всматривался в герб рода Мавродиных над большим бальным зеркалом, теперь занавешенным черной тканью.

Топчий думал о том, как судьба посмеялась над ним в тот момент, когда он купил именно эту разрушенную усадьбу Мавродиных. Первого ее владельца звали Ставром. Аркадию Леонидовичу стало вдруг совершенно ясно мистическое совпадение имени – Ставр, что значило «крест», – и фамилии Мавроди, означавшей «темный, черный», которая, русифицировавшись, превратилась в «Мавродин». Над семьей Топчия навис темный крест, и теперь с этим ничего нельзя было поделать.

«Ставр Пантелеймонович Мавродин – первый хозяин усадьбы. Купец первой гильдии, за выдающиеся заслуги перед Отечеством в области благотворительности высочайшим указом самого царя жалованный дворянством», – подумал Топчий и мрачно ухмыльнулся. По его небритому лицу пробежала судорога брезгливости.

Те благотворительные фонды, которые существовали сейчас, были, по сути, большими «прачечными» для отмывания денег. Декларировались благотворительные акции, а на самом деле на благотворительность выделялись сущие копейки, остальное распихивалось по необъятным карманам. Владелец замка вздохнул и снова поднял руку, пытаясь получше осветить герб рода Мавродиных.

На золотом поле щита темнел червленый греческий крест. В правой верхней части золотого поля щита была изображена отрезанная маврская голова, повязанная серебренной повязкой. В ушах мавра были золотые серьги.

Глаза отца наполнились слезами, он произнес: «У Стасика в ухе тоже была сережка белого золота с бриллиантом» и тяжело опустился на пол.

В мрачной тишине замка послышался шепот:

– К нему нельзя. Нельзя к нему. Не разрешит. – Шепот был испуганный и тревожный.

– Мне можно. Не волнуйтесь, мне можно. – Второй голос не шептал, просто тихо говорил и становился все яснее и четче.

Топчий узнал голос, но не стал подниматься с пола навстречу гостю. Зима так и застал его сидящим на полу, почти в полной темноте, с догорающими огарками в подсвечнике.

Быстро оценив ситуацию, посетитель подхватил бизнесмена под мышки и повел в сторону ванной, по пути включая свет во всех комнатах и коридорах.

– Ваня, ну чего ты? Не хочу я, не надо… – слабо сопротивлялся Зиме несчастный владелец замка, когда тот заставил его залезть под душ.

– Аркаша! Хватит пить и себя истязать. Этим горю не поможешь! – Иван Петрович критически смотрел на своего соседа. От былого крепыша мало что осталось. Казалось, будто со смертью сына из Топчия выпустили все жизненные силы и он сдулся. Генерал строго приказал: – Открывай воду!

Аркадию Леонидовичу ничего другого не оставалось, как подчиниться. Контрастный душ под присмотром опытного товарища, затем бритье, чистая одежда и, наконец, крепкий кофе со свежей сдобой сделали свое дело. Хозяин дома смог разговаривать с гостем.

– Перед твоим приходом, Ваня, я уже черт-те чего надумал! – признался он приятелю.

Генерал слушал молча, давая Топчию выговориться.

– Я герб рассмотрел внимательно! Очень внимательно! И знаешь, что я понял? – Генерал лишь вопросительно поднял брови. – Я понял, что отрезанная голова мавра и то, что Стасику моему, – отец убитого судорожно всхлипнул, – почти отрезали голову, это не случайно.

Зима молчал. Он понимал, что Аркадию необходимо излить душу. Горе переполняло его, било через край, и самым правильным сейчас было позволить Топчию говорить все, что накопилось на душе. Пока тот говорил, генерал думал о действительно странных совпадениях, которые были ему очевидны в этом деле.

Семья Топчиев в двадцать первом веке, как и семья Мавродиных в девятнадцатом веке, занимала значительное место в бизнесе страны. Компания Топчия «Винзавод» была одной из ведущих в отрасли. В девятнадцатом веке в Одессе, которая уже тогда была крупным торговым городом Причерноморья, влиятельный греческий род Мавродиных торговал продуктами питания и винами в том числе. Топчий, со всеми своими дальними родственниками и наемными работниками, производил алкоголь и успешно его продавал во многих европейских странах, как и Мавродин. Все Мавродины происходили от предков, которые жили на острове Хиос в Эгейском море. Топчий и его семья тоже были выходцами с юга страны, из Херсона. Все эти внутренние и внешние совпадения были не случайны, именно поэтому Аркадию и приглянулась разрушенная усадьба Мавродиных, превратившаяся в роскошный замок благодаря таланту архитектора и большим деньгам алкогольного магната.

Но никакой связи с гербом Мавродиных, на которой была отрубленная голова мавра, и убийством Стаса Топчия, которому разрезали горло от уха до уха, Иван Петрович не видел. Хотя… В этом деле должны разбираться компетентные люди, и тут им не позавидуешь. Среда, в которой совершено это преступление, была совсем не по зубам местным пинкертонам. И даже чины из главка, куда, вне всяких сомнений, передадут дело, вряд ли сумеют справиться. Они не столько дело станут расследовать, сколько будут опасаться, чтобы преступление не имело политической подоплеки. Классический вопрос следствия «кому выгодно?» перевернут в вопрос «кому перешел дорогу старший Топчий?», в результате преступление не будет раскрыто, а превратится в очередной «висяк».

Но ведь в момент совершения убийства в доме были только свои, никаких конкурентов, и никакого внезапного передела алкогольного рынка не намечалось! Однако опросить «своих» не так-то просто, некоторые из них вообще могут выставить из дома милиционеров. Жены и любовницы депутатов, подружки Марты Топчий наверняка так и сделают. Нет, для того, чтобы понять, кто из своих мог это сделать, нужен человек одного с ними уровня, умеющий с такими людьми разговаривать, знающий эту среду.

Единственным человеком, который мог сдвинуть это дело с мертвой точки, по мнению Зимы, был Алексей Поташев. Но можно ли говорить об этом сейчас? Способен ли Аркадий, находясь в таком депрессивном состоянии, посмотреть на вещи реалистично?

* * *

Тем временем Поташев проводил рождественские каникулы во Львове. Стоит заметить, что еще во время празднования Нового года в ресторане у Портоса четверо друзей решили съездить на Рождество в славный город Львов. Это было одно из любимых мест Поташева и его друзей Худани и Стояна, а вот Белогор, он же Портос, никогда еще не был в этом замечательном городе. Поэтому тема «Рождества во Львове» была тщательно обсуждена, более того, друзья заранее продумали план пятидневного пребывания. В плане было много интересного, вкусного и душевного.

Первый день – Сочельник:

посещение Бернардинского костела и монастыря;

осмотр еврейского квартала и руин синагоги «Золотая роза»;

экскурсия по ансамблю Успенской церкви;

посещение доминиканского собора;

времяпрепровождение в армянском квартале, где находится Армянский собор XIV века и культурный центр «Дзига», где у д’Артаньяна, он же Поташев, должна была состояться встреча с молодыми львовскими художниками (архитектору заказали реконструкцию галереи, а заодно и поручили наладить контакты с художниками, чьи картины смогут ее наполнить).

Второй день – Рождество:

сердце Львова – площадь Рынок и Львовская Ратуша;

римско-католический собор;

часовня Боимов;

костел иезуитов.

А еще, по просьбе детей Портоса – поскольку три его прелестные дочки тоже отправились с ними на рождественские каникулы, – в конце праздничного дня в награду за хорошее поведение планировалось посещение шоколадной мини-фабрики, на которой вручную изготавливают конфеты по старым рецептурам.

На третий день решено было отправиться в тур по замкам. В программе значилось посещение Олесского, Подгорецкого и Золочевского замков.

На оставшиеся два дня у Поташева и его друзей были индивидуальные программы. Белогор еще в Киеве через Интернет купил для детей билеты во Львовский оперный театр на балет «Щелкунчик». А затем папа Валера поведет дочек на настоящий галицкий Праздник Пампуха.

Поскольку семейство Белогоров никогда не бывало в старинном Львове, то им предстояло испытать особое удовольствие. На рождественские праздники во Львове звучит коляда, устраиваются уличные вертепы, праздничные концерты и множество ярмарок и фестивалей. Здесь можно приобрести традиционные украинские сувениры и одежду и вволю полакомиться рождественскими вкусностями, популярнейшие из которых – пампушки. Их приготовление и употребление настолько захватило львовян, что переросло в отдельный праздник – Праздник Пампуха. В эти дни львовские пекари удивляют всех изделиями, приготовленными по старым рецептам, а местные жители и гости могут хотя бы на день вернуться в детство и ни в чем себе не отказывать! Праздник Пампуха позволяет гостям города окунуться в вихрь рождественских традиций и приобщиться всей семьей к созданию Гигантского Пампуха. Кроме этого действа Белогоры хотели посмотреть выступления лучших вертепов Галичины. Вертепные сценки, хотя и меняются со временем, в своей сути передают таинство Рождества и остаются лучшими украшениями величайшего христианского праздника.

Артем Худаня, он же Арамис, собирался пообщаться со своими сокурсниками-журналистами, поскольку его альма-матер был Львовский университет и незабываемые годы студенчества прошли в этом городе.

Ростислав Стоян, он же Атос, должен был встретиться с одним львовским галеристом и договориться о выставке картин супруги Эвелины. В настоящее время она находилась со своей выставкой в Лондоне.

Что касается Алексея Поташева, то его расписание было покрыто тайной и он своих планов никому не открывал. Почему он даже от самых близких друзей скрыл, чем, собственно, собирается заниматься эти несколько дней Рождества во Львове? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться к празднованию Нового года.

Итак, Новый год друзья праздновали в ресторане Портоса «Вкусно» в таком составе: Портос с женой, Атос с гражданской женой, Арамис с очередной девушкой и д’Артаньян без девушки. Поташеву совсем не хотелось приводить в круг друзей какую-то временную подругу, а потом, расставшись с ней и забыв о ее существовании, еще долго слушать расспросы о бывшей пассии.

Все шло своим чередом. Вкусный праздничный ужин, тосты, поздравления и подарки, торжественный бой курантов, бенгальские огни, дождь конфетти, ленты серпантина, фейерверк и салют. Алексей чувствовал себя вполне комфортно, веселился, пил шампанское, и все было хорошо до того момента, пока владелец ресторана Белогор не объявил о вручении праздничного подарка своим друзьям. Зазвучала мелодия Астора Пьяццоллы «Libertango», и на танцпол ресторана вышла бальная пара. Никогда прежде Поташев не слышал эту музыку, и его не интересовали бальные танцы. Но этот случай был особым.

Танец начинался медленными, тягучими, какими-то кошачьими движениями. Женщина была одета в алое платье, а ее партнер – в черную атласную рубашку и брюки из плотной ткани. По мере нарастания ритма рисунок танца становился все динамичнее. Казалось, что не женщина танцует с партнером, а огонек пламени вьется вокруг темного дерева. По пластике движений либертанго напоминало военное наступление, неотвратимое и беспощадное. Но в какой-то момент кружения, в секунду мелькания алых каскадов широкой юбки, женщина взяла голову мужчины в свои руки, и Поташеву показалось, что вот сейчас она его поцелует, – но нет, она ускользнула. А партнер, словно обидевшись на нее, оттолкнул женщину, и они разошлись в танце, и каждый попытался танцевать отдельно – она, похожая на бушующее пламя со своими алыми полотнами, и он, как черный сухой хворост, со скупыми резкими движениями, подчеркивавшими одиночество. Но вот они вновь сошлись, соединились. И она обвилась вокруг него, все ее пламенное тело, вся страсть, и нежность, и любовь – все стало так очевидно. А он, сухой хворост, только и ждал этого огня, вспыхнувшего между ними. Это ало-черное бесконечное кружение, и эта невероятная музыка, растворявшаяся в крови и возбуждающая, точно вино…

Поташев вышел из-за стола, сославшись на головную боль, и, усевшись в свою машину, помчался по пустым улицам в единственное место, которое, как он понял теперь с предельной ясностью, было невероятно важным для него, – к дому Лизы.

Еще в Венеции они обменялись адресами, и он записал его в телефон. Теперь он сидел в своем джипе и смотрел на темные окна в квартире своей бывшей возлюбленной: «Конечно, она встречает Новый год в какой-нибудь большой компании. Там много мужчин, которые любуются ею, и наверняка она пришла на праздник не одна, а с каким-нибудь субъектом, который ухаживает за ней!»

Он сидел в своем белом джипе, злился на себя, на свою глупость. «Почему я не решился пригласить ее на встречу Нового года в ресторан к Портосу? Почему я упорно отгонял эту мысль, когда она начинала брезжить в предпраздничной суете? Ведь в последнее время, когда она мне звонила по поводу этих картин, этих подделок, которые накупила Марта Топчий, разговор с ней был мне неизъяснимо приятен. Но я с ослиным упорством не хотел признать тот факт, что я ее люблю! И она единственная женщина, роман с которой я помню во всех деталях. Единственная, о ком я так часто думаю. До сих пор я пытался затолкать подальше свои чувства к ней. Я забаррикадировался работой, я прикрылся друзьями, я крутил интрижки со всеми женщинами, какие видели во мне сексуальный объект. Господи, чего я только не делал, лишь бы не вспоминать, не тосковать, не думать о ней. Временами у меня даже получалось. Когда было слишком много работы или когда нужно было решать текущие проблемы. Но все равно, на краю сознания, перед сном, во сне или утром, передо мной вставало ее милое лицо, и ничего с этим поделать было нельзя…»

Не придумав ничего лучше, Алексей написал Лизе поздравительную sms’ку и поехал домой. Дома он встал под душ, после душа сразу лег в постель и заснул как убитый. Ему приснилась Лиза, она танцевала либертанго в алом платье.

* * *

А в это время Лизавета Раневская встречала Новый год в кругу близких людей. На бывшей даче, ставшей теперь благоустроенным загородным домиком, собралась компания из четырех человек и одной собаки. Мама и папа Раневские, сама Лиза, Игорь Сидоров и такса Агата наслаждались семейным праздником.

Агата – чуткая девочка, тактичная и вместе с тем игривая, прекрасно понимала, что в доме праздник, и потому ни на минуту не позволила членам своей стаи ощутить одиночество. Она, как обычно, изобразила воротничок на шее Лизы, затем перебралась к папе и маме по очереди, а затем посмотрела на Игоря, дескать, разрешаешь? Он протянул к ней руку. Нужно отдать должное доктору, который во всем стремился к чистоте и стерильности: никто даже не заметил той работы над собой, какую проделал хирург. Такса была первой собакой, получившей доступ к телу Сидорова. И она тут же вскарабкалась к нему на шею.

– Знаешь, Агата! Перед тобой совершенно невозможно устоять! – повернул к ней свое лицо обычно невозмутимый хирург. – Эта шелковая такса заключает в себе значительно больше собачьих качеств, чем может поместиться в ее маленьком теле! – пошутил он, и семья заулыбалась.

Потому что таксочка была явным барометром симпатий внутри этой маленькой компании. После вкусных салатов, отбивных и картофельного пюре, после солений собственного приготовления, пирогов и холодца – изобилие новогодней трапезы уступило место части развлекательной. Родители подготовили настоящий домашний «капустник», в котором полноценным участником была и Агата. Гвоздем программы стала пародия на передачу «Давай поженимся», где любимую актрису Ларису Гузееву замечательно изображала Маргарита Николаевна. Она сыпала фразочками ведущей брачного шоу, а зрители покатывались со смеху.

– Если бы я увидела Брэда Питта, я бы тоже вела себя, как идиотка!

– «Замужем» не значит «мертвая»!

– У тебя ноги уже кончились, а платье еще не началось!

– Думала оргазм, а оказалось – астма.

– …и принц где-то начесывает хвост белого коня и к вам не торопится…

– Ох! И помотало же тебя по чужим кроватям!

Лиза, у которой от смеха потекла тушь, взмолилась:

– Мама! Остановись, а то я описаюсь сейчас!

Очень довольная произведенным эффектом, Маргарита Николаевна сообщила голосом конферансье:

– А теперь, дети мои, танцы до и после упаду!

Настроение у всех было отличное, и поэтому танцевали задорно-быстрые и медленные танцы, меняясь партнерами.

Была только одна небольшая неувязочка. Дело в том, что Лиза Раневская не употребляла шампанского. Ее организм почему-то воспринимал этот некрепкий напиток как средство сужения сосудов. Другими словами, у нее после шампанского всегда адски болела голова. Причем не на следующее утро, как у многих, а буквально через пару-тройку часов. Родители знали эту особенность своего ребенка и были крайне удивлены, когда увидели, что их чадо пьет уже третий бокал мускатного шампанского. Конечно, напиток был не абы какой, а настоящий «Асти Мартини», принесенный Сидоровым в качестве презента к новогоднему столу. Однако некоторая тревога уже появилась в глазах старших Раневских.

– Мапа! – тут же отреагировала на переглядывание родителей Лизавета. – Вы должны знать, что это шампанское изготовлено из отборного винограда сорта белый мускат! Разве такое высококачественное шампанское может мне повредить? – Она обезоруживающе улыбнулась родителям.

– Я что-то пропустил? – проявил профессиональный интерес доктор.

– Ничего особенного. Просто у Лизы после шампанского обычно сильно болит голова, – объяснил Александр Кириллович.

– Ох, простите! Я не знал! – смутился Сидоров.

– О! Это пустяки! – Раневская-младшая посмотрела на своего поклонника успокаивающим взглядом. – Думаю, по случаю Нового года головная боль отменяется!

Затем вся компания во главе с Агатой вышла во двор и стала наряжать игрушками небольшую елочку, посаженную папой Раневским еще прошлой осенью, специально по просьбе Маргариты Николаевны, которая мечтала именно о такой встрече Нового года.

Разбрелись по комнатам уже на рассвете. Игорю и Лизе постелили в Лизиной комнате на втором этаже, где до Венеции молодые часто оставались ночевать. Лиза, если и была против, никак этого не показала. Пока молодая женщина была в ванной, ее мобильный пикнул sms’кой. Сидоров машинально взял телефон в руки и увидел, от кого пришло новогоднее поздравление. Его благодушное настроение исчезло, и ревность к сопернику, из-за которого он почти потерял любимую женщину, накрыла его с головой. Он удалил сообщение из телефона Лизы и достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку с колечком. По его задумке, именно в эту новогоднюю ночь он сделает Лизе официальное предложение, и, если они подадут заявление в ЗАГС в первые дни нового года, то свадьба состоится уже весной, не позднее марта.

Лиза появилась в симпатичной трикотажной пижамке розового цвета в мелкий цветочек. Ее влажные волосы были обернуты полотенцем. Без макияжа, с бледным личиком и в этой детской пижаме, она напомнила Игорю маленькую девочку, которую хотелось защищать и никому не давать в обиду. Он протянул своей избраннице красную велюровую коробочку. Лиза ее открыла и, достав кольцо, примерила его на безымянный палец. Она включила настольную лампу, потому что света небольшой люстры было мало, чтоб рассмотреть подарок. Колечко было из белого золота, в нем сиял маленький бриллиант. Льдистый свет от камня заиграл на стенах комнаты. Девушка посмотрела на своего «верного рыцаря в белом халате» (как в шутку называла его Маргарита Николаевна), а вслух сказала:

– Есть такая примета! Как встретишь Новый год, так и проведешь! Если я правильно поняла, ты…

– Я прошу твоей руки и, по возможности, всего остального! – пошутил Игорь, у которого от волнения пересохло во рту.

– Как ты считаешь, мне следует сразу согласиться или для порядка сказать: «Я должна подумать! Такие решения не принимаются наспех»? – Лиза смотрела на Сидорова, улыбаясь, несмотря на начинающуюся головную боль.

– Мне хотелось бы, чтоб ты ответила тогда, когда будешь готова, – едва справляясь с собой, сказал Игорь. На самом деле ему хотелось просто крикнуть: «Решай сию секунду!» – но он умел держать себя в руках.

– Тогда завтра утром за завтраком я скажу тебе свое решение! – проговорила Лиза, чувствуя, что на нее накатывается волна сильной головной боли. – Извини, мне все-таки не следовало пить шампанское! Голова просто раскалывается!

– Может, таблетку? – встревожился будущий жених.

– Анальгин с алкоголем? Доктор, вы садист? Лучше я попробую уснуть! – слабым голосом прошептала жертва шампанского.

Они погасили свет. Во сне Лиза снова видела Поташева, она вздыхала, ворочалась, но даже не догадывалась, что этот сон вещий.

Проснувшись утром и приведя себя в порядок, она решила взглянуть на новогодние поздравления, пришедшие по электронной почте. Ей сразу бросилось в глаза письмо Поташева, которое она поспешила прочесть. Пока она его читала, у нее попеременно то мурашки бегали по коже, то слезы подступали к глазам, то рот растягивался в улыбке. Закрыв крышку ноутбука, она ненадолго задумалась, а потом решительно переоделась в спортивный костюм, теплые зимние ботинки, стеганую куртку и, спустившись вниз, сказала маме, что идет гулять с таксой. Маргарита Николаевна сказала, что мужчины готовят барбекю, и пожелала дочке нагулять аппетит. Агата при слове «гулять» мгновенно подставила шею под тонкий кожаный ошейник и терпеливо ждала, когда хозяйка пристегнет поводок. Гулять девушки пошли на берег Днепра, где было солнечно, по-зимнему морозно, но безветренно и, если идти быстрым шагом, то не холодно.

Лизины мысли и чувства устремились к двум мужчинам. Сегодня ей предстояло принять решение. Она должна была окончательно выбрать – либо Сидорова, спокойного, положительного и любящего, либо Поташева, совсем не спокойного, странного, непредсказуемого мужчину, который уже однажды отказался от нее, а теперь вдруг снова возник, как чертик из табакерки. Пытаясь отстраниться от эмоций, Раневская попробовала рассуждать здраво.

Сидоров хороший человек и профессиональный врач. У него есть амбиции, и он наверняка в ближайшие годы будет стремительно делать карьеру. Скорее всего, лет через десять он возглавит отделение, а возможно, и клинику, поскольку обладает всеми качествами, необходимыми руководителю в сфере медицины. С ним она будет как за каменной стеной. Дети, которых Сидоров будет воспитывать так же педантично, как и руководить персоналом своей больницы, станут аккуратными отличниками и не доставят хлопот своим родителям. Кроме бабушек и дедушек, у них будут гувернантки, репетиторы, учителя музыки, танцев и шахмат. На все это Сидоров заработает, и во всем проявятся его внимание и забота. И хотя он трудоголик, семья в жизни Игоря будет занимать больше места, чем работа.

Что касается Поташева, там совсем другая история. Он тоже хороший человек, но уж очень мятущийся. И хотя он, как и Сидоров (а может, даже в большей степени), мастер в своем деле, но он всегда собой недоволен, и от этого его недовольства всем вокруг тоже несладко. Карьера Поташева совсем не интересует. Он может всю свою жизнь руководить архитектурным бюро и даже не стремиться занять тепленькое местечко главного архитектора района или города. Он никогда не станет чиновником и не будет строить вместо старых домов в центре города стеклянные кубы бизнес-центров. Это ему не интересно. Работа для него – главное, и семья никогда не будет для него важнее работы. Да, еще есть друзья, которые тоже очень важны. Они в системе ценностей Поташева стоят на втором месте. Любовь всегда будет занимать почетное третье место. Не золото и не серебро, только бронза.

От этих размышлений на гладком лбу девушки появилась поперечная морщинка. Лиза развернулась и зашагала в обратную сторону вдоль кромки ледяного панциря реки.

Она отшвырнула здравомыслие, ей хотелось рассуждать согласно Экзюпери: «Зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь!»

Ну, не любит она Сидорова, это факт, каким бы замечательным человеком и хирургом он ни был. Любит она Поташева, со всеми его недостатками, сложным характером и другими, еще не раскрытыми комплексами, которых у него предостаточно. Хочет ли она снова ему поверить? А если все будет как тогда, после Венеции? А если он снова из-за своих глупых опасений ее бросит? Ведь тогда она уже не сможет вернуться к тихому и верному Сидорову. Ну и пусть! Пусть она останется одна, навсегда! Зато в ее жизни будут несколько счастливых дней с Поташевым! Разве оно того не стоит – напоить душу до краев любовью и таким трепетом, такой нежностью, которые и не снились никому? Какой тут может быть выбор? И из кого выбирать? Ведь сердце ее уже давно выбрало, она любит… Судя по его письму, он тоже любит ее и все это время любил и страдал, ибо не верил, что может дать ей счастье. А что такое счастье? Это три дня и три ночи в Венеции. Может ли она мечтать о чем-то другом, если знает, теперь уже точно знает, какое оно – счастье? Ее счастье – это Алексей Поташев, которого она вот уже полгода видит в своих снах.

Другого ей не нужно. И она не хочет никого обманывать. Любить Поташева, а выйти замуж за Сидорова – это же нелепо!

Агата стала поджимать лапки от холода и проситься на руки. Лиза спрятала таксочку под куртку так, что наружу выглядывала лишь ее остренькая любопытная мордочка.

* * *

Поезд прибыл на львовский вокзал точно по расписанию. Прибывающие и убывающие поезда были прикрыты крышей металлически-стеклянного дебаркадера, напомнившего Раневской декорации к фильму «Анна Каренина». Лиза быстро спустилась на перрон, где тут же попала в руки Алексея. Он вручил ей цветы – розовые орхидеи в плетеной корзинке. Они держались за руки и рассматривали друг друга так, словно увидели впервые. На Лизе было черное тонкое зимнее пальто из каракульчи с воротником из канадской лисы, которое идеально облегало ее фигуру. Черные узкие джинсы были заправлены в замшевые сапоги на высокой шпильке. На голове ее была асимметричная шапочка из блестящей черной норки с тремя трогательными хвостиками, спускавшимися на плечо из-под большой красивой пуговицы-броши. Из-под шапочки струились локоны золотисто-шоколадного цвета, а зеленые глаза выражали восторг и страх одновременно.

Поташев всматривался в знакомую незнакомку, и у него было такое чувство, будто он вообще ее раньше не видел, потому что в жизни она была во много раз красивее и притягательнее, чем в его воспоминаниях и снах. Она тоже рассматривала его с большим интересом. Ведь именно этого мужчину она любила всем сердцем, хотя видела в последний раз утром в Лидо ди Езоло. Сейчас он был другим, новым и странно незнакомым. На нем была удлиненная куртка оливкового цвета со множеством карманов. Под курткой виднелся теплый шарф цвета сливок, а на голове была шапка-ушанка в тон куртке и с коричневым мехом. Эта шапка рассмешила Лизу, и она расхохоталась, завязав тесемки у Алексея под подбородком. Она так заразительно смеялась, что он, не зная причины, тоже захохотал, а потом их смех был прерван долгим поцелуем.

Оставив вещи в отеле, они отправились в ресторан, где для них накрыли (по предварительному заказу, сделанному Поташевым) рождественский ужин из двенадцати постных блюд, и еще им спели рождественские колядки. Затем они пошли в доминиканский собор на службу, прониклись тихим восторгом литургического действа. После этого им захотелось подняться на башню Львовской Ратуши и увидеть центр города с высоты птичьего полета. Город сверкал, как драгоценная ткань, переливаясь огнями. И в завершении вечера они проехались по центральным улицам Львова в экипаже, который везли две гнедые лошадки.

Ночью, в гостинице, они прильнули друг к другу, и вся нерастраченная за долгие полгода страсть была выпущена на волю.

Уже под утро, засыпая в объятиях любимого, Лиза думала: «Как хорошо, что мы во Львове. Львов. Львiв… Мягкое слово, мягкий говор, тающий вкус кофе на языке. Дело не в архитектуре, смеси готики и барокко, рококо и ампира; дело не в особенном наречии, не в атмосфере музея под открытым небом – театра прошедших времен. Дело в странном ощущении: этот город, где мы побывали, все про нас знает. Может быть, знает недолго – всего несколько дней. Может быть, он нас обманул, показался лучшей своей стороной, а недостатки тщательно спрятал. Но все равно мы уже не чужие…»

На следующее утро после завтрака рождественский трамвайчик повез Алексея и его возлюбленную по городу. Они почувствовали себя гостями короля Галиции Даниила Галицкого, войдя в гостеприимно отворенные для них городские врата. Перед ними предстала городская елка возле Театра оперы и балета, где они фотографировались, корча дурацкие рожицы. Потом они зашли в костел Святой Анны, полюбовались памятником королю Даниилу Галицкому – отцу-основателю города; потешились, разглядывая сувениры на Рождественской ярмарке, угостились сладостями и горячим вином, понаблюдали за фестивалем украинских вертепов.

На площади Рынок они увидели один из главных атрибутов праздника – настоящую рождественскую шопку: большой деревянный макет вифлеемского хлева, в котором родился Иисус Христос. Под шопкой были размещены тринадцать библейских фигур – Дева Мария, Иосиф, ангелы, пастухи, три царя с дарами, вол и осел.

Шопка была «живой», поскольку львовские пластуны, переодевшись в главных персонажей библейской истории, показывали гостям настоящее рождественское действо.

Затем они записались на экскурсию, и их повезли во дворец Потоцких, роскошные интерьеры которого они оценили, зайдя внутрь. Дальше экскурсионный маршрут привел их во Львовскую галерею искусств, а после гид рассказал о жемчужине львовского барокко – соборе Святого Юра.

Львов сразу очаровал киевлян крытыми черепицей уютными домами, башнями, рельефными фасадами, увитыми чугунной вязью балконами, он пытался запутать гостей кажущейся бессистемностью переулков и улиц. Всюду старая, местами совсем старинная брусчатая мостовая – она не очень удобна для транспорта и пешеходов, зато дарит городу еще одну краску давнего прошлого. Они ступали по мостовой, как по музейным трещинкам-кракелюрам, подтверждающим ценность подлинника великого мастера.

Из узких средневековых улиц-рукавов попали на проспект Тараса Шевченко, неожиданно широкий для Львова. Несмотря на зиму, им захотелось посидеть на скамье сквера, понаблюдать за неторопливо текущей львовской публикой, достать из сумки припасенный бутерброд и запить его чаем из термоса, который Алексей взял с собой.

Лиза смотрела на Лешу благодарным взглядом: «И как это он обо всем подумал? Позаботился о бутербродах и о чае! Прямо не любовник, а отец родной!»

Пожилая дама в какой-то сложной шляпке сразу опознала в них приезжих и решила осчастливить рассказом о месте, где они с кощунственной беззаботностью закусывали. Дама поведала им, что, оказывается, улицу эту, как водится, несколько раз переименовывали. Она известна с восемнадцатого века как улица Святого Яна, а позже Академическая. Сто с лишним лет назад здесь протекала река Плотва, потом ее зачем-то упрятали под землю. А до кленов тут были итальянские тополя, их заменили из-за повсеместной напасти – аллергии.

Влюбленные поблагодарили неожиданного гида и продолжили путешествие. Присматриваясь внимательно, пытались понять, что отличает многоцветную людскую реку города Льва от таких же потоков в других городах.

Насмотревшись на толпу, Лиза и Алексей захотели взглянуть на город с самой высокой точки – от Высокого замка. Пройдя мимо Арсенала и памятника Ивану Федорову, забрались вверх и оказались на Замковой улице. Морозный воздух вылетал изо ртов маленькими облачками, и это им отчего-то тоже казалось очень веселым. Смех прерывался поцелуями, но вот показался Высокий замок. Сразу захотелось есть, маленькие бутерброды были лишь закуской перед хорошим обедом. Тем более что тут находился ресторан «Высокий замок». Алексей и Лиза решили попробовать курицу, фаршированную апельсинами. Мало того, что ароматные кусочки спрятаны у нее внутри, она еще и обложена оранжевыми дольками со всех сторон! Румяная корочка, аромат и вкус были восхитительны. Обратно гости двинулись по улице Ужгородской, вышли к храму Святого Иоанна Крестителя и, присоединившись к какой-то экскурсии, слушали рассказ о том, что храм был возведен князем Львом для своей невесты Констанции, дочери венгерского короля Белы IV. Констанция привезла во Львов монахов-доминиканцев и, по легенде, была погребена в крипте храма… По пути они любовались открывшимся видом на центр города. Соборы, башни, костелы, брусничного цвета крыши – Львов сверху напоминал город из сказки Андерсена.

Во Львове главный символ Нового года и Рождества – это дидух, трехметровый сноп пшеницы. Этот символ изобилия и достатка устанавливает мэр города под пение рождественских колядок. Лиза и Алексей оценили этот этнографический символ и снова отправились бродить по узким улочкам старого города.

Внезапно перпендикулярно стене появилось маленькое чудо – настенная скульптурка над входом в заведение «Пьяный кентавр». Мало того, что он маленький, хулиганистый и пьяный, так еще и одет в вышиванку. Кто-то сшил ему маленькую рубашонку, да еще и вышил ее! До чего же хорош! На веселом личике с круглыми глазками выражение «веселья сердечного». Похоже, он не просыхал с рыцарских времен. В руках у кентаврика кружка, на голове коронка – маленький королек средневековья. Вот как надо отдыхать!

Итальянский дворик в Доме Корнякта – это уже Ренессанс. Трехэтажный ажурный зал под открытым небом, легкие аркады-лоджии, балконы-переходы, стройные колонны дворика и каменные плиты, эхом разносящие звук каблучков… Тут река времени делает маленький водоворот. Выйди сейчас на балкон Джульетта с кормилицей – никто не удивился бы. Ну, где ты запропастился, Ромео? Ау!.. «Да, – подумал Поташев, – созданные искусством образы подчас реальнее нас, его потребителей. Тут же, посреди дворика – статуя слепой Фемиды с весами и мечом, чтобы мечта о счастье медом не казалась».

Бернардинский монастырь с его подворьем – живая иллюстрация Дюма. И вновь оживают персонажи, переросшие и свое произведение, и своего создателя. Вот сейчас сюда выйдут четыре мушкетера: Боярский, Смехов, Смирнитский и Старыгин, после фильма Юнгвальда-Хилькевича навсегда оставшиеся в представлениях зрителей д’Артаньяном, Атосом, Портосом и Арамисом. Тут Алексей улыбается загадочно, и они снова начинают целоваться с Лизой, как сбежавшие с уроков старшеклассники. Ей еще предстоит познакомиться с его друзьями, которые подобны мушкетерам из рыцарского романа. Вот удивится!

С площади Рынок ноги сами несут их на Кафедральную площадь. Кафедральный собор Святой Марии – чистая, не замутненная временем готика. Сначала Лиза и Алексей останавливаются у часовни Боимов. Фасадная стена ее напоминает ажурную ювелирную работу. Резьба по камню настолько филигранна, что скорее похожа на иконостас, прихотью архитектора вынесенный почему-то на внешнюю стену часовни.

Быть во Львове и не зайти хотя бы в несколько кофеен – это все равно что быть в Париже и не увидеть Эйфелеву башню. Да, конечно, каждый город рано или поздно порождает легенды, которые со временем превращаются в туристическую банальность, в известную всем визитную карточку: Одесса – Приморский бульвар и Привоз, Киев – каштаны и Крещатик, Львов – кофейни и «кава». Но что поделать, если самые банальные на свете вещи – они же и самые важные: здоровье, счастье, любовь, родители, дети… Так и туристические стереотипы – это сгустки человеческой мудрости, опыт истории. И не стоит впадать в противоположную крайность, считая, что миф о львовских кофейнях – не более чем этнографическая сказочка для заманивания наивных туристов. Итальянский «эспрессо» хорош в придорожном итальянском кафе, а во Львове… Только за чашечкой кофе забываешь о безумном ритме столицы, откуда мы примчались в этот благословенный город. Покой окутывает душу и тело. Глаза и уши прочищаются для того, чтобы яснее видеть и слышать город.

Кофе по-львовски – это отдельная маленькая баллада почти что в средневековом духе. Кофе здесь не просто напиток, а своеобразный ритуал. Вкушение кофе требует вдумчивости и неторопливости, умения насладиться запахом молотых зерен, божественным вкусом черного напитка, невесомыми чашечками из тончайшего фарфора. Кофе вырывает из безумной гонки на выживание, останавливает мгновение, заставляет увидеть красоту интерьера, где вы его пьете. А кофейни во Львове называют «кнайпами».

Как и многие места во Львове, маленькие подворотни, дворики и арки напоминают Косой переулок из романа Джоан Роулинг о волшебном мальчике Гарри Поттере. Ассоциации напрашиваются сами собой, потому что, едва только захочешь во Львове перекусить, всегда находишь какой-нибудь черный страшный лаз, потайную дверцу – и оказываешься во внутреннем дворике, в романтически прекрасном месте. Так они обнаружили, кажется, «Ноев ковчег» недалеко от галереи «Дзига». Так нашли кофейню «Под синей фляжкой» рядом с площадью Рынок. С ней, говорят, связана легенда о привидении, которое по ночам гремит пустыми винными бочками и не дает спать жильцам окрестных домов.

В тупике двора имеется дверь, ведущая в Европу времен правления Габсбургов. Для тех, кто слишком рационален и не верит в возможность путешествий во времени, здесь поставлен пограничный столб с двуглавым орлом. Над порталом по камню вьются надписи на армянском языке. Интересно, что меню набрано по-украински, но шрифтовое начертание представляет собой стилизованную латиницу: шутка для тех, кто понимает. Внутри – губастые портреты испанских Габсбургов, камин, свечи, старые географические карты и устоявшийся запах кофе, пропитавший дерево столов и камень стен. Кофе здесь подают с минеральной водой. Контраст горячего, пахучего, горько-сладкого кофе и прозрачно-чистой воды создает ту необходимую гармонию, о которой мечтаешь, выходя на узкие улицы Львова в надежде попить не просто кофе.

Здесь не говорят «чашечка кофе». Во львовском неподражаемом лексиконе, который киевляне уже немного начали понимать, существует слово особое: оно легко полощется во рту, наполненном кофе. Слово это – филижанка. И вообще, здесь не приглашают «на каву», как в других городах Украины, тут «запрошують на кавусю» или приглашают «зайти до кнайпи на гальбу пива»; ласкают ухо полонизмы местного говора: «горнятко кави, креденс, фотель, пательня».

Как хорошо, что «быстрое питание», покрывшее весь мир уравнительно-пластмассовым удобным сервисом, не сумело поймать в свою сеть львовские кнайпы! Где это было, как называлось заведение – «Світ кави» на Кафедральной, «Цукерня» на Староеврейской?.. Трудно сказать точно, но помнится торжество вкуса жизни, дух интимного застолья – когда кажется, что «кавусю» готовит какой-то древний кофейный бог и при этом «пришіптує шепти та баї»…

После кофейного наслаждения хорошо прогуляться по старым улицам. Ноги сами приводят на площадь Мицкевича, на ней высится памятник Адаму Мицкевичу – один из красивейших памятников творчеству и человеку. Коринфская колонна, наверху светильник, олицетворяющий немеркнущий огонь вдохновения. В нижней части колонны – поэт, глядящий на крылатое существо с лирой в руках. Ангел? Серафим? Неясно, но это явно существо мужского пола: почему-то не муза, а муз… Так рассуждают влюбленные, чувствуя себя немного виноватыми перед Мицкевичем, которого «проходили» в школе и основательно забыли. Увы, такова судьба почти всех классиков: их всегда только собираются перечитать.

Поташев подумал: «Жизнь коротка!.. Нарушай правила… Прощай быстро… Смейся неудержимо… Целуй медленно… Танцуй, будто никто не смотрит… Пой, будто никто не слышит… Люби, будто никто не причинял тебе боль… Ведь жизнь дается человеку один раз… И прожить ее надо так, чтобы там наверху обалдели и сказали: “Ну-ка, повтори!”»

Ему стало весело от таких мыслей, поэтому вслух он сказал:

– Хочу тебя, просто с ума схожу!

– Ты маньяк?! – смутилась Лиза. Но по ее лукавой улыбке было ясно, что ей подобная прямота нравится.

– Ты себе даже не представляешь, до какой степени! – заверил ее возлюбленный; они поспешили в гостиницу.

Насладившись любовью, они лежали в темноте номера, и Поташев рассказывал Лизе о том, как его часто приглашали на всевозможные тусовки и как он от них отказывался.

– Ты только представь себе! Мне все пишут или звонят: «Это только полчаса», «Это займет всего лишь один вечер» и т. д. Но они не понимают, что я не могу дать себе команду отвлечься хотя бы на пять минут и потом сразу вернуться к работе, да и простая встреча может повернуть мои мозги так, что я потом целый день буду не в состоянии вернуться к первоначальному замыслу, к той идее, над которой работаю. Поэтому я часто не иду туда, куда бегом бегут мои коллеги: на всякие там обсуждения, семинары, презентации новых технологий, фуршеты и прочие тусовки. Тебе это кажется странным? Ты меня не одобряешь?

– Лешик! Я тебя понимаю и, конечно же, одобряю! Потому что тот, кто занимается настоящим творчеством, должен заниматься им постоянно, находить в этом свое призвание.

– Слово «нет» делает нас невежливыми, скучными, эгоистичными, антисоциальными, одинокими. Но «нет» – это также и то, что заставляет нас продолжать делать свое дело, не отвлекаясь! – развил он свою мысль.

– А сейчас ты не жалеешь, что тратишь время на меня? – лукаво спросила Лизавета, при этом положила голову ему на грудь и посмотрела прямо в глаза. В свете бра ее глаза казались таинственно-темными, было в них что-то завораживающее.

– Когда я с тобой, я все равно что со вторым собой. Только с лучшим собой, понимаешь? – Он крепко обнял ее, прижал к себе.

– Значит, мы не будем расставаться? – Лиза задала вопрос, который интересовал ее больше всего.

– Ну, разве что во сне! – Он поцеловал ее волосы и стал засыпать.

Женщина тоже погружалась в сон, как в воду моря. И в этой полудреме она жаждала нового дня в чудном городе Львове, где уже наступало утро. Во сне город ей представлялся средневековым рыцарем. И не только потому, что имя его происходит от слова «лев». Он рыцарь, шляхетный пан, аристократ духа. Именно рыцарское (шляхетное) сословие создало одну из забытых ныне ценностей служения, и не только служения своему князю, королю или герцогу, но и Прекрасной Даме.

Шляхетность. Именно во Львове Лизе неожиданно открылись значение и глубина этого слова. Шляхетство (по-польски «szlachectwo») дословно означает «дворянство». В украинском языке это понятие появилось в семнадцатом веке и стало очень многослойным. Составляющие значения «шляхетный» – храбрый, верный, великодушный, учтивый. Шляхетный человек одевается со вкусом и изысканно или, как говаривали в старину, куртуазно. Шляхетное поведение – это умение вести себя свободно, смело и искренне, с честью и чувством собственного достоинства, но при этом с подчеркнутой почтительностью. Именно эти ценности как идеология существовали и развивались со времен Киевской Руси – и стали особым почерком Львова. Каким-то непостижимым образом они не исчезли даже в советские времена.

Львовская шляхетность – аристократическая краска города и в новое время. Здесь не принято говорить громко. В здешних людях присутствует удивительная черта, ныне относимая к разряду реликтовых, – деликатность. Что за город! Он, может быть, единственный из городов нашей страны идентифицирует себя с Историей.

Секрет бессмертия города… Неважно, в чем он проявляется: в элегантных шляпках, врожденной шляхетности или в каменных львах и львятах, наполняющих улицы во всем своем царственном разнообразии. Львы, поразившие Лизино воображение, – огромный прайд, поселившийся в каменных средневековых улочках. Перед входом в ратушу сидят два царя зверей, они держат щиты с гербом города. Въезд во Львов стережет мощный лев-вожак. Городские ворота с военными оборонительными башнями врагов в город не пустят. Но решетки ворот подняты. Львов гостеприимно открывает свои улицы и площади приезжим, а от непрошеных гостей вход в город охраняют два льва со строгими лицами – мордами их как-то даже неудобно называть.

Возле Музея украинского искусства – старый-престарый дедушка-лев, интересно, сколько знает он львовских легенд? На каком-то доме – лев с железным кольцом в пасти и закрытыми глазами. Он спит до тех пор, пока в дом не придет незваный гость и не постучит кольцом в дверь. А вот и молодой крылатый лев на капители рельефной колонны. Да ведь этот красавец перелетел в Галичину из Венеции! Лиза спит, но во сне она раскрывает глаза и радуется, она очарована тем, что этот лев передал эстафету их любви из Венеции во Львов.

Позже, во время прогулки, она узнáет, что этот дом на площади Рынок в приснопамятные времена принадлежал венецианскому консулу и купцу Антонио Массари. Но пока, во сне, она видит еще много зверей: львы-маскароны с похожими на человеческие лицами, львы-кариатиды, поддерживающие балконы, позолоченные музыкальные львы в стиле ампир, украшающие кресла в оперном театре. Сколько опер услышали они за годы службы! Сколько хрупких балерин проводили сонными глазами!

Утро начинается с завтрака в отеле, с непременного кофе, но нет, не «кофе», а «львівської кави, кави з шоколадним пляцком»! Вот с чего начинается их третье утро во Львове. В этот день Алексей решает познакомить свою любимую женщину с друзьями. Но он хочет познакомить их с Лизой не всей компанией, а поочередно, причем так, чтобы она об этом не догадывалась. Пусть для нее это будет сюрпризом, впрочем, как и для его друзей. Он еще в Киеве попросил Портоса забронировать столики в самых креативных ресторанчиках Львова. В такие популярные среди туристов и самих львовян заведения, как «Криївка», «Кафе Мазоха», «Гасова лямпа», «Дім легенд» и другие, в рождественские дни можно попасть, только забронировав столик заранее.

Итак, побродив в лабиринте узких улочек средневекового города, они приходят в «Криївку», где вооруженный человек требует от них пароль! А затем с непередаваемым галицким юмором вопрошает:

– Москалі чи комуністи є?

– Нема! – смеется Алексей. После чего они задорно произносят слова, необходимые для входа в заведение:

– Слава Україні! Вовікі слава!

Их впускают, и они присаживаются за столик, где уже расположился Валерий Белогор со всем своим семейством.

Они заказывают борщ «Перше причастя», и, пока тот поспевает, трое близняшек Белогора рассматривают Елизавету, как витрину дорогого бутика, – красивая и изящная, пахнет чудными духами и сверкает, но что там внутри, пока непонятно. Чтобы скрасить неловкую паузу, Белогор рассказывает анекдот к месту:

– «Куме, не треба лаяти москалів, не всі вони погані». – «Та невже? Назви хоч одного нормального!» – «Ну, ось – Жерар Депардьє…»

Дружный хохот разряжает обстановку. Поскольку Елизавета не знакома ни с названием ресторации, ни с ее военным антуражем, Портос пускается в объяснения, причем близнецам это не менее интересно, чем взрослым.

– «Криївка» – это землянка в лесу, схрон для членов Украинской повстанческой армии. А военный антураж дает представление о тех далеких днях. – Белогор рассказывает, вдохновленный вниманием слушателей. Затем разговор переходит на другие темы.

Лиза задает вопрос:

– А почему вас называют Портосом?

Этот простодушный вопрос вызывает улыбку Татьяны, жены Белогора, и веселый смех девчонок. Он решает ответить на ее вопрос своим:

– А вы знаете, как зовут господина Поташева?

– Алексей! – удивленно поднимает бровь девушка.

– Ничего подобного. Его зовут д’Артаньян, а почему – спросите у него сами.

– Вот, смутил девушку! Какой же ты, Валера, неделикатный! – подмигивает Лизе Татьяна.

– Нас четверо друзей, которые, подобно мушкетерам, не мыслят своей жизни без вкусной еды, выпивки и приключений. Поэтому каждый из нас в чем-то похож на героев Дюма. Портос у нас ресторатор, любит хорошо поесть и выпить. Да и статью, как видишь, он богатырь! А я вот – д’Артаньян, так решили мои друзья, что мне, конечно, лестно, – улыбаясь, рассказал Поташев.

– А где Атос и Арамис? – живо принимая правила игры, спросила Лиза.

– Ты непременно с ними познакомишься! – пообещал д’Артаньян.

И снова они, уже большой компанией, отправились бродить по Львову. Лизе захотелось еще раз увидеть неповторимую часовню Боимов, потом по улице Галицкой они опять вышли на площадь Рынок. Но на этот раз они уже не стали растворяться в праздной толпе, а решили обойти площадь со всех сторон и присмотреться к домам – все они раньше принадлежали знатным горожанам Львова, и каждый дом имел свое название. Им хотелось получше рассмотреть знаковые места – Итальянский дворик, в котором тоже расположено кафе, а также Аптеку-музей. Далее они отыскали улицу Русскую и прошлись по ней до Подвальной. Здесь они вошли в Успенскую церковь, а потом в башню Корнякта (одного из богатейших горожан Львова), посмотрели на памятник Ивану Федорову и на книжный рыночек перед памятником. Лиза тут же оказалась рядом с книжными продавцами и стала листать всевозможные старые издания. Было понятно, что без книги она отсюда не уйдет. Наконец, она подошла к своей компании со счастливым лицом, демонстрируя свою добычу.

– Вот, давно за ней гонялась! А она тут меня ждала!

– Что за книга? – поинтересовался Алексей.

– «Этюды о моде» Александра Васильева! – сообщила радостная обладательница книги.

– А второй там нет? – сразу заинтересовалась Татьяна Белогор и вместе с дочерьми стала прочесывать книжные развалы.

Тем временем отзывчивые львовяне посоветовали гостям города перейти возле памятника Ивану Федорову дорогу, подняться по ступенькам и осмотреть пороховую башню, в которой расположился Дом архитектора. От этих слов встрепенулся уже Поташев. Он стал без удержу фотографировать детей и взрослых из своей компании верхом на спящих львах – символах города.

Портос улучил минутку, когда фотоаппарат был в руках у Раневской, – она снимала двух друзей, – и прошептал на ухо Алексею:

– Старик! Не упусти – шикарная женщина!

День уже близился к закату, когда уставшая от прогулок компания зашла в очередную кнайпу, где четверо друзей обнялись так, словно встретились после долгой разлуки. Арамис, он же Артем Худаня, он же известный в узких кругах донжуан с бородкой-эспаньолкой, был прилично навеселе и, увидев Лизавету, стал декламировать стихи Игоря Иртеньева:

Женщины носят чулки и колготки,

И равнодушны к вопросам культуры.

Двадцать процентов из них – идиотки,

Тридцать процентов – набитые дуры.

Сорок процентов из них психопатки,

В сумме нам это дает девяносто.

Десять процентов имеем в остатке,

Да и из этих-то выбрать не просто.

Раневская, как куратор всевозможных выставок, достаточно много общалась с бесшабашными и хулиганистыми молодыми художниками и потому была совсем не смущена этой поэтической эскападой, вызвавшей смех мужчин и укоризненные взгляды жены Белогора. Пока мужчины общались между собой, а Татьяна, извинившись, отправилась с детьми на квартиру, которую они снимали на время рождественских каникул, Раневская что-то писала в своей небольшой записной книжечке. Поташев отвлекся от беседы с друзьями и спросил у Лизы, что она хочет заказать. На это Раневская предложила «наш ответ Чемберлену», то есть свой поэтический ответ Арамису. Мужчины с интересом воззрились на смелую Елизавету. Она поднялась и звонким голосом прочла:

Носят мужчины усы и бородки

И обсуждают проблемы любые.

Двадцать процентов из них – голубые.

Сорок процентов – любители водки.

Тридцать процентов из них – импотенты,

А у пяти – с головой не в порядке.

В сумме осталось всего пять процентов,

Жаль, что мужчины теперь в недостатке!

Ей зааплодировали не только четверо друзей, но и посетители за другими столиками, оценившие поэтический экспромт Лизаветы. Стоян, он же Атос, выйдя покурить с Поташевым, похлопал друга по плечу и сказал: «Я рад за тебя! Вы – отличная пара!» Арамис же не отходил от Лизы ни на шаг и твердил во всеуслышание заплетающимся языком:

– Эх! Лешка! Ты даже не подозреваешь, как тебе подфартило!

На следующее утро, просматривая sms’ки (звонки были отключены), Поташев прочел: «Срочно выйди на связь. Не могу до тебя дозвониться. У нас случилось несчастье. Зима И. П.»

«Ну вот, – подумал Алексей, – волшебные три дня и три ночи во Львове закончились, начались суровые будни!»

8 Тайна мертвеца

У районной милиции оставалось всего несколько праздничных дней, чтобы передать дело об убийстве Стаса Топчия в вышестоящую инстанцию. Начальник райотдела понимал, что если руководство не увидит хоть каких-нибудь подвижек в деле, то он и его подчиненные получат по полной программе – и одними выговорами не отделаются. Нужен был результат, пусть даже промежуточный, пусть не окончательный, но такой, чтоб было видно: милиционеры выдвинули версию и отработали ее.

Видимо, в этот день милицейская фея решила помочь своим подопечным. Один из оперов задержал некоего Юрия Запорожца – друга детства Стаса Топчия. В тот роковой вечер, когда произошло убийство, он находился в гостевом доме, но именно в момент смерти сына олигарха его вызвали в дом, где он, по его словам, разговаривал со Стасом – тот был жив и здоров. Получалось, что он был последним, кто видел младшего Топчия – буквально за несколько минут до его убийства.

Эта версия показалась вполне крепкой, и оперативники стали выяснять все подробности жизни Запорожца. Оказалось, что дружба между сыном олигарха и сыном почтальонши началась с детства, когда мать Юрия приносила пенсию бабушке Стаса. Их дружба больше напоминала отношения между молодым барином и преданным лакеем. Стас использовал своего однолетку для всевозможных мелких поручений. Ему нужен был оруженосец, и он его получил в лице безвольного, но преданного парня. А для Юрия прислуживание сыну крупного бизнесмена стало неплохо оплачиваемой службой. Как выяснили милиционеры, у Запорожца имелось прозвище – Сто Баксов, которое было одновременно и ценником для услуг порученца Топчия-младшего. Как сообщили милиции старушки-пенсионерки, подружки его матери, жизнь Юры благодаря дружбе со Стасом была вполне завидной. Юрка, по рассказам бдительных соседок, купил себе иномарку, поскольку зарабатывал у Топчиев большие деньжищи, вместе с сынком олигарха бывал в дорогих ресторанах, носил импортные вещи и стал своим человеком в доме самого Топчия! Моральный облик Юрия Запорожца старушки считали самым что ни на есть образцовым, достойным подражания, поскольку он помогал матери подчас деньгами, а чаще продуктами. Всем бы такого сына!

На вопрос милиционеров, не слыхали ли любопытные гражданки о том, чтобы Запорожец когда-нибудь ссорился со своим благодетелем, пенсионерки только руками замахали. Как мог Юрка ругаться со своим кормильцем? Не идиот же он, чтоб от своего счастья отказываться! Нет, категорически заявляли старушки в один голос, Запорожец, хоть и мальчонка из простой семьи, но совсем не дурак и свою выгоду всегда понимал.

Хотя информация соседок в какой-то мере давала представление о характере Ста Баксов, оперативникам нужно было добыть данные в подтверждение своей версии. Разве мало они повидали в своей милицейской практике случаев, когда подобранный, фигурально выражаясь, на помойке полубомж или бывший армейский, школьный или институтский товарищ, которого друг детства обеспечивал работой и заработком, спустя какое-то время решал, что хочет получить все, и убивал своего благодетеля? Таких случаев хоть пруд пруди. Благодарность – самая короткая и быстро растворяющаяся субстанция. Это милиционеры знали без психологов. А еще они знали, что в слабом и забитом существе, почуявшем запах денег, такие амбиции просыпаются, такие кренделя небесные в голове возникают, что всякая логика и всякий здравый смысл улетучиваются напрочь!

Поэтому они не верили ни соседкам, ни матери задержанного, ни самому Запорожцу, который проливал крокодиловы слезы по своему хозяину. А Юркины причитания: «Как же я теперь жить буду?!» – только усиливали их подозрения.

Между тем Аркадий Леонидович Топчий благодаря своему другу-генералу взял себя в руки. Услышав, что в качестве подозреваемого милиционеры арестовали Сто Баксов, он окончательно уверился в том, что смертью сына должен заниматься тот, кто умеет разгадывать сложные загадки.

Зима три дня безуспешно пытался дозвониться до Поташева, и архитектор наконец отозвался. Генерал рассказал ему все – и про убийство Стаса Топчия, и про арест Ста Баксов, и про то, что, скорее всего, дело повиснет глухарем, поскольку в тех кругах, где оно произошло, никто никого допрашивать не будет и причины гибели юного Топчия так и останутся неизвестными. Свою просьбу Иван Петрович выразил коротко и внятно: «Алексей! Тут без тебя не разобраться. В доме на момент убийства были только свои. А свои – это депутаты, жены и любовницы депутатов, крупные бизнесмены, у которых своя служба безопасности и юристы, так что милиции они не по зубам. А ты с этой публикой на короткой ноге. Ты им дома строишь, квартиры и офисы ремонтируешь, подход к ним имеешь! И ты не мент, что для этой публики важно. В общем, когда тебя ждать?»

Поташев задумался. Генерал его не торопил, понимая, что Алексею нужно организовать все дела, чтоб из-за расследования не пострадали архитектурные объекты. Наконец, архитектор отозвался:

– Мне тут кое-кого нужно в Киев завезти, потом решить все срочные вопросы в бюро. Через два дня буду.

– Прибудешь самолетом! – сказал генерал. – Топчий пошлет за тобой свой самолет. Договорились?

– Я бы предпочел «KLM Royal Dutch Airlines»! – сообщил Поташев.

– Не выпендривайся! – ответил Зима и, довольный результатом переговоров, отсоединился.

Перед Алексеем стояла сложная задача. Как преподнести эти внезапные и срочные дела Лизе? Из-за неловкости ситуации и боязни того, что она может решить, будто он снова струсил, он в это утро был особенно внимателен и предупредителен.

– Ты ведешь себя так, словно заранее просишь прощения! Что-то натворил? – насторожилась Раневская.

– У тебя чутье, как у…

– Как у таксы, которая собирается вытащить лису из норы! Признавайся! Я же чувствую…

И Поташев «раскололся». Он не утаил от любимой ничего – ни того, почему его просят заняться этим делом, ни того, что загадки детективного свойства всегда его привлекали. Не умолчал он и о том, что несколько месяцев назад в замке имения «Озерки» был найден скелет в шкафу. Он ожидал самой негативной реакции со стороны возлюбленной, но, к его удивлению, она радостно проворковала:

– Лешик! Это же прекрасно!

– Что прекрасно? – растерялся сыщик-архитектор, чувствующий себя неловко из-за того, что приходится посвящать любимую женщину в подробности сугубо мужских дел.

– Не понимаешь? – загадочно блестя глазами, спросила Лиза.

– Ничегошеньки! – простодушно захлопал ресницами Алексей.

– Ты живешь такой интересной, насыщенной жизнью! Ты не только реставрируешь старые поместья, ты еще и расследуешь преступления, совершенные в этих старинных усадьбах! У меня просто дух захватывает от того, что такое возможно!

Тут Поташев взглянул на свою возлюбленную внимательно. Не разыгрывает ли она его? Он ждал чего угодно: обиды, непонимания, скандала, в лучшем случае равнодушного смирения. А получил вместо этого полное понимание! Нет, так не бывает! Она явно подшучивает, делает вид, что рада, чтобы потом, когда он поверит в невозможное, ударить побольнее… Шрамы, которые оставляют нам близкие, не залечит никто. Они ведь знают, куда бить…

А почему, собственно, он не должен ей верить? Может быть, ей, искусствоведу, такой тонкой, такой изысканной ценительнице и любительнице искусства изобразительного, нравится и искусство разгадывания криминальных загадок?

Алексей смотрел на Лизу взглядом, в котором слились воедино сомнение и робкая надежда. Лизавета, наблюдавшая смену выражений на лице любимого, решила поставить все точки над «і».

Она сказала тоном, в котором не было ни капли сомнения:

– Леша! Я понимаю, что в моих устах это звучит несколько непривычно. Но я обожаю Рекса Стаута, мне нравится Конан Дойл, а старушку Агату Кристи я люблю так, что даже таксу свою назвала в ее честь! В общем, если говорить кратко, я люблю детективные романы. А благодаря тебе я смогу наблюдать детективный роман в жизни! Разве непонятно, что я просто счастлива?

По окончании этого монолога любительница детективного жанра была заключена в объятия и расцелована.

Частный самолет Топчия приземлился на небольшом аэродроме возле офиса компании «Винзавод», где Алексея и Лизу уже ждал синий «вольво», который и доставил их в резиденцию олигарха.

До замка добирались больше часа. Какое-то время ехали молча, погруженные в свои мысли. Неожиданно Раневская предложила:

– Леша, хочешь, я прочту тебе фрагменты моей статьи для журнала «Мир антиквариата»? Там я писала про шкаф.

– Про шкаф?

– Да. Возможно, это тебе пригодится, натолкнет на какую-нибудь мысль.

– Читай, – усмехнулся Поташев.

Девушка открыла планшет и стала читать: «Значительно позже стула, стола и кровати возник шкаф. Произошло это в средние века в готических замках феодальной Европы. Прообразом его служил ларь-сундук, который постепенно вытягивался вверх из-за обилия хранимых вещей и в результате превратился в шкаф, сразу заняв одно из основных мест в мебельной иерархии. Шкафы стали изготавливать в том же стиле, что и готические замки, украшая подобием башенок, колонн и даже деревянной скульптурой. Этот предмет мебели, очень удобный для использования в самых разных целях, стал основателем целой мебельной “династии”. Впоследствии на его основе возник буфет со стеклянными дверцами, когда научились лить стекло большой площади, а потом появился и книжный шкаф. С развитием столярного ремесла и фантазии человека был создан гибрид стола и шкафа – бюро». Лешик, тебе интересно, я тебя не отвлекаю?

– Продолжай, пожалуйста, не отвлекаешь, а вовлекаешь!

– Тогда читаю дальше. «Помимо архитектурных стилей, облик мебели очень зависел и от страны, где она создавалась. Во Франции она была изящной и декоративной, в Германии – прочной, с обильным скульптурным декором, демонстрирующей достаток хозяина, в Скандинавии – удобной и функциональной. А у англичан благодаря мастеру Чиппендейлу даже появился собственный кабинетный стиль, который получил имя своего создателя. Рациональность форм такой мебели из благородного дерева сочеталась с искусным и тонким декором. Подражание чиппендейловскому стилю в Соединенных Штатах Америки получило название колониального стиля в мебели.

Особняком стоят интерьеры Востока, независимые от европейских влияний. В них много плетеных вещей из тростника, веревок или полосок кожи, есть мебель из темного, почти черного дерева. Все здесь низкое, непривычное для европейского глаза: ширмы и пуфики, скамейки, вставляемые одна в другую, маленькие столики.

Россия тоже внесла свой вклад в формирование мебельных стилей. Особенность нашей страны – суровый климат, и жилые помещения, обогреваемые печью, были небольшими, а семьи, проживающие в них, могли состоять из нескольких поколений. Поэтому мебель была многофункциональной. Изобретение русского интерьера – лавки, широкие и длинные скамьи без спинок. Днем на ней сидели несколько человек, а ночью она служила кому-то постелью.

Когда русский быт сравнялся по комфорту с европейским (а в чем-то и превзошел его), интерьеры в стиле русского классицизма обрели свои особенности. В первую очередь их отличал материал – широко использовалась карельская береза с очень красивым рисунком древесины. Интерьеры домов дворян и даже царской резиденции – Императорского коттеджа в Петергофе – не были вычурными, в них отсутствовала излишняя роскошь. Светлое дерево и шелковая обивка мебели, высокие книжные шкафы и широкие письменные столы с матовыми абажурами настольных ламп в кабинетах, стеклянные дверцы буфетов-«горок» в столовой с фарфоровой посудой императорских заводов – все это выглядело очень благородно и функционально».

Она закончила чтение и вопросительно взглянула на Алексея. Он понял ее без слов:

– Пока не знаю, как это может помочь, но у меня возникла одна мысль… О! Мы уже приехали!

Замок уже не выглядел безлюдным – створки ворот открыл охранник, подъездную дорогу к дому чистил дворник, а дверь распахнула горничная. В холле приехавших встретил юрист Денис Билоус. Он за руку поздоровался с Алексеем и кивнул Раневской. В кабинете у Топчия находились, кроме хозяина, генерал Иван Петрович Зима и жена бизнесмена Марта. Топчий сразу приступил к делу, не тратя времени на церемонии. Его речь была прервана только один раз, когда горничная принесла кофе.

– Алексей Максимович! Я пригласил вас по рекомендации моего товарища, Ивана Петровича. Он рассказал о том, что у вас есть способности к распутыванию сложных задач и даже преступлений. Мой юрист, Денис Викторович, не в восторге от принятого мной решения. Но я так решил, и этого достаточно. Я специально собрал здесь всех тех, кто может быть полезен при нашем разговоре. Если нужно составить договор о ваших услугах, я дам распоряжение, документ будет подготовлен. Любой разумный гонорар будет выплачен после окончания расследования. Подождите, не перебивайте меня! Алексей Максимович! Ваша задача узнать, кто убил Стаса и за что. Вся помощь, какую я только в силах оказать, будет вам оказана. В вашем распоряжении любые ресурсы – транспорт, персонал, оплата проживания в гостинице, питание, услуги экспертов и техника. Любое содействие, вы слышите, любое!.. Кажется, я высказался вполне ясно, и теперь мне хотелось бы услышать вас, Алексей Максимович.

Поташев встал с кресла, подошел к окну, посмотрел на заснеженный парк усадьбы «Озерки» и заговорил четко и ясно:

– Принимаясь за ваше дело, я не могу дать никаких гарантий, но приложу максимум усилий. Я хочу спросить вот о чем. Судя по тому, что мне успел рассказать Иван Петрович, убийство вашего сына произошло в доме, полном гостей. Все эти люди – либо ваши друзья, либо партнеры по бизнесу, посторонних среди них не было. Поэтому напрашивается вывод, что это сделал кто-то из них. Вы готовы к такому повороту?

– Я много думал об этом и пришел к выводу, что тем более хочу знать: кто из них, из тех, кого я и моя жена считали близкими людьми, мог убить нашего сына?

– Милиция арестовала Юрку Запорожца! – вступила в разговор Марта Топчий. – Но это только доказывает беспомощность наших правоохранительных органов. Юрочка был предан Стасику, как собака! – Женщина приложила к глазам платок, затем высморкалась. Взглянув на мужа, добавила: – Не волнуйся, Арик! Я держу себя в руках!

– Аркадий Леонидович! – спросил Алексей. – Что дало расследование по делу скелета в шкафу, который мы с вами обнаружили еще осенью?

Топчий нетерпеливо вскочил и, сдерживая свой гнев, стал расхаживать по кабинету, от письменного стола красного дерева к звуконепроницаемой двери.

– Меня совершенно не интересует скелет какого-то бомжа, как утверждают менты! Я прошу вас, Алексей Максимович, не отвлекаться на всякую несущественную бытовуху. Пусть ею занимается местная милиция. Я не стал бы вас приглашать для того, чтоб вы выясняли всякую постороннюю ерунду!

На этом общий разговор закончился. Поташев, однако, счел нужным добавить, что ему будет помогать Елизавета Александровна, – на это последовал равнодушный кивок со стороны Топчия.

Затем Аркадий Леонидович попросил всех покинуть кабинет, а Алексея – остаться. Лиза по приглашению Марты отправилась на ее половину, Зима с Билоусом прошли в каминный зал, им нужно было закончить еще один документ для передачи Поташеву.

Топчий, несколько замявшись, что было на него совсем не похоже, просительным тоном произнес:

– Алексей Максимович! Мне бы хотелось, если вы позволите, встретиться с вашей матушкой.

Эта просьба вызвала у Поташева удивление, особенно подчеркнутое словом «матушка», почерпнутым из лексикона девятнадцатого века.

Однако бизнесмен не стал дожидаться вопросов со стороны архитектора, а поспешил объяснить:

– Видите ли, Алексей Максимович, когда вы еще только приступили к реконструкции дома, вы предложили провести экспертизу относительно рода Мавродиных. Их родословная, предки, благотворительная деятельность, герб. Ваша мама, историк, специалист по геральдике, нам это все подготовила. И, если помните, мне эта ваша инициатива очень понравилась.

– И все же я не понимаю, зачем… – попытался вклиниться в монолог Топчия Поташев.

– Не перебивайте, дослушайте, Алексей Максимович! – как можно мягче добавил бизнесмен. – Я и сейчас очень рад, что доподлинно знаю, кто владел этим строением в позапрошлом веке, и сам, заметьте, сам попросил вас заново отреставрировать старинный герб рода Мавродиных. Но у меня появились некоторые вопросы, и ответы на них, вероятно, может дать ваша мама – как ее имя-отчество?

– Нина Анатольевна.

– Не могли бы вы переговорить с Ниной Анатольевной, чтобы она назначила мне встречу? Желательно поскорее!

– Хорошо. Я сейчас ей позвоню.

Поташев позвонил матери и договорился с ней о встрече с Топчием.

В это время Марта и Лиза вели задушевные женские разговоры. Горе изменило жену алкогольного магната. От прежней спесивой и высокомерной дамочки не осталось и следа. Была просто женщина, искавшая поддержки у окружающих в трудный для нее час. Она завела разговор о картинах, которые усилиями Раневской были атрибутированы с помощью компетентных сотрудников музея.

– Вы не поверите, Елизавета Александровна… – начала Марта Топчий.

– Можно просто Лиза! – улыбнулась девушка.

– Да, да, Лизонька! Вы не поверите, но мой знакомый антиквар Пинский (в антикварных кругах его каждая собака знает) убедил меня, что эти подделки на самом деле – настоящее сокровище!

– Это как? – удивилась искусствовед, видевшая такую реакцию впервые. Ведь подделки были куплены за большие деньги!

– Дело в том, что этот… ван Меегерен, фу, не выговоришь, великий фальсификатор, он через пару-тройку лет, по словам Пинского, вырастет в цене в разы! А классики, все ваши Хальсы и Веермееры…

– Вермееры… – поправила хозяйку замка Раневская.

– Да, я и говорю, Вермееры, все они краденые из музеев и, кроме головной боли, ничего не принесут! Нас же по судам затаскают! – округлила глаза жена олигарха.

– А вы знаете, Марта Васильевна, он прав, этот ваш Пинский!

Лиза поняла, что ловкий выжига Пинский не только продал фальшивки по цене оригинала, но еще и убедил покупательницу, что эта сделка ей выгодна! Ну и плут! Однако, с точки зрения Раневской, все, что шло на благо музеям, было правильно. И пусть все получат то, что им положено. Марта Топчий пусть любуется ван Меегереном, а в музеях посетители смотрят на Хальса и Вермеера!

Алексей встретился с Лизой в каминном зале. Он взглянул на герб и подумал, что его маме будет даже интересно побеседовать с Топчием. Навстречу им стремительно вышел Билоус и протянул Алексею распечатанный список гостей того злополучного вечера. Список был полный, с телефонами и адресами каждого из гостей. Кроме того, Билоус отдал Поташеву план помещений с поминутным описанием, где именно находился каждый из гостей во время торжества. План успели составить районные опера, хотя толку им от него никакого не было. Архитектор взглянул на бумаги и попросил:

– Денис, подготовьте мне, пожалуйста, список людей, работавших в замке…

Расторопный юрист мигом достал из своей папки еще один листок. Но «сыщик» удивил его:

– За этот список спасибо, но вы не поняли, мне нужен список трехлетней давности. Кто работал у Топчия в усадьбе три года назад? Кто постоянно проживал здесь? Сделаете? Вот и хорошо. Мы сейчас пройдемся к гостевому домику, пусть хозяин будет в курсе, предупредите его, о’кей?

Когда они вышли на свежий воздух, Лиза несмело спросила:

– С чего ты собираешься начать?

Он улыбнулся ей и ответил:

– С посторонней ерунды!

С этими словами Поташев направился к строению, которое называлось домиком для гостей или флигелем.

Слово «флигель» пришло из немецкого языка в русский благодаря немецким архитекторам, которые так называли второстепенные пристройки; «flugel» означает крыло. Обычно в дворянских усадьбах флигеля были небольших размеров по отношению к главному зданию. В старинной усадьбе Мавродиных флигель когда-то примыкал к основному зданию, но со временем совсем разрушился, поэтому архитектурное бюро Поташева решило сделать его отдельно стоящим. Здесь ничто не сковывало архитектурную фантазию, и потому флигелек получился сказочным, ярким. Стены выкрасили в розовый цвет, островерхую черепичную крышу – в коралловый, на окна повесили веселые шоколадные ставенки. Флигелек был похож на домик из сказки Андерсена.

Внутри домика было несколько спален для гостей, большая кухня и объемный погреб, где хранились запасы овощей, фруктов и вин. Все это было сделано на тот случай, если приедет большая компания гостей и кто-то захочет остаться на уик-энд. Постоянно во флигеле жили двое – горничная и охранник, муж и жена. Дворник и садовник были приходящими работниками из небольшой деревни Озерки, давшей название усадьбе. Поташев решил, что пора познакомиться с обитателями флигеля.

Сторожем усадьбы был сорокалетний Григорий Кусочкин. Топчий по телефону предупредил его о визите Поташева. Когда Григорий открыл дверь домика, его гладко выбритое лицо не выражало никаких эмоций. Глубоко посаженные глаза смотрели равнодушно, без желания угодить непрошеным гостям. Это был крепкий мужичок с большими натруженными руками и сутулой спиной. Он проводил посетителей на кухню и начал разговор первым:

– Я уже милиции все про тот день рассказывал. На территорию, кроме гостей, никто не заезжал. Да и вообще, у нас вся местность камерами просматривается. Никаких чужих не бывает, муха не пролетит. – Все это было сказано со странной смесью абсолютного равнодушия и рвения служивого человека.

– У кого пленки с камер?

– Милиция забрала просматривать! А чего там смотреть? Машины заехали, машины уехали, и все кино! – Григорий развел руками.

– Вы не могли бы позвать вашу жену? Мы с ней тоже хотели бы побеседовать. – Тон Поташева был доброжелательным.

Этим людям он собирался задать очень важные вопросы, и ему очень не хотелось, чтобы его воспринимали как докучливого дознавателя. По роду своей деятельности он много общался со строителями и знал, что такие люди отвечают искренне только тогда, когда чувствуют расположение к себе и не видят в собеседнике высокомерия. Поэтому архитектор решил продемонстрировать Григорию, что уважает его и разговор с ним доставляет ему удовольствие.

– Я так понимаю, вы тут не только сторож, а еще много чего по усадьбе делаете?

Выражение равнодушия мигом слетело с лица Кусочкина. Он приосанился и принялся перечислять:

– Значится, так. Водопроводные всякие работы, клапаны, прокладки там всякие, это я умею; еще электрика, если где лампочка перегорела или коротнуло; маленько по столярному делу понимаю – когда нужно было отсюдова в хозяйский дом некоторые продукты подвезти, я санки смастерил; ну, и по мелочи, это когда Аркадий Леонидович захотел птичий двор завести, чтоб куриным мясом и крольчатиной кормиться, то я и это дело умею, а как же, мы ж деревенские.

В этот момент дверь кухни открылась и на пороге показалась его жена, лицо ее выражало явное беспокойство.

– Добрый день! Вас как зовут? – спросила Лиза. Она так естественно вступила в разговор, что Алексей улыбнулся.

– Галя, – пробормотала Кусочкина, вопросительно взглянув на мужа.

– Архитектор со своей помощницей меня расспрашивают, какую я работу по дому делаю. Ну и про тот день, – отрапортовал сторож жене, и сразу стало понятно, кто глава семьи Кусочкиных.

– Галина! Меня зовут Лиза, давайте мы посмотрим дом, я здесь впервые, а потом спустимся вниз и чайку попьем вместе.

Женщины поднялись на второй этаж, где Галина взяла на себя роль гида.

Раневская зашла вслед за горничной в первую маленькую спальню гостевого дома и вздохнула про себя. Архитекторам поташевского бюро удалось создать гармоничный и удобный интерьер спальни, несмотря на то, что это было непросто в помещении небольшого размера. Визуально пространство маленькой спальни было расширено при помощи зеркал: одно зеркало перед кроватью создавало иллюзию большей площади, а применение нескольких маленьких зеркал добавляло пространству визуальный объем. Судя по всему, поташевцы пренебрегли рекомендациями фэн-шуй. Приверженцы фэн-шуй при оформлении интерьера спальни не разместили бы зеркала так, чтобы, лежа в постели, можно было видеть свое отражение. И напрасно, поскольку зеркало над кроватью не только создает иллюзию большого помещения, но и придает спальне дополнительное эротическое очарование. Так думала Елизавета, любуясь множеством орхидей, украшавших подоконники и маленький журнальный столик.

В другой спальне, тоже готовой принять гостей, наличие нескольких контрастных цветов подчеркивало размеры предметов, но не акцентировало внимание на реальных размерах помещения. Все декоративные элементы комнаты были построены на мотивах маковых букетов. Росписи алыми маками, соломенные абажуры на прикроватных лампах – тоже с букетиками маков и ромашек, украшенные маками шторы и чайный сервиз на подвесной стенке… Спальня была выполнена в стиле богатого сельского коттеджа где-нибудь на берегу Адриатического моря.

Еще одна спальня, явно мужская, была выдержана в морском стиле. Сочетание белого и синего цветов, мелкая полоска синего тона – все это делало комнату красивой и уютной. Здесь максимально использовались вертикальные пространства, легкие навесные полки со множеством приятных для мужчины мелочей: зажигалка в виде бочонка с пивом, сувенирный парусник, морская фуражка. А изголовье кровати украшал руль пиратского судна.

Так, переходя из одной гостевой спальни в другую, женщины подошли к последней двери в длинном коридоре.

– Это наша комната, – скромно заметила Галя.

– Ой! Вы тут живете! – округлила глаза Лиза. – Надо же, как интересно! А я думала, в этом доме только богатые гости ночуют!

Расчет был правильный. Галина с гордостью открыла дверь перед помощницей архитектора – пусть убедится, что и простые люди живут красиво и опрятно!

Комната Кусочкиных была оформлена в стиле «сельский гламур». Все, что Григорию и Галине казалось шикарным в их простодушном желании уюта, было представлено в небольшой комнате. На стене висел ковер, на ковре – два портрета пожилых людей, наверняка родителей Гали, чуть ниже находилась свадебная фотография супругов Кусочкиных. На трюмо, кроме нескольких тюбиков крема, лака для волос, фена и коробочки для украшений, стояли фотографии самих Кусочкиных и их сына, сделанные в разные годы – на самой первой лежал на животике грудничок, с последней серьезно смотрел паренек лет шести с робким веснушчатым личиком.

– Это сын ваш? – спросила Елизавета.

– Сыночек наш, Мыколайчик! – сказала Галина, и у нее на глаза отчего-то навернулись слезы.

– Извините, я что-то не так спросила? Я вас обидела? – переполошилась гостья.

– Та не, вы не так пойняли! Просто я соскучилась за ним, давно не бачила! – От волнения Галя стала добавлять в свою речь все больше украинских слов. – Вин там у бабы, сам, а мы тут! – объясняла она девушке.

– Так Озерки же близко, вы можете навещать его! – удивилась Раневская.

– Та вин не в Озерках, мы його от греха подальше до другой бабы, до моей матери у Лукашевку видправили.

– Так ему там, у другой бабушки, разве плохо? – совсем запуталась Раневская.

– Та наче ж непогано! Але ж це село постановили исключить из реестра. Тобто села не буде! А наша баба переезжать не хоче! Там их старых та малых семь душ осталося! И наш Миколка з ними, у ликвидованному сели! – Женщина горько заплакала.

– Успокойтесь, Галочка! Что ж вы так, прямо смотреть на вас жалко! Перевезите сына либо в Озерки, либо сюда, к себе! Ваши хозяева здесь бывают наездами, он им не помешает!

– Якбы не той аспид, мы б так и зробылы! Так вин чуть не згубив нам дитину! Тому й видправили подали!

Внезапно до Галины дошло, что она делится сокровенным с совершенно чужим человеком, пусть и помощницей архитектора, но не дай бог та проговорится хозяину. Галина схватила Лизу за руки и стала ее умолять ничего об их разговоре не рассказывать Топчиям. Иначе они могут не только места лишиться, но и навлечь на себя гнев «самого»! А страшнее этого ничего быть не может!

Раневская обещала молчать и ни слова не говорить ни бизнесмену, ни его жене. Но про себя решила, что Алексею расскажет обязательно.

Попрощавшись с Кусочкиными, сыщик-любитель и его добровольная помощница отправились к воротам, где их уже ждала машина, готовая везти своих пассажиров в любом направлении. По указанию Поташева они направились в Одессу.

* * *

На табличке солидной двери академического института значилось, что работает за этим порогом завсектором генеалогии и родовой геральдики, доктор исторических наук Нина Анатольевна Поташева. Кабинет ученой дамы был весь заставлен стеллажами, на которых в строгом порядке стояли подписанные и пронумерованные папки и книги по разным историческим дисциплинам. В данный момент хозяйка кабинета держала в руках книгу по филобутанистике – науке о коллекционировании и изучении форменных и простых пуговиц, их внешнем виде, надписях, символике изображений, материале, месте и времени изготовления. По вопросам старинных пуговиц Нина Анатольевна тоже консультировала коллекционеров, да и сама получала большое удовольствие от изучения этих крошечных предметов.

В дверь постучали. Нина Анатольевна произнесла: «Войдите», и в кабинете появился Аркадий Леонидович Топчий собственной персоной. В руках он держал роскошный букет алых роз. Представившись, он извинился перед Ниной Анатольевной за то, что отвлек ее от работы, но она перебила его:

– Аркадий Леонидович! Оставьте, пожалуйста, эти китайские церемонии! Вы же пришли со мной говорить о предмете, которым я занимаюсь профессионально уже тридцать с лишним лет. Значит, вы меня вовсе не отвлекаете, а как раз наоборот, привлекаете! – Она обезоруживающе улыбнулась, чем сразу покорила Топчия.

Хотя Поташева знала, что разговаривает с одним из самых богатых людей страны, в ней не было ни преувеличенного внимания к посетителю, ни высокомерия ученой дамы. Для своих лет хозяйка кабинета выглядела потрясающе. Своим мужским чутьем Топчий почувствовал, что календарный возраст Нины Анатольевны можно не принимать в расчет. Перед ним сидела вечная красавица, и ему, как специалисту по драгоценным коньякам, было понятно, что эта женщина не увядала с годами, а становилась все интересней. Как у благородного вина, внешняя и внутренняя красота объединились в ней и создали нечто особенное. Она не была ученым сухарем, а напоминала Топчию один из самых дорогих его коньяков.

– Итак, вы пришли проконсультироваться по гербу Мавродиных, – перешла к делу Нина Анатольевна.

– Да, но прежде всего я хотел бы понять, из каких источников вы получаете информацию об аристократах, их гербах и о том, как и за что они получали дворянские титулы.

– В таком случае, Аркадий Леонидович, давайте начнем с самого начала. В России герольдия учреждена в 1722 году как государственная структура, ведавшая делами дворянского сословия. В ее обязанности входило составление дворянских списков, наблюдение за несением дворянами государственной службы, объединение в дворянское сословие лиц, достигших соответствующей ступени Табели о рангах, составление гербов. В восемнадцатом веке Герольдмейстерская контора представляла собой одну из структур Сената. С 1800 года герольдия получила статус коллегии. Пока все понятно?

– Пока да, – улыбнулся бизнесмен.

– Идем дальше. После министерской реформы 1802 года герольдия находилась в подчинении непосредственно у генерал-прокурора Сената. Герольдия состояла из ряда экспедиций: отыскание и причисление к дворянству, перемена фамилий, гербы; производство в чины; ревизия определений дворянских депутатских собраний и прочее. С 1832 года ей также были переданы дела о почетном гражданстве. В ведении герольдии находилось издание адрес-календарей. Из российских территорий вне сферы контроля герольдии находилось только Великое княжество Финляндское.

– А после революции?.. – заволновался Топчий, испугавшись, что вся информация была уничтожена большевиками.

– Все сейчас расскажу, – улыбнулась Поташева. Ее нисколько не смущало нетерпение винного магната. – В мае 1917 года Департамент герольдии Правительствующего Сената был переименован в Третий департамент Сената, упраздненный 22 ноября 1917 года. Но уже 13 апреля 1918 года постановлением наркомата юстиции Гербовое отделение было преобразовано для научных целей в Гербовый музей. С 1 июня 1918 года этот музей находился в ведении Главного управления архивным делом. Все его материалы хранились в ЦГИА СССР.

– Это при Союзе, а что на сегодняшний день? – Виноторговец стал демонстрировать признаки нетерпения.

– Указом Президента Российской Федерации, – невозмутимо продолжала Поташева, – была образована Государственная герольдия при Президенте Российской Федерации.

– И что это значит?

– Это значит, уважаемый Аркадий Леонидович, что вопросы истории герольдии, ее учреждение и занятия, личности герольдмейстеров и составление Гербовника дворянских родов – все это не досужие домыслы ветхой старушки, а серьезная наука.

– Никакая вы не «ветхая старушка»! – возмутился Топчий совершенно искренне.

– Ладно. Принимается. В любом случае вы теперь понимаете, что мое исследование рода Мавродиных опиралось на абсолютно достоверные документы. Что вас интересует?

– За что купцы Мавродины получили дворянство?

– Подайте, пожалуйста, вон ту папочку с третьей полки. Видите надпись «Благотворители-меценаты»? Это как раз то, что нам нужно. – Поташева стала перебирать документы, находящиеся в этой папке.

– Мне было бы интересно узнать не только о Мавродиных, а об общей практике того времени, – пояснил Топчий. – Ведь Ставр Мавродин не был исключением? Не он один получил дворянство за благотворительность?

– Совершенно верно. Была такая тенденция. Вот, я вам прочту: «Благотворительность одесских предпринимателей-купцов вызвана к жизни не только крупными капиталами и стабильными доходами. Она обусловлена такими причинами, как нравственные убеждения, благородное желание внести свой личный вклад в изучение природных богатств, истории и этнографии народов юга России, в развитие экономики и культуры родного края, христианское милосердие, человеколюбие (помощь нищим, слабым и убогим). Нельзя игнорировать и такие мотивы, как личные амбиции, тщеславие, желание увековечить себя в благих делах, в сознании общества, в исторической памяти потомков. Например, наследники С. П. Мавродина открыли в Одессе частную библиотеку, которую обеспечивал капитал в двадцать восемь тысяч рублей, пожертвованный Мавродиным. Двери ее читального зала вместимостью более трехсот человек были открыты для всех».

– Был и расчет, – добавила историк, – благотворительностью заслужить звание почетного гражданина города или орден. Многие купцы мечтали о жалованном дворянстве. Но, что касается Ставра Пантелеймоновича, то вот выписка о пожертвовании на лечебные заведения – больницы, аптеки, Общество врачей Одесской губернии, фельдшерскую школу. Его деятельность привела к существенному улучшению здравоохранения, что особенно ценно.

– Значит, именно за это ему и было пожаловано дворянство?

– Ну, по всем документам очевидна его социальная активность. Он проявлял большую энергию для привлечения дополнительных средств в учреждения социальной сферы. По его инициативе создавались попечительские советы при учебных заведениях, больницах, приютах и богадельнях. Вот, почитайте!

Топчий углубился в изучение документов. Его собеседница поднялась и стала поливать фиалки, горшками с которыми были заставлены широкие подоконники ее кабинета. Подаренные розы она поставила в вазу на высокой тумбе, чтобы цветы украшали собой все небольшое пространство ее ученой кельи.

– Что же было дальше? – спросил Топчий, убедившись в обширности благотворительной деятельности семьи Мавродиных.

– Дальше было составлено прошение на высочайшее имя и отправлено в Санкт-Петербург. В самом начале двадцатого века дворянство Мавродиным было пожаловано – и встал вопрос о гербе.

– Вот с этого места поподробнее, прошу! О гербе рода Мавродиных я хочу знать все!

– Аркадий Леонидович! Гербы – это моя профессия, говорить о них могу бесконечно. Поэтому вам придется меня останавливать! Итак, само пожалование дворянства первоначально предполагалось в виде пожалования герба. Герб можно определить как композицию символов (эмблем), поясняющих происхождение, заслуги и современный статус рода. Герб закреплял право на потомственное дворянское достоинство и родовые титулы, визуализировал их. Внимание к родовым гербам усилилось и их составление активизировалось после утверждения Табели о рангах, установившей в общем порядке возможность выслуги потомственного дворянства.

– Это все невероятно интересно! А что там с гербом Мавродиных? – не удержался бизнесмен. – Давайте ближе к сути!

– Сейчас самая суть и начнется! – терпеливо сообщила доктор наук. – Дело в том, что для приобретения гербом законной силы требовалось, чтобы, во-первых, версия («легенда» по геральдической терминологии) происхождения и заслуг рода была доказана или по крайней мере официально признана; во-вторых, герб был составлен с соблюдением строгих правил геральдической науки; в-третьих, герб был утвержден императором и формально зарегистрирован.

– Во как! – не смог скрыть удивления посетитель.

– А вы как думали? В соответствии с этими положениями обычно подготавливались и представлялись для утверждения красочный рисунок герба, его описание с истолкованием и справка по истории рода.

– Хорошо. Это я понял. А скажите, Нина Анатольевна, рисунок герба готовится по каким-то правилам? Или можно рисовать что угодно?

– Ни в коем случае. По правилам геральдики родовой герб состоял из боевого щита, шлема, короны, мантии, намета (цветных украшений, образующих фон герба), щитодержателей, девиза и других, менее существенных элементов. При их изображении могли употребляться восемь красок: золотая, серебряная, красная, голубая (лазоревая), зеленая, пурпурная, черная и белая (при изображении человека разрешалось использовать телесный цвет). Первые две обозначали металлы, остальные – эмаль (финифть). Одно из правил геральдики запрещало накладывать металл на металл и финифть на финифть. Это означало, что на металлическом поле могли быть изображения только из финифти (и наоборот). Щит, являвшийся главной частью герба, мог быть нескольких форм. Правила геральдики также запрещали какие-либо надписи в гербе. В частности, нельзя было указывать имя или фамилию обладателя герба, что, казалось бы, могло снять все проблемы при его распознавании. Указывался лишь девиз – краткое изречение (иногда латинское), характеризующее жизненные принципы и цели представителей рода. Обычно девиз помещался на ленте под щитом.

– Да, как на гербе Мавродиных. Девиз на золотой ленте червлеными буквами: «Преданностью и любовью». Кому были преданы и кого любили?

– Аркадий Леонидович, вы сами прекрасно знаете, не стройте из себя студента-неуча!

– Знаю, знаю, Нина Анатольевна. И вот что меня больше всего беспокоит. Почему рисунок герба Мавродиных в точности повторил убийство моего сына?

– Боже мой! Ваш сын убит?! – Поташева прижала руки к груди в изумлении.

– А разве ваш сын вам не сказал? – Бизнесмен недоверчиво посмотрел на Поташеву.

– Нет. Он только попросил меня проконсультировать вас, и все. Примите мои глубочайшие соболезнования! И давно это случилось?

– На Рождество. Но давайте не будем отвлекаться на эмоции, прошу вас, Нина Анатольевна! Мне теперь нужны не эмоции, я хочу разобраться в причинах гибели сына, поймите! Давайте еще раз пройдемся по гербу.

Поташева достала из папки рисунок герба рода Мавродиных. Тот самый герб, который находился в зáмке, в большом зале над огромным бальным зеркалом, привезенным прямо из Венеции по заказу алкогольного магната. Убитый горем отец ничего не видел, кроме отрубленной головы мавра с золотыми серьгами в ушах.

– Вы не поверите, Нина Анатольевна! Моему сыну точно так же отрезали голову, и в ушах моего Стасика были почти такие же серьги, как у этого мавра! – Топчий не выдержал напряжения, на его глазах выступили слезы.

Поташева захлопотала вокруг плачущего бизнесмена – налила ему воды, достала из сумочки лекарство, заставила его принять.

– Что это? – спросил он, послушно проглотив маленькие оранжевые таблетки.

– Обыкновенная валерьянка, я всегда перед защитой моих аспирантов принимаю. – Она участливо посмотрела на Топчия: – Ну что, вам лучше?

– Простите, Нина Анатольевна! Не сдержался, нервы ни к черту! – пробормотал он в свое оправдание.

– Аркадий Леонидович, я вижу, вы еще что-то хотите спросить. – Ее глубокие карие глаза смотрели на гостя проницательно.

– Хотел. Но не хотел показаться смешным, чтобы вы не приняли меня за… того…

– Я вас слушаю и ничего плохого не подумаю, – спокойно сказала Поташева.

– Не могло ли быть у Мавродиных какого-то родового проклятия, которое перешло на мою семью? – Сейчас Топчий меньше всего был похож на уверенного хозяина жизни, каким он вошел к ней в кабинет. Перед Ниной Анатольевной сидел убитый горем несчастный отец, который повсюду видит тайные знаки свершившейся трагедии.

– Вот что я вам скажу, – медленно проговорила доктор наук. – Я историк. История – это такая наука, которая опирается на даты, документы, факты. К моему большому сожалению, историю постоянно переписывают политики. Но, тем не менее, в нашем деле специалисты всегда опираются на определенные архивные данные. Того, о чем вы спрашиваете, в архивах нет. – Поташева помедлила с ответом. – Но если вы хотите получить дополнительную информацию, попробуйте связаться с потомками Ставра Пантелеймоновича, возможно, сохранились какие-то устные истории, которые передаются из поколения в поколение…

– А где я могу с ними встретиться? – Искра надежды вспыхнула в глазах Топчия.

– Я выпишу и перешлю вам по электронной почте координаты потомков семьи Мавродиных. Они вернулись в Грецию, на свою историческую родину, сразу после начала революции. Вы сможете расспросить их. Думаю, они вам скажут, если что-то подобное было в их роду.

Аркадий Леонидович тепло попрощался с Ниной Анатольевной. После разговора с ней ему стало легче, словно она сумела облегчить груз его горя.

* * *

Поташев с детства любил Одессу. Здесь был особенный микроклимат, напоенный юмором, и самоиронией, и бесшабашностью. И это не случайные черты города, потому что каждый одессит считает свой город и себя лично центром мировой культуры. Каждая одесская бабуля знает, где жил Куприн, венчался Бунин и с кого срисовали Остапа Бендера.

А одесская еда, одесская кухня? Особый миф, взлелеянный на протяжении двух веков чисто одесским космополитизмом. Здесь украинский борщ мирно соседствует с русским зеленым, а завезенные из Турции баклажаны просто жить не могут без попавших сюда из Италии помидоров. Ну и, само собой разумеется, еврейская фаршированная рыба дружит с болгарским сладким перцем и брюссельской капустой. Перечислять же названия изысков сладкого стола – все равно что составлять список географических наименований Европы и Азии.

Алексей с Лизой зашли в маленький одесский ресторанчик, где к их столику подошла необъятных размеров официантка лет пятидесяти.

– Можно попросить меню?

– Я вам и без меню скажу: отбивные, варенички, пельменички, сосисочки.

– Пожалуйста, две порции отбивных и кофе.

Спустя пару минут из кухни вышел молодой повар и поверг их в изумление вопросом:

– Вам картошечку поджаренную сильно или не очень?

– Э-э-э… Средне.

– На мой вкус?

– Да.

Когда все было приготовлено, он сказал:

– Вот картошечка с отбивной и два салатика.

– Мы не заказывали салаты…

– Вы не заказывали, я помню. Но я подумал: картошечка с отбивной – и без салатика?

На десерт:

– А вот ваш кофе, сладкий для дамы, простой для мужчины. У нас еще есть тортик, вы такого не ели.

– Торта не надо. Мы худеем.

– Вы будете жалеть всю жизнь.

– Куски большие?

– Малюсенькие, но вкус – оторваться невозможно.

Отказаться тоже было невозможно. После трапезы, когда гости отдали должное всем шедеврам кулинарии (а это действительно были шедевры), к ним по их просьбе вышел шеф-повар. Они выразили свой восторг и спросили: как ему, мужчине, удается готовить так, что редкая женщина может с ним сравниться? На что одесский мастер ответил: «Когда женщина готовит, о чем она думает? Она думает о том, что нужно стирать, убирать, ребенок принес двойку, а муж не помогает. А когда готовит мужчина, он думает: “Чем бы мне их удивить?”»

Пожалуй, это самый короткий и точный ответ на вопрос, почему лучшие в мире повара – мужчины.

Тетя Циля – так представилась официантка – кричала вслед посетителям:

– Приходите еще, будут сказочные варенички…

В Одессе умереть с голоду не получится. Можно сколько угодно спорить о тонкостях французской кухни, о неожиданной прелести китайской, о натуральности японской или о здоровой обстоятельности немецкой… Все они теряют свое обаяние, если вам посчастливилось трапезничать в Одессе. Кто-то из великих говорил, что пища лишь тогда способна пробудить в нас чувство наслаждения, когда в ней собраны пять вкусов: сладкий, соленый, кислый, острый, пряный. Возможно, это сказано именно об одесской кухне. Фаршированная рыба по всем хитрым рецептам еврейских бабушек должна быть сладковатой, а фаршированные баклажаны – острыми. Соленые арбузы, приготовленные в трехлитровых банках, замечательное кисло-сладкое блюдо из чернослива с арахисовым орехом внутри, залитое глазурью из сметаны… Да что там говорить! Сочетание этой магической пятерки вкусовых элементов нельзя описать математической формулой – к счастью.

Одесса будоражит воображение, притягивает, как азартная игра, вызывает желание немедленно разгадать все ее тайны. Но ведет себя при этом, как настоящая женщина: сколько ее ни разгадывай, тайна ее очарования никогда не будет познана до конца.

После сытного обеда тети Цили так хочется прогуляться по городу, тем более влюбленным. Хочется забыть обо всех загадках и преступлениях и просто насладиться прогулкой – так же, как они еще совсем недавно бродили по Львову, наслаждаясь городом и близостью друг друга.

Но у города свой сценарий общения с гостями и свои методы убеждения. Влюбленные бродят по улицам, избрав самый лучший способ знакомства с Одессой: просто идти куда глаза глядят. А Одесса плетет неожиданные истории, лезет в уши случайными диалогами, окутывает запахами…

Вот двор, окруженный плотным кольцом домов. Обычный одесский двор, каких здесь сотни. Но посреди этого двора стоит фонтан с грязноватой статуей Аполлона. Фонтан этот уже давно не работает, однако обнаженный греческий бог, покровитель искусств, выглядит здесь, как ни странно, вполне уместно. Через весь двор тянутся бельевые веревки, на которых сушится всевозможное белье, нательное и постельное. Одна из веревок крепится к причинному месту Аполлона. И вовсе это не озорство и не вандализм! Просто здесь статуя выполняет бытовую функцию. Так же, как дерево в лесу. Не было бы удобной статуи с удобным выступом, привязали бы веревку к деревьям и сушили бы на ней штаны. А так – привязали к Аполлону и сушат.

Вот обычная аптека на улице Советской Армии. Здесь двойные двери, внешние и внутренние, с окошком для выдачи лекарств ночью, когда аптека дежурит. На двери у кнопки звонка табличка – «Уже слышу, уже иду!»

Алексей и Лиза всматривались в памятники. Самый известный одесский монумент – памятник Ришелье. Он был вторым градоначальником после Иосифа де Рибаса. Многие одесситы называют человека в тоге, стоящего над знаменитой потемкинской лестницей, Дюком, словно это его имя. На самом деле «дюк» означает «герцог». И герцог Ришелье приглашает приезжих насладиться роскошным видом на море, пароходы, морской порт и на расположенную слева от Дюка гостиницу «Лондонскую» – одно из красивейших зданий города. А справа, если чуть пройтись по бульвару, – Тещин мост.

На этот раз роль гида взял на себя Поташев, поскольку он ездил в Одессу почти каждое лето, когда был маленьким, да и потом, уже взрослым, часто бывал здесь с друзьями, всегда чувствуя себя в Одессе как дома.

Когда юный Алексей впервые забрел с друзьями детства во двор литературного музея, там стояла лишь статуя Рабиновича. Теперь в этом дворе много разных памятников различной степени шутливости, но они не производят такого впечатления, как тот, первый. Как говорит главный одессит Михаил Жванецкий, «возбуждает одна – и не возбуждает кордебалет».

Совсем другой образ города создан Эрнстом Неизвестным на Морвокзале. Золотой крепкий младенец-бутуз внутри золотого цветка – самый точный образ города, которому всего двести с небольшим. С точки зрения других наших городов, насчитывающих тысячелетия, Одесса юна, как девочка. В ней – задор юности, солнце улыбки и живая красота южанки. Здесь каждый может найти немного солнца в морской воде.

Возможно, экскурсия архитектора не была такой же профессиональной, как рассказ Лизы о Венеции, но он столько души вкладывал в свое повествование, что она смогла увидеть город его глазами и от этого почувствовала себя абсолютно счастливой.

На утро следующего дня было намечено важное дело: нужно было позвонить двум подругам Марты Топчий, которые были на рождественском ужине с убийством, и договориться с ними о встрече.

Утром после завтрака пара отправилась в бьюти-салон «Философия красоты», хозяйкой которого была подруга Марты, бывшая Мисс Обаяние – Ариадна Гусева. Рабочий день Ариадны начинался позже, чем открывался салон, и гостям предложили подождать, выпить кофе. Марта предупредила подругу о визите архитектора и его помощницы, и та должна была появиться с минуты на минуту. В ожидании владелицы гости с профессиональным интересом рассматривали интерьер.

Попав в салон «Философия красоты», посетительница ощущала, как из всех пяти чувств, описанных психологами, вырастает шестое – то, в котором так тонко разбиралась великая Шанель. Это чувство уважения. Казалось, оно пронизывало все пространство, каждый предмет, мебель, аксессуары и, конечно же, персонал. Взгляд ласкал и обтекаемый, как аквариум, центральный зал без углов, и стойка ресепшн, где было удобно не только администратору, – к ней так приятно подойти и, облокотившись небрежно, заказать, например, обертывание из морских водорослей…

В этом женском мире посетительницу ждали самые передовые разработки в профессиональном уходе за телом, позволяющие, так сказать, обрести вожделенное умиротворение для плоти. И при этом нельзя было не обратить внимание на изысканное сочетание интерьера и мебели, все предметы которых были не только эстетичны, но и эргономичны. В салоне имелось множество помещений, где можно провести целый день. Это и зал для занятий фитнесом, и массажный кабинет, и косметическая студия, и VIP-зал, где в уединении вам сделают маникюр, прическу и педикюр одновременно. Каждая из зон имела свой цвет: синий там, где вас ждут процедуры из морских водорослей и морской воды, и оранжево-бодрящий массажный кабинет.

В «Философии красоты» вывели формулу комфорта. Дизайнерская итальянская мебель приспособлена для длительных процедур гелевого маникюра, на прозрачных стульях с шарнирной спинкой так удобно сидеть… Все, на что падает взгляд, выглядит элегантно, благородно, с неброской сдержанной роскошью.

Поташев понимал, что в салон такого класса вложены большие деньги. Значит, у бывшей Мисс Обаяние имелся богатый покровитель.

Лиза с Алексеем сидели в обширном холле бьюти-салона, администратор была на кухне – готовила по заказу гостей апельсиновый фреш. Поташев заметил какой-то особенный, просительный взгляд Лизы.

– Что, девочка моя?

– Обещай, что не рассердишься и не станешь меня ругать! – взяла его за руку девушка.

– Обещаю. Ты успела что-то натворить, а я не заметил? – улыбнулся ей Алексей.

– Я только собираюсь… – вздохнула Раневская. – Можно мне, пока ты будешь беседовать с хозяйкой салона, сделать одну процедуру?..

– Маникюр?

– Обертывание морскими водорослями! Сейчас зима, а это будет как кусочек лета! – Она смотрела на него глазами влюбленной школьницы.

– Да, конечно! Обертывайся на здоровье! Я вполне могу побеседовать с Мисс Обаяние без тебя! – Поташев подмигнул любимой.

– Смотри, держи себя в руках! А то мое нежное после морских водорослей тельце оденется ночью в непроницаемую пижаму, и ты его не получишь! – пригрозила возлюбленная.

– Жестоко! – усмехнулся Алексей и повел Лизу в кабинет, где производилась процедура обертывания.

Ариадна Гусева появилась на пороге в шубке из голубой норки, с распущенными платиновыми волосами. Длинная челка прикрывала лоб до самых бровей, умело подкрашенные карие глаза сразу с интересом остановились на Алексее. Они представились друг другу. Поташев понял, что Мисс Обаяние бывшими не бывают, во всяком случае так они сами считают, а по ее напряженному взгляду догадался, что ей явно есть что сообщить.

– Ариадна! Вы близкая подруга матери убитого, часто бывали в доме, общались со Стасом… У вас наверняка хорошо развита интуиция. Что вы можете сказать о покойном?

– О мертвых или хорошо, или ничего, – пожала плечами Гусева. – Пойдемте в мой кабинет!

Они прошли по коридору к двери с надписью «директор».

– Моя помощница принимает у вас процедуру – обертывания из морских водорослей. А мы пока с вами поговорим, – начал Алексей.

Ариадна кивнула, сняла шубку, повесила ее в шкаф, села не за стол, а на диван и сразу взяла быка за рога:

– Стас был настоящий отморозок!

Поташев не мог скрыть своего удивления – он никак не ожидал, что она вот так сразу, без уговоров, без ломания и запирательств, начнет говорить правду.

– Я долго никому об этом не рассказывала, а теперь могу наконец выговориться! Этот салон, машина и моя квартира, все мое состояние достались мне благодаря бывшему любовнику – Аркадию Топчию. Все об этом знают, это давно ни для кого не секрет. Мы с Аркадием познакомились за пару лет до того, как к нему пришла работать офис-менеджером Марта. Если бы я захотела, то не она, а я носила бы его фамилию и пользовалась привилегиями жены олигарха.

– Но вы не захотели?

И снова женщина удивила архитектора.

– Я объясню. К тому моменту, когда Аркадий был уже готов сделать мне предложение, мы неплохо знали друг друга. Я уже завоевала титул Мисс Обаяние и пользовалась его деньгами, как мне было угодно. Но я знала, что Арику нужна жена-домохозяйка, которая будет рожать детей, сидеть дома, ждать мужа. У нее не будет своих интересов, своей жизни. Ему нужна женщина, которая полностью в нем растворится. Но я не создана для такой жизни. Мне хотелось работать, я закончила парикмахерский колледж, и Топчий предложил купить мне хороший бьюти-салон. – Она жестом продемонстрировала свой кабинет. – Я всегда об этом мечтала. Детей я не хотела, они в мои жизненные планы не входили. Одним словом, на момент появления Марты мы с Аркадием были уже не столько любовниками, сколько друзьями.

– И вы с Мартой подружились, – констатировал Поташев, не совсем понимавший особенности отношений богатых мужчин и их любовниц.

– А вы считаете это неестественным? Только без ханжества! Марта знала о моем романе с ее мужем. Она на три года моложе меня, и, когда пришла к нему на работу на «Винзавод», я сразу поняла, что она именно та девушка, которая нужна Арику! Это я посоветовала ей не упустить свой шанс.

– Н-да. Не каждая женщина способна на такой поступок.

– Ох! Не надо меня хвалить. Просто наши любовные отношения с Ариком себя исчерпали. В конечном счете все остались довольны, так сказать, и волки сыты, и овцы целы!

– Тогда вернемся к Стасу. Почему он – отморозок?

– Потому что решил, будто имеет такие же права, как его отец, – в том числе на его женщин!

– Не понял?

– Вы не настолько испорчены? А ведь мы с вами почти одного возраста. Что ж тут непонятного? Стас решил перетрахать всех бывших любовниц своего папочки!

– Но не мог же он вас заставить?..

– Как вам сказать… – Ариадна закурила длинную сигарету и по офисной связи попросила администратора принести кофе. Когда кофе был подан и они снова остались вдвоем, Гусева продолжила рассказ: – Стас всегда добивался желаемого одним способом – шантажом.

– Чем же он мог вас шантажировать?

– О! Это проще, чем вам кажется! Он пригрозил, что расскажет отцу, будто я пыталась его соблазнить.

– Но это же нелепо!

– Ну, когда на одной чаше весов – восемнадцатилетний любимый сын, который всегда стремится во всем угодить отцу, а на другой – бывшая любовница, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кому Аркадий поверит!

– В результате…

– В результате мне пришлось уступить. Несколько раз мы занимались сексом, это было даже забавно. Но когда я попыталась выйти из игры, то оказалось, что этот мерзавец все рассчитал. Оказалось, все наши кувыркания он заснял на камеру и смонтировал порнофильм. Он мне даже показал его… точнее, пытался. Смотреть я не стала, но убедилась, что он не шутит. В общем, он пригрозил, что покажет это отцу да еще и выложит в Интернет, если я хотя бы попытаюсь прервать отношения.

– Восемнадцатилетний оболтус превратил зрелую женщину в секс-рабыню с помощью шантажа! Если бы не вы мне это рассказали, не поверил бы!

– Эта история длится уже пять лет. Он ко мне приезжает не так часто, как прежде, но вы бы видели, как выразительно он на меня пялится, когда я бываю в гостях у Марты и Аркадия!

– Его уже нет, все в прошлом, Ариадна!

– Называйте меня Арина, так проще. Да, слава богу, все закончилось!

– Я задам прямой вопрос, поскольку наш разговор вполне откровенный и прямой. Вы его убили?

– Отвечаю честно: нет. Не убивала – хотя много раз хотела.

Поташев присмотрелся к Арине внимательнее. Она была из тех красоток, которые отличаются дисциплинированностью и целеустремленностью. В своем фитнес-зале она наверняка занимается не только для того, чтоб сохранять форму. Ее подтянутое, спортивное тело говорило о том, что женщина относится к себе, как спортсменка-легкоатлетка. Сквозь тонкую ткань одежды были видны идеальные мышцы. Гусева заметила взгляд гостя.

– Пытаетесь понять, хватило бы у меня сил перерезать горло здоровому молодому парню? Хватило бы. Но, как бы сильно ни хотелось мне придушить гаденыша, я всегда думала об Аркадии. Он поступил со мной благородно, и я не могла отплатить ему злом. Не могла! Слишком много в моей жизни было хорошего благодаря Топчию.

– Арина, скажите, по вашему мнению, кто еще из женщин, окружавших вашего любовника, мог подвергаться подобному шантажу? Вы об этом думали?

– Не думала, просто знаю. Еще одна жертва его шантажа – Люба Мнищенко. Она бывшая модель, ее «папик» – депутат. В прошлом они с Мартой учились в одной школе, только Люба моложе Марты.

– Можете дать мне ее телефон?

– Нет смысла, она сейчас уехала отдыхать со своим депутатом. И потом, все, что вас интересует, я могу рассказать. С ней Стас действовал по тому же сценарию. Шантаж и секс. Никаких неожиданностей.

– Могла ли она?..

– Нет, она вообще слабая девочка, безвольная. Идеальная содержанка. Вся жизнь в ожидании «папика». Я даже не буду вам его называть, слишком известный политик. В определенных кругах его прозвали «Берлускони»! – рассмеялась Арина. – Да, чуть не забыла! Вам обязательно нужно поговорить с Грачевой! Они с Топчием были партнерами по ресторанному бизнесу, и, насколько я знаю Арика, наверняка одним бизнесом их партнерство не ограничилось. Чутье мне подсказывает, что Стас и ее тоже шантажировал. Правда, у нее муж – военный, «красивый, здоровенный», в обиду ее не дал бы. Но все же поговорите с ней! Он такой ревнивый, может, и на убийство способен.

– Спасибо, Арина! Я обязательно поговорю с Грачевыми. Они, насколько я знаю, в Киеве?

– Да. Там и ресторан, и шикарная квартира.

В этот момент распахнулась дверь и на пороге появилась Елизавета Раневская собственной персоной.

– Мне ваш администратор сказала, чтобы я у вас узнала стоимость процедуры, – я приняла обертывание и массаж.

– Вам понравилось? – спросила Арина, любуясь свежим, разрумянившимся личиком девушки.

– О! Это необыкновенно! Никогда еще меня не расписывали кистью, как картину!

– Краской масляной? – пошутил Алексей.

– Что ты, водорослями и глиной, и это так приятно! Тело как новое! – восторженно сообщила клиентка.

Поташев достал портмоне:

– Сколько с нас?

– Нисколько! – улыбнулась хозяйка салона. – У нас с вами бартер. Вы мне – услуги психотерапевта, я вашей помощнице – обертывания! Приходите еще!

– Непременно! – поблагодарила Елизавета.

9 Кредо Атоса

Ростислав Федорович Стоян, друг Поташева, должен был решить непростой вопрос. Пока его гражданская жена, художница Эвелина Адамченко, находилась с персональной выставкой в Лондоне, он в честь семилетней годовщины их отношений готовил ей подарок – собственную галерею. Для подобного подарка у него было и желание, и возможности.

Директор строительной фирмы и инженер по профессии, Рост, как сокращенно называли его друзья, собирался в отсутствие любимой женщины завершить перестройку помещения в центре города, а если Эвелина задержится в Англии, то и полностью закончить внутреннюю отделку. В галерее Эвелина сможет постоянно выставлять свои работы и картины своих друзей-художников, а также проводить всевозможные культурные мероприятия, о которых давно мечтала. Поэтому Стоян распределил свое время так: с утра работал в своей фирме, занимаясь текущими делами, а после обеда ехал на объект – в будущую арт-галерею.

В старом доме возле Золотых Ворот кипела работа. Особенность «сталинки», приобретенной Ростиславом под галерею, состояла в том, что здесь требовалось не только заменить изношенные конструкции и коммуникации, но и полностью перепланировать пространство. Благодаря своему другу Поташеву новый владелец трехкомнатной неухоженной квартиры, доставшейся ему после смерти одиноких стариков, решил сделать супермодный сегодня лофт. Лофт – тип жилища, переоборудованного из заброшенного помещения, чаще всего чердака или промышленного объекта. Чтобы реализовать свою идею, Рост приобрел еще и чердачное помещение над квартирой. В результате Стоян сделал из обычной квартиры идеальную галерею – высокие потолки, большие окна, много света и свободного места. Уже даже на этапе прокладывания электросетей был ясен результат. Рост не раз видел, что в подобных помещениях специально оставляют кирпичные стены неоштукатуренными, а деревянный или бетонный пол – необработанным. Он еще не решил, стоит ли и ему поступать так же. Атмосфера в таких суперсовременных лофтах казалась ему «холодной». Он надеялся, что Эвелина оценит его смелое решение, хотя и не был уверен, что ей понравится. Может, Эвелина предпочла бы классический стиль в интерьере, который, учитывая большую площадь помещения и высоту потолков, также позволяет создать оригинальную планировку? Может, стоило в отделке помещений применить элементы классического декора – лепнину, паркет, ткани и дерево?

«Большие комнаты требуют хорошего освещения, поэтому я правильно сделал, что использовал эркеры с панорамным остеклением», – думал Рост, обходя лофт. Он уже видел в своем воображении многоуровневые конструкции, разнотипные светильники, гигантские люстры – все это отлично впишется в такую галерею. Вместо привычных жалюзи и штор на окна можно поставить ставни. Это будет очень креативно и по-европейски.

Так думал Ростислав Стоян, он же Атос, как называли его трое самых близких друзей, и не подозревал, что все его старания, все надежды вскоре будут разрушены.

Он спустился в кафе, которое находилось на первом этаже старого дома, и позвонил Эвелине по скайпу.

Связь была не очень хорошей, звук сильно запаздывал. Рост понял только, что Эвелина очень занята, у нее затягиваются переговоры с заказчиками и намечается поездка в Мадрид. Он не стал рассказывать о будущем подарке, решив сделать сюрприз, но надеялся расспросить, когда она планирует вернуться в Киев. Не отключая скайпа, он пил американо, надеясь, что связь улучшится, – и внезапно звук действительно стал ясным и четким. И благодаря этому он узнал правду. Эвелина тоже не отключила скайп, и он услышал ее речь, обращенную уже не к нему, а к кому-то другому. Она говорила какие-то нежные слова, мурлыча, – Рост хорошо знал эту ее привычку перед сексом бормотать особым вибрирующим голосом. Его это веселило, потому что он понимал: она так себя заводит. Теперь Адамченко заводилась ради другого, кто слушал ее на чужом языке в другой стране. Атос не сразу сообразил, что, как идиот, слушает исполнение полового акта в прямом эфире. Он, точно ошпаренный, нажал кнопку отключения, а внутри него все уже отключилось само.

В этот момент Стоян понял, что боль разочарования, какую он переживал, на самом деле причинила смерть иллюзий, которые были у него все эти годы.

Когда вы разочаровываетесь – вы разочаровываетесь не в человеке, ведь он и до встречи с вами был таким, какой есть в миг вашего разочарования. Вы разочаровываетесь в своих представлениях о нем и о том, что у вас могло бы быть. Все, что «могло бы быть», «если бы да кабы» – это совсем не про реальность, а про фантазию о ней.

Фантазии бывают очень красивыми, завораживающими, от них трудно отрываться. Когда роскошная, созданная для любви Эвелина была рядом с ним, Стоян часто думал: «Рядом с ней я мог быть счастлив!» Он не раз предлагал ей выйти замуж, даже обвенчаться, но она неизменно отвечала, что художник должен быть свободным. Он тогда не понимал, что любовь Эвелины – это его фантазия. А ведь достаточно было посмотреть, как проходили их дни, у каждого свои. Для нее важна была не только и не столько работа в мастерской, сколько тусовка, где она могла демонстрировать свои картины, но больше – себя. Ее характер был изменчивым. Она, как ртуть, ускользала, понятия «здесь» и «сейчас» были ей неведомы. И мало того, что ее желания менялись каждую минуту, – ее невозможно было заставить остановиться для того, чтобы просто насладиться мгновением, оценить его, порадоваться ему. Только смерть, наверное, могла остановить ее в бесконечном движении от одного удовольствия к другому. Атос подумал: «Можно мумифицировать всю эту красоту и похоронить. Но я все-таки за жизнь».

Любовь Эвелины была похожа на туман. Всякий раз, когда он пытался на нее опереться, туман предательски рассеивался и Рост падал, больно ушибаясь. Но Рост мог припомнить десятки случаев, когда Эвелина уносилась по своей орбите именно в тот момент, когда он сильнее всего в ней нуждался. Он вспомнил, как однажды сломал ногу и оказался совсем беспомощным, с загипсованной до бедра конечностью. Он позвонил Адамченко, которая в тот момент была в Киеве, в своей мастерской, и попросил приехать. Она ответила тогда, что приехать не может, поскольку готовит картины к выставке и это очень важно. Хорошо, что друзья тут же откликнулись и примчались – Белогор с продуктами, Поташев с костылем, а Худаня – с кипой журналов по интерьерам, чтобы Стоян, пока нога срастается, повышал квалификацию.

Он тогда понял, что опереться можно только на то, что происходит прямо сейчас. Дает тебе друг руку – опирайся на нее. Это не значит, что она будет существовать всегда, но прямо сейчас в этом зыбком мире она у тебя есть. И разве это не счастье? Хотя бы на секунду найти что-то, на что можно опереться. Он, не задумываясь, прощал необязательность, ненадежность Эвы, потому что рядом с ним были его «мушкетеры» и на них он мог положиться. Но с ней все было по-другому. С ней он жил в мире иллюзий и фантазий. Если изо дня в день ваш близкий человек вам врет, откуда возникает фантазия, что она вдруг начнет говорить правду? Если изо дня в день любимая девушка вам говорит «у меня такая куча работы, просто зашиваюсь» и не приходит домой ночевать, откуда берется фантазия, что она говорит правду?

Порой он сам себе удивлялся. Почему-то рядом с ней его отточенное острословие, бьющее наповал, не работало. Если с мужчинами у него был свой кодекс отношений, то с женщинами до встречи с ней все казалось простым и понятным.

Что же до мужчин, то однажды он сказал одному зарвавшемуся парню: «Любое сходство между вами и человеком является чисто случайным!», а когда тот полез драться, то в действие вступило его знаменитое «кредо Атоса». Это было правило отношений с теми, кто хотел причинить ему зло.

Кредо Атоса на деле выглядело так: помни – человек не бывает безоружным. Ручка в кармане, камень на дороге, светофор на перекрестке – под рукой всегда что-нибудь найдется (нападающего можно толкнуть на светофор). Бей по лицу. Из самолюбия человек старается защитить лицо. Но главное – помни: битва не окончена, пока ты не сдался. Твое кредо – жестокость, быстрота, подвижность. Ни в коем случае не падай сам в надежде, что тебя не достанут, – достанут, и еще как. Современное общество объясняет, что драться нехорошо, но бывает, что другого выхода нет. «Не хочу, чтоб меня били, и не хочу бить других, но если придется – не оставлю живого места».

Его кредо было хорошим во всех отношениях, кроме того, что… оно не могло защитить от ран, нанесенных любимой женщиной.

Он не глядя набрал номер друга.

– Это я. Ты в городе? – спросил он у Поташева.

– Завтра приеду. Что-то случилось?

– Нужно встретиться. Это не телефонный разговор.

– Как только прилечу, сразу же наберу тебя. Старик, ты до завтра продержишься?

– Нормально, подожду, – сказал Рост, понимая, что до приезда Алексея пойдет в ресторан к Портосу и там как следует приложится к горячительным напиткам.

* * *

Тем временем Поташев и Раневская возвращались в «Озерки». У него возникло смутное чувство, что именно там он услышал что-то важное, что может здорово помочь в расследовании.

Алексей решил, что ему будет удобнее свободно разговаривать с Лизой без посторонних ушей. Поэтому они поехали в «Озерки» на его белом джипе, которому были не страшны ни плохая дорога, ни бездорожье, ни грязь, ни песок. Этот в полном смысле слова вездеход шустро вез их в поместье. По дороге сыщик-любитель рассказал своей помощнице о беседе с Ариной Гусевой.

Лизавета, совершенно разомлевшая от обертывания морскими водорослями и сеанса массажа, не вникала в рассказ бывшей любовницы бизнесмена, ей хотелось поскорее оказаться в теплой постели и уснуть. Алексей с умилением смотрел на дремавшую подругу.

Они подъехали к чугунным воротам усадьбы, когда стемнело. На настойчивые сигналы джипа вышел Григорий Кусочкин и открыл ворота. Сторож и горничная, как им велел хозяин, не ложились спать, дожидаясь приезда Поташева с Лизой, чтоб накормить их ужином и устроить на ночлег. Лиза с Галиной поднялись наверх, а мужчины остались внизу, в большой и теплой кухне. В ней вкусно пахло пирожками и было по-домашнему уютно. Алексей предложил Григорию пропустить по стопке перед сном, чему Кусочкин несказанно обрадовался. Было видно, что Галя контролирует своего супруга по части спиртного, а он до него очень даже охоч. Вскоре спустилась Галина; увидев мужчин, настроенных выпить на сон грядущий, она тоже присела к столу с выражением бесконечного терпения: дескать, что уже сделаешь? Коль два мужика решили водки выпить, тут никакая педагогика не поможет! Поташев налил и ей и провозгласил тост, под который всегда грех не выпить: «Со свиданьицем!»

Второй тост был: «За родителей!» Выпить за родителей – святое дело.

После пятой рюмки Григорий отправился спать, а Галина была готова раскрыть хорошему человеку все тайны своей измученной души.

Исповедь матери показалась бы страшной неподготовленному человеку. Но после разговора с Ариной Гусевой Алексей уже понимал, каким циничным мерзавцем был Стас. Правда, рассказанная Галей история оказалась действительно печальной.

Три года назад муж Галины привез их маленького сына в поместье как раз на Рождество. Кусочкины наивно полагали, что зимой, в холод, в недостроенный замок никто из Топчиев не сунется и они смогут побыть вместе со своим ребенком. Кроме них, в поместье в эту ночь дежурил садовник – бывший военный, «афганец» Николай Щербенко. В тот вечер Галина приготовила двенадцать рождественских блюд, они всей семьей нарядили елочку, и тут как раз раздались гудки нескольких машин. Григорий побежал смотреть, кто приехал. Оказалось, явился Стас со своими друзьями праздновать Рождество в недостроенном замке. Ну, приехали и приехали!

Стас попросил, чтоб Гриша и Николай помогли ему поставить несколько обогревателей, притащил из сарая стол для барбекю, табуретки. После этого сторожа и садовника он отпустил, сказав, что будет с гостями праздновать в походных условиях, а вы, дескать, ложитесь спать.

Ночью семью Кусочкиных разбудил страшный стук в дверь. Открыла Галина, которая разволновалась, боясь, что маленький сын проснется и испугается. За открытой дверью стоял пьяный в дым Стас со всей компанией – оказывается, они пришли колядовать!

Бедная Галя побросала им в кульки снедь, какая под руку попалась, желая только одного – чтобы незваные гости ушли поскорее.

И тут в проеме кухне появился трехлетний сынишка. Стас, словно вихрь, кинулся к малышу, поставил его на табуретку и приказал: «Читай стихи!»

Какие стихи может читать разбуженный среди ночи и перепуганный трехлетний ребенок, окруженный пьяными орущими людьми? Коленька заплакал, и на его рев вышли отец мальчика и садовник Щербенко. Увидев суровых мужчин, пьяная ватага несколько приутихла. Галина подхватила ребенка и унесла в комнату, а мужчины выпроводили пьяных колядовальников из дома.

Утром почти все гости разъехались, остались только Стас и его верная тень Юрий Запорожец. Они пришли в гостевой домик выяснять отношения: Стас возмущался тем, что он, хозяин замка, вынужден был провести ночь в холодном недостроенном помещении, в то время как его слуги спали в теплых и чистых комнатах роскошного флигеля, предназначенного исключительно для высоких гостей!

Чувствовалось, что хмель еще не выветрился из баламута и он ищет ссоры. Николай и Григорий, взрослые мужчины, не стали связываться с мальчишками, а отвели их в гостевую спальню с двумя кроватями, где буяны вскоре утихомирились. Наступила долгожданная тишина. День и ночь прошли спокойно.

Но наутро, после приготовленного Галиной вкусного завтрака, Стас снова начал куражиться. Он потребовал, чтобы прислуга немедленно убрала остатки вчерашней вечеринки и навела порядок, а он проверит, как холопы выполнили его распоряжение. Галина побежала в замок заниматься уборкой, а сына оставила на мужа, строго наказав никуда из флигеля не уходить и быть неотлучно при мальчике. Она наводила порядок, а сама думала: жаль, что сам хозяин не видит, какого рода мусор ей приходится убирать. После вечеринки младшего Топчия остались груды упаковок из-под съестного, пустые бутылки, использованные презервативы, шприцы… Убирая эти «авгиевы конюшни», Галя внезапно почувствовала острую тревогу, ее обдало жаром. Она все бросила и помчалась во флигель. Материнское чутье не обмануло ее. В гостевом домике было пусто, сына нигде не было, в их спальне храпел мертвецки пьяный муж, Стаса и Юрия тоже не оказалось. Не добудившись Григория, женщина заметалась по усадьбе. Какой-то внутренний локатор повел ее на птичий двор. Уже подбегая к нему, она услышала слабый крик своего ребенка. Вбежав в пространство двора, она услышала шум в хлеву для свиней. Кинувшись туда, она увидела, что за высоким загоном стоят Стас с Юрой и надрываются от хохота. Галина заглянула в загон, и сердце ее оборвалось. В отгороженном углу хлева, где содержалась свиноматка, недавно родившая десять поросят, перед разъяренным животным стоял ее мальчик. Свинья грозно хрюкала прямо ему в лицо, ее маленькие глазки пылали огнем ненависти к человеческому детенышу. Коля кричал, но на холоде его голосок уже сорвался и был похож на писк.

Галина вихрем влетела в загон, отпихнула тяжелую хавронью, выхватила из-под грозного пятака свиньи своего ребенка и, прижав малыша к себе, помчалась с ним в дом.

Дома она, как могла, успокоила малыша, напоила его теплым молоком, но он все время плакал. Пришлось дать ему димедрол, и он наконец уснул. А сама Галя вышла в кухню и, не сдерживаясь, зарыдала. Муж по-прежнему спал пьяным сном, не ведая, в какой страшной опасности оказался его сын из-за того, что молокососы его подпоили. На ее плач пришел садовник Щербенко. Галина рассказала ему, что случилось. Николай рассердился и предложил приструнить зарвавшегося хозяйского сынка и его дружка. Пятидесятилетний мужик, прошедший афганское пекло, не боялся молодых мерзавцев. Он взял травматический пистолет и собрался пойти припугнуть выродков. Галина умоляла его остановиться, потому что понимала – Топчий-старший в любом случае будет на стороне своего сына, а виноватыми окажутся Кусочкины и Николай. Щербенко согласился с ней и пообещал не лезть на рожон, но сказал, что и оставлять это дело без внимания нельзя. Он сунул пистолет в ящик кухонной тумбочки и, заверив перепуганную женщину, что пойдет просто поговорить с пацанами, отправился в зáмок. Галина пошла в свою комнату и забылась тяжелым сном. Проснувшись утром следующего дня, Кусочкина смотрела на безмятежно спавшего малыша, и ее материнское сердце обливалось кровью. Первой ее мыслью было увезти ребенка подальше, чтобы он больше не попался на глаза хозяйскому сынку. Объяснять свои поступки мужу, который проснулся с больной головой и с тяжелым похмельем, женщина не стала. Она быстро собрала Колю и уехала сперва в Озерки, к свекрови. Когда та узнала, что произошло с ее внуком в поместье, то посоветовала невестке срочно отвезти ребенка еще дальше, к матери в Лукашевку.

Когда спустя несколько дней Галина вернулась в усадьбу, Григорий сообщил ей, что Стас Топчий ужасно поругался с садовником и уволил того с работы. А им приказал держать рот на замке, если тоже не хотят лишиться места вслед за Щербенко. С тех пор Стас, к превеликому счастью Кусочкиных, наезжать с оргиями перестал. Пока архитектурное бюро Поташева не закончило строительство замка, в поместье никто, кроме хозяина, не появлялся. И пока не нашли скелет в шкафу, никаких происшествий больше не случалось.

Выслушав Галю Кусочкину, Поташев успокоил ее, что теперь, когда Стаса нет, им нечего больше бояться. Она благодарно покивала в ответ и пожелала архитектору спокойной ночи.

Поташев лег под теплый бочок Лизы, прижался к ней и почувствовал, что, когда он с ней, в его душе воцаряются покой и гармония. Потом он лег на спину и сказал себе: «Все просто и понятно. За свою короткую жизнь Стас Топчий успел нажить себе столько врагов, что его смерти хотели слишком многие. Но хотеть не значит мочь. С одной стороны, это убийство отличают простота и незамысловатость исполнения. Просто перерезали горло. Это могли сделать и мужчина и женщина, нужен только острый нож и удачный момент. Все очень просто. Почему мы считаем, что простота – это хорошо? Потому что, когда мы имеем дело с предметами, нам важно чувствовать, что мы управляем ими. Упорядочивая хаос, мы находим способ подчинить себе предмет. Простота – это не наглядность, не минимализм и не отсутствие беспорядка. Чтобы достичь простоты, необходимо прорыть туннель в недрах сложности. Чтобы быть по-настоящему простым, нужно добраться до самой глубины. Например, если вам не хватает каких-нибудь винтиков, вы рискуете создать нечто чрезмерно сложное и запутанное. Но куда лучше сосредоточиться на простоте, познать ее, разобраться, из чего она состоит. Чтобы избавиться от второстепенного, нужно проникнуть в суть предмета…» – на этих мыслях Алексей и уснул, убаюканный собственными размышлениями.

* * *

После возвращения в Киев жизнь Раневской и Поташева продолжалась в разных ритмах. Лизу накрыл густой вал профессиональных дел и забот. В Городском музее готовили к открытию выставку Тициана – того самого, ради которого Раневская ездила в Венецию. У Поташева в архитектурном бюро после авралов и переработок, которые сопровождали сдачу объектов к Новому году и Рождеству, сотрудники отправились в отгулы и краткосрочные отпуска. В агентстве стало тихо, просторно, безлюдно. Наступила та долгожданная пауза в работе, которую Алексей очень любил. В такие периоды он мог без суеты и нервотрепки подвести итог сделанного в предыдущем году, проанализировать накопленный опыт, обдумать будущие проекты. Это не значило, что он выбросил из головы дело о «скелете в шкафу». Просто смена деятельности очень помогала свежим мыслям во всех направлениях.

Мир архитектуры полон клише и стереотипов: считается, что успешный архитектор живет одной работой, регулярно выдавая новые шедевры. Теория о том, что настоящие архитекторы – гении, а все гении, как известно, немного сумасшедшие, возведена в культ околоархитектурной публикой и плотно укрепилась в головах требовательных заказчиков. Архитекторы тоже не спешат отказаться от этого навязанного обществом имиджа. Сам мэтр Заднепровский, учитель Поташева, в интервью архитектурному журналу сказал, что архитектура и психическое здоровье несовместимы. Пожалуй, мэтр нарочно сгустил краски, чтобы привлечь к себе внимание, а может быть, это был всего лишь провокационный способ заявить, что творцы не должны пасовать перед сложными проектами, даже если они сомневаются в своих способностях.

Закончив разбирать ближайшие проекты, Поташев неожиданно для себя решил пригласить в офис всех киевских знакомых Топчия, но не вместе, а по очереди. Он позвонил по телефонам из списка, который дал ему юрист «Винзавода», и назначил на завтра встречи с Грачевой, Зеленевичем и Кримцом. Все они должны были прийти к нему в офис в разное время.

Юлия Грачева, владелица ресторана «Фройд», бизнес-леди, выглядела так, словно приехала не в архитектурное бюро, а на показ моды где-нибудь в Милане. На ней был лимонный жакет из меха кенгуру, отороченный по манжетам и воротнику норкой, узкая юбка из черного гладкого джерси и ботильоны на платформе с высоченным каблуком. Угольно-черные волосы с короткой стильной стрижкой оттеняли загорелое лицо. Запястья ее рук были унизаны браслетами, и аромат дорогих и слишком сильных духов сразу же заполнил все пространство лофта. Она отказалась от чая и от кофе и сразу перешла к делу.

– Аркадий сказал мне, что поручил вам заняться выяснением причин смерти Стаса. Это странно, ведь вы, насколько я понимаю, архитектор? – Она смотрела на него с плохо скрываемой насмешкой.

– Это хобби! У меня так много свободного времени! Вот и захотелось, знаете ли, чем-нибудь себя занять. Решил поиграть в сыщика-любителя, – в тон ей ответил Поташев.

– У меня мало времени. Что вы хотели узнать? – перешла на серьезный тон Грачева.

– Вы давно знаете семью Аркадия Леонидовича. Наблюдали Стаса с детства. Что это был за человек?

– Ну, я вряд ли могу вам помочь… Я либо решала деловые вопросы с Аркадием, либо мы вместе отмечали какие-то праздники. Я не очень присматривалась… Дети у них хорошие, воспитанные. Мальчик очень милый, образованный, умный не по годам. Учился в институте на режиссера. Папа ему наверняка помог бы финансово. Это такая трагедия для семьи! – Она демонстративно приложила платочек к сухим глазам.

– У вас с ним были конфликты?

– С кем? – наигранно удивилась владелица ресторана.

– Со Стасом.

– Вы в своем уме? Какие у меня могут быть конфликты с сыном моего компаньона?

– Любые. Конфликты могут быть любые, финансовые например.

Ее лицо превратилось в маску, оно словно застыло, от всего ее облика повеяло холодом. Прямо Снежная королева с аспидно-черными волосами! Она посмотрела на архитектора неприязненным взглядом и сказала, поднимаясь:

– На что вы намекаете? У меня со Стасом не было и не могло быть никаких конфликтов! Это понятно? Если бы не просьба Арика, я бы вообще не стала слушать весь этот бред.

– Ну конечно, бред! – с хорошо скрытой иронией согласился Алексей. Он не стал провожать посетительницу, глаза которой метали молнии.

Разговоры примерно такого же характера состоялись у Поташева и с другими приятелями Топчия. Ни Кримец, ни Зеленевич ничего значительного про Стаса не сообщили. Оба твердили, что толком не знали сына своего приятеля.

Их слова могли бы быть правдой только при одном условии – если бы при упоминании Стаса их лица не каменели, а на лицах не играли бы желваки.

После посещения архитектурного бюро Поташева троица собралась у Юлии Грачевой дома.

Квартира владелицы ресторана относилась к категории люкс. Войдя в дверь квартиры и поднимаясь к холлу по ступеням лестницы, гость открывал для себя неожиданный вид на верхней ступеньке. В центральной части холла был расположен оазис – альпинарий с водопадом, декорированный зеленой растительностью.

Встретив своих гостей у водопада, Юлия устроила для них небольшую экскурсию – ведь мужчины впервые были у нее в доме.

– На Востоке считают, что вода очищает жилище от негативной энергии, дарит хозяевам здоровье, чистоту. В императорских покоях древних династий в Китае и Японии всегда текла вода. Древние люди Востока воспринимали стихию воды как предмет философский. Для нас это еще и релакс. Журчание воды успокаивает, расслабляет.

Гости сели у камина в глубокие кресла коралловой кожи. Хозяйка сама подала кофе мужчинам, себе налила зеленый чай с бергамотом. Муж ее жил в загородном доме, поэтому говорить они могли вполне свободно. Все стали обсуждать свои встречи с Поташевым.

– Зачем Топчий нанял этого доморощенного сыщика, этого архитектора? – пожала плечом, обтянутым кашемировой, абрикосового цвета кофточкой, хозяйка дома.

– Наше счастье, что этим делом занимается дилетант, неужели вы не понимаете, Юля? – заметил Владимир Кримец, чье внешнее сходство с американским сенатором в этом интерьере казалось еще более выпуклым.

– Мне не понравилось, как он все выспрашивал! Весь из себя ироничный, а у самого такое выражение лица, как будто хочет подловить тебя на чем-то! – Телеведущий Павел Зеленевич, как обычно, путался в словах. Он приехал прямо с эфира, не успев снять грим, поэтому выглядел как театральный персонаж.

– Это ерунда, Пашенька! Поташеву никогда не узнать нашего подлинного отношения к этому юному негодяю! Хорошо, что кто-то перерезал ему горло – так вовремя и так заслуженно, а иначе нам пришлось бы нанимать киллера, – успокоил Павла Кримец.

– Володя! Мы уже много раз это обсуждали! Нам просто повезло, что у кого-то лопнуло терпение! Я бы сама на это не решилась, перерезать горло – б-р-р-р! Но мне хотелось его уничтожить сразу, как только я узнала, кто меня шантажирует! – Юлия поднялась со своего места и прошлась по гостиной. Она открыла бар, достала бутылки и стопки. Себе налила ликер «Амаретто», мужчинам – коньяк «Арарат».

Пока мужчины наслаждались коньяком, Юлия вышла на кухню приготовить еще кофе. Нажимая кнопки кофеварки, она думала: «Бог создал мужчину как движущую силу. Он дал ему все необходимые качества для того, чтобы достигать любых поставленных целей. Только в одном Бог ограничил его возможности – он не умеет самостоятельно генерировать энергию. Из-за этого мужчина похож на многофункциональный компьютер, который может очень, очень много – но только если подключен к электричеству через розетку или от батареи. Это значит, что энергию мужчина может получать либо от Бога, либо от женщины. Не подключенный к сети компьютер – не более чем ящик с железяками, от которого бессмысленно требовать каких-то результатов. Женщина создана для того, чтобы генерировать энергию. Она может создавать ее из воздуха, из ниоткуда. И это одна из самых главных ее функций. Каждая женщина создает эту энергию, накапливает – и как-то расходует. Самый главный вопрос – на что мы направляем свою энергию?»

Пока варился кофе, Юля встала у кухонного балкона покурить. Мысли ее двигались от общего к конкретному. «Если бы не я, эти двое до сих пор бы терялись в догадках, кто это нас шантажирует и как был получен компромат. Только благодаря мне эта тема разъяснилась! Это я догадалась после первого же письма господина Никто нанять частного детектива, который отследил всю цепочку! Я даже не очень удивилась, когда узнала, что все это – дело рук Стаса Топчия. Но если Аркаша – лев, то его сынуля, увы, грязный шакал! Какая колоссальная разница между отцом и сыном! Арик не только зарабатывал сам, но и давал возможность заработать тем, кто был предан ему. Я была предана как друг, как любовница, как деловой партнер, и я заслужила право иметь свой бизнес! Каждая копейка в моем ресторане полита потом и кровью! А этот щенок паршивый подумал, что из-за картинок с какой-то порнухой я сломаюсь! Да, в первый раз я ему заплатила, просто чтобы узнать, кто за этим стоит. Надо было убедиться, что это не Арик спятил на старости лет. Но когда я поняла, что старший Топчий ни при чем, сомнений уже не осталось… Стас собирает компромат, но как его остановить? Вот о чем я думала дни и ночи напролет…»

В этот момент ее размышления были прерваны появлением Кримца, который предложил свою помощь.

– Возьми поднос с чашками, а я прихвачу конфеты.

Пока пили кофе, подвели итог.

– Как мы будем себя вести? – Нервный Зеленевич задал вопрос, ответ на который был очевиден.

– Павлик! Возблагодарим дьявола, уничтожившего этого демона – Топчия-младшего! – Владимир Кримец говорил, как обычно, высокопарно, но по сути. – Однако никто и никогда не услышит от нас, что мы были заинтересованы в смерти маленького негодяя. Нельзя портить отношения с Аркадием, ни в коем случае!

– Володя прав. Для нас это единственная неуязвимая позиция, – согласилась Юлия и предложила тост: – Кем бы ни был тот, кто избавил нас от шантажиста, пусть его никогда не найдут!

Все чокнулись и выпили.

– Теперь о главном. У гаденыша явно остался архив, где хранятся флешки с записями! Но Юрий Запорожец сидит в КПЗ, узнать у него сейчас ничего нельзя! Где могут быть спрятаны эти материалы? Пока они не уничтожены, мы в опасности! – выразила общее мнение Грачева.

– Юленька, ты, безусловно, права! Надо что-то делать! Я предлагаю нанять компетентных людей, чтобы они следили за этим Поташевым! – Владимир Кримец, увидев удивление на лицах собеседников, пояснил свою мысль: – Раз Аркаша поручил этому сыщику-любителю выяснить обстоятельства смерти сына, значит, архитектор уже занимался подобными делами. А если так, то он будет рыть и наверняка наткнется на наши материалы.

– У меня есть несколько надежных ребят, – обронила Грачева.

– Очень хорошо. Пусть твои надежные ребята проследят за Поташевым, и, если он что-то найдет, мы заберем у него материалы, – обрадовался Зеленевич.

Расставаясь, каждый из участников встречи был уверен, что горло зарвавшемуся наглецу перерезал кто-то из его собеседников, – и мысленно восхищался этим поступком.

* * *

В Городском музее был обеденный перерыв. Усталые научные сотрудники, занимавшиеся новой выставкой, пили чаек с бутербродами. Лиза Раневская нашла в фондах дореволюционный журнал с женскими брачными объявлениями и развлекала коллег, в большинстве своем женщин, чтением матримониальных посланий.

– «Очень интересная барышня (блондинка с темными глазами) со средствами желает выйти замуж только за обладающего хотя бы одним, но очень крупным достоинством». – Лиза читала текст с выражением. – «Молоденькая самостоятельная вдовушка, хорошенькая, из аристократической семьи, зовет на счастливый брачный союз. Расстоянием не стесняться. Предпочтение военным». Как вам ситуация в начале прошлого века, девушки?

– Такая же, как сейчас! – подтвердила главный хранитель музея, дама средних лет. – Восемь девок, один я! Мужчин всегда меньше, чем нас!

– «Только что кончившая гимназию девица желает выйти замуж за холостого или бездетного вдовца с состоянием. Возраста не стесняться».

– Как вам это нравится! Это что же, и за старичка готова идти? – ахнула молоденькая лаборантка.

– «Красивая, с русалочьими глазами, вся сотканная из нервов и оригинальности, зовет на праздник жизни интеллигентного, очень богатого господина, способного на сильное яркое чувство; цель – брак», – артистично продекламировала объявление Раневская, и все сотрудницы расхохотались.

– А вот простое, как в наши дни: «Двадцати лет, образованная барышня ищет мужа миллионера, непременно пожилого, во избежание неверности». Они все там, в начале двадцатого века, помешались на пожилых?

– Лизочка, почитай еще, ты так хорошо представляешь!

– Ладно, читаю. «Бедная, но честная девушка двадцати трех лет, красивая и интеллигентная, ищет человека, который бы спас ее от нужды и порока, куда ее толкает тяжелая жизнь. Будет благодарна своему будущему мужу».

– Это о каком пороке речь? – заинтересовалась любознательная лаборантка.

– О том самом… – Главная хранительница заполняла карточки музейных фондов, но не теряла нить разговора. – Лизок, читай! Мы хоть отвлечемся, а то у меня уже голова болит от этой писанины.

– «Кто женится на девушке, имеющей в прошлом грех, хотя и невольный? Миловидна, образованна, молода, средств не имею, живу своим трудом». Я так понимаю, грех – это внебрачный ребенок? – уточнила Раневская.

– Возможно. Давай дальше.

– «Судьба дала мне корректную внешность – изящной брюнетки с блестящими выразительными глазами, дала мне острый ум, находчивый язык и… больше ничего!.. если не считать неутомимой жажды света и простора! Ах, как хочется жизни, блестящей, как фейерверк, искрящейся, как шампанское, любви жгучей, как солнце юга, любви глубокой, как таинственное дно бушующего моря!.. Чтобы достигнуть этого, я ищу мужа богатого, не глупого, не неврастеника, каких так много в наш больной век, а понимающего красоту жизни, понимающего и умеющего ценить прелести женского ума и женской улыбки». Замечательно! Богатого, не глупого и при этом не неврастеника! – веселилась Лиза. – А вот еще, просто драма! «Ради Бога, спасите, кто может! И пока не поздно. Я грузинка, знатного происхождения, с Кавказа, красавица, мне восемнадцать лет, безусловно честна, нравственно воспитана, образованна, пою и играю, хорошо знакома с великосветской постановкой дома. Вследствие печальных событий, имевших место на родном Кавказе в 1905 и 1906 годах, дела и благосостояние моего дома погибли в пламени и от разграбления, и судьба забросила меня в Ригу, где я поступила на службу, но все-таки положение мое постепенно ухудшается. Несмотря на то что тружусь не покладая рук, крайне нуждаюсь. Пользуясь моим беспомощным положением, меня эксплуатируют и искушают, как долго выдержу – не знаю. Спасите, кто может! Согласна выйти замуж за того, кто обеспечит мне честное существование и защитит от обид. Во избежание излишней переписки желательна фотографическая карточка, которую с благодарностью возвращу. На оплату корреспонденции прошу почтовую марку. Жду спасителя – честного, благородного и бескорыстного, буду верной женой».

– Да уж, история, леденящая кровь! – отозвалась еще одна сотрудница, которая была замужем и слушала вполуха.

– «Южанка, брюнетка, красивая, интересная барышня шестнадцати лет, без прошлого, из хорошей семьи, желает познакомиться с миллионером или с очень богатым господином. При возможности и желании – брак. Отвечаю исключительно на серьезные письма».

– Это кто тут «южанка и брюнетка шестнадцати лет»? – спросил начальник службы охраны музея, заглянувший узнать график работы на время выставки.

Сотрудницы захихикали и уткнулись в свои компьютеры. Чтение брачных объявлений навеяло на Раневскую тоску по любимому, и она вышла во двор музея позвонить Алексею. Она говорила какие-то незначительные слова, а перед ее внутренним взором появился облик ее возлюбленного, словно она включила режим «видео». Он был немного ниже ее ростом, а когда она надевала туфли на каблуках, казался еще ниже. Но разница в росте не представлялась им чем-то неправильным. Поташев гордился стройной и высокой возлюбленной. Он и сам был строен, в отличие от многих своих сверстников, которые к сорока годам уже обзавелись пивными животиками. А еще у него была очень хорошая реакция, и он быстро принимал решения, – хотя эта последняя черта, как уже убедилась на своем горьком опыте Лизавета, не всегда была к месту. Лицо его имело заостренные черты и напоминало графику Дюрера (так воспринимала облик любимого специалист по искусству Раневская). Брови Поташева были красивой формы, с прихотливым изломом и очень темные. Они оттеняли его глаза, которые иногда были янтарно-карими, когда в них искрилось солнце, а порой, если на сердце у него было смутно, они казались темными и бездонными.

– Как идет расследование? – спросила она.

– Движется потихонечку. Мне нужно на пару дней слетать в Одессу. Останешься в Киеве или вырвешься со мной?

– Не могу вырваться, пока не закончим формировать выставку. У нас тут полный завал! Но я буду скучать.

– Не может быть! – улыбнулся Поташев и добавил: – А я уже скучаю…

В этот же день он улетел в Одессу, где стараниями Ивана Петровича Зимы ему была устроена встреча с подследственным Запорожцем.

Юрий Запорожец – лакей Стаса Топчия – был похож на больного воробья: несчастного, с подбитым крылышком или с лапкой, которую отгрыз кот, так и не оправившегося от стресса. Благодаря Стасу жизнь Ста Баксов была сытой, надежной и предсказуемой. С потерей кормильца все рухнуло. И даже в тюрьме Юрий чувствовал себя лучше и определенней, чем на воле без опеки Топчия-младшего. Что он станет делать? Как дальше жить? Юрке было страшно и непривычно думать самостоятельно. Раньше за него все решал Стас, а теперь ему предстояло научиться заботиться о себе самому. Это было непривычно и муторно.

Его вызвали на свидание с неизвестным типом, который, как подозревал Юрий, подобно следователю, станет требовать от него признания, будто бы именно он, Сто Баксов, убил своего благодетеля. Но тип смотрел на него и молчал. Зачем тогда пришел, спрашивается? Только Юрий хотел спросить об этом вслух, как тип сказал неожиданное:

– Юра, ты скоро выйдешь отсюда. Тебя отпустят.

– Нашли убийцу Стаса? – встрепенулся Запорожец.

– Это вопрос ближайшего времени. Но для того, чтобы восторжествовала справедливость, ты должен мне рассказать, каким был Стас Топчий.

Глаза Юрки увлажнились, и он весь как-то обмяк. Впервые за последние дни с ним говорили участливо, уважительно и спрашивали о том, о чем ему самому хотелось рассказать, а не всякую чушь о том, как он убил Стаса.

Сто Баксов стал рассказывать не столько о своем работодателе, сколько о той жизни, которую ему обеспечил Топчий-младший. Он подробно описывал рестораны, где они бывали, блюда и напитки, которые в них подавали, сколько чаевых оставляли там. Затем он перечислил, какие подарки получал от Стаса. Каждая вещь, каждый предмет, подаренный хозяином, не был новым, но это нисколько не смущало Юру. Наоборот, он с гордостью описывал, как юный хозяин его жизни подарил ему водонепроницаемые часы, когда у тех треснуло стекло. Он даже дал Юрке денег на замену этого стекла. Так Запорожец стал обладателем шикарной швейцарской вещи. Стоило Стасу прожечь сигаретой крохотную дырочку в итальянских брюках, и они тут же переходили в гардероб его верного оруженосца. А обувь! Юре повезло – у них с Топчием был одинаковый размер ноги! Благодаря Стасу у Запорожца появилась целая коллекция отличной обуви из натуральной кожи. Курток, дубленок, свитеров, футболок, доставшихся Юре от Стаса, хватило бы на всю оставшуюся жизнь, потому что Юрий, в отличие от своего хозяина, носил вещи бережно и аккуратно.

О своей машине Сто Баксов рассказывал с таким восторгом, точно это была любимая девушка.

Однако Поташев пришел на встречу с задержанным совсем не для того, чтобы слушать воспоминания о том, что и когда подарил ему покойный. Дав Запорожцу выговориться, он спросил:

– Стас шантажировал партнеров своего отца. Где пленки?

– Как вы догада… – У Юрия округлились глаза и приоткрылся рот. – Ничего подобного! – выкрикнул он, опомнившись.

– Видишь ли, Юра… Я сейчас тебе попробую объяснить, в какую ты попал ситуацию.

И Поташев терпеливо и спокойно разъяснил Запорожцу, как могут развиваться дальнейшие события. Вариант первый: Поташев прекращает поиски настоящего убийцы Стаса Топчия, и милиция делает из Запорожца козла отпущения. Государственный адвокат, назначенный для защиты Юрия, особенно стараться не станет, а денег на частного защитника у Ста Баксов нет. Денег от хозяина он получал немного и все их тут же тратил. Значит, ему грозит немалый срок за убийство.

Вариант второй: Сто Баксов говорит архитектору, где хранятся пленки, и через несколько дней его выпускают. Старинная детективная присказка гласит: убил тот, кому выгодно. А выгодно тому, кому этот компромат настолько опасен, а шантаж Стаса так надоел, что другого выхода не осталось.

Запорожец задумался. Он понимал, что теперь, после смерти своего босса, хранить его тайны уже совсем не обязательно. И даже опасно. А отказ от них может ему по-настоящему помочь.

* * *

Поташев заметил слежку случайно. У него была профессиональная память на формы и цвета, необходимая в его профессии. И потому на фоне снега, застлавшего город белым ковром, нельзя было не заметить красную «ауди», которая там и сям появлялась неподалеку от его белого джипа. На третьей точке, куда архитектор приехал по делам своего бюро, сомнения в слежке окончательно рассеялись. Поташев припомнил, что «хвост» появился сразу после его визита к Юрию Запорожцу. Из этого он заключил, что тем, кто устроил за ним слежку, нужен тот самый компромат, который хранился в тайнике у Ста Баксов. Значит, преследователей нанял кто-то из киевской троицы – Грачева, Зеленевич или Кримец, а может быть, они все вместе.

Поташев записал номер «ауди», и Зима по его просьбе выяснил, что преследователи Поташева – частное охранное предприятие. На такой случай у Алексея имелся план Б.

Он ехал на своей мощной машине в сторону Голосеевского леса. «Ауди», сохраняя разумное расстояние, следовала за ним. Обе машины углубились в лесную чащу, справа от музея «Пирогово», где над соснами мелькали купола деревянной церкви на высоком холме. Место это Поташев знал очень хорошо, поскольку еще во время студенческой практики делал замеры в музее под открытым небом. Всем, кто не знал, что цивилизация находится достаточно близко, могло показаться, что белый джип движется в самую лесную чащу. Поташев добавил скорость, оторвался от преследователей и нырнул на просеку. Там он остановился, выключил мотор и стал пристально смотреть на дорогу, по которой на всех парах мчалась «ауди». Красный автомобиль проскочил вперед по трассе, затем вернулся назад, остановился. Из машины вышли растерянные пассажиры и водитель. Их было четверо. Алексей хорошо себе представлял их чувства. Вот они едут, впереди здоровенный джип «вранглер» движется спокойно и мощно, как танк, и вдруг исчезает за поворотом, словно привидение! Как тут не расстроиться? Как им теперь сообщить начальству об исчезновении этого гада Поташева?

И в этот момент джип «вранглер» выехал и встал поперек дороги. Из него вышли четверо мужчин – сам Поташев и его друзья Белогор, Стоян и Худаня. Все по-честному, ведь пассажиров «ауди» тоже было четверо. В руках у двоих частных сыщиков появились милицейские дубинки-демократизаторы, у третьего был газовый пистолет, у четвертого нунчаки. У пассажиров джипа средств нападения не было, но были странные предметы, вид которых даже развеселил преследователей. Поташев сжимал нечто тонкое, гнущееся, похожее на трость, на вид хрупкое. Стоян похлопывал по перчатке то ли хлыстом, то ли кнутом. Худаня держал коробочку с компьютерными дисками. Но беспомощнее всех из четверки выглядел, конечно, Белогор, у которого в руках вообще ничего не было.

– Клоуны! – усмехнулся один сотрудник ЧОПа другому, и они вдвоем направились к четверке из джипа. Тишину нарушил только громкий приказ Поташева:

– Мои!

Они и охнуть не успели, как их демократизаторы оказались выбиты из рук и упали на снег. Нападающие взвыли от боли, так как у них внезапно и сильно заболели кисти рук. Дальше драка пошла своим ходом, направляемая лишь возгласами Алексея:

– Пистолет мой!

Друзья архитектора дрались, как настоящие мушкетеры. Стоян так управлялся с хлыстом (именно он был в его руках), что нападавшие побросали свои дубинки, отступая и с трудом уворачиваясь от беспощадных ударов. Здоровенные кулаки Белогора дополнительно вразумляли тех, кто не понял с первого раза, что друзья архитектора – люди серьезные. Нанося удары, Валера приговаривал: «А вот попробуй горяченького!» Худаня же, как Василиса в сказке, повел рукой, и разлетелись диски, да диски не простые, а острые и утяжеленные, сюрикены – японские метательные звездочки. Что касается самого Поташева, то он, как уже упоминалось, с детства занимался фехтованием и работал сейчас своим любимым инструментом – рапирой. Это романтическое колющее оружие было потомком фехтовального оружия прошлых времен. Рапира Поташева была оснащена круглой серебряной гардой, которая сверкала на солнце, как драгоценность!

Почему у друзей Поташева оказались такие странные предметы для схватки с неприятелем, спросит дотошный читатель? Ответ будет прост. Каждый товарищ помчался по зову Алексея к нему в офис, а времени на то, чтобы подготовиться, у них не было. Портос пулей вылетал из своего ресторана и потому не имел при себе ничего, кроме собственных кулаков, впрочем, очень увесистых. Он не пользовался оружием, а дрался обычно (если в ресторане случались неприятности) тем, что под руку попадется. Атос пристрастился к плетеным батогам после того, как побывал в командировке в Америке, в Техасе, и тамошние ковбои подарили ему хлыст, показав, как им пользоваться. С тех пор в бардачке его машины всегда лежал этот предмет – хотя, согласно своему кредо, Атос мог драться чем угодно. Худаня был единственным из друзей, кто выезжал из дома, и он специально выбрал сюрикены, поскольку увлекался Японией и у него была целая коллекция оружия ниндзя. Что касается Поташева, то у фехтовальщика (они так же, как офицеры, бывшими не бывают) несколько любимых рапир хранились в офисе, в его кабинете, как живые напоминания о его спортивных достижениях.

Впрочем, мы отвлеклись. Как принято у спортсменов, поражаемая поверхность, то есть та часть тела соперника, укол в которую приносит спортсмену очко в поединке на рапирах, включает в себя торс спереди и сзади (до пояса), а голова, руки и ноги в нее не входят.

Алексей сражался по правилам. Руки, ноги и головы он не трогал, наносил уколы только в туловище. Для непосвященных заметим, что временной интервал фиксации уколов при нападениях фехтовальщика составляет триста миллисекунд.

После урока фехтования преследователи запросили пощады. Поташев склонился над поверженными врагами. Они должны были ответить на его вопросы, иначе он продолжит урок. Те сперва попытались врать, но рапира, кончик которой для убедительности Алексей разместил несколько ниже пояса джинсов одного из преследователей, послужила «эликсиром правды». Он узнал все, что его интересовало.

«Ауди» вместе с ее пассажирами отпустили с миром, наказав им ни в коем случае не сообщать своим нанимателям о неожиданной встрече в лесу. Поташеву еще предстояло свести все пазлы головоломки воедино.

10 Убийца поневоле

Конечно же, после удачного сражения они отправились в ресторан Портоса. Настроение у всех четверых было прекрасное, даже у Атоса, который решил расстаться со своей Эвелиной. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, он рассказал друзьям историю, которую привез из недавней поездки к друзьям в город на Неве.

У друзей Атоса во дворе многоквартирного дома работал дворником парень по имени Сапар, выходец из Средней Азии. Атос с друзьями пошел в Сбербанк – ему нужно было получить деньги, которые ему перевели из Киева. В соседней очереди они заприметили Сапара, которому сотрудница Сбербанка как раз оформляла пластиковую карточку и просила придумать пароль. Сапар не понимал, что от него требуется.

– Вам нужно придумать секретное слово, – объяснила девушка.

– Нет такого, – ответил Сапар.

Сотрудница принялась растолковывать:

– Для пароля нужно такое слово, которые вы легко запомните, а никто другой не угадает.

– Нет у меня такого, – упорствовал Сапар и, увидев знакомых (друзей Атоса), попросил их помочь придумать секретное слово.

Он хорошо говорил по-русски, и они не могли взять в толк, в чем проблема. Друзья сказали, что слово секретное, что это его тайна и он должен справиться с заданием сам. Сапар растерялся. Сотрудница банка пришла ему на помощь:

– Какое слово для вас самое важное в жизни? Напишите мне его на листочке.

Сапар помолчал, потом взял листок бумаги и написал большими трогательными буквами: «МАМА». Карточку оформили.

Д’Артаньяна-Поташева эта история натолкнула на мысль позвонить Нине Анатольевне.

– Мам, привет, я соскучился!

– Я тоже. Привет, непутевый сын!

– Почему это я вдруг непутевый?

– Давно мне анекдоты не рассказывал! – ответила его непредсказуемая мать.

– Ну, слушай тогда. – У Алексея в запасе всегда имелась небольшая порция анекдотов к месту, а Нина Анатольевна обожала слушать их в артистическом исполнении сына. – Умер человек. Его пес рядом лег и тоже умер. И вот душа человека стоит перед небесными вратами, а с ним – душа собаки. На вратах надпись: «В рай с собаками вход воспрещен!» Не вошел человек в эти врата, двинулся дальше. Идут они по дороге, вдруг – вторые врата, на которых ничего не написано, только рядом старец сидит. «Простите, уважаемый…» – «Апостол Петр я». – «А что за этими вратами?» – «Рай». – «А с собакой можно?» – «Конечно!» – «А там, раньше, что были за врата?» – «Это ад. До рая доходят только те, кто не бросает друзей».

Мать оценила историю. Потом они обменялись новостями и распрощались. Тогда Алексей набрал еще один дорогой для него номер.

Разговор с Лизой затянулся, поскольку ей непременно нужно было рассказать любимому обо всех подробностях выставки, подготовка к которой как раз сегодня была благополучно завершена.

– Представляешь, Лешенька, после всех моих усилий, после того, как я договорилась с итальянской стороной, что они привезут в Киев девять работ первого ряда, они привозят только три! И какие три? У меня просто начался истерический хохот. Из серии «десятая вода на киселе»… Одна зареставрирована так, что на нее смотреть страшно, две другие еще ничего, но не самые лучшие, не те, которые мы отбирали и согласовывали. Ты представляешь?.. Завтра это все, конечно, с помпой откроется, но я настояла, чтобы мою фамилию сняли с плаката. Какой же я куратор, когда привезли совсем не то, что я отбирала, о чем составляли кучу документов! А мне еще интервью давать газетам и телевидению! Лешенька, ну что я им скажу? Придется выкручиваться, вот позор-то! На выставку придут специалисты, коллеги из других музеев, мои преподаватели, я пригласила Итальянский институт культуры в Украине и посла Италии! Как я им буду в глаза смотреть? Они-то сразу увидят, что мы получили совсем не то, о чем договаривались полгода назад. Прямо не знаю, что делать!

– Во-первых, успокойся. Во-вторых, помнишь, ты мне еще в Италии говорила, что это картины шестнадцатого – начала семнадцатого века, которые обычно не покидают стены итальянских музеев. Это же правда! Раз они никогда не покидали Италии, значит, они особо ценны и важны для искусства!

– Лешик, ты прелесть! Ты всегда умеешь в нужный момент найти нужные слова! Так и скажу. А то, что на картине Тициана, написанной в шестнадцатом веке, шапочку пририсовали реставраторы в девятнадцатом веке, я упоминать не стану. Это будет моя маленькая итальянская тайна!

– Вот видишь, ты уже шутишь! Это хороший знак. Когда человек смеется над своей проблемой, она уже почти решена.

– Ты меня сегодня куда-нибудь поведешь, чтоб мозги переключить? – просительным голосом прожурчала Елизавета.

– Как ты смотришь на то, чтоб сходить в гости к Топчиям?

– Это нужно для твоего расследования? Слушай, я тут со своей выставкой совсем перестала работать Ватсоном! Как у нас дела, милый Холмс?

– Элементарно, Ватсон! Я рад, что ты отвлеклась от своих неурядиц! По телефону говорить не могу – мало ли, вдруг нас прослушивает Мориарти. Только при личной встрече. Я заберу тебя в шесть, договорились?

Ровно в назначенное время он остановился напротив высокого крыльца Городского музея, и Раневская нырнула в салон, пахнущий натуральной кожей и парфюмом Поташева. Поцелуй был долгим, словно они не виделись год. Джип двинулся вниз по улице Горького и буквально через пять минут остановился во дворе старого дома постройки конца девятнадцатого века.

– Уже приехали? Так быстро? – удивилась Лиза. – Могли пешком пройтись! Это же рядом с музеем.

– А мы можем прогуляться по бульвару! – предложил Алексей.

В начале улица Горького представляет собой бульвар с лавочками и старыми каштанами. Хотя по календарю был март, в городе царила самая настоящая снежная зима. На ветках каштанов лежали белые подушечки, скамейки покрывали толстые, словно ватные, снежные одеяла, но бульвар расчистили, и по нему можно было гулять.

– Я хотел тебя попросить, Ватсон! – обратился он к Лизе с улыбкой.

– Слушаюсь, мой детективный гений! – улыбнулась она в ответ.

– Пока я буду разговаривать со старшими Топчиями, побудь с малышкой Ангелиной.

– Ты уверен, что у меня есть педагогический талант?

– Никаких сомнений! Ты могла бы работать Мэри Поппинс, если бы не твоя преданность музею!

– Ты хочешь сказать, что я подхожу на роль гувернантки?

– Вовсе нет. Это я в том смысле, что ты – само совершенство! – обнял ее Поташев.

– Ты страшный человек! – сообщила она, наградив его поцелуем.

– Что же во мне такого страшного?

– Тебе невозможно отказать! Ты действуешь на меня, как удав Каа на бандерлогов!

– А что, похож?! – Он скорчил смешную рожу.

– Нет. Ты похож на моего любимого, самого любимого… – И снова они принялись целоваться.

Редкие прохожие, идущие по заснеженной аллее, смотрели на них с улыбкой.

Наконец, они отправились в апартаменты семейства Топчий.

Их принимала Марта Васильевна, поскольку Аркадий Леонидович не мог пока добраться из-за снежных заносов, он застрял на окружной и только время от времени перезванивал.

После небольшого общего чаепития Лиза отправилась к Ангелине в детскую, а Алексей остался в гостиной с хозяйкой дома.

– Я хотел поговорить с вами, Марта Васильевна, о детстве Стаса. Каким он был ребенком? Во что играл? С кем дружил?

– Это нужно для расследования? – с сомнением посмотрела на него Марта, которую несколько коробило обращение к ней по имени-отчеству – ведь они с Поташевым были почти однолетками. – Можете называть меня просто Марта…

– Видите ли, Марта, я не смогу докопаться до причин этого преступления, пока не пойму, каким ваш сын был ребенком, как он рос, формировался.

– Сейчас принесу наш семейный альбом, – сказала женщина и вышла из гостиной.

Тем временем в детской шла серьезная дискуссия, темой которой стал этикет. Вместе с Лизой и Ангелиной в комнате девочки находилась ее гувернантка, пожилая дама с гренадерской внешностью, тремя подбородками и злыми глазками тролля. Она представилась: «Зинаида Владимировна, в прошлом преподаватель наук о Земле». Раневская смутилась, она не понимала, что это за отдельные такие науки, но ее выручила Ангелина, которая перевела на понятный язык туманное представление гувернантки:

– Слободянюк была учительницей географии. Это она для важности туману напускает.

– А почему ты свою учительницу называешь по фамилии? – спросила девушка.

– Ее так папа с мамой называют. Это же короче, чем Зи-на-и-да Вла-а-адимировна! – В глазах девочки плясали озорные искорки.

Слободянюк всем своим видом демонстрировала, как она оскорблена и как ее в этом доме обижают. Лиза почувствовала, что и сама нарушает этикет, обсуждая учительницу с ребенком, да еще в ее присутствии. В планы Раневской не входило участие в мелких семейных дрязгах, но ей хотелось понять, какие возникли споры из-за этикета. Она спросила у Ангелины:

– В чем суть ваших разногласий?

– Слободянюк говорит, что по этикету я не должна первая знакомиться или сама начинать разговор, если мне хочется. Для этого нужен третий человек, то есть она! А я говорю, что сама могу с кем угодно познакомиться. И мне для этого, кроме меня самой, никто не нужен. А вы что думаете?

Раневская оказалась в затруднительном положении. С одной стороны, Алексей попросил ее занять Ангелину беседой, пока он общается с Мартой, поскольку речь пойдет о гибели ее брата и девочке совсем не нужно еще раз переживать тот кошмар, который произошел на Рождество в зáмке. С другой стороны, гувернантка злобно зыркала на нее своими глазками-буравчиками. О таких людях мама Лизы Маргарита Николаевна говорила: «Амбиции – последнее прибежище неудачника». Лиза рассчитывала на откровенный разговор с ребенком, и ей очень мешало назойливое присутствие бывшей географички.

Лизавета вспомнила свой опыт проведения детских праздников в музее и решила вместе с Ангелиной устроить маленький спектакль. Она сообщила, что на все вопросы об этикете будет отвечать Кот Ученый, и попросила для воплощения своей театральной идеи немного акварели. Девочка дала ей краску, и вскоре перед зеркалом появилась симпатичная кошачья мордочка. Девочка тоже попросила ее раскрасить, и теперь уже две кошечки смотрели друг на друга с нескрываемым интересом.

Старшая кошка, она же Кот Ученый, она же Елизавета Раневская, начала свой моноспектакль.

– Речь в нашей пьесе пойдет о королевском дворе. Это история про испанскую королеву и упрямого короля. – Лиза подтянула повыше свои сапоги-ботфорты, которые принесла из прихожей, и превратилась в бравого Кота в Сапогах. – Мяу! Я поступил на службу к ее величеству испанской королеве. Она без ума от котов, особенно от тех, которые в сапогах.

Ангелина захлопала в ладоши. Как все дети, она обожала всякие представления. Слободянюк еще больше надулась, как сыч.

– Я не буду, – продолжал Кот в Сапогах, – упоминать здесь разные пустяки, вроде того, что по этикету нельзя сидеть в присутствии короля и королевы или что нельзя просто подойти и вмешаться в чью-то беседу. А вот, например, правило посерьезнее: прикасаться к ее величеству королеве строго-настрого запрещено! – При этих словах Раневская округлила нарисованные кошачьи глаза. Девочка с открытым ртом слушала, не пропуская ни одного слова. – И вот однажды королева захотела показать придворной знати, какая она отличная наездница, и села на очень резвого и строптивого скакуна. Конь поднялся на дыбы, и королева, как и следовало ожидать, упала. Это было бы еще полбеды, но ее нога застряла в стремени, а строптивое животное помчалось, волоча бедную королеву за собой. Это случилось на дворцовой площади, где было полно знатных господ. Но никто не решился помочь несчастной королеве, потому что, как вы помните, дотронуться до ноги ее величества, чтобы выпутать ее из стремени, нельзя было никому. Но разве, – тут рассказчица приняла горделивую позу, – кот-джентльмен может допустить, чтобы на его глазах волочили в пыли царственную особу, тем более обожающую котов? Конечно, не может. «Пусть даже ценой собственной жизни, – подумал я, – но я спасу ее величество!» Я мгновенно сбросил сапоги, прыгнул на шею скачущего коня, вцепился в его загривок и прошептал ему на ухо всего лишь одно слово. Отгадайте какое?

Послышался тихий ропот. Ангелина стала выкрикивать:

– Стоп, что ли?

– Стоять! – подала реплику географичка.

– Ни с места!

– Копыта вверх!

Кот в Сапогах отрицательно покачал головой.

– Нет, господа, вы не угадали. Я сказал только одно слово, и конь остановился как вкопанный. Это слово – мышь!

Кот обвел притихших слушателей хитрым взглядом и продолжал:

– Лошади, как и слоны, боятся мышей. Что поделаешь, – Кот пожал плечами, – так уж бывает, что мы часто боимся не тех, кого следовало бы… Именно поэтому скакун ее величества и остановился. Я едва успел вытащить из-под коня полумертвую королеву и разрезать своим кинжалом запутавшуюся упряжь. – Вместо упряжи Лизавета использовала серпантин. Но тут произошла заминка, поскольку никакого кинжала у Раневской не было.

– Сейчас, подождите! Я спасу королеву! – закричала Ангелина, помчалась в свою спальню и принесла оттуда набор «Маленький доктор». Она быстро открыла его, достала скальпель и перерезала серпантиновые путы воображаемой испанской королевы.

Тут географичка с удивительной для ее комплекции скоростью метнулась к детскому набору и, выхватив из рук девочки скальпель, стала выговаривать Раневской:

– Эти ваши игры опасны! Ваши спектакли опасны! Зачем пачкать лица? Это же негигиенично! А правила ребенок гораздо лучше усвоит без этих ваших представлений! Достаточно сказать, чего нельзя делать, и повторять это до тех пор, пока…

– Пока ребенка не стошнит, – спокойно ответила Лиза. – Я, кажется, поняла, почему Ангелина обращается к вам по фамилии.

– Слободянюк, верни инструмент на место! – подскочила к гувернантке девочка.

Между ними завязалась борьба, в которой явно должна была победить более сильная, взрослая женщина. Однако она внезапно вскрикнула, и из раны на ее руке брызнула кровь. Лиза ничего не понимала. Ангелина отскочила в сторону, перепуганная. Слободянюк тихо выла, с ужасом глядя на руку. Кровь хлестала из раны, очевидно, была задета вена. Раневская, схватив девочку за руку, помчалась в гостиную, где Поташев беседовал с Мартой.

– Алеша! Срочно нужна аптечка! Вызови «скорую»!

– Что случилось? – всполошилась Марта и, перехватив своего ребенка, стала рассматривать ее со всей материнской пристальностью. На клетчатом красном платьице девочки были брызги, но не очень заметные, а вот на розовых колготках пятна крови видны были вполне отчетливо. Мать стала тормошить и ощупывать девочку, истерически вопрошая: – Ты порезалась? Тебе больно? Где болит?

На пороге детской появилась гувернантка, бледная как полотно. Алексей решил взять ситуацию под свой контроль. Он наклонился к Ангелине и спокойно спросил:

– Ты порезалась?

– Нет! Это Слободянюк руку поранила.

– Марта, успокойтесь, с девочкой все в порядке. У вас в доме есть аптечка? Вашей гувернантке нужно оказать помощь!

Женщина побежала в спальню, где в ее ванной хранились медикаменты. Алексей оставил Лизу успокаивать Ангелину и подошел к Зинаиде Владимировне. Она стояла едва живая, возле ее ног уже натекла лужа крови, запачкав платье женщины и ковер.

– Поднимите руку вверх! – скомандовал Поташев.

Она беспрекословно подчинилась.

– Лиза, найди какую-нибудь веревку или пояс, что-то, чем можно перетянуть вену.

Ангелина бросилась в детскую и принесла одну из своих шелковых лент, которых у нее было изрядное количество. Алексей взял ее и перетянул руку пострадавшей. В этот момент пришла Марта, и они достали из аптечки перекись водорода, бинты, какой-то импортный крем для заживления ран.

– Давайте я вас в больницу отвезу! – предложил Поташев гувернантке.

– Ой! Я так много крови потеряла, я сейчас упаду в обморок! – жалобно проговорила та.

– Что же делать? И Арика, как назло, нет! – волновалась Марта.

– Учитывая заносы, «скорая» сюда будет час ехать. А я на своем внедорожнике вас быстро довезу, тем более тут совсем рядом больница № 22, возле университета, – как можно мягче говорил Алексей.

Он видел, что опасность миновала, кровь уже не хлестала из раны, а медленно текла. В больнице пострадавшей наложат пару швов, и она сможет вернуться домой, выспаться, а завтра будет в порядке. Но было очевидно, что несчастная бывшая учительница действительно нуждалась во внимании и заботе, которые она и получила от окружающих. Ей хотелось оставаться в центре внимания как можно дольше.

Алексей посмотрел на Лизу, которая понимала ситуацию так же, как и он.

– Я вот что предлагаю! Давайте подвезем Зинаиду Владимировну в травмпункт, подождем, пока ей обработают рану, а потом доставим домой. А завтра она возьмет отгул. Вы ведь не будете возражать, Марта Васильевна?

– Конечно, конечно. У нее же, можно сказать, производственная травма. Пусть отдохнет. Может, даже несколько дней, сколько понадобится.

Так и сделали. Поскольку травмированная жила в Голосеевском районе, Алексей доставил ее в травмпункт Десятой поликлиники, а потом к ней домой. После этого решено было заехать в ресторан к Белогору и расслабиться после трудного дня. Хозяин ресторана был, как всегда, на месте и колдовал на кухне над новым блюдом. Он встретил друзей словами:

– Вы приехали как раз вовремя – я готовлю нечто совершенно особенное!

– Не томи, угощай! – весело ответил Алексей, знавший: когда Портос лично колдует на кухне, получается что-то необыкновенно вкусное.

– Вы пока выпейте аперитив, съешьте салатик… А потом получите лазанью с баклажанами по моему собственному рецепту.

– Ой! Я обожаю лазанью! Но в Киеве я еще никогда ее не ела, тем более с баклажанами! – Лизавета заулыбалась Валерию, поскольку ей нравились друзья ее возлюбленного.

Белогор расправил плечи и гордо прошествовал на кухню. Официант принес клиентам бутылку «мартини бьянко» и красный салат из мелко нашинкованной капусты, сладкого маринованного перца и лука, заправленный яблочным уксусом.

Под такую закуску можно было беседовать, дожидаясь лазанью.

Раневская была не в курсе последних событий, поскольку полностью погрузилась в выставочные дела. Поэтому Поташев пересказал ей все, начиная со встреч с киевскими партнерами и друзьями Топчия. Он объяснил Елизавете, что сразу заподозрил ложь, когда они все трое говорили, что почти не знали сына своего влиятельного товарища, но отзывались о нем исключительно положительно. Почему же одесситы, причастные к событиям в зáмке, говорили совсем противоположное? Галина Кусочкина рассказала просто душераздирающую историю о том, как из-за Стаса едва не погиб маленький Коля. А садовник пытался вразумить мажора и был уволен. Так не бывает, чтоб в одном городе кто-то вел себя, как подонок, а в другом был порядочным человеком. Такое несоответствие заставило Поташева снова связаться с Запорожцем, который находился в одесском КПЗ. Благодаря связям генерала Зимы ему удалось поговорить с задержанным. Сто Баксов признался, что они со Стасом шантажировали киевскую троицу друзей Топчия, но наотрез отказался сообщить, где находится компромат на этих людей. Парень полагал, что если эти материалы найдутся, то он получит пожизненный срок. Поэтому Алексею самому пришлось проявить смекалку. Поташев не стал рассказывать любимой женщине о том, что за ним была установлена слежка. Про драку с работниками охранной фирмы он тоже не стал говорить. Зачем волновать близкого человека, если уже все хорошо и теперь за ним никто не следит? Правда, поверженные противники признались архитектору, что побывали и в квартире Запорожца, и в его гараже и ничего там не нашли. Поташев понял, что он сам должен попытаться найти эти материалы. Ему это было нужно, чтобы отыскать железные аргументы о причастности Грачевой, Зеленевича и Кримца к убийству Топчия-младшего.

В этот момент принесли лазанью. Портос присел рядом с ними, поскольку ему не терпелось услышать их вердикт его продукту.

Лиза отрезала и положила на вилку кусочек лазаньи, откусила и посмотрела на Белогора с восхищением. Алексей проделал ту же процедуру, свой восторг он выразил короткой фразой:

– Ну, старик! Ты даешь!

– Это что-то невероятное! – пробормотала Раневская, когда прожевала еще кусочек. – Что там внутри? Это вообще не еда, а какое-то колдовство!

Портос сидел рядом с ними, страшно гордый тем, что его стряпню оценили столь высоко. Он достал из кармана поварского халата листок с записями и торжественно зачитал:

– Рецепт такой! Двенадцать листиков лазаньи, растительное масло, одна луковица, пятьсот граммов консервированных помидоров, две столовые ложки сахара, щепотка сухой зелени, перец, соль, два небольших баклажана, четверть стакана тертого твердого сыра, два стакана мягкого сыра типа моцареллы. Чтоб лазанья таяла во рту, нужно ее листья подержать десять минут в горячей несоленой воде, а потом откинуть на дуршлаг. Ни лазанью выложить половину баклажанов, полить сверху соусом «маринара», посыпать тертым твердым сыром и моцареллой. В той же последовательности – баклажаны, соус, сыр – сделать еще два слоя. Выпекать сорок минут до золотистого цвета – и будет вам счастье!

Лиза послала ему воздушный поцелуй, не в силах оторваться от лазаньи. Белогор вернулся к своим обязанностям радушного хозяина ресторана, поскольку на пороге появились новые посетители.

– Что было дальше? Только давай выпьем! – попросила Лиза.

– За что? – спросил Алексей, наливая ей и себе мартини.

– За успешную разгадку…

Они чокнулись, и Алексей продолжил свой рассказ:

– Мне удалось отыскать эти диски с компроматом. Ты не поверишь! Пригодились мои архитектурные навыки. В прихожей квартиры, где живут мать и сын Запорожцы, среди старых обоев я увидел новую полоску, которая закрывала нишу для счетчика. Именно в этой нише и лежали три запечатанных конверта с фамилиями трех партнеров Топчия.

– Ты их вскрыл? – Глаза Лизы зажглись любопытством.

– Нет, милый Ватсон! Мне не нужно этого делать. Я и так знаю, что там какие-то материалы, компрометирующие этих людей. И потом, читать чужие письма не позволяет этикет, не так ли? – Алексей весело смотрел на свою собеседницу.

– Тогда зачем же тебе эти конверты, если ты их даже не вскрыл?

– Для того, чтобы наша троица призналась, как они это сделали!

– Ты уверен, что это именно они? Не супруги Кусочкины из поместья? Не Ариадна Гусева или ее подруга? Не садовник, которого уволили? Он ведь мог вернуться и отомстить, тем более он бывший афганец, прошел войну! – Внезапно раздался звонок Лизиного мобильника. – Да! Да, могу говорить! Как вы себя чувствуете? Очень хорошо! Что беспокоит? Это действительно странно, нужно попросить Марту Васильевну быть повнимательней. Выздоравливайте! Передам!

Раневская посмотрела на Поташева и, пожав плечами, сказала:

– Звонила Слободянюк!

– Это я понял. И чем же она тебя удивила?

– Она говорит, что раньше в игрушечном наборе Ангелины, в «Маленьком докторе», который Марта привезла ей из Милана, был игрушечный пластмассовый скальпель, а теперь там лежит настоящий, из нержавеющей стали. Остро наточенный, словно подготовленный к операции. Гувернантка боится, как бы девочка им не порезалась. Просит предупредить Марту.

– А почему она сама не хочет сообщить это Марте?

– Боится, ее будут упрекать в том, что это она недоглядела. И она понятия не имеет, кто мог положить такой опасный предмет в набор «Маленький доктор»!

– Слушай, Лизка! Надоела мне эта история хуже горькой редьки! Я не знаю, что Портос засунул в эту лазанью, но она на меня действует, как афродизиак. Давай я за двоих быстро попрощаюсь, и поехали домой.

* * *

Чем был для Поташева секс с Лизой? В свои тридцать семь он был мужчиной с богатым сексуальным опытом. И, если говорить обо всех его женщинах до нее, то любовные утехи с ними были такими, как у большинства искушенных мужчин. Для мужчины, у которого нет недостатка в женском внимании, – это рядовое и сиюминутное удовлетворение желаний. Как и многие другие, Поташев не затруднял себя игрой, не водил кружевных словесных хороводов вокруг объекта своих влечений, не старался произвести впечатление. Все эти «не» с одной стороны были продиктованы ленью, а с другой – он понимал, что и так понравится. Бесхитростное овладение партнершей, быстрое наслаждение и, уж если ей сильно хочется, – импровизация. К партнершам у него были определенные требования. Упругая грудь и попка, плоский живот, длинные ноги, маленькие ступни. Но даже важнее внешних параметров для Алексея было то поведение в постели, которое совпадало с его ощущениями. Стоны не должны быть имитацией, их издают только тогда, когда без них уже никак, царапанье спины и других частей тела не приветствовалось, а засосы отвергались в принципе. Его возбуждение и оргазм были подчинены логике. Женщина должна соответствовать заданным параметрам, а далее в дело вступает простая механика. Эстетика была ему нужна только на этапе знакомства. Во всем остальном его мужская порода была проста, примитивна, где-то даже груба. Нужно признать, у Поташева не было особого взгляда на женщин. Это его многочисленные партнерши пытались по-особенному преподносить себя и различить в его глазах нечто большее, чем банальное удовлетворение.

Но с появлением в его жизни Лизы Раневской все переменилось самым чудесным образом. Он словно переродился. Она вдруг стала интересна ему не просто как сексуальный объект, но как женщина, во всей ее первозданной прелести. Его прикосновения словно оживляли бутон цветка, который в его руках, в его трепетных пальцах превращался в роскошный цветок. Этим благоухающим цветком было ее тело. Он испытывал доселе незнакомое упоение ее нежным телом. И если прежде момент бесстыдства добавлял в его отношения с женщинами яркую эротическую краску, то теперь имела значение ее природная стыдливость, которая сводила его с ума. Потому что это качество делало ее во сто крат желанней, чем доступная раскрепощенность его предыдущих подруг.

Лиза была не очередной, а той единственной, в которой он всегда нуждался.

Утро было восхитительное. Белое, чистое, напоенное ароматом кофе и гренок. К тому моменту, когда Алексей открыл глаза, перед ним на маленьком столике уже стоял поднос со свежими гренками, кофе, ветчиной, сыром и стаканом яблочного фреша. Сама утренняя фея застыла в дверном проеме в лучах солнечного света, которые золотом подсвечивали ее фигуру через синюю хлопковую ткань рубашки.

– Какие у нас планы? – с улыбкой спросила Лиза. – У меня вечером открытие выставки. Мне нужно потусоваться там примерно час, а потом я могу тихо смыться, если ты хочешь!

– Еще как хочу! – Алексей выскочил из-под одеяла, схватил ее и крепко обнял.

– Тогда давай вместе позавтракаем! Потом ты отвезешь меня в парикмахерскую, где из меня сделают немыслимую красотку, а потом я уже сама поеду в музей. А ты?

– У меня тут свои мальчиковые дела. Потом я тебя умыкну с работы после открытия, и мы что-нибудь придумаем!

Он отвез Лизу в парикмахерскую, затем отправился в свой офис. Ему предстояло сначала решить свои профессиональные вопросы, а уж затем сесть и сложить все пазлы сложной детективной головоломки.

Итак, приехав в офис, он пригласил в комнату для совещаний Настю Аликову – начальника архитектурного отдела. Она уже подготовилась к тому, чтобы изложить ему свое видение нескольких объектов, которые их архитектурное бюро взяло в работу после Нового года.

Им были заказаны: молодежное креативное пространство – гремучая смесь клуба, лектория, кафе и бизнес-центра, офис для новой ІТ-компании и квартира банкира.

Во всех трех случаях предстояло создать интерьер нового стиля, соответствующий духу времени. Склонившись над эскизами, они оба думали над тем, что жизнь в двадцать первом веке развивается с ускорением, неведомым в прошлые эпохи. Промышленное производство набирает обороты, появляются новые материалы, новые технологии, новое отношение к жизни. В архитектурных новациях чувствуются пестрота постмодерна, урбанизация и тяга к экологичности. Жизнь пульсирует в бешеных ритмах, а люди хотят тишины. Все это следует выразить в новых стилях, которые понравятся заказчику, дадут стимул для творчества архитекторам и, возможно, станут новой ступенью развития архитектурного бюро.

Настя предложила обсудить для начала молодежный центр.

– Предлагаю рассмотреть это пространство в стиле контемпорари. Основной девиз контемпорари прост и понятен – удобство, простота, функциональность, доступность. Существование в контемпорари в первую очередь модульное, легко трансформируемое, и оно вписывается в любые причуды предложенного жилого или нежилого помещения.

– Какие тут подводные камни? – спросил шеф.

– Этот стиль требует скрупулезного расчета пространства, «подгонки» предметов, предельного внимания к функции, к тому, кто и как в таком интерьере будет функционировать, что будет делать.

– Минусы? – Поташев понимал, что это лишь в эскизах все красиво, просто и ясно. Но Аликова пришла не просто обсудить общую стилевую концепцию, она хотела поделиться сомнениями. – Настена! Говори о наболевшем!

– Леш! Видишь, в чем весь прикол. Кажущаяся демократичность современного стиля неизбежно несет в себе и все характерные недостатки «массовки» – определенную безликость и однообразие. Меня тревожат мебельные модули. Обычные шкафы-купе, в которых можно спрятать все, что хочешь! Но в них нет ничего фантазийного! Наши продвинутые заказчики могут упрекнуть нас в том, что мы слишком уж упрощаем. Вот чего я боюсь!

– Погоди, давай разберемся! Ведь контемпорари не исключает вмешательства других стилей! Наоборот, данный стиль может служить хорошим фоном для штучных вещей другой стилистики. К тому же трансформирующаяся, раскладная, модульная мебель предоставляет возможность менять свой интерьер так часто, как им этого захочется. Не заморачивайся ложными страхами, готовь эскизы для заказчика! Дальше.

Они проговорили еще несколько часов, споря, обсуждая разные точки зрения и выбирая наиболее интересные решения. Наконец, Настя ушла с ворохом своих и поташевских новых эскизов. Настало обеденное время. В бюро обычно заказывали обеды в соседнем кафе – их приносил курьер. У архитекторов в офисе была кухня, где они ели в обеденный перерыв. Поташев тоже спустился на кухню и, не очень замечая, что ест, отобедал борщом, отбивной с гречкой и узваром. У него в голове назойливой мухой крутилась какая-то важная мысль, связанная с расследованием, которая у него мелькнула в тот момент, когда они с Аликовой обсуждали ближайшие проекты. Мысль не желала всплывать из недр подсознания. Алексей зашел в комнату Насти, где, кроме нее, сидели еще три сотрудницы.

– Настя, не прими меня за склеротика! Но я хочу, чтоб ты повторила то, что ты мне говорила, когда мы обсуждали этот молодежный проект. Ты еще в чем-то сомневалась. А я тебя урезонивал. Повтори, пожалуйста, у меня там важная мысль мелькнула, но я ее потерял.

Сотрудники оторвались от своей работы и стали смотреть поочередно на Аликову и Поташева.

– Я сказала, что у нас банальные модули, просто шкафы-купе, без всякой фантазии, – спокойно повторила Настя.

Алексей подошел и чмокнул ее в щеку:

– Вспомнил! Спасибо!

Девушки-подчиненные заулыбались, ведь шеф нравился им даже тогда, когда не являл собой совершенство, а, как сейчас, становился беспомощным. Это было очень мило и делало его еще привлекательней.

Архитектор поднялся к себе в мансарду, на дверь повесил табличку, как в отелях, «do not disturb», что означало «не беспокоить» или «шеф думает».

«Ну конечно же! – думал сыщик-любитель. – Я на время отложил разматывание первого убийства. Скелет в шкафу появился три года назад. На это Рождество убили Стаса. И я в самом начале расследования был уверен, что эти два убийства связаны друг с другом. А если посмотреть на это по-другому…»

Он не просто размышлял. Его привычка мыслить образами сейчас ему очень пригодилась. Он взял большой лист ватмана и стал набрасывать на нем все мысли, приходящие ему в голову. Вот шкаф со скелетом внутри, а тут Стас с перерезанным горлом в бассейне. При въезде в усадьбу расположен флигель, в нем живут работники поместья – горничная, садовник и сторож. Стас три года назад приезжает в поместье и устраивает в нем оргию с алкоголем и наркотиками. Тут находится свинарник на птичьем дворе, где два недоумка чуть не скормили ребенка свиноматке. Вот мать ребенка, которая увозит его в Лукашевку… Постепенно лист ватмана покрывался рисунками, стрелками, набросками зáмка, герба, человечков и предметов. К тому моменту, когда оба преступления вырисовались в предельной ясности и последовательности, весь большой лист представлял собой единое творческое полотно, оставалось лишь поставить подпись и число. Поташев так и сделал, потому что гордился своей работой. Он размотал сложнейший узел преступлений и теперь готов был отчитаться о проделанной работе перед заказчиком. Он набрал номер Топчия и сказал:

– Аркадий Леонидович! Я выполнил вашу просьбу и могу назвать вам имя человека, который убил вашего сына.

В трубке винного олигарха стыло ледяное молчание, затем телефон ожил:

– Имя!

– Уважаемый Аркадий Леонидович! Чтобы я все объяснил и рассказал, мне нужно, чтоб в зáмке собрались все те, кто был в тот вечер у вас на празднике.

– Играете в Пуаро! – хмыкнул Топчий.

Игнорируя иронию, архитектор продолжил свою мысль:

– Впрочем, нам вряд ли удастся добраться до «Озерков» из-за заносов и снегопадов. Предлагаю всех собрать в ваших апартаментах в Киеве.

– А как из Одессы приедут подружки Марты? – ехидно спросил Топчий.

– Пошлете за ними самолет. Да, еще. Обязательно привезите ваших работников Галину и Григория Кусочкиных. И еще мне нужно, чтоб на нашей встрече присутствовал Юрий Запорожец. Это очень важно. Я думаю, при ваших связях в милиции это сделать можно. Юрий был предан вашему сыну, как пес. Не забудьте также пригласить Ивана Петровича Зиму, ведь именно он настоял, чтоб этим преступлением занимался я.

– Разрешите выполнять? – бросил бизнесмен.

– Если вас что-то не устраивает, я могу все рассказать Зиме, и он вам передаст! Гонорар мой оставьте себе, мне этот случай был просто интересен. И я вам благодарен за то, что вы разрешили мне им заниматься.

– Алексей Максимович! Простите мою невоздержанность, вы же понимаете, после убийства сына у меня нервы ни к черту. Когда мы всех собираем? Назовите число!

– Через три дня. Как раз будут выходные и все смогут оторваться от служебных дел.

* * *

Все собрались в доме Топчия. В гостиную принесли кресла, диваны, банкетки из других комнат. Кроме того, поставили столики, на которых теперь стояли напитки, фрукты, конфеты и тарталетки.

Первым к гостям обратился хозяин дома. Он сказал, что нарочно выстроил так декорации, с мебелью и угощением, чтобы это напоминало разоблачения, которыми Агата Кристи снабдила романы с великим сыщиком Эркюлем Пуаро. В реальной жизни в качестве частного детектива выступил господин Поташев, и теперь он готов назвать имя убийцы. Топчий демонстративно зааплодировал, но его не поддержали. Присутствующие смотрели на архитектора с тревогой и опасением.

Поташев посмотрел на Лизу и встал перед собравшимися.

– Надеюсь, моя разгадка этого запутанного преступления покажется всем вам убедительной. Прошу вас об одном. Пока я буду рассказывать, не перебивайте меня, поскольку картина преступления собиралась мной из очень хрупких пазлов. Если у вас хватит терпения меня выслушать, я потом отвечу на все ваши вопросы. – Алексей заметно волновался, и у него даже слегка дрожали руки. – Особенно прошу вас, Аркадий Леонидович! Вы с трудом себя контролируете, но, если вам хочется услышать разгадку смерти вашего сына, прошу, не перебивайте меня!

От этих слов магнат скривился, как от горькой пилюли, но ему было некуда деваться.

– Итак. Незадолго до Нового года в зáмке поместья «Озерки», в шкафу был обнаружен скелет.

Топчий дернулся было что-то сказать, но Марта положила свою руку на его ладонь, и бизнесмен сдержался.

– Эксперты определили, что труп находился в шкафу примерно около трех лет. Значит, нам известно, что три года назад в замке произошло убийство. Что же происходило в поместье в это время? Была начальная стадия ремонта – завозились стройматериалы, рушились старые и возводились новые стены, шла реставрация фасада, замена окон и дверей. Но все это происходило не регулярно, а от случая к случаю, когда Аркадий Леонидович перечислял деньги на строительство. Бывали и задержки, и тогда работа останавливалась.

В эти периоды в замке начиналась другая жизнь. Веселая, беззаботная жизнь элитной молодежи. Стас привозил своих друзей, они пили, гуляли и веселились до утра. И в этом нет ничего плохого, уважаемый Аркадий Леонидович! Молодежь ведь должна где-то отдыхать? Но вся беда в том, что кроме горячительных напитков гости принимали наркотики. И вот в один из таких дней Юрий со Стасом под воздействием марихуаны решили позабавиться – захотели проверить, съест ли недавно опоросившаяся злобная свиноматка человеческого детеныша. Подопытным ребенком стал сын Галины и Григория Кусочкиных.

Галя закрыла лицо ладонями и зарыдала – ей вспомнился весь ужас того дня. Григорий насупился, лицо его побагровело. Поташев продолжал свой рассказ.

– Но, на счастье, Галина вовремя услышала крик своего сына и спасла его. Несчастная мать не смогла рассказать обо всем мужу, который был мертвецки пьян (его напоили Стас с Юрием), но зато рассказала обо всем садовнику Николаю Щербенко. Наутро Галина уехала в Лукашевку, чтобы спрятать ребенка от вашего сына у своей матери. А садовник пошел разбираться с юными негодяями. Но когда Григорий проснулся, садовника в доме не оказалось, а Стас заявил, что он его уволил. Я был в той комнате, в сторожке с садовым инвентарем, где три года назад жил Щербенко. Там нет его вещей, но кое-что осталось. Вещь, которую ветеран-афганец никогда не оставил бы, если бы действительно уволился и уехал. – Поташев посмотрел на Юрия Запорожца. Тот вжался в кресло, словно хотел исчезнуть. Побитый воробей. Сто Баксов не поднимал головы.

– Крест «Ветеран афганской войны» лежал на подоконнике, в коробочке со всякими шурупами и гвоздями. Когда вы забирали вещи убитого садовника, вы его просто не заметили! Я хочу услышать Юрия Запорожца!

Воцарилась гробовая тишина. Все глаза были прикованы к другу покойного Стаса. Тот пошевелился и произнес хриплым голосом:

– Так получилось. Мы не хотели убивать. Он кинулся на Стаса, и я…

– Теперь мы знаем, чей труп был в шкафу! Юрий, еще один вопрос: кто вмуровал шкаф в стену? Вы?

– Нас учили в ПТУ. Всяким малярным, штукатурным работам. Я и залепил…

– Мой сын ни при чем! Это все Юрка! Это же он убил садовника, он же сам признался! – сорвалась Марта. Она повторяла: – Он не убийца! Он не убийца!

Раневская встала и пошла на кухню. У нее с собой был пузырек корвалдина (зная о встрече в доме Топчия, она предусмотрительно взяла с собой успокоительное). Накапав лекарство в стакан, она добавила воды и принесла его Марте. Поташев продолжил.

– Ваш сын не убивал. Он был шантажистом. Сперва он шантажировал ваших бывших любовниц.

Те кивнули. Люба опустила глаза, она боялась смотреть на Топчия. А Ариадна взглянула в глаза своему бывшему покровителю совершенно спокойно и добавила:

– Подтверждаю! Шантажировал, пугал, что, если не будем выполнять все его желания, расскажет тебе о нас какую-то гадость! И мы подчинились…

– Затем он стал вымогать деньги. Он заставил платить за молчание ваших компаньонов по бизнесу и ваших друзей.

Топчий снова открыл было рот, но сыщик-любитель опередил его:

– Дело в том, что он узнал о них некоторые компрометирующие сведения и пугал их, что выложит все вам. Прием был опробованный и сбоя не давал! И они ему заплатили.

– Значит, кто-то из них? – тихо проговорил отец Стаса, которого мало интересовало, каким был его сын. Его интересовало, кто убийца.

– Я сперва тоже так думал. Но потом оказалось, что это было не убийство.

В комнате словно взорвали тишину. Все закричали. У Марты началась истерика. Топчий топал ногами, тряс кулаками и извергал проклятия. Жертвы шантажа выпучили глаза и издавали какие-то нечленораздельные звуки. Лишь один генерал Зима был спокоен, по-военному подтянут, и его командирский голос перекрыл все остальные голоса:

– Есть доказательства?

– Есть факт, – ответил ему Поташев. – Марта Васильевна привезла дочурке Ангелине подарок из Милана. Детский игрушечный набор «Маленький доктор». Там все предметы были пластмассовые. Совершенно безопасные. Но однажды в этом наборе вместо пластмассового скальпеля, которым нельзя было даже оцарапаться, появился настоящий хирургический скальпель, остро отточенный, просто хоть сразу оперируй!

– Этого не может быть! – прошептала Марта.

– Может быть. И мне о подмене рассказала ваша гувернантка. Именно этим скальпелем она случайно порезала себе руку. Вы помните, Марта Васильевна, как в тот самый день, когда Аркадий Леонидович не мог доехать до дома из-за снежных заносов, мы с вами смотрели семейный альбом и вы рассказывали о детстве Стаса.

– Помню… – побелевшими губами произнесла жена олигарха.

– Вы мне рассказывали, что между вашими детьми разница в восемь лет и что Стас в детстве безумно ревновал вас, особенно отца, к маленькой сестричке. Вы мне говорили, что когда кто-то из взрослых при нем восхищался сходством вашего мужа и вашей дочери, он просто из себя выходил!

– Да. Но когда он вырос, он перестал… Он понял, что Ангелиночка не такая, как другие дети, что она… Что ей нужны забота и внимание… Она же не совсем… здорова! – Марта пыталась сопротивляться очевидному.

– Он просто научился контролировать свою неприязнь к сестре. В тот вечер Стас сам подложил в ее набор настоящий острый скальпель. Он знал, что Ангелина беспрестанно бегает и всех «лечит», и решил, что она обязательно кого-нибудь порежет острым скальпелем. Он заранее предвкушал, как он будет веселиться и как ей достанется от родителей, но все вышло по-другому.

– Что вышло по-другому? – хриплым голосом спросил хозяин дома.

– Вспомните жест, которым Стас пользовался чаще всего, когда шантажировал, или пугал, или показывал, что ему надоело и его достали.

– Он проводил большим пальцем по своему горлу, – четко ответила Арина Гусева.

– Думается, этот жест он часто демонстрировал своей сестре, таким образом давая понять, как она ему надоела. И в тот день, в бассейне, он снова показал ей этот жест, а она его повторила, проведя по горлу брата скальпелем. Она сама не понимала, что делает, – и нечаянно перерезала ему горло. Поэтому я и говорю, что гибель вашего сына – не убийство, а несчастный случай.

Повисла такая тишина, словно в комнате не было ни души. Гости смотрели на Поташева как завороженные. Все ожидали чего угодно, только не такого финала. Милиционеры, которые привезли Запорожца и сидели в холле, ожидая, когда все закончится, только головами качали.

Тишину прорезал внезапно ставший скрипучим голос Топчия:

– Я даже не знаю, как мне теперь ко всему этому относиться.

Поташев и Раневская шли по ночной аллее заснеженного города. Алексею не хотелось разговаривать. От нервного напряжения голос его слегка осип. Усталость навалилась на него так, словно он сдавал невероятно сложный архитектурный объект. Лиза шла рядом, чувствуя, как ее переполняют совершенно противоречивые чувства. Ей было его жалко, она им гордилась, и хотела оградить его от всех проблем, и мечтала всегда находиться под его защитой. Он был ее ребенком, ее отцом, ее возлюбленным, ее другом. Поэтому она обняла его и, когда он уткнулся горячим лбом в ее губы, сказала:

– Знаешь, какой самый лучший способ сделать мужчину счастливым?

– Какой? – спросил он, оживая.

– Не выпускать его из объятий.

1

Тихими называются вина с минимальным содержанием углекислого газа, в отличие от игристых. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

«Кентервильское привидение» – готическо-юмористическая новелла Оскара Уайльда.

3

Имеется в виду Паоло Пининфарина – исполнительный директор компании Pininfarina S.p.A., создавшей, в частности, дизайн автомобиля «феррари».

4

Перевод Э. Кабалевской.

5

Здесь и далее перевод Э. Венгеровой.

6

Сколько это стоит? (англ.)

7

Венецианская биеннале – один из самых известных форумов мирового искусства, международная художественная выставка, проводящаяся раз в два года с участием международного жюри.

8

Капрезе – легкая закуска, включающая в себя помидоры, моцареллу, оливковое масло и базилик.

9

Перевод Эллиса.

10

«Трон Аттилы» – кресло, высеченное из цельного куска мрамора, по легенде, было создано для царя гуннов Аттилы, захватившего остров Торчелло в V в. В действительности же в кресле восседали магистраты – правители острова.

11

Вальполичелла – известный во всем мире винодельческий регион близ Вероны. Вина Вальполичеллы прославились еще в эпоху Древнего Рима.

12

Гетто – изолированный каналами участок земли в районе Канареджо в Венеции. С XIV века по решению Совета Десяти все венецианские евреи были обязаны селиться здесь. В дальнейшем это название стало использоваться для других еврейских анклавов.

13

Имеется в виду незаконченная скульптура Микеланджело «Пьета Ронданини» в замке Сфорца в Милане.

14

Халиотис – раковина морских брюхоногих моллюсков, относящихся к роду Haliotis.

Content

Владимирская Анна Скелет в шкафу

Анна Владимирская Скелет в шкафу

Шкатулка семейных тайн

1 Скелет в шкафу

2 Отрезанная голова Мавра

3 Кто убил Дездемону?

4 Смерть в Венеции

5 Особняк-призрак

6 Искусство выбирать искусство

7 Убийство в замке

8 Тайна мертвеца

9 Кредо Атоса

10 Убийца поневоле

1