Роман Светлов

ВОЙНЫ АНТИЧНОГО МИРА

ПОХОДЫ ПИРРА

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«Ганнибал утверждал, что опытом и талантом Пирр превосходит вообще всех полководцев, второе место отводил Сципиону, а третье — себе…»

«Лучше знамения нет, чем за Пиррово дело сражаться».

Плутарх Сравнительные жизнеописания. Пирр

Что обычно знают о царе Пирре? Правил в небольшом греческом царстве Эпир с 306 по 272 г. до н.э. (с перерывами). Воевал против римлян, причем победа в одном из сражений стоила ему таких потерь, что оказалась равносильна поражению: отсюда происходит знаменитая «пиррова победа». Иногда вспоминают, что погиб Пирр еще в цветущем возрасте в каком-то уличном бою.

Между тем Пирр был свидетелем грандиозных событий, и, в первую очередь, распада мировой державы Александра Македонского, сопровождавшегося беспощадной борьбой между его бывшими сподвижниками. Он принимал участие в битве при Ипсе, крупнейшей битве той эпохи (301 г.). Ему довелось видеть закат прекрасной, завоевавшей полмира македонской армии. Он дважды захватывал Македонию и возлагал на себя диадему Александра

В Италии Пирр стал первым греческим полководцем, сражавшимся — и небезуспешно! — против римских легионов. В Сицилии Пирр столкнулся с карфагенянами — и снова ему сопутствовали победы.

Жизнь Пирра протекала в разгар событий, определивших будущую историю Европы. Ему довелось столкнуться практически со всеми военными системами той эпохи: от македонских фалангитов и спартанских гоплитов до римских легионеров и ополчений южноиталийских горцев. Соответственно, описание военных кампаний Пирра приводит к созданию своего рода энциклопедии военного дела государств Средиземноморья IV–III вв. до и. э.

Из большинства сражений Пирр выходил победителем: как полководца его оценивали очень высоко и современники, и потомки. По общему мнению, в нем единственном возродились дух и воля Александра Великого; многие из его военных находок определили развитие военного искусства.

Судьба Пирра могла бы стать основой для драматического, полного неожиданных сюжетных поворотов романа. Недаром в античности зачитывались жизнеописаниями Пирра, из которых до нашего времени дошло только одно — в сборнике сравнительных жизнеописаний, чьим автором является Плутарх. Интересно, что пару Пирру у Плутарха составляет римский полководец и политический деятель Гай Марий, также оказавший огромное влияние на формирование римской имперской (в скором будущем) армии, семь раз избиравшийся консулом, но в конце жизни переживший крах всех своих надежд.

Пирр и Марий принадлежали к такому типу людей, который постоянно не удовлетворен своим сегодняшним положением. Каждый успех казался им всего лишь прологом к будущей великой славе. Плутарх говорит о них еще более строго: «У людей же неразумных и беспамятных все случившееся с ними уплывает вместе с течением времени, и, ничего не удержав, ничего не накопив, вечно лишенные благ, но полные надежд, они, смотря в будущее, не замечают настоящего».

С легкой руки Плутарха за Пирром установилась сомнительная слава царственного авантюриста. Но устремленность в будущее еще не означает власти в его характере авантюрной жилки. Мы хотим показать, что жизнь Пирра была связана со стремлением создать царство, соответствующее своему предназначению, в которое Пирр верил, великое царство, которое стало бы достойным наследством для его детей. Эпир, несмотря на воинственность своих обитателей, являлся политическими и экономическими задворками греческого мира, и правитель, ограничившийся властью над этой страной, принадлежал ко второстепенным монархам своей эпохи.

В своем желании мы не будем оригинальны. Еще в XIX столетии о Пирре писали как о настоящем государе, чьи амбициозные планы в силу ряда обстоятельств не удалось воплотить в жизнь. Авторы наиболее серьезных книг, написанных об Эпире и Пирре — Р. Скала, Г. Герцберг, Р. Шуберт, Г. Кросс, — именно так его и оценивали. Из всех ученых образу вечно стремящегося за журавлем в небе царя был близок, пожалуй, только И. Дройзен в своей «Истории эллинизма»[1].

Однако аура трагического авантюриста сопровождает образ Пирра — по крайней мере в популярных книгах и в учебниках но истории. Возможно, это связано вот с каким обстоятельством. Хотя всеми признается военное искусство Пирра и его влияние на всемирную историю, в чем оно выражалось, обычно не разбирают. Анализ же кампаний Пирра — в Македонии, Италии, Сицилии, Пелопоннесе — вообще крайне поверхностен. Малое количество информации, которую предоставляют нам источники, превращает работы о Пирре, касающиеся военного дела, в историографические трактаты. Показательно, что даже такой классик военной истории, как Ганс Дельбрюк, утверждал: «Для истории военного искусства из этих рассказов (рассказов о Пирре Плутарха, Дионисия, Павсаиия и т. д.) ничего нельзя извлечь». О битве при Аускуле он раздраженно замечает, что «сведения о сражении… шатки и противоречивы», а «сообщения о сражении при Беневенте не имеют для нас никакой ценности». В замечательной работе П. Конноли «Greece and Rome at War» (изданной несколько лет назад и на русском языке) Пирр попросту взят за скобки…

Именно поэтому, вероятно, и обращают внимание не на достижения Пирра, в том числе в области военного искусства, а на его драматическую судьбу.

Мы вынуждены признать, что и в нашей книге слова «видимо», «возможно», «судя по всему» будут встречаться часто. К сожалению, история войн Пирра с Римом, сделавшая эпирского паря знаменитым, дошла до современного исследователя в переложении эпохи, когда над миром правил Рим. Писатели того времени всячески восхваляли римское прошлое, затушевывая поражения и многие неприглядные факты. Более того, древние вообще были склонны к морализаторству и к созданию афоризмов по любому поводу. Вот и получается, что история Пирра состоит из красивых поз и фраз, подобных «Еще одна такая победа и я погиб!» или «Римляне будут воевать с Пирром даже если он обратит в бегство тысячу консулов…». Вместо документальной хроники писатели того времени показывают нам классическое театральное представление.

В результате в некоторых случаях описание вооруженных сил будет занимать у нас больше места, чем анализ самих операций. Иначе голый пересказ источников заставит читателей утерять нить событий, внутреннюю их логику. В этом — порок многих работ о великих полководцах. Не зная, как воевали солдаты того времени, по каким «уставам» командовали офицеры, какие стандарты войны были приняты тогда, мы не сможем понять не только Пирра, но даже Александра Великого и Ганнибала, чьи подвиги древние историки изображали куда более подробно.

Однако, если нам удастся восстановить военный (и политический!) контекст того времени, многое будет прояснено и имя Пирра займет достойное место в череде великих полководцев, рожденных Элладой.

В связи с этим наша работа не будет ограничиваться изображением кампаний, в которых принимал участие Пирр. Мы постараемся дать максимально широкий срез эпохи начала эллинизма: как в военном, так и в политическом плане. В то время Средиземноморье стремительно превращалось в единое целое; события в одном его регионе получали удивительное порой отражение в другом. Греческий мир перестал быть замкнутым — и вместе с тем мгновенно перестала быть замкнутой история Эпира. Уже дед Пирра воюет в Италии с луканами, пролагая путь своему потомку, уже отец его возводит на македонский престол царей… Впрочем, обо всем по порядку.

ГЛАВА I.

ПРЕДЫСТОРИЯ

Эпир и Македония. Мифологическая история рода Пирридов. — Роль Эпира в греческой истории до эпохи Александра Великого. — Смерть Александра Македонского. — Олимпиада в Эпире. — Борьба между «конфедератами» и «государственниками». — Регенты при малолетнем Александре IV и Филиппе-Арридее. — Столкновение Полисперхонта и Кассандра. — Вмешательство Эпира. — Поход Эакида в 317 г. до н.э. — Кампания осени-зимы 317–316 гг. до н.э. — Смерть Олимпиады и судьба македонского царского дома. — Свержение отца Пирра.

Эпир и Македония — как бы два плеча протянувшегося с севера на юг Пиндского хребта, омываемого водами Ионического и Эгейского морей. Восточное, македонское, «плечо» у хребта больше: горы образуют несколько исполинских ступеней, постепенно понижаясь к морю. Здесь есть место для обширных равнин, издревле обжитых людьми, здесь текут полноводные реки, одна из которых — Стримон — является северным пределом распространения греческого племени и греческих диалектов.

Эпиру в этом смысле повезло меньше (см. карту № 1). Местность на западе от водораздела более сурова, долины — уже и скуднее, Эпир зажат между горными отрогами и Ионическим морем. К тому же Ионическое море холоднее Эгейского — пусть не намного, но это оказывает на климат здешних мест серьезное действие.

Несмотря более чем на 150-километровое побережье, Эпир так и не стал морским государством: правда, нужно сказать, что удобные для тогдашних судов гавани находились либо на севере, близ устья Аоя, самой длинной эпирской реки, контролировавшегося иллирийцами, или же на юге — в районе Амбракийского залива, греческие города вокруг которого долгое время были независимы от эпиротов.

Прямо напротив берегов Эпира лежит остров Керкира, издревле заселенный греками, один из самых крупных торговых центров в Ионическом море. Здесь была сосредоточена торговля с Хаонией и Феспротией, двумя прибрежными областями Эпирх недаром Пирр будет стремиться овладеть Керкирой, этими морскими и торговыми воротами его государства.

Городов в Эпире было меньше, чем в других греческих землях образ жизни населявших эти земли людей можно охарактеризовать как патриархальный. Эпироты — крестьяне и пастухи, а не горожане, подобно жителям Афин и Коринфа, и тем более — не владельцы латифундий, вроде спартанцев. Да и греками в полном смысле этого слова они не были: возможно, только царские рода сохраняли связи с эллинскими предками (например, Пирриды, к роду которых принадлежал Пирр, происходившие из Фессалии). Основная масса местных жителей являлись полукровками: смесью старого эллинского населения этих мест и иллирийских варваров, которые проникали в Эпир с территории современной Албании.

Как любые жители гор, они хранили верность своим общинам, а возможно, и кланам; таким образом, долгое время ни о какой настоящей централизованной власти в этих землях не могло идти и речи. Подобно Македонии, Эпир долгое время был территорией, где все вершила воля местных князьков Хаоны, феспроты, молоссы, афаманы, долопы, тимфеи[2] — вот названия самых известных из эпирских племен, то входивших в «конфедерацию», то (как тимфеи и афаманы) оказывавшихся под властью соседей[3]. Но если Македония уже во время греко-персидских войн получила первого сильного царя (в лице Александра Филэллина), то Эпиру еще долго пришлось ждать своего часа.

Продолжительное время настоящую угрозу Эпиру представляли только северные варвары — иллирийские племена. Племя хаонов, жившее на границе, вело с ними постоянную малую вошгу. Некоторое время вожди хаонов были гегемонами в Эпире. Однако с конца V в. до н.э. все большее влияние начинают приобретать молоссы, обитавшие во внутренней части страны, в долине р. Аратф. Немалую роль в этом сыграло святилище в Додоне, где находился один из самых известных оракулов во всей Греции.

Додонское святилище представляло собой священную рощу, расположенную у подножия горы Томар. Жрицы (по названию горы их именовали «гомурами») осуществляли здесь предсказание по шелесту ветвей огромного старого дуба, посвященного Зевсу. Есть указания на то, что этот оракул был известен еще во времена Гомера; Геродот вообще называет его древнейшим эллинским прорицалищем. До V в. до н.э. он находился под контролем эпирского племени феспротов. Затем Додона оказывается во власти молоссов, их царь становится покровителем паломников и приобретает всегреческую известность. Нам еще доведется рассказывать о приписывавшихся Пирру божественных свойствах: представление о них вызвано в том числе и связью образа молосского царя с культом Зевса в Додоне

К Додоне имеет отношение и родословное древо эпирских царей. По одному из преданий, Дсвкалиок и Пирра — легендарная пара, пережившая ужасный потоп и ставшая родоначальницей нового поколения людей, — поселилась на землях молоссов и основала там додонское святилище. После окончания Троянской войны сын Ахилла Неоптолем отправился в Эпир и завоевал себе удел, став первым царем молоссов. Девкалиона и Неоптолема объединяло то, что первый до потопа являлся царем Фтии, таинственного города, расположенного где-то в Фессалии (области к востоку от Эпира)[4]; но царем Фтии был и Пелей, дед Неоптолема. Получалось, что сын Ахилла повторил путь своих предков.

Женившись на Ланассе, правнучке Геракла, Неоптолем породнился с гераклидами, и его потомки получили право держать себя на равных с вождями дорийских государств[5]. Интересно, что своего сына Неоптолем назвал Пирром (греч. «Рыжий»), и это имя носили несколько молосских государей. Как и в дорийских государствах (например, Спарте), власть в эпоху легендарного прошлого молоссов осуществляли два паря, правда происходившие из одного рода (Пирридов).

Однако в V в. до и. э. эпирские племена управлялись десятками вождей, царьков или выборных стратегов. Греческие писатели неоднократно подчеркивали их варварские, дремучие нравы. Из событий тогдашней истории привлекло к эпиротам внимание лишь одна у молосского царя Адмета нашел временное убежище бежавший из Афин Фемистокл, победитель персов при Саламине.

Сын Адмета Фарипп долгое время жил в Афинах, воспитываясь в самом «продвинутом» из греческих государств. Вернувшись на родину, он даровал своим соплеменникам более современные законы. Можно предположить, что Фарипп обуздывал власть местных кланов, запретил обычную среди горцев кровную месть, возможно, реорганизовал ополчение.

Плутарх в своей биографии Пирра утверждает, что Пирр был праправнуком Фариппа. Из других источников мы знаем, что несколько поколений молосских правителей греческий писатель попросту упустил. Однако для нашего повествования это не существенно, так как Эпир почти не затронули такие общегреческие войны, как Пелопоннесская, Коринфская или многолетняя борьба между Фиванским и Спартанским союзами.

Во время Пелопоннесской войны, например, эпирские племена лишь спорадически участвовали в военных действиях. По одному из таких эпизодов можно судить об уровне военного дела в этой местности. В июне-июле 429 г.[6] эпироты присоединились к походу спартанских союзников против лежащей на юге от Эпира Акарнании, поддерживавшей Афины. Проспартанское войско было составлено и из «регулярных» греческих подразделений, и из ополчений эпиротов и македонян. Фукидид говорит, что, направляясь в Акарнанию, они шли отдельными отрядами «на столь большом расстоянии друг от друга, что порой не видели соседей». Первой их целью был небольшой город Стратии, мобилизовавший на свою защиту все мужское население.

Силы были неравны, однако неорганизованность не позволила союзникам достичь успеха. Если эллинские контингенты «шли в походном строю, строго соблюдая осторожность, пока не нашли удобного места для лагеря», то хаоны, возглавившие эпирское ополчение и составлявшие центр проспартанской армии, оторвались от флангов, надеясь атаковать первыми и разграбить город до подхода остальных отрядов.

Хаоны поплатились за свою самонадеянность, так как стратии заметили их изолированное положение и, подпустив врагов к своим стенам, нанесли по ним удар с нескольких сторон: часть горожан бросились на врага из заранее подготовленных засад, а главные силы совершили вылазку из городских ворот.

Успех стратиев был полным: хаоны, феспроты и молоссы бежали. Хотя в двух других отрядах пелопоннесцев насчитывалось несколько тысяч человек[7], они, после того как их союзники исчезли с поля боя, не рискнули продолжать наступление и ретировались. Из рассказа Фукидида можно сделать вывод, что эпироты должны были играть в этой импровизированной армии роль застрельщиков, а также подвижных соединений: без них Кнем, спартанский офицер, командовавший пелопоннесцами, не решился продолжать боевые действия против акарнанцев, слывших искусными пращниками. Это сражение болезненно ударило по военному авторитету хаонов, и, вероятно, именно оно положило предел их гегемонии в Эпире.

Таким образом, эпироты являлись типичными «окраинными греками», и в способе, которым они вели войну, было больше варварскою, чем греческого. Да и в «геополитическом» отношении их земли не представляли для борющихся сторон какого-либо интереса. Племенные объединения эпиротов заключали соглашения то со спартанцами, то с афинянами, ничем при этом не рискуя.

Жители Эпира весьма в скромном количестве участвовали в походах Филиппа и Александра. Пока остальные государства Эллады истощали себя в междоусобной брани или заморских походах, эпирские племена постепенно накапливали тот запас энергии, который они выплеснут во время правления Пирра и который сделает их родину знаменитой.

Да и события первых десятилетий войн диалогов могли бы обойти Эпир стороной, если бы Эакид, отец Пирра, не вмешался в них в 317 г. Впрочем, этот период истории Эпира является своеобразным прологом к жизни нашего героя, поэтому на нем нужно остановиться подробнее.

* * *

Смерть Александра Македонского в 323 г. стала катастрофой для миллионов людей, живших в созданном им государстве. Что бы современные историки ни писали об эфемерности созданной им державы, пока жив был Александр, никому и не могла прийти в голову мысль, что уже через несколько лет его наследство будут растаскивать по кускам. Власть «сына Зевса» казалась незыблемой и даже естественной: недаром египтяне приняли его за своего исконного фараона (оракул в Фивах назвал его «сыном Аммона»), греки охотно именовали Александра «гегемоном» (т. е. вождем), а персидские сатрапы, перешедшие на его сторону, убеждали своих соотечественников, что несчастный Дарий, последний царь династии Ахеменидов, на смертном одре именно Александру передал регалии власти.

Ядром этого государства, безусловно, была армия. После начала похода Александра в Индию она, и так многонациональная, все разрасталась, в первую очередь за счет ираноязычных ополчений. Более всего Александр делал ставку на персов: вернувшись в Вавилон, он продолжил создавать персидскую фалангу, как противовес его сородичам-македонянам, из-за своеволия которых сорвалась экспедиция в долину Ганга.

Это вызывало ревность, однако, пока Александр был жив, любое недовольство можно было заглушить в зародыше. Строились планы новых походов, во время которых опасность, жажда славы и добычи сплотила бы войска. И, одновременно, вводилось единое денежное сообщение, восстанавливалась система управления, созданная некогда персами… Александр был не просто романтиком-завоевателем, он обладал вполне практично работающим умом и целым штабом помощников, которые могли дать дельный совет.

Но Александр умер. Его смерть стала настолько неожиданной, что вскоре возникли толки об отравлении. Кого только не подозревали в этом: особенно часто упоминают имена бывшего воспитателя царя, знаменитого Аристотеля, с которым в последние годы отношения Александра действительно ухудшились, и старика Антипатра, полномочного наместника Македонии. Антипатр многие годы обеспечивал спокойствие европейского «тыла» великого завоевателя, беспрепятственное поступление подкреплений в его армию, но не приветствовал восточные новшества при царском дворе. Сама возможность отравления, конечно, имелась: например, Олимпиада, мать Александра», была убеждена, что яд царю поднес Иол, сын Антипатра. Поэтому после своего возвращения в Македонию в 316 г. она надругалась над его останками. Однако события, произошедшие после смерти царя, заставляют сомневаться в правдивости этой версии. Заговор обычно имеет целью приход к власти какой-то политической силы, изменение государственного курса. Между тем столкновение между гетайрамй[8] и фалангой, имевшее место после смерти Александра, было вызвано скорее растерянностью среди его приближенных, чем стремлением к кардинальным переменам. У руля государства после смерти Александра в конце концов остались близкие ему лица. Должно было пройти несколько лет междоусобных войн, чтобы политическая ситуация в державе изменилась.

Сама болезнь Александра была, судя по пересказу царского дневника Плутархом, жесточайшей простудой, которую завоеватель получил на пиру у Медия, одного из своих друзей, и которую усугубил, пытаясь одолеть лихорадку при помощи бань (греческие бани напоминали современные турецкие: простудиться там было несложно). На то, что Александр имел склонность к таким простудам, указывает и его сухощавая комплекция, и повторяемая всеми биографами Александра история о тяжелом заболевании царя, искупавшегося «о время зимовки 334/33 г. в ледяной реке Кидн (Киликия).

Смерть Александра затронула и Эпир. В это время там правил Эакид, пришедший к власти в 326 г., после смерти своего двоюродного брата Александра I в Южной Италии. Последний в течение пяти лет исполнял роль стратега италийских греков, боровшихся против местных племен (об этом предшественнике Пирра ниже у нас еще пойдет речь). Сестрой Александра I и, соответственно, кузиной Эакида являлась Олимпиада. Отношения Олимпиады с Эакидом, сыном царя Аррибы (361–342), казалось, не должны были сложиться. Александр Эпирский в свое время получил престол только лишь, потому, что Олимпиада стала женой Филиппа Македонского, который после кончины Аррибы настоял на кандидатуре ее брата, обойдя законного наследника. Греческие историки добавляют, что к этому его побуждали не только молодая жена и государственные интересы, но и далеко не платоническая страсть к Александру Эпирскому, не оставшаяся незамеченной никем из окружения македонского царя.

Македонские покровители сделали молосского государя правителем всего Эпира, в том числе и южных областей (Амбракии, Акарнании), населенных греками. При Александре началась политика масштабного переселения эллинов, особенно на прибрежные земли Эпира. Молосские цари стремились при помощи своих южных соседей укрепить экономику, развивать городскую жизнь, иными словами, избавиться от сомнительной славы патриархальной окраины греческого мира. Позже Пирр вообще перенесет свою столицу из Додоны в Амбракию.

Однако итальянская авантюра Александра задержала развитие государства Пирридов. Все время — с 331 г. до смерти своего двоюродного брата — Олимпиада исполняла роль регента при малолетнем сыне Александра Эпирского от Клеопатры, ее же собственной дочери (таким образом, наследник молосского престола одновременно являлся ее внуком и племянником). Можно предположить, что и Эакид не был удален от власти; недаром после смерти Александра Эпирского Олимпиада сделала ставку именно на него, и ее кузена объявили царем молоссов. Македонскую царицу-мать можно понять — авторитетом у горцев малолетний государь не пользовался бы.

Даже после воцарения Эакида Олимпиада оставалась в Эпире. В отношениях между ней и Антипатром давно уже зрело взаимное недовольство. Эти властные натуры не терпели рядом с собой соперника. Антипатр, будучи полноправным наместником на западе и одним из ближайших сподвижников покойного Филиппа II, отца Александра Великого, аккуратно, но решительно «отсекал» поползновения Олимпиады на власть. Судя по всему он невзлюбил эту гордую, самолюбивую, злопамятную горную княжну. А истории о ее даре колдуньи вызывали у здравомыслящих македонян настороженность и неодобрение.

Смерть Александра также не привела к возвращению Олимпиады и Македонию. Она подозревала Антипатра в убийстве сына и понимала, что заявить о своих правах на власть над державой сможет лишь дождавшись удачного момента.

Деля сатрапии, полководцы Александра Великого все в меньшей степени вспоминали законных царей из рода Темеидов. В течение семи лет на троне формально находился Филипп Арридей, сын Филиппа II (и сводный брат Александра) от фессалийской танцовщицы. По мнению греческих историков, это был мягкий человек с хорошими задатками, однако уже и детстве у него начало развиваться слабоумие — не без ведовства ревнивой Олимпиады, как считали многие. После рождения у жены Александра, согдийки Роксаны, мальчика (Александр IV) они стали соправителями; пока же законный наследник великого царя не достиг совершеннолетия, всю полноту власти сосредоточил в своих руках регент, назначаемый войсковым собранием.

Филипп Арридей не вмешивался в борьбу между диадохами[9], оставаясь пассивным наблюдателем того, как один за другим гибнут люди, пытавшиеся сохранить мировую державу под властью наследников Филиппа и Александра.

Вначале пал Пердикка (321 г.), первый регент при слабоумном Арридсе и малолетнем Александре IV. Его место занял Антипатр, впрочем ненадолго. Престарелый воин, политик, олицетворявший суровые нравы прошлых царствований, умер рке и 319 г. На смертном одре он отказался от обычая созыва военной) собрания, назначив своим преемником Полисперхонта, тоже старого, уважаемого ветеранами полководца[10].

Назначение тем не менее было принято с недовольством — прежде всего потому, что Антипатр не спрашивал мнения у сатрапов азиатских областей державы, уже начинавших себя чувствовать удельными князьками. Несмотря на то что Полисперхонт обещал с уважением относиться к их власти, последним был необходим только повод для того, чтобы взяться за оружие.

Таким поводом стало бегство из Македонии Кассандра, сына Антипатра, который считал себя несправедливо обойденным решением отца и полагал, что тот должен был сделать титул регента наследным в их семье — подобно тому, как много веков спустя в Японии наследным станет титул сегуна.

Борьба Кассандра с Полисперхонтом вызвала окончательную поляризацию сил. Наиболее могущественные сатрапы, опасаясь, что новый регент возродит политику Пердикки и попытается лишить их независимости, объединились вокруг Кассандра. Это были Птолемей Египетский, Селевк Вавилонский, Антигон Фригийский, Лисимах Фракийский — люди, которые в 306 г. примут царские титулы, и потому их партию можно назвать партией партикуляризма. Максимальное, на что они были согласны, — государство, являющееся конфедерацией по сути независимых владений, управляемой слабым регентом при еще более слабом царе.

Однако еще имелись силы, которые хотели сохранить наследство Темеидов (партия «государственников»). В Европе их возглавили Полисперхонт и Олимпиада, решительно выступившая в пользу прав Роксаны и Александра IV. В Азии они сплотились вокруг грека Эвмена, бывшего руководителя канцелярии Александра, выказавшего и личную храбрость, и находчивость, и большой полководческий талант. Эвмена поддержали многие сатрапы (в частности все, правившие к востоку от Месопотамии) и ветераны Александра, его пешая гвардия «среброщитых» («аргираспиды»). Война на востоке затянулась до 316 г. и завершилась лишь после того, как Антигснгу Фригийскому, которому сторонники Кассандра поручили ведение борьбы, удалось переманить на свою сторону большинство союзников Эвмена и, несмотря на несколько поражений, которые он потерпел от энергичного противника, «дожать» его армию в пустынной местности к востоку от Персиды.

На западе первое время перевес в борьбе был у Полисперхонта. Поскольку некоторые македонские гарнизоны, контролировавшие основные греческие города, сохранили верность Кассандру, а в других городах у власти находились олигархические правительства, установленные еще Антипатром (и даже Филиппом II), Полисперхонт с Олимпиадой издали от имени юного Александра указ о восстановлении греческой свободы. Это вызвало полую череду волнений в эллинских городах. От рук взбунтовавшейся черни погибло немало сторонников македонской гегемонии, однако в целом эта мера не дала нужного результата. Основные опорные пункты — гавани Афин (Пирей и Мунихий), а также Мегалополь, крупнейший город Пелопоннеса, — остались верны «старомакедонской» партии, которая парадоксальным образом оказалась связана с именем Кассандра, человека, уничтожившего мировую державу македонских царей.

В то время как Полисперхонт безуспешно пытался взять Мегалополь, в самой Македонии произошли события, которые поставили под угрозу все его дело.

Пока Олимпиада продолжала оставаться в Эпире, в царском семействе, собравшемся наконец в Македонии, начались раздоры. Провоцировала их Евридика, жена Арридея, которая хотела сосредоточить в своих руках единоличную власть. Вначале (лето 318 г.) она пыталась отравить Роксану и юного Александра. Когда те бежали к свекрови, Евридика отправила посланников к Кассандру, назначив его от своего имени регентом. Зимой 318/17 г. сын Антипатра оккупировал большую часть Македонии (кроме верхних, горных областей), захватил боевых слонов, неблагоразумно оставленных здесь Полисперхонтом, и отправился в Грецию, чтобы отвоевать занятые регентом города.

Сейчас уже трудно понять, что заставило Кассандра покинуть только что занятые земли: возможно, он рассчитывал, что Полисперхонт бросится за ним и увязнет в Пелопоннесе. Однако весной 317 г. мы застаем старого полководца в Эпире, где он — вместе с Олимпиадой — убеждает царя Эакида наконец вмешаться в македонские междоусобицы и вернуть на престол Александра, в котором как-никак текла молосская кровь.

Эпироты не желали отправляться в поход: Эакиду стоило немалого труда собрать армию, в первую очередь из молоссов, которая поддержала бы Олимпиаду. Чтобы окончательно убедить их в выгодах этого предприятия, Олимпиада и Полисперхонт пообещали Эакиду, что после достижения Александром совершеннолетия за него будет выдана Деидамия, дочь эпирского царя. Таким образом, появились перспективы унии между государствами.

Кампания, в которой впервые участвовали эпирские войска, может быть легко реконструирована. «Фронт» между противниками проходил как раз по водоразделу между реками, впадавшими, соответственно, в Ионическое и Эгейское моря. На стороне Полисперхонта, Олимпиады и молоссов выступили северные соседи Эпира, иллирийцы, а также этолийский союз племен, чьи владения лежали к югу и юго-востоку от Эпира, между Амбракийским и Коринфским заливами. Евридику поддержали македоняне и отряды Кассандра, занимавшие Фессалию. Видимо, они перекрыли все основные выходы из эпирских гор в Фессалию и равнинную Македонию. Поэтому Олимпиада с Эакидом летом 317 г. совершили обходной маневр, выйдя на границы Македонии с северо-запада, где-то близ Лахнидского озера. Именно здесь, около местечка Эвия, сошлись армии, возглавляемые двумя непримиримыми противницами.

Трудно говорить о численности войск, однако, думается, у Олимпиады должен был иметься значительный перевес Кассандр находился далеко, а многие из своих отрядов Евридика была вынуждена разбросать по периметру Македонии и Фессалии.

Косвенно это подтверждается и событиями, произошедшими накануне казалось бы неминуемой битвы. Македоняне не решились сражаться с армией, которую привела Олимпиада. Ниже мы многократно столкнемся с тем, что именно македонские подразделения будут без зазрения совести переходить из одного лагеря в другой; при этом иногда подлинной причиной для такого поступка станет элементарная алчность, иногда — минутное увлечение пропагандой противной стороны, чаше же всего — нежелание рисковать своей жизнью в ситуации, когда исход военных действий не был ясен.

Когда читаешь книги об истории походов Александра Великого, часто забывается, что македонский царь обладал абсолютной властью лишь над кругом приближенных к себе людей, многотысячная же фаланга хранила традиции военной демократии. Александру, чтобы подчинить ее волю, приходилось использовать не власть, а убеждение. После его смерти македоняне в еще большей степени ощутили свое значение, понимая, что без их соизволения не удержится ни один претендент на престол.

Итак, армия Евридики неожиданно заявила, что не станет сражаться против матери их великого царя. Филипп Аррилей безропотно пошел в плен, его супруга, бросив мужа-неудачника, попыталась скрыться в Амфиполе, пограничном с Фракией городе, однако была настигнута там и выдана людям Олимпиады.

Казалось, что сторонники центральной власти имеют возможность укрепить свою власть. Однако в очередной раз в историю вмешались страсти. Эпирская колдунья решила сполна насладиться местью. Она казнила Никанора, брата Кассандра, надругалась над усыпальницами его семьи (в том числе и могилой скончавшегося к тому моменту Иола). Десятки, если не сотни, знатных македонян были перебиты только по подозрению, что год назад они приветствовали сына Антипатра. Дпбы у Александра IV не было более соперников, Олимпиада заточила Арридся и Евридику в башне. Услышав, что Кассандр готовится выступить из Греции, Олимпиада приказала охранникам-фракийцам убить слабоумного царя. Евридика повесилась на собственном поясе.

Между тем Эакид вернулся в Эпир, предоставив Олимпиаду и Полисперхонта самим себе. Это в очередной раз изменило соотношение сил — теперь в пользу Кассандра.

Стратегическая ситуация в начале осени 317 г. была следующей. Кассандр вернулся из Пелопоннеса, где он с переменным успехом восстанавливал влияние македонской партии, в Среднюю Грецию. Сын Антипатра имел довольно значительную полевую армию (вероятно, не менее 20 000 человек), более того, обладал господством на море. Однако Фермопильский проход из Средней Греции в Фессалию был занят ополчением этолийцев, в отличие от Эакида оставшихся на службе у Олимпиады.

Полисперхонт в это время устанавливал свою власть в городах центральной Фессалии, одновременно пополняя свою армию наемниками. Его отряды также заняли горные проходы на севере этой области, в Перребии. Третья часть европейских сил «государственников» — войска, перешедшие на сторону Олимпиады, — находилась в Македонии. Наконец, отдельный корпус во главе с сыном Полисперхонта (его так же звали Александр) был направлен в Пелопоннес (похоже, через Коринфский залив), чтобы связать там Кассандра

Полисперхонт ощущал себя в безопасности благодаря этолийскому ополчению. Действительно, если бы Кассандр попытался обойти Фермопилы с запада, он заплутал бы в горных ущельях: еще Ксерксу в 480 г., во время греко-персидских войн, приходилось штурмовать Фермопилы в лоб, да и взял он эту превосходную позицию[11] лишь благодаря предательству.

Однако Кассандра не смутил это «стратегический тупик». Кампания, которую он провел, является просто-таки показательной (см. карту № 1). Она демонстрирует, насколько важным стало господство на море (греч. «талассократия»): недаром спустя десятилетие его так ожесточенно будут оспаривать Птолемей и Антигоа.

Кассандр быстро собрал на северной оконечности о. Эвбея, как бы нависавшего над Фессалией, значительное количество судов — от военных и торговых до простых больших лодок. Из Беотии и Локриды (Средней Греции) сюда была переброшена вся его полевая армия. Для достижения подавляющего стратегического преимущества Кассандру нужен был только один спокойный день на море. Этот день не заставил себя долго ждать — и уже в середине осени его войска оказались в Фессалии, разрезав надвое силы противника. Этолийцы поспешили ретироваться к себе на родину, а Полисперхонт, не чувствуя себя достаточно сильным для открытого боя, стянул все свои отряды в Перребию, закрыв проходы, которые вели в район среднего течения р. Галиакмон и далее в Македонию.

Однако оставалась открытой дорога через Темпейскую долину и затем берегом моря в самое сердце Македонии. Для защиты ее Полисперхонт вытребовал часть сил Олимпиады. Теперь псе зависело от быстроты передвижения неприятелей.

Понимай, что с наступлением дождей и холодов прорваться и Македонию будет невозможно, Кассандр сформировал два сильных авангарда. Один из них, под командованием Калата (возможно, старого офицера Александра, известного нам по жизнеописаниям последнего), направился в Перребию и, атаковав аванпосты, но не ввязываясь в более серьезное дело, отвлек Полисперхонта. Другой авангард, в который вошли самые надежные и подвижные части, во главе с Динием устремился в Темпейскую долину. Нам неизвестны подробности происходивших там столкновений, но, видимо, Олимпиаде не удалось собрать достаточных сил для защиты прибрежного нуги. Линий без труда прорвался к городу Дий, этим южным врагам Македонии.

Вся система обороны Македонии рухнула. Полисперхонт был связан Калатом, а македоняне после репрессий, проведенных Олимпиадой, не выказывали горячего желания сражаться на ее стороне. Тем не менее царица назначила полномочным стратегом Аристона (одного из телохранителей Александра), поручив ему набор армии, с личной же дружиной (составленной из амбракийцев) и оставшимися верными отрядами укрылась в Пидне, столице Македонии.

Олимпиада не считала, что находится в отчаянном положении. В целом вооруженные силы ее союзников превосходили силы Кассандра. Сыну Полисперхонта был отправлен приказ возвращаться, вестников отправили и к Эакиду. Казалось, царице нужно только продержаться в течение сурового времени года, которое наверняка поумерит пыл неприятеля и позволит собраться ее сторонникам.

Между тем Кассандр, желая обезопасить свои дальнейшие действия с запада, поручил Динию наступать на Пидну, сам же повернул в Перребию и атаковал отряды Полисперхонта, прикрывавшие самый восточный из здешних проходов. Регенту пришлось подтянуть к себе левый фланг и вообще поменять фронт с южного на восточный. Вскоре после этого Калат полностью оттеснил его в Тимфею и сумел обещанием богатых подарков переманить на свою сторону немалое число вражеских солдат.

Только отбросив Полисперхонта, Кассандр долиной Галиакмона вошел в Македонию и приступил к осаде Пидны. Быстрое движение вперед приводило не к истощению, а к увеличению его сил: многие из македонян, еще полгода назад восторженно приветствовавшие Олимпиаду, теперь спешили поступить к нему на службу.

Еще более удручающие для лагеря «государственников» события происходили в Эпире, где Эакид начал собирать войско, чтобы идти на выручку своей кузине. Эпироты, и раньше не испытывавшие желания участвовать во внутримакедонских делах, теперь открыто роптали. Хотя Эакиду удалось-таки собрать немалое ополчение, но, еще не дойдя до границы, оно начало таять.

Молосский царь, понимая, что с таким ненадежным войском лучше не начинать военные действия, разрешил всем желающим остаться на родине. Он надеялся, что сохранит хотя бы костяк армии, однако под его знаменами остались совсем немногие.

Подойдя к перевалам, ведущим в Македонию (вероятно, на границе Тимфеи и Орестиады), он обнаружил, что те уже заняты сторонниками Кассандра. Зимнее время. Не оставляло надежд обойти сильные посты противника по склонам юр, атаковать же их в лоб Эакид с наличными силами не рискнул и повернул к Додоне.

Это решило судьбу партии «государственников». Кассандр обложил Пидну с суши и моря. Холода не позволяли ему начать инженерную атаку крепости, однако городские запасы оказались настолько скудны, что вскоре не только горожане, но и гарнизон оказался на грани голода Солдаты получали муки в несколько раз меньше, чем в обычное время давали рабам; мяса не было; вначале съели павших слонов, затем лошадей. Некоторые из варварских наемников не гнушались каннибализмом Городское население попросту вымирало. Олимпиада распорядилась выбрасывать трупы за стены, чтобы в Пидне не началась эпидемия, но постепенно мор распространился настолько, что у солдат уже не хватало сил избавиться от всех умерших.

С началом весны часть гарнизона потребовала освободить их от клятвы Александру IV. Олимпиада сделала это, но она все еще надеялась на помощь со стороны своих сторонников. Аристону удалось собрать около 5000 солдат, и он даже разбил один из отрядов Кассандрх Однако для деблокады города его войск было мало, а потому стратег Олимпиады ограничивался обороной Амфиполя.

Царица попыталась бежать из города. Для этою подготовили понтеру[12], на которой царица могла бы достичь Пелопоннеса или даже Финикии, чтобы присоединиться к Эвмену (и Элладе ходили преувеличенные слухи о его успехах). Но люди Кассандра, предупрежденные перебежчиками, успели захватить корабль, прежде чем Олимпиада могла скрыться на нем среди островов Эгеиды.

Только после этого Олимпиада согласилась капитулировать. Выторговав себе личную неприкосновенность, она сдала город.

Кассандр, желая разлучить старую царицу с Роксаной и юным царем Македонии, предложил ей отправиться в почетную ссылку в Афины. Олимпиада заподозрила, что по дороге ее убьют, отправив во время морского плавания на корм рыбам, и предпочла остаться в Пидне под домашним арестом.

Тогда Кассандр «спродюсировал» собрание македонян, на котором родственники убитых по приказу Олимпиады противников Полисперхонта потребовали ее смерти. Царица предложила провести открытое разбирательство, она сама хотела выступить на суде собственным защитником.

Прекрасно помня, какое впечатление на македонян оказало год назад одно ее имя, Кассандр ускорил развязку. Он передал Олимпиаду в руки ее обвинителей, и те забили мать Александра камнями. Говорили, что старая царица не издала ни звука и, похожая на суровых додонских жриц, умерла, завернувшись в свои длинные седые волосы.

Оказавшийся во власти Кассандра семилетний царь Александр был помещен в Амфиполь, где воспитывался подобно обычным македонским детям. Ничто не напоминало ему о царской доле. Новый регент желал сделать царственных пленников послушными своей воле, постоянно чувствующими, что их жизнь находится в его руках. Однако постепенно жажда единоличной власти пересилила осторожность и почтение перед памятью великих царей из династии Темеидов. В 311 г. Роксана и Александр IV были отравлены и тайно захоронены.

Интересно, что значение этих людей являлось уже настолько ничтожным, что мы не знаем историй ни об одном «лже-Александре», который впоследствии предъявил бы претензии на македонский престол

Катастрофой закончился и поход Эакида на помощь Олимпиаде. Те войска, которые он отпустил по пути к границе, вернувшись на родину, начали там смуту. Точные ее причины нам не известны: едва ли дело ограничивалось недовольством внешнеполитической линией царя. Пока Эакид находился на границе, в столице был произведен переворот. Большинство верных царю людей погибли, его семья бежала на север, в Иллирию. Не протянул руку помощи и Полисперхонт, который, будучи связан Калатом, с трудом удерживал свое войско в повиновении в нескольких переходах от Додоны[13]. Эакиду пришлось бежать, оставив Эпир восставшим. Кассандр по просьбе организаторов бунта поставил наместником этих территорий своего приближенного по имени Ликиск. Возможно, к управлению привлекли лиц из рода Неонтолема II, отца Александра Эпирского, правившего еще до Аррибы, отца Эакида Однако мы не знаем никого, кто бы в этот момент выступал в роли царя — пусть вассального.

ГЛАВА II.

ПРОВИНЦИАЛ

Внешность Пирра, его характер. — Бегство к царю Главку. — Попытка Эакида вернуть себе престол. Его смерть (313). — Воцарение Анкеты, борьба с Кассандром и примирение (312). — Детство Пирра. — Греческие книги по военному искусству. — Новый виток войн между диадохами. — Главк восстанавливает Пирра на престоле (306). — Деметрий, «освободитель Греции». — Брак между Деметрием и Деидамией, сестрой Пирра. — Коринфский конгресс и начало кампании 302 г. — Новое восстание в Эпире. Пирр бежит в Малую Азию.

«Лицо у Пирра было царственное, но выражение лица скорее пугающее, нежели величавое. Зубы у него не отделялись друг от друга: вся челюсть состояла сплошь из одной кости, и промежутки между зубами были намечены лишь тонкими бороздками. Верили, что Пирр может доставить облегчение страдающим болезнью селезенки, стоит ему только принести в жертву белого петуха и его правой лапкой несколько раз легонько надавить на живот лежащего навзничь больного. И ни один человек, даже самый бедный и незнатный, не встречал у него отказа, если просил о таком лечении: Пирр брал петуха и приносил его в жертву, и такая просьбы была для него самым приятным даром Говорят, что большой палец одной его ноги обладал сверхъестественными свойствами, так что, когда после его кончины все тело сгорело на погребальном костре, этот палец был найден целым и невредимым…»[14]

Таким Пирра запомнили его современники, описаниям которых следовал Плутарх. О его детстве нам известно очень мало. Античные историки подробно останавливаются лишь на истории чудесного спасения царевича во время восстания эпиротов в 316 г.

Пирр появился на свет в 319 г. Отцом его был уже знакомый нам Эакид, а матерью — фессалийка Фгия. Помимо Пирра от этого брака родились еще две дочери: Дейдамия и Троада.

Эакид, как мы увидим, терял свой престол дважды: это запутало уже древних историков Так, Плутарх подробно изображает бегство Пирра, однако помещает это в контекст событий, произошедших только спустя четыре года.

Разберемся, как же все происходило на самом деле.

Итак, зимой 317/16 г. в Додонс началось восстание. Видимо, оно было неожиданным для сторонников законного государя, так как многие из них погибли, не сумев организовать отпор бунтовщикам. Однако царского наследника спасти удалось. Несколько слуг Эакида, возглавляемых Андроклидом и Ангелом, тайно увезли мальчика. Поначалу они явно хотели доставить его в ставку отца, так как направились в столпу македонской границы. За ними послали погоню, но Андроклид и Ангел где силой оружия, где уговорами (а возможно, и подкупом) сумели заставить преследователей повернуть обратно.

Целью беглецов был городок Мегары, вероятно, располагавшийся в Орестиде. Уже неподалеку от него дорогу им преградил бурный речной поток. Переправиться через реку удалось лишь с помощью местных жителей. Человека, принявшего Пирра на другой стороне, звали Ахиллом, и это сочли предзнаменованием великого будущего наследника престола.

Поскольку беглецы разминулись с Эакидом, который в это время как раз пытался вернуться в Додону, возник вопрос, куда следовать дальше. Власть в Эпире принадлежала бунтовщикам, впереди находились войска Кассандра…

Оставалась только одна дорога — на север в земли иллирийского племени тавлантиев. Царствовавший там Главк был в хороших отношениях с домом Эакида. Во всяком случае, его решение не выдавать юного принца Кассандру требовало определенного мужества, так как Главк становился врагом македонского регента.

Плутарх рассказывает, что эпирские беглецы, войдя в приемные покои Главка, положили Пирра посередине комнаты. Пока царь тавлантиев размышлял, сын Эакида подполз к нему и, вцепившись за полы плаща, поднялся на ноги. Затем он положил свои ручки на колени иллирийца, улыбаясь посмотрел ему в глаза и вдруг горько расплакался. Сердце варвара дрогнуло, и он согласился принять ребенка, велев своей жене воспитывать Пирра вместе с собственными детьми.

За этим красивым жестом стоял политический расчет. Быстрая смена властителей в Македонии могла привести Главка к выводу, что власть Кассандра может быть непрочна: в конце концов один раз он уже терял ее. Сохраняя у себя сына Эакида, он делал того своим должником и вполне мог рассчитывать отныне оказывать влияние на эпирскую политику — при вполне вероятном возвращении свергнутого царя на престол.

Когда Кассандр спустя некоторое время предложил Главку выкуп за Пирра в размере 20 талантов (порядка 0,5 кг золота), тот отказался от сделки. Впрочем, сумма, предложенная Кассандром, была смешной — при том, что в его руках находилась немалая часть старой македонской казны.

Куда бежал сам Эакид, сказать трудно. Вполне возможно, что он также скрылся в иллирийских землях. Не менее вероятно, что эпирский царь присоединился к Полисперхонту и провел три года в Пелопоннесе.'

В 314 г. Кассандр через территорию Эпира совершил поход на север, против независимых греческих городов Аполлония и Эпидамн. Особенно важна для него была Аполлония — богатый полис, через который шли торговые связи с Италией и северной Адриатикой. Древняя купеческая торговая дорога связывала Аполлонию с долинами Стримона и Аулия — то есть с Македонией и Халкидикой. Город хранил дружественные отношения с тавлантиями, судя по всему платя их царю пошлины за проход по его территории торговых караванов.

Аполлония была взята неожиданным натиском. Лишь после этого Главк сумел собрать армию и атаковал Кассандра — как раз когда армия того переправлялась через реку Гебр. Однако македонский регент одержал победу и заставил царя тавлантиев подписать вассальный договор, в котором специально оговаривалось, что тот не будет вмешиваться во внутренние дела Эпира и не станет поддерживать врагов Кассандра. О Пирре в этом договоре не было сказано ни слова: регент все-таки не догадывался, кто вырастет из этого ребенка.

Несмотря на явные успехи регента в 314 г, уже следующим летом Эакид предпринял попытку вернуть себе престол. Ситуация казалась удобной: Кассандр поссорился с Антигоном Фригийским и последний начал против него войну, направив в Пелопоннес значительный экспедиционный корпус. Этолийский союз также выступил против регента, и тому пришлось сосредоточить в Акарнании все свободные силы под командованием своего брата Филиппа. Филипп вел военные действия так же, как это делали и сами этолийцы: не теряя время на осаду укрепленных пунктов и горных замков, он совершал опустошительные набеги, захватив контроль над переправами через пограничную р. Ахелой.

Однако для этого ему пришлось вывести войска из Эпира, который оказался предоставлен самому себе Эакид нашел общий язык со знатными молоссами и вернулся в Додону. Это было триумфальное возвращение: эпироты уже раскаялись в том, что отдали свое государство под власть соседей...

Восстановленная держава не хотела воевать с Кассандром: молосская знать отправила ко двору последнего делегацию, которая должна была попросить регента позволить им жить «по старине», уладив все внутренние разногласия.

Но Кассандр не собирался отказываться от Эпира. Он опасался, что, едва власть Эакида окрепнет, тот объединится с этолянами и армия Филиппа окажется зажатой в клещах. Поэтому регент приказал своему брату оставить Этолию и форсированным маршем двигаться на Додону.

Об этой войне у нас имеются лишь отрывочные сведения. Мы знаем, что Эакид сумел собрать значительное ополчение, которое заняло сильные позиции где-то перед Додоной. Однако эпироты еще не стали той воинственной нацией, которой сделает их Пирр: македонские части прорвали их позиции, атаковав противника прямо с марша. Судя по всему разгром был полный: большое количество сторонников Эакида погибло, еще больше попало в плен (отсюда можно сделать вывод, что Филипп сумел окружить хотя бы часть эпирских сил), в том числе 50 аристократов из числа знатных молосских родов, пригласивших Эакида вернуться.

Сам эпирский царь сумел бежать и вместе с приближенными направился на юг, в сторону Этолии. По дороге к нему присоединились несколько разрозненных отрядов; во всяком случае, к Ахелою с Эакидом прибыла небольшая армия. Здесь к нему присоединились местные противники Кассандра, но едва ли в большом количестве: известно, что последнее сражение произошло в окрестностях города Эниады, на крайнем юге Акарнании, поблизости от границ Этолии. Отсюда следует, что Филипп шел по пятам Эакида,- оттесняя его от внутренних районов Этолии, возможно, даже не позволив переправиться через Ахелой. Эпирский царь был вынужден принять бой, будучи уже прижат к морю.

В этом сражении пала большая часть эпиротов и сам их царь. Легко завершив войну против этолийцев, Филипп вернулся в Эпир и установил там власть людей, преданных его брату.

Однако уже следующим летом македонян ждало в Эпире не менее суровое испытание. На место Эакида молоссы призвали на престол ого старшею брата, Алкету. Диодор рассказывает в своих «Исторических записках», что последний был отвратительною крана, вспыльчив и именно поэтому царь Арриба некогда завещал престол Эакиду, отправив своего старшей) емка и изгнание.

Однако желание получить свободу оказалось настолько велико, что жители Эпира согласились принять его.

На этот раз против Додоны направился Ликиск, тот самый военачальник, который в 316 г. уже был стратегом Эпира В момент, когда началось восстание Алкеты, Ликиск являлся стратегом Акарнании, также принадлежавшей Кассандру. Полевое войско у него было небольшим, однако Ликиск решил, что после прошлогоднего погрома он без труда одолеет повстанцев.

Действительно, поначалу он напал на Алкету близ города Кассопии в Нижней (южной) Молоссии и одержал легкую победу. Однако спустя несколько дней близ городка Евримены (к северу от Кассопии?) к эпирскому царю присоединился отряд его сына Александра. Когда подошел Ликиск, он нанес по нему удар с тыла, пока Алкета действовал из города, — и лишь произведенное вовремя отступление спасло Ачинска от разгрома.

В «соревновании» но накоплению сил верх одержали македоняне. Вскоре к Ликиску подошли подкрепления (из Этолии от Филиппа? Кассандр все еще находился в Македонии), и теперь уже он имел достаточно сил для успешной операции. Во втором сражении при Еврименах удача была на его стороне. Город оказался взят штурмом и разграблен, а царская семья бежала в горы.

Явившийся на помощь своим стратегам, Кассандр засвидетельствовал удачное решение «эпирской проблемы». Чтобы не превращать западные горные племена в постоянный источник напряженности для своих западных владений, он пошел на переговоры с Алкетой. Восстанавливая на престоле местную карскую династию, Кассандр рисковал немногим. Во-первых, молоссы уже почувствовали силу македонских армий. Получив престол из рук регента, Алкета явно предпочел бы мирную жизнь попыткам войти в союз с его противниками. Во-вторых, зная нрав эпирского царя, Кассандр мог ожидать, что тот вскоре рассорится со своими подданными и будет вынужден рассчитывать лишь на силу македонских сарисс. В-третьих, Кассандр решил вернуть под свою власть отпавшую от Македонии Аполлонию.

Осенью 312 г. Кассандр, поставив царем Эпира Алкету и, видимо, заключив с ним неравноправный договор, направился на север. Вскоре его отряды подошли к Аполлонии, у стен которой их встретило ополчение местных греков и значительные контингенты иллирийцев (возможно, под командованием Главка). По Диодору они превосходили по численности армию регента, которая в итоге потерпела чувствительное поражение. Отсутствие резервов и начинающееся суровое время года вынудили Кассандра принять решение о завершении кампании. Македоняне ушли из Иллирии, причем ушли надолго.

* * *

Как ни кощунственно это звучит, но смерть отца и воцарение вспыльчивого, принявшего сюзеренитет Македонии дяди стали причиной спокойного детства Пирра.

Маленький провинциал рос где-то на территории современной Албании, причем мы ничего не знаем об истории царства тавлантиев между 314 и 306 г. Главк благоразумно не вмешивался в борьбу «наследников» Александра, а его отношения с другими иллирийскими племенами греческих историков не занимают.

Воспитывался будущий царь не по каким-то диковинным варварским обычаям, а на греческий лад. В это время греческая манера воспитания была и модной, и естественной вещью даже среди народов, не говоривших по-эллински.

Поскольку Пирр вступит на историческую арену уже сложившимся государственным деятелем — несмотря на свой юный возраст, — нужно полагать, что основы будущих знаний он получил именно в Иллирии. При дворах варварских князей жило немило греческих эмигрантов, или просто образованных эллинов, приглашенных ради воспитания подрастающая поколения. Именно у них Пирр учился грамоте, счету, от них узнавал он историю Эллады и собственной страны. Здесь же ему преподавали гимнастику и музыку, без навыка в которых образование молодого человека в ту пору считалось незавершенным.

Однако мальчика более всего интересовало военное дело. Хотя окончательно военное и государственное образование Пирр получит под руководством Деметрия Полиоркета во время кампаний 302–299 гг. в Азии и Греции, а также в период своего вынужденного пребывания в Египте, можно полагать, что начаткам тактики и стратегии он обучался при дворе Главка.

Не следует ссылаться на юный возраст Пирра. Дети в то время взрослели значительно раньше и быстро учились тем навыкам, от которых зависела их жизнь. Живя среди иллирийцев, для которых оружие являлось таким же естественным атрибутом, как одежда, мальчик привыкал к убежденности и том, что единственный достойный мужчины путь — это путь воина.

До конца V в. до н.э. в Греции не существовало особой науки, чьим предметом являлось бы военное дело. Участие в ополчении было гражданской обязанностью любого свободного человека: ветераны обучали юношей-эфебов, которые за два года проходили полную воинскую подготовку, находясь на общественном обеспечении, и призывались на службу в случае возникновения угрозы государству. Такова была военная «система» Афин, в остальных городах-государствах она в целом напоминала афинскую — за исключением Спарты, где каждый лакедемонянин с детства являлся воином, готовящимся с оружием в руках защищать свое положение, имущество, общественный строй от неполноправных сословий (илотов, периэков), составлявших большинство населения спартанскою государства.

Однако и в Спарте военная подготовка была общим делом и осуществлялась по «отеческим традициям». Лишь в эпоху тотальных конфликтов, обрушившихся на Грецию с началом Пелопоннесской войны, сопровождавшуюся развитием наемничества и новых «стратегем», появляются люди, которые желают идти в ногу со временем и обобщают военный опыт, предлагая пособия по тактике — то есть по искусству построения и маневрирования войск на поле- боя.

Первыми подобными учителями являлись софисты. Так, известные нам по сочинениям Платона и Ксенофонта братья Евтидем и Дионисодор прославились тем, что обучали (за плату, само собой) единоборству в полном гоплитском вооружении, тактике и даже искусству стратегии — то есть руководства войсками. К этому добавлялось естественное для набора софистических «наук» искусство красноречия. Хотя Платон и Ксенофонт всячески высмеивали Евтидема и Дионисодора, учеников у них было немало.

Вместе с упадком движения софистов военное искусство из сферы «мудрости вообще» перешло в руки профессионалов. Одним из первых авторов, писавших по искусству стратегии, стал Ксенофонт Афинский, знаменитый моралист, историк и, кстати, наемник. Ему принадлежат сочинения «О начальнике конницы» и «Искусство управления конницей». Интерес к коннице вызывался тем, «по именно этот род войск в первую половину IV в. до н.э. был в Греции предметом особого внимания. Опыт похода 10 000 греческих наемников вместе с Киром Младшим на Вавилон (401 г.), а также их отступления, эпически изображенного Ксенофонтом в «Анабасисе», и опыт войн греков, возглавляемых спартанским царем Агссилаем против персидских сатрапов в Малой Азии (396–394 гг.), дали эллинам немало пищи для размышлений.

Некогда греки победили персов при Платеях, вообще не имея конницы (по крайней мере, в источниках упоминается лишь одно подразделение эллинских всадников, да и то у союзников Персии фиванцев). В V столетии военные реформы в Элладе шли в основном за счет развития «средней» пехоты и строительства флота. За это время восточная конница эволюционировала, стала более боеспособной. К тому же новые стратегические задачи (огромные просторы Азии, на которых греки впервые испытали себя) требовали развития этого вида вооруженных сил.

В те же годы, на которые падает творчество Ксенофонта (60-е гг. IV в.), аркадский стратег Эней (т. н. Эней Тактик) написал несколько трактатов по военному искусству. До нас дошли лишь фрагменты из его сочинения, посвященного обороне и осаде городов[15]. Помимо последнего Эней создал книги о военных знаках, о подготовке лагерей, о приготовлении к бою. На этих книгах учились Филипп и Александр Македонский.

Юность Пирра выпала на время, когда вся Греция читала описания походов Александра, составленные его придворными историками. У нас еще будет время задаться вопросом, оказался ли опыт великого завоевателя востребован его потомками, но описания битв при Иссе и Гавгамелах, осад Тира и Газы, первого столкновения с боевыми слонами на р. Гидасп оказали огромное впечатление на людей того времени.

Пирр хорошо усвоил уроки, полученные в детстве. Позже он говорил, что для царя военное дело важнее любого другого. И был совершенно прав: в то время судьба царства часто полностью находилась в руках его владыки. Все зависело от харизмы царя, от умения сплотить армию и, не теряя присутствия духа даже в самом сложном положении, искать пути к победе. Энергичный государь мог создать армию буквально из ничего — и мы увидим примеры этого.

Некоторые фразы, приписываемые античными историками Пирру, могут создать впечатление сурового и даже сухого человека. Так, однажды на вопрос, заданный ему во время какого-то пира, кого из знаменитых флейтистов он считает лучшим — Пифона или Кафисия, — эпирский государь ответил: «Полководца Полисперхонта, ибо царю пристойно знать и рассуждать только о воинском искусстве…» Однако это — очень односторонний взгляд на Пирра. Вокруг него собирались образованные и интересные люди. Можно назвать хотя бы фессалийца Кинея, одного из искуснейших дипломатов своего времени, бывшего к тому же писателем, и историка Проксена, ставшего придворным историографом эпирских царей.

Да, молодому Пирру наверняка не хватало тонкости и лоска, которые он обрел только в Египте. Но этот умный, волевой человек — а именно таким мы видим его на античных изображениях — с юных лет обратил на себя внимание окружающих.

* * *

Главк посчитал его созревшим для государственной деятельности уже в 306 г. до н.э., когда царевичу молоссов исполнилось только 13 лет.

Правда, политическая ситуация в этот момент стала благоприятной для восстановления на престоле наследника Эакида. Коалиция «конфедератов» давно уже развалилась. Антигон Фригийский, которого называли еще Одноглазым (мы не знаем, когда он получил это увечье), после победы над Эвменом собрал под своей властью большую часть Азии и начал борьбу за восстановление державы Александра под своим началом. Уже знакомые нам Кассандр, Лисимах, Птолемей и Селевк объединились против него, но инициатива всецело находилась в руках фригийского сатрапа. В 306 г, после того как Деметрий, сын Антигона, одержал блестящую морскую победу над флотом Птолемея близ кипрского города Саламин, владыка Фригии и большей части Азии возложил на себя и на своего сына царские диадемы. Его примеру последовали Птолемей и, почти тут же, Кассандр с Лисимахом.

Однако складывалось впечатление, что фригийские правители куда более достойны царского титула. Деметрий уже отнял у Кассандра Афины и Мунихий, овладел Мегарой, создав серьезный стратегический плацдарм в Средней Греции. Правда, он был отопили своим отцом ради экспедиций на Кипр, а затем па Родек, однако власть Кассандра на Балканах пошатнулась. Эгим и воспользовался Главк Весной 306 г. армия тавлантиев, вместе с отрядами молосских эмигрантов, ворвалась на территорию Хаонии. Сопротивления не оказывал никто. Долиной р. Аой Главк добрался до Верхней Молоссии, где его встретили с распростертыми объятьями. Алкета был свергнут, он сам и все его семейство уничтожены, и отсутствовавший на родине более десяти лет Пирр стал царем молоссов.

Одновременно антикассандровское движение началось к югу от Эпира. Против македонян восстали жители о. Левкада (лежавшего напротив Акарнании), Амбракии, Акарнании и Этолии. Только отсутствие в Греции серьезных фригийских контингентов позволило Кассандру удержаться в землях, лежащих к востоку от Пинда.

Новоиспеченному царю Македонии требовалось время па то, чтобы прийти в себя. Махнув рукой на Эпир, он попытался вернуть себе Афины. В начале 304 г. Кассандр занял крепости на севере Аттики, открыв себе таким образом дорогу на равнину. Летом началась осада: Кассандр, понимая, что его флот не сможет блокировать город с моря, сосредоточил под стенами Афин большое количество осадных машин, надеясь на прямую атаку.

Лишь в начале осени на помощь афинянам явился Деметрий. Он перебросил свою армию из-под стен Родоса, с которым был заключен мирный договор, в Авлиду — знаменитое местечко на берегу Беотии. Здесь, по преданию, вождь ахейцев Агамемнон готовился принести в жертву свою дочь Ифигению, чтобы обеспечить попутные ветра на время плавании греков к Трое. Деметрия сопровождал огромный военный флот — 330 кораблей различных классов обрекали любую попытку македонян воспрепятствовать экспедиции на неудачу.

Высадка в Авлиде имела не только символическое[16], но и военно-стратегическое значение. Потеря Беотии отрезала армию Кассандра от Македонии и заставляла ее вести борьбу с перевернутым фронтом и полностью потерянными путями снабжения. Собственно, никакой борьбы не получилось бы: в таких случаях македоняне предпочитали покинуть своего незадачливого командира.

Поэтому Кассандр поспешил оставить Аттику, бросив осадную технику. Он двигался к Фермопилам форсированными маршами, огибая с юга оз. Копаида, а далее — через Фокиду и Локриду. Деметрий не успел перехватить его, но не менее 6000 македонян из армии Кассандра дезертировали и перешли на сторону сына Антигона Фригийского.

Следующий, 303-й, год Деметрий посвятил освобождению Пелопоннеса. В это время южная Греция представляла собой чересполосицу независимых городов, а также территорий, занятых отрядами Полисперхонта, Кассандра и даже Птолемея Египетского.

Именно в этом году на страницах истории вновь появляются эпирские цари. Сближение Деметрия и Пирридов, диктовавшееся самим ходом событий, получило окончательное выражение в династическом браке.

В начале лета 303 г, освободив Аргос и справляя посвященные Гере игры, которые происходили в Арголиде раз в пять лет и как раз выпали на время пребывания здесь Деметрия, последний превратил их в свадебные торжества.

Деидамия была красивой, гордой царевной. Казалось, что она, некогда посватанная за сына самого Александра Македонского, теперь получила куда более «выгодного» мужа. Многие считали, что успехи Деметрия в Греции — лишь пролог к полной победе фригийских государей над их противниками.

Однако Деидамия быстро поняла, что ее муж слишком увлечен собственной персоной, чтобы быть хотя бы сносным супругом[17]. У него было огромное количество любовниц и любовников, из-за которых Деметрий неоднократно отправлял своих жен в почетные ссылки. Уже поздней осенью того же года он увлекся флейтисткой Ламией и предпочитал ее компанию обществу новой жены.

В жизни этому человеку хотелось попробовать все и во всем оказаться первым. Ради минутных увлечений он мог забыть о самых больших политических неурядицах — а что уж говорить о женах! В Греции Деметрий требовал себе божеских почестей, и действительно многие поклонялись ему как богу на земле. Спустя десятилетие некий ловкий писака, по имени Гермокл, представит на суд публики один из первых примеров верноподданнического искусства — гимн, в котором будет утверждать, что боги, покровительствующие Афинам, либо не интересуются происходящим на земле, либо превратились в бесполезные деревяшки и куски мрамора. Зато теперь на их место явился настоящий, живой бог, сын великого Антигона… И ведь Деметрий верил всему этому. Остается сочувствовать Деидамии: ее мужем стал слишком избалованный и самовлюбленный человек.

Тем не менее это никак не отражалось на прекрасных отношениях Фригийского царства с Эпиром. Во всяком случае, осенняя экспедиция Деметрия, имевшая целью «освобождение» (то есть оккупацию) о. Керкира, захваченного спартанским авантюристом Клеонимом[18], не могла осуществиться без поддержки Пирра.

Весной 302 г. Деметрий добился созыва в Коринфе общегреческого союза, восстановив таким образом политическую систему, впервые созданную Филиппом и Александром. В Коринф прислали своих представителей все государства материковой Греции, кроме Спарты, как всегда имевшей собственное мнение, и Фессалии, все еще занятой Кассандром. Результатом Коринфского конгресса стало очередное «восстановление греческой свободы», объявление вечного мира между полисами и признание Антигона и Деметрия в качестве гегемонов Эллады. Их враги становились врагами Греции.

Через некоторое время после окончания заседаний Деметрий выступил в поход против Кассандра. Приближался решающий акт войн за наследство Александра.

В жизни Пирра также произошло важное событие. В 302 г. он покинул свое царство — очевидно, убежденный в крепости своей власти. Целью его путешествия было царство тавлантиев. Он собирался присутствовать на свадьбе одного из сыновей Главка.

Быть может, эта поездка и спасла жизнь нашего героя. Дело в том, что начавшийся столь удачно для Деметрия и Антигона год обернулся острейшим кризисом их государства. Теснимые, уже почти «додавленные» соперники фригийских царей сами перешли в наступление, вторгнувшись в Малую Азию. Антигон срочно отозвал сына для защиты центра их государства.

Как только Деметрий покинул Балканы, в Эпире подняли голову сторонники Кассандра. Можно только поражаться тому, насколько ничтожным был авторитет царей в Додоне после событий 317–316 гг. Смена военной ситуации на восточной стороне от Пинда вызвала мгновенную реакцию к западу от него. Из небытия возникли сторонники той ветви царского дома, которая шла от Неоптолема II. Они разграбили царскую сокровищницу, прогнали приверженцев Пирра и призвали на царство Неоптолема III, сына Александра Молосского.

Очередной переворот не привел даже к какому-то подобию гражданской войны. Большая часть областей Эпира, и так не особенно тяготившаяся властью центра, теперь окончательно отправилась в «свободное плавание». Титул, который носил Неоптолем, был скорее номинальным.

А что Пирр? Он мог оставаться у царя Главка, по-прежнему будучи претендентом на престол, полностью зависимым от своего покровителя. Однако эпирский царь мог попытаться изменить свою судьбу. У него еще имелся еще один «старший друг», куда более могущественный, к тому же связанный с ним родственными узами, — царь Деметрий. В случае победы фригийских царей Пирр рассчитывал триумфально вернуться в землю молоссов.

Изгнанник, сопровождаемый небольшой свитой, покинул двор Главка. Мы не знаем маршрут, который он избрал. Прямая дорога к гаваням Эгейского моря для него была закрыта: Кассандр был бы только рад такому пленнику. Не мог Пирр следовать и севернее, так как Фракию и земли гетов до Дуная контролировал Лисимах. Оставался морской путь из Аполлонии — пусть он и кажется сейчас слишком длинным.

Так или иначе, зимой 302/01 г. Пирр оказался на северо-западе Малой Азии в лагере Деметрия, который готовился к решающему столкновению с коалицией противников своего отца.

ГЛАВА III.

ГИГАНТОМАХИЯ (1)

Классическая греческая армия, ее эволюция. — Армия Александра Македонского. — Тактические и стратегические новации Александра. — Сражение при Иссе как пример македонской тактики.

Битва при Ипсе — настолько важное для истории античного мира и величественное по своему характеру событие, что может быть без преувеличения названо гигантомахией.

Многое в произошедшем станет понятно, если мы сделаем первый экскурс в историю военного дела и познакомимся, как формировалась «военная система» диадохов.

* * *

Все начиналось с классической греческой фаланги, сменившей колесницы времен Микенской Греции и аристократическую конницу архаических веков. Первоначально слово «фаланга» просто обозначало тесное расположение воинов. Видимо, так — плотно сбившимися группами — и сражались дружины, следовавшие за гомеровскими героями. Однако в греко-персидских войнах перед нами уже выступает строй, строго распределенный по ширине и в глубину.

Каждый из гоплитов (тяжеловооруженных воинов) занимал около метра по фронту: его щит при этом отчасти прикрывал левого соседа. В свою очередь сам воин был защищен краем щита товарища, находившегося справа. В связи с этим самым уязвимым являлся правый фланг расположения фаланги и правое крыло армии вообще (здесь у крайнего ряда гоплитов правая сторона была открыта). Реакцией на данную тактическую слабость стало стремление греков в максимальной степени укрепить именно эту часть боевой линии. Прежде всего, на правом фланге становились командир фаланги и наиболее опытные воины. Помимо этого правое крыло армии отдавалось тем подразделениям, которые считались самыми лучшими: находиться здесь считалось почетным делом (так, при Платеях там стояли спартанские гоплиты). Наконец, позже именно сюда будут помещать свои ударные отряды македонские цари и полководцы эллинистической эпохи. Военная история Греции знает огромное количество примеров, когда правые крылья сражающихся одолевали противостоящие им отряды и после этого сходились в центре поля боя для решающей схватки. В случае, если кто-либо менял центр тяжести своего построения, он преподносил противнику неприятный сюрприз: в частности, именно это стало причиной блестящей победы фиванцев Эпаминонданад спартанцами при Левктрах в 371 г.

Внутри фаланги существовало разделение на небольшие тактические группы, низшей из которых являлась эномотия, отряд из 25 человек. Он объединял три ряда по восемь гоплитов[19], я также «замыкающего», который находился позади фаланги и следил за правильностью строя. Глубина в восемь шеренг считалась наиболее удачной, так как позволяла и сохранить массу удара и достаточно широко распределить силы по фронту.

Трудно судить, насколько было развито взаимодействие между членами эномотии. Сообщение Платона о том, что в спартанской фаланге возлюбленные всегда становились рядом и именно поэтому лакедемонский строй славился наибольшей устойчивостью, на самом деле может указывать на обучение приемам коллективного боя, в котором воин взаимодействовал не только с соседями по шеренге, но и был поддержан гоплитом, находящимся непосредственно сзади. Впрочем, длина копий не позволяла даже спартанцам выработать ту слаженность в ведении ближнего боя, которая будет свойственна македонским сариссофорам (см. ниже). Обычно замыкающие шеренги являлись всего лишь резервом живой силы для двух первых, поэтому впереди становились лучшие воины, которые и вели рукопашный бой.

Для поддержания порядка в строю и ровности шага использовалась ритмичная мелодия, которую играли несколько флейтистов. Возможно, воинственная песнь, посвященная Аресу (пэан), так же являлась способом организовать движение фаланги. Правда, при сближении с неприятелем гоплиты переходили на быстрый шаг, а затем — на бег, с целью сократить время действия метательных снарядов противника, а также нанести как можно более сильный, массивный удар в первый, часто решающий, момент рукопашной схватки.

Наступательное вооружение гоплита составляли копье и меч. Некогда гоплиты носили с собой по два метательных копья — как будущие римские легионеры[20], — однако в VI в. до и. э. от этой практики отказались. Копье стало тяжелее и превратилось в типичное колющее оружие. Стандартная длина греческого гоплитского копья — 2,5 м. Такие размеры не требовали противовеса, и, поскольку копье тянуло на килограмм с небольшим, тренированный воин без труда использовал его в ближнем бою. Жало, укрепленное на противоположной острию стороне (т. н. подток), позволяло даже обломку этого оружия оставаться опасным для неприятеля. Во время наступления греческие гоплиты держали копья не параллельно земле, а приподняв их вверх, целясь в незащищенную шею противника.

Меч, употреблявшийся во время греко-персидских войн, стал короче, чем во времена героической Микенской эпохи. Теперь его делали железным, листовидной формы и длиной до 50 см: в достаточно тесном гоплитском строю клинок даже такой длины использовать было непросто. Очевидно, существовали определенные упражнения по выработке навыков фехтования этим оружием, однако, когда в V в. до н.э. греческие источники говорят об учителях рукопашного боя, прежде всего они имеют в виду людей, которые тренировали именно гоплитов — тяжеловооруженных копьеносцев.

Нужно отметить, что уже перед греко-персидскими войнами из Этрурии в Элладу начинает проникать мода на использование «кописа», изогнутого меча, напоминающего по способу своего использования ятаган, который был прекрасным оружием против латников. Однако в Греции они так и не прижились.

Защитным оружием гоплитов являлись щит, шлем, доспех, а также поножи и наручи. В VII в. до н.э. высокий, похожий на стилизованную восьмерку щит был сменен новым, круглым типом (который обычно именуется «аргивским»). Наличие удобной перевязи и ручки позволяло перенести центр тяжести на предплечье, что значительно облегчало движения гоплита. Такой щит, около 80 см в диаметре, делали ил твердых пород дерева, и он имел толщину порядка 0,5 см. Снаружи щит обшивался бычьей кожей (до семи слоев) и укреплялся бронзовыми умбоном и полосой вдоль внешней кромки. Полностью бронзовые щиты встречались редко, причем не только из-за дороговизны, но и по причине стремления сделать их как можно более легкими. На изображениях VI–V вв. видно, что в некоторых случаях гоплиты привешивали к щитам кожаные «фартуки», которые должны были предохранять ноги от метательного оружия.

Доспех ко времени греко-персидских войн имел несколько типов. Первым «массовым» вариантом стали колоколовидные (то есть расширяющиеся к поясу) панцири, состоявшие из двух частей, соединенных штифтами. Некоторые из них имели анатомический вид, воспроизводя рельеф атлетической мускулатуры. Впрочем, по причине дороговизны «анатомических» панцирей их надевали лишь военачальники и немногие из рядовых гоплитов. В VI в. до н.э. получили широкое распространение льняные доспехи, представлявшие собой полосы из нескольких льняных полотен, наложенных друг на друга и склеенных особым составом. Эти панцири попросту обматывались вокруг туловища, а плечи прикрывались П-образной накидкой. Льняной панцирь был легок, удобен и защищал не хуже тогдашних металлических. На него могли нашиваться железные пластины и различные украшения, а к нижней части привешивались особые полосы для защиты бедер.

Наручи греками использовались редко, зато поножи, прикрывавшие голени и колени, имелись у всех гоплитов. Изготовлялись последние из металла, подбивались кожей и надевались очень просто: зажимаясь но ноге.

Шлем, который носили греческие гоплиты, восходил к нескольким историческим предкам, условно называемым «иллирийским шлемом» (шишаки, то есть шлемы конической формы), «коринфским» (закрывал всю голову и имел вырез для глаз, носа и рта) и «фригийским» (пришел из Малой Азии и восходил к форме знаменитого фригийского колпака; характерной его чертой был козырек над глазами и ушами). Так или иначе, они закрывали большую часть головы и были снабжены подшлемниками (из войлока, кожи или ткани), предохранявшими своего владельца от контузии. Все греческие шлемы украшались плюмажами или разноцветными гребнями из конского волоса, мода на которые существовала на Балканах, в Италии и Малой Азии еще во II тыс. до н.э. Как и в Риме, имелись шлемы с продольными и поперечными гребнями; последние, судя по всему, носили младшие офицеры, чтобы таким образом выделяться во время сражения.

В целом поначалу греческая фаланга выглядела достаточно пестро, причем это касалось даже спартанцев. Воины одного города могли быть объединены лишь цветом гребня или плащей; даже однотипные изображения на щитах стали входить в моду только ко времени Пелопоннесской войны.

Вспомогательной силой являлись легковооруженные пехотинцы, набиравшиеся из беднейшего и неполноправного населения полиса или попросту нанимавшиеся греческими стратегами. Имелись даже целые области, традиционно поставлявшие высококачественную легкую пехоту: Крит, Аркадия, Этолия, Родос Спартанцы набирали многочисленные вспомогательные войска из илотов. Поскольку в задачу подобных воинов не входила рукопашная схватка, их защитное вооружение было легким (войлочные колпаки, плетеные серповидные щиты-«пельты»), а наступательное предназначалось для боя на расстоянии. В связи с этим легкая пехота делилась на различные подклассы: метатели дротиков, лучники и пращники.

Первыми в бой вступали пращники. Опытный воин мог метнуть свинцовый снаряд весом до 50 г на расстояние около 350 метров. Затем наступала очередь лучников, которые могли поражать противника уже на расстоянии 100–150 метров. Последними, перед самым ударом фаланги, на противника бросались метатели дротиков.

Легковооруженная пехота должна была прогнать с поля боя вспомогательные войска неприятеля, после чего постараться нарушить строй тяжеловооруженных воинов врага. Таким образом, она имела задачей подготовку основного события битвы: удара тяжелой массы фаланги, которая буквально сминала уже приведенного в беспорядок противника.

В связи с этим в начале боя легковооруженные располагалась широким фронтом перед фалангой, когда последняя переходила в атаку — отступали к флангам, а уже оттуда перемещались за спины гоплитов и вели стрельбу через их головы.

Задачей полководца было довести армию до местности, более или менее удобной для сражения, и успеть развернуть фалангу так, чтобы она во время столкновения смогла использовать все свои преимущества. Когда число тяжеловооруженных превосходило 10 000 человек, это было весьма непростым делом. Примером может быть сражение при Платеях (479 г.), предопределившее ход греко-персидских вошь Спартанский полководец Павсаний, командовавший греческим ополчением, имел под своим началом примерно 35 000 гоплитов и примерно столько же легковооруженных. Несмотря на все старания, ему не удалось скоординировать маневры своего войска в день решающей битвы. В итоге, сражались только две трети греческой армии, а оставшаяся треть отступала, даже не намереваясь участвовать в бою. Победу эллинам принесло мужество афинян, непревзойденное мастерство гоплитского боя спартанцев, а также тот факт, что персидскому полководцу Мардонию удалось бросить в атаку также не более двух третей своей армии.

Полководец фактически не руководил сражением. Обычно он располагался на правом фланге, ведя в бой солдат этого крыла. Известие о его смерти в разгар схватки могло стать причиной поражения — но не потому, что армия теряла, так сказать, «нервный центр», а потому, что для войска полководец являлся сакральной фигурой, олицетворявшей силу и удачу армии. Его гибель означала, что Небеса чем-то недовольны.

Зато роль полководца возрастала на последнем этапе битвы, когда его армия уже одерживала победу и было необходимо ликвидировать последние очаги сопротивления врага на поле боя, а также организовать преследование. В случае смерти военачальника уже выигранные сражения превращались в битвы с неопределенным результатом. Так произошло, например, в 362 г, во время сражения при Мантинсе, когда гибель гениального фиванца Эпаминонда спасла от катастрофы спартанско-афинскую армию.

* * *

К моменту воцарения Филиппа Македонского в греческом военном деле произошли как минимум две реформы.

Первая была связана с широким распространением наемничества, хотя имела и более глубокие тактические корни.

Еще во время Пелопоннесской войны все больший процент в воюющих армиях стали составлять наемники: люди из различных греческих городов, купившие за свой счет вооружение и заключавшие своеобразный контракт — вначале с полисом (так нанимали солдат Афины, усиливавшие контингентами наемников свое гражданское ополчение), а затем с отдельными полководцами.

Традиция наемничества существовала в Греции издревле: так, мы знаем, что греки служили у египетских фараонов еще в VI в до н.э. Однако настоящего расцвета этот способ комплектования армии достиг на греческом Западе: в Италии и на Сицилии, особенно у местных тиранов. Именно отсюда в Элладу проник обычай нанимать целые подразделения пехотинцев, всадников или даже полные экипажи для боевых кораблей.

Наемники служили в различных родах войск, однако более всего их было во вспомогательной пехоте. В течение всей Пелопоннесской войны значение последней усиливается, прежде всего потому, что ее можно было вооружить и перебросить в нужный пункт значительно легче и быстрее, чем гоплитов. Особенную славу ей принесла победа на о. Сфактерия, когда в 425 г. перед афинским отрядом, состоявшим и из гоплитов, и из легковооруженных, капитулировала отборная часть спартанцев.

В начале IV в. в армиях многих греческих городов начали отдавать предпочтение солдатам, вооруженным легким щитом в форме полумесяца. Щит такого рода был заимствован, судя по всему, из Фракии, он достигал 70 см в длину, изготовлялся из дерева и обтягивался шкурами. Именно подобный щит традиционно считался принадлежностью амазонок. В афинской армии введение такого щита, равно как и реорганизация легковооруженной пехоты, приписывали выдающемуся полководцу Ификрату: его реформа относится к 90-м годам IV в.

Если в эпоху Пелопоннесской войны пельтасты имели при себе пять коротких дротиков и один длинный, снабженный ременной петлей, сообщавшей дополнительный импульс при метании, то Ификрат заменил последний пехотным копьем и ввел в употребление длинный меч. В итоге пельтасты принципиально изменили свое предназначение. Отныне они могли вести рукопашный бой, но при этом легкость доспехов (пельтасты носили шлемы из дубленой кожи и иногда льняные панцири) позволяла им свободно перемещаться по полю боя, не бояться пересеченной местности и применять различные тактические построения. Дротики же служили для завязки боя, а также исполняли функцию копий в случае, если пельтасты вели защиту высот или горных проходов.

Как сообщает римский историк Корнелий Непот, более всего выгод из нового вооружения пельтастов сумел извлечь афинский полководец Хабрий. Во время сражения при Фивах, когда он со своим отрядом пришел на выручку беотийцам (имеется в виду война против царя Агесилая в 378 г.), Хабрий приказал своим пельтастам встретить наступающего врага опустившись на колено, уперев в него щит и выставив вперед копье. Изумленный Агесилай прекратил атаку, признав, что пельтасты стали родом войск, который был в силах потягаться с гоплитской фалангой.

Количество гоплитов в армиях греческих городов постоянно уменьшалось. Это было связано и с убылью гражданского военнообязанного населения (так было в Спарте), и с новой организацией армии, где все большую роль стали играть наемники. Развитие гоплитского боя в этот момент шло, можно сказать, в противоположных направлениях. С одной стороны, в IV в. стали изобретать новые типы защитного вооружения. Появился «железный хитон», изготавливавшийся из плотного льна с нашитыми металлическими пластинами и являвшийся не чем иным, как удлиненным и утяжеленным льняным панцирем. Воин, сражавшийся в таком хитоне, был менее подвижен, однако значительно более защищен. С другой стороны, опасность со стороны пельтастов вынуждала искать пути повышения общей маневренности фаланги, и мы по ряду косвенных данных можем судить, что Агесилай пытался проводить различные эксперименты, например, максимально облегчая гоплитский доспех.

Аргивский щит постепенно вытеснялся овальным типом, имевшим размеры до 140 см в длину и 70 см в ширину. Особый вид щитов имелся на вооружении в Беотии: в них по бокам делались овальные же прорези (что напоминало древние «щиты-восьмерки»). Эти прорези позволяли пехотинцу вести более активную и самостоятельную рукопашную схватку.

Сама фаланга в это время перестала быть единым тактическим образованием. По описанию отдельных походов спартанцев во время Беотийских войн мы можем судить, что такие подразделения лакедемонских гоплитов, как лох или мора, перестали быть элементами внутренней структуры фаланга, став особыми тактическими и даже оперативными единицами.

Принципиально по-новому пытались организовать гоплитский бой фиванцы — и это стало второй реформой в военном деле. По инициативе Пелопида впервые фалангиты были построены глубокой колонной (50 рядов по б человек) во время стычки со спартанцами близ Тегиры. Вскоре, во время сражения при Левктрах, Эпаминонд таким же образом построил «священный отряд» и решил дело неожиданным ударом по правому флангу лакедемонян.

Успешное применение этого строя показывает, насколько в древности была важен вес удара. Эпаминонд и Пелопид именно потому массировали своих гоплитов, организовав из них некое подобие молота, что массивность строя тяжеловооруженных имела результатом буквально-таки механическое взламывание противостоящей фаланги. Лакедемонские гоплиты попросту не знали, как сражаться в этой ситуации: при Левктрах они стали отступать не потому, что опрокинули весь их строй, а по той причине, что правое, традиционно ударное, крыло оказалось приведено в беспорядок. Поскольку тактических вариантов ведения боя на этот случай предусмотрено не было, спартанцы оказались вынуждены отступить.

В дальнейшем фиванцы старались сосредоточить на левом, отныне ударном, крыле как можно большие силы, правое же оттянуть назад, таким образом компенсируя его слабость. Участь сражения должна была решиться прежде, чем противник одолеет слабейшую часть армии. Такое расположение принято называть «косым боевым порядком», и при Мантинее Эпаминонд продемонстрировал, сколь изощренным может быть подобный строй.

Расширялись возможности конницы, хотя ее роль по-прежнему была скорее вспомогательной. В большинстве случаев конные отряды выстраивались на флангах и действовали заодно с легковооруженной пехотой. Традиционно являлись очень сильными беотийская и фессалийская конница. Фукидид сообщает о новшестве беотийцев, которые укрепляли конные отряды так называемыми гамиппами (греч. «быстрый как лошадь»), т. е легковооруженными пехотинцами, из расчета один к одному. Такое распределение сил оказалось настолько практичным, что перемешанная со стрелками фиванская конница располагалась перед строем тяжеловооруженных и легко справлялась если не с фалангитами, то по крайней мере с пельтастами.

Скажем в связи с этим несколько слов и об истории конницы.

Конница стала очень популярным видом вооруженных сил в азиатских государствах после вторжения на Ближний Восток киммерийцев и скифов (VIII–VII вв. до н.э.). Одно время она доминировала и в Греции[21].

Основной силой конницы являлось метательное оружие: поскольку стремена изобрели значительно позже, да и седла либо попросту отсутствовали, либо же имели зачаточные формы, у всадника не было опоры для разящего удара длинной пикой или тяжелым мечом. Поэтому гарантом успеха в действиях конницы являлась подвижность.

Тем не менее мы видим, что в восточной, а затем и западной кавалерии не без влияния иранских кочевых племен (тех же скифов и саков) развивается тип тяжеловооруженного бойца. Когда при Эрифрах (479 г.) греки стремились добить сброшенного конем Масистия, командира персидской кавалерии, они обнаружили, что все его тело защищено латами, и лишь узкий разрез для глаз, имевшийся в шлеме, позволил им поразить врага.

С подобными латными стрелками, катафрактариями, будут неоднократно сталкиваться и греки, и римляне, однако их не следует путать со средневековой рыцарской кавалерией, так как доспешная конница иранцев выполняла совершенно иную функцию. Латы в первую очередь защищали этих стрелков от метательного оружия неприятеля, но они не позволяли катафрактариям исполнить функцию тарана, который врезался бы в строй неприятельской пехоты или кавалерии.

Для ближнего боя конница была вооружена кавалерийскими мечами. Персы использовали оружие, подобное скифским акинакам — легким и относительно коротким мечам-кинжалам. Греческие всадники предпочитали более длинные махайры (60 см и больше), по форме напоминавшие кописы.

Однако в ближний бой и те и другие вплоть до IV в. шли лишь в крайнем случае.

Примером традиционной кавалерийской тактики может послужить изображенная Геродотом (и упомянутая уже нами) стычка близ местечка Эрифры, предшествовавшая битве при Платеях.

Греческая армия проникла в долину Асоп, где находились персидские силы, обойдя с востока гору Парнас. Поскольку разведка у греков отсутствовала, войска Павсания узнали, что неприятель рядом с ними, лишь когда начали спускаться в долину. Вскоре превосходная персидская конница начала тревожить аванпосты эллинской армии. Тяжелее всего пришлось отряду мегарцев, по непонятной причине оставившему предгорья и вынужденному сражаться на равнине. Поскольку часть персов имела латы, попытки легковооруженных эллинов отогнать неприятеля были неудачны, а гоплит за конником поспеть не мог. Конницы, напомним, в армии Павсания попросту не было.

На помощь мегарцам бросились 300 отборных афинских латников, сопровождаемые большим количеством легковооруженных. Заметив это, командовавший персидской кавалерией Масистий лично прибыл туда и организовал несколько атак.

Латная персидская конница неслась на греков во весь опор: подобное зрелище действительно могло заставить пехотный строй прийти в смятение, и в этом случае всадникам оставалось бы только рубить беглецов. Поскольку же на афинян конная лава никакого эффекта не производила, персы в последний момент останавливали коней, выпускали стрелы и быстро уходили на безопасное расстояние. На смену им приходил другой конный отряд — и так раз за разом. Подобная «скифская» тактика была рассчитана скорее на расшатывание нервов противника, чем на нанесение ему действительного вреда: афинские гоплиты могли выстроить из щитов нечто вроде римской «черепахи» и свести потери до минимума. С тыла и флангов их прикрывали пешие лучники, поэтому залогом успеха было терпение.

Так продолжалось достаточно долго, пока случайная греческая стрела не ударила в бок коня Масисгия. Видимо, это был тот самый момент, когда персы только начинали выходить из очередного наскока, так как упавший всадник оказался один и в пределах досягаемости гоплитов.

Пока персы сообразили, что произошло, и собрались, чтобы поспешить своему командиру на помощь, афиняне успели пережить конфуз из-за своей неспособности пробить доспехи Масисгия и наконец поразили перса через глазную щель его шлема.

* * *

С именами Филиппа и Александра связаны революционные перемены в военном деле. Это касается не только вооружения войск, способа их комплектования и тактической организации. Отныне можно говорить о появлении настоящего стратегического мышления. Однако македонские цари опередили свое время на столетия: чем дальше будет уходить в прошлое эпоха великих завоеваний, тем более косным будет становиться военное дело эллинистических государств.

Впрочем, мы застаем только самое начало распада великой системы Филиппа и Александра; во времена Пирра еще были живы открытые ими принципы, а сам эпирский царь не без успеха применял их. Эпоха неповоротливой македонской фаланги времен «Амфипольского устава» и царя Персея была еще в будущем. Поэтому мы остановим внимание на «классической» македонской системе, которая стала высшим достижением военного искусства балканских народов эпохи древности.

Дело было, конечно, не только в удачном применении македонскими царями новаций в тактике и вооружении, но и в духе войска, сохранявшем еще память о военной демократии, где царь являлся военным вождем, главой огромной общины, объединявшей всех македонян. Филипп подчинил себе местные княжеские роды, их представители — Пердикка, Птолемей, Лисимах (будущие диадохи) — стали высшими командирами и советниками в армии его сына, что позволяло использовать авторитет этих бывших удельных владетелей в войсках, набиравшихся во времена Александра по округам, совпадавшим со старинными княжествами, и при этом постоянно иметь их рядом с собой, контролировать настроения и поведение.

Основу македонской армии составляло ополчение горцев-македонян — крестьян и пастухов. Именно из них формировалась наиболее весомая часть войск — фаланга. Македонская фаланга имела ряд принципиальных различий с греческой. Так, се организационные подразделения («таксисы») окончательно перестали быть всего лишь структурными единицами, начав — при необходимости — выступать на поле боя как самостоятельные боевые отряды. Теперь подразделения тяжелой пехоты могли действовать, значительно лучше приспосабливаясь к местности.

При этом фаланга сохраняла основную свою функцию: вала тяжеловооруженных воинов, который сметал неприятеля с поля боя. Для атаки таксисы смыкались, впрочем, и отдельный таксис мог действовать как ударный кулак. С этой целью он строился значительно глубже, чем греческая фаланга: македоняне варьировали построения глубиной в 16 и 24 шеренги, лишь порой возвращаясь к классическому греческому строю в 8 шеренг.

Фалангиты, которых в македонской армии называли педзетерами (то есть пешими спутниками царя — в отличие от гетайров), едва ли были вооружены совершенно единообразно — по крайней мере с точки зрения доспехов. Имеющиеся у нас данные позволяют сделать вывод, что первые и последний ряды были облачены в железные панцири, остальные носили более дешевые льняные «латы». Археологические находки показывают разнообразные шлемы, как снабженные забралом, так и являющиеся вариациями на тему фессалийской каски. Большинство исследователей считают, что педзетеры использовали классические аргивские щиты. Однако существуют свидетельства, что для некоторых родов войск Филипп ввел продолговатые карийские щиты, что могло иметь место и в случае фалангитов.

Куда важнее стало изобретение Филиппом Македонским сариссы — длинного (до 6,5 м) копья с кизиловым древком, возможно составлявшегося из двух частей, соединенных муфтой. Сариссами вооружали первые шеренги фаланги, причем самые длинные, видимо, были в руках четвертого-пятого рядов. Ближе к первому ряду длина копий уменьшалась (в отличие от «позднемакедонской» фаланги) — примерно до трех-четырех метров. Таким образом, удерживая щит благодаря плечевому ремню, первые шеренги могли держать сариссы двумя руками и использовать их в ближнем бою. Сариссы задних рядов (3, 4 и 5-го) выступали над их плечами и по бокам, придавая большую густоту частоколу копий и делая строй таксиса непроницаемым не только для пехоты, но и для конницы. К тому же щетина сарисс являлась дополнительной защитой против дротиков и стрел.

Шеренги, начиная с шестой, были вооружены обычными копьями и во время больших сражений исполняли все ту же роль массы, давившей на первые ряды. Видимо, в связи с этим в конце жизни Александр вообще хотел оставить македонское вооружение только у первых трех шеренг и у последней, все же остальные составить из метателей дротиков, которые сопровождали бы наступление таксисов непрерывной «огневой поддержкой».

Есть свидетельства о том, что македоняне со времен Филиппа строились более плотно, чем греки: то есть по фронту боец занимал меньше места. Смысл более плотного строя очень хорошо проясняет Дельбрюк в своей «Истории военного искусства»: «Таким же образом Фридрих Великий теснее построил свою пехоту, чем было принято ранее, — по четыре человека на протяжении трех шагов вместо четырех шагов, — для того, чтобы иметь одновременно больше ружей на линии огня».

Вторым после педзетеров по важности подразделением македонской пехоты были гииасписты (щитоносцы). У них отсутствовало тяжелое защитное вооружение и длинные пики; судя по всему, они несли стандартные греческие копья. Но в отличие от пельтастов гипасписты были разновидностью линейной пехоты, которая могла действовать в условиях пересеченной местности и была способна совершать быстрые переходы. Во время битвы при Иссе число гипаспистов не превышало одной трети численности фаланги, однако это вызывалось не столько вспомогательным характером данных войск, сколько необходимостью включать в их число лишь опытных и выносливых воинов. Судя по всему, гипасписты являлись элитной частью рати Александра. Во время больших сражений они прикрывали правое (как мы помним — уязвимое) крыло фаланги, однако более всего прославились во время частных операций.

В македонской армии имелись также разнообразные части легкой пехоты — от классических лучников до пельтастов, — набранные либо среди варварских балканских племен, либо же среди греков-союзников.

Конница Александра имела неоднородный характер. В ней служило столь много подразделений, что описать все их попросту не имеется возможности. Обобщая, можно выделить три вида кавалерии: легковооруженная (фракийцы, пелопоннесцы, иллирийцы и прочие), средняя (прежде всего фессалийцы и им подобные латные метатели дротиков) и, наконец, тяжелая. Именно последняя стала новацией македонских царей.

Александр имел два типа тяжеловооруженных всадников. Во-первых, достаточно странный отряд конных сариссофоров, то есть конников, вооруженных длинными копьями[22].

Этот эксперимент ненадолго пережил Александра, однако подобное оружие вводилось именно ради ближнего боя, Сариссофоры в идеале могли действовать и против кавалерии, и против пехоты: оружие вызывало появление новой конной тактики.

Нужно к тому же согласиться с Дельбрюком, что копья делали таких всадников неповоротливыми, а потому они должны были компенсировать недостаток подвижности тяжелым доспехом. Можно только удивляться навыкам сариссофоров: из-за отсутствия упора в виде стремян они не могли держать копья так, как это делала в более позднее время рыцарская конница или уланы времен Наполеона: зажав древко под мышкой и положив его на предплечье. На знаменитой мозаике из «дома Фавна» в Помпеях, изображающей битву при Иссе, Александр Македонский держит довольно длинное копье зажатым в ладони примерно посередине древка. Такая «техника» требовала совершенно иных упражнений и даже развития других групп мыту (плечевой, лучевой, дельтовидной), чем при «рыцарском» захвате копья, так как в этом случае действовала не вся верхняя половина тела, а свободно движущаяся рука.

Во-вторых, у Александра имелись подразделения «гетайров», друзей-спутников царя, которые являлись и его личными телохранителями, и своего рода школой, поставлявшей армии командиров различных уровней. «Тяжелой» делали эту кавалерию даже не панцири, а характер боя, который она навязывала противнику. Гетайры были вооружены копьями (1,5–2 м длины) и мечами-махайрами. Наверняка они имели при себе и дротики, которые метали перед началом схватки. Однако самым главным было то, что спутники Александра, выстроенные клином, стремились разорвать дистанцию с противником и взломать его строй, вынудить на рукопашную схватку.

Эти всадники обладали навыком действовать копьями в ближнем бою; в сравнении с мечом или дротиком копья являлись более действенным оружием. Если копье оказывалось сломано, гетайры брались за мечи: в любом случае энергия движения и сомкнутый строй ставили врага, не привыкшего к такому виду ведения боя, в сложное положение.

Античные изображения защитных доспехов гетайров (в том числе и самого Александра) позволяют утверждать, что здесь оказалось найдено прекрасное сочетание металлических наплечников, наборных панцирей, прикрывавших грудь и живот, и льняной основы, благодаря чему воин был и достаточно защищен, и сохранял необходимую для ближнего боя подвижность. Той же цели служили и небольшие округлые щиты, удобные во время кавалерийской схватки[23]. Но самым главным являлось то, что конница македонян была разделена на настоящие тактические единицы (илы, гиппархии — от нескольких сотен до 1000 чел.) и обучена сражаться в строю. Именно эти факторы: организованность, дисциплина, тактическая выучка — и сделали ее непобедимой во время эпохи великих македонских завоеваний.

Талант Александра как военачальника выражался в том, что он умел добиваться почти идеальной координации действий между различными родами войск, входившими в македонскую армию. Тактические возможности его отрядов были богатыми, и молодой царь пользовался ими сполна. В зависимости от характера армий противника, а также от условий местности, на первый план выходили то легкая кавалерия, то, напротив, тяжеловооруженные отряды «друзей» царя, то подвижные корпуса пехоты (гипасписты), то, наконец, главная ударная сила македонской армии — фаланга.

Управляемость войск Александра была настолько хороша, что он мог во время сражения перебрасывать целые подразделения с одного боевого участка на другой. Такого рода маневр в греческих армиях предшествовавшего периода попросту отсутствовал — даже в армии Фиванского союза[24]. При этом очень важно, что, хотя сам царь сражался в рядах друзей-«гетайров», он был в состоянии кардинально менять картину боя: в его штабе имелся целый штат адъютантов, которые держали царя в курсе событий и передавали его приказы командирам отдельных частей. Таким образом Александр руководил армией, которая уже являлась профессиональной в современном смысле этого слова — не только с точки зрения подготовки отдельных бойцов, но и ее действий в походе, в сражении, организации тыла и медицинского обеспечения.

Подобная тактическая мобильность вызывалась и еще одной причиной. Эпоха римской армии, основу которой составлял универсальный солдат-легионер, была впереди; если говорить просто, легионер объединит в себе характеристики и педзетеров, и гипаспистов, и пельтастов — то есть всех основных видов пехоты. Пока этого не произошло, македонские цари были вынуждены варьировать свои тактические схемы. Иными словами, вооружение отряда определяло его место в строю: каждое из подразделений выполняло какую-то одну определенную задачу.

* * *

Чтобы не быть голословными, приведем в качестве примера классическую победу Александра над Дарием при Иссе в 333 г. В отличие от большинства битв диадохов, мы располагаем подробным описанием этого сражения, а потому будет небесполезно рассмотреть его, чтобы понять особенности тактики македонских армий.

Битву при Иссе Александр принимал с перевернутым по отношению к линиям своего снабжения фронтом. Македонский царь, чей лагерь весной 333 г. находился в восточной Киликии, узнал, что персидское войско, возглавляемое самим Дарием, расположилось на западном краю долины Евфрата в Сохах. Таким образом выход из Аманских гор в долину Евфрата был перекрыт отрядами персов, и македонский царь попытался обойти неприятеля. Он устремился из Киликии вдоль берега Средиземного моря на юг. Достигнув Мириандра, Александр мог через Бейланский проход выбраться на Сирийскую равнину. Однако непогода задержала македонян, и именно в Мириандре они узнали, что вся персидская армия оказалась у них в тылу.

«Гениальный маневр» — так иногда описывают движение персидской армии — был делом элементарного случая. Дарий решил не выпускать македонян на равнину и для этого сам двинулся к «Киликийским воротам». Об оборонительном характере его стратегии свидетельствует тот факт, что, узнав с немалым удивлением о своем выходе в тыл македонской армии, он не начал преследование, но расположил свои рати фронтом на юг на пассивной позиции за р. Пинар, оперевшись правым крылом на море (см. карту № 2).

Казалось, что эта позиция не имела уязвимых мест. С фронта се прикрывал извилистый поток с крутыми берегами, с флангов — море и горы. При этом грунт на пляже, тянувшемся вдоль самого побережья, был достаточно тверд, чтобы персидская конница могла проявить себя во всей красе.

Перед Пинаром Дарий выставил отряды кавалерии и стрелков, возглавлявшиеся Набарзаном. Они исполняли роль авангарда, который прикрывал развертывание персидской армии и, отступая, должен был заманить македонян к самой реке. На горных склонах находилось значительное количество легкой пехоты: выйдя к Пинару, македоняне автоматически оказывались охвачены с правого фланга.

За рекой стояли отряды греческих наемников и перебежчиков во главе с Тимодом; они составляли главную опору оборонительной линии персов. Все броды были укреплены частоколом, перед наемниками рассыпались дополнительные силы стрелков. Рядом находились кардаки[25] под командой грека же Аристомеда, а позади — сам царь с трехтысячным отрядом конной гвардии. За Дарием колоннами располагались остальные варварские отряды, не имевшие особого боевого значения, однако своим числом долженствующие внушить робость македонянам.

На правом фланге стояла отборная тяжелая конница, где начальствовали Арсам, Реомифр и Атизий, которая должна была нанести удар в тот момент, когда греки ввяжутся в бой на линии Пинара и будут охвачены отрядами, спустившимися с гор.

Общую численность персидской армии античные источники доводят до 600 000 человек, что, конечно же, является преувеличением. Судя по описаниям боя, персидская армия превосходила македонскую, но в полтора-два раза, а не в пятнадцать. Таким образом у Дария под рукой могло быть 60000–80000 человек, к которым, правда, можно прибавить значительное количество прислуги, остававшейся в лагере или находившейся близ своих хозяев.

Македонская армия (около 42 000 человек) медленно двигалась от Сирийских ворот, постепенно разворачиваясь в боевой порядок. Толпы конницы и легкой пехоты, видневшиеся перед Пинаром, могли в любой момент перейти в атаку, поэтому македоняне не торопились, стараясь держать строй. Благодаря Квинту Курцию Руфу мы имеем своего рода «боевое расписание» армии Александра в этот день.

На левом фланге командовал Парменион, старый генерал, ветеран войн Филиппа. Под его началом была пелопоннесская конница, легкая пехота из критян и фракийцев, которой командовал Ситалк, а также один из таксисов тяжелой пехоты во главе с Кратером, самым уважаемым человеком в македонской армии. В центре находился цвет фаланги и гипаспистов во главе с Кеном, Пердиккой, Мелеагром и другими известными военачальниками. Правое крыло, во время завязки боя бывшее местом особенной заботы Александра, обеспечивали сводные отряды пельтастов, пращников, лучников и легкой конницы под общим руководством Никанора, сына Пармениона, и Аттала.

Правое крыло постепенно оттягивалось назад, так как левый фланг персов угрожал тылам спускавшейся к Пинару македонской армии. Однако угроза эта оказалась призрачной. После первой же атаки пращников и лучников Никанора персы бежали вверх по склону горы; таким образом Александр смог оставить здесь лишь минимальное количество легкой пехоты и 300 всадников, державших неприятеля под угрозой.

Поскольку местность становилась все более широкой, отряды, шедшие в хвосте македонской армии, начали выводиться в первую линию, занимая промежуток между пехотным центром и оттянутым назад флангом Никанора. Это были новые подразделения легкой конницы и пехоты, фессалийская кавалерия, а также илы гетайров, ставшие в этот день главной ударной силой македонян.

Едва армия Александра приблизилась к авангарду персов, тот благоразумно отступил за реку. При этом вся персидская конница собралась на прибрежном фланге, так как военачальники Дария решили, что местность на противоположном крыле неблагоприятна для действий кавалерии. В ответ Александр отправил на левый фланг фессалийцев, дабы Парменион имел резерв перед лицом огромных конных полчищ варваров. Однако гетайры остались на правом крыле, и именно они начали македонское наступление.

Приблизившись друг к другу на расстояние полета стрелы, армии издали боевой клич. Умноженный эхом от гор, он, согласно Диодору, произвел впечатление, что одновременно закричало сразу полмиллиона человек. После этого Александр во главе гетайрии бросился в атаку.

Любящие преувеличение античные историки утверждают, будто персы выпустили столько стрел и дротиков, что они сталкивались в воздухе, не причиняя вреда нападавшим. Однако скорее всего успех атаки был вызван не этим, а тем фактом, что македонский царь выбрал для удара гетайров самое уязвимое звено в оборонительной линии персов — их левый фланг. Его лучники отогнали легкую пехоту персов от реки, а поскольку строй греческих наемников не доходил до этого места, остановить переправу вражеской кавалерии персы не смогли.

Оказавшись на противоположном берегу Пинара, македоняне обошли отряды Тимода и Аристомеда, пробиваясь сквозь нестройные толпы иррегулярных частей персов к самому Дарию. Здесь они столкнулись с отрядом телохранителей персидского царя и на время были остановлены.

В центре фаланга и гипасписты также перешли в наступление. Персидские стрелки не смогли задержать их движение, и отряды тяжеловооруженных македонян уже взбирались на противоположный берег Пинара, когда греческие наемники нанесли контрудар. Они закрыли разрыв, образовавшийся в персидском строе (возможно, часть фалангитов сдвинулась вправо, к бродам, через которые прошел царь, и греки парировали это движение), не только мешая македонянам подняться на их сторону реки, но и сами стремились охватить правое крыло неприятельской пехоты. Разгоревшаяся схватка совсем не имела характера правильного боя между классическими греческими фалангами. Македоняне пытались снизу отогнать длинными сариссами наемников, те же сталкивали поднявшихся в Пинар, поражали неприятеля дротиками, а так как, вместе с карликами, превосходили по численности педзетеров, наступление последних оказалось под угрозой[26].

Обратим внимание на то, что атака тяжелой македонской пехоты происходила в условиях, казалось бы полностью противоречащих всем современным описаниям тактики фаланги. Педзетеры переправлялись через извилистое русло Пинара, вовсе не опасаясь «пересеченной местности». Можно предположить также, что в этот момент они шли более рассредоточенным строем, чем во время сражения на открытой местности.

Еще сложнее была ситуация на левом фланге. Здесь персы перешли в атаку одновременно с гетайрией Александра и потеснили пелопоннесцев. Однако, поскольку активные действия начались тогда, когда македоняне еще только втягивались в бой и имели свободные резервы, контрудар фессалийцев задержал персидских «катафрактариев». Вслед за фессалийцами на помощь Пармениону была брошена часть отрядов Никанора, высвободившихся на правой оконечности македонской рати.

Тем не менее персы, пока они двигались единым строем, оттесняли более легкие подразделения противника и в какой-то момент опрокинули фессалийиев. Возможно, отступление последних было лишь притворным бегством, так как едва «катафрактарии» начали преследование, утеряв всякий боевой порядок, те повернули коней и поразили многих из варваров, вынужденных сражаться в одиночку. Тем не менее персы сохраняли на этом фланге преимущество, и для того, чтобы чаша весов склонилась в сторону Александра, необходимо было какое-то экстраординарное событие.

Таким событием стал успех гетайрии. Царские спутники, хотя и оказались зажаты между численно превосходящими отрядами персов («шиты ударялись о щиты и клинки мечей упирались во врагов», — говорит Курций Руф), не теряли головы и прорубались сквозь тесные ряды телохранителей Дария. В этой схватке пал Оксатр, брат персидского государя, а вместе с ним цвет иранской аристократии. Массивные пластинчатые доспехи персов оказались слишком громоздкими для ближнего боя: гетайры были быстрее и подвижнее неприятелей, к тому же они упорно сохраняли строй, пока голова клина, где сражался сам Александр, не прорвалась к колеснице Дария.

Персидский царь некоторое время пытался держаться; запряженные в его колесницу кони оказались исколоты македонскими копьями. Именно здесь, поблизости от Дария, Александр получил рану мечом в бедро, которая, однако, не помешала ему довести битву до конца. Некоторые из античных историков утверждают, что рану эту нанес персидский царь, однако, судя по всему, прав Арриан, рассказывавший, что, не вступая в поединок с Александром, Дарий пустился в бегство и, оказавшись рядом с горами, пересел на специально заготовленного для такого случая коня. Здесь он бросил колесницу, а вместе с ней все знаки царского достоинства.

В расположении персидской армии началась паника: вслед за Дарием бежали остатки его телохранителей, а за ними — многоплеменные отряды, что стояли позади царской ставки. Между тем Александр отложил преследование, обратившись против греческих наемников, все еще мешавших фалангитам выйти из Пинара. Его гетайры нанесли удар по неприятелю с тыла, а отрядам гипаспистов, как всегда прикрывавших правое крыло фаланги, удалось переправиться через реку выше по течению и, в свою очередь, охватить греков с фланга.

В итоге педзетеры прорвались-таки на другой берег реки, кардаки показали тыл и все могло закончиться поголовным истреблением греческих наемников, если бы не страшная неразбериха, творившаяся в этот момент на поле боя. Ее только усиливали персидские латные всадники, начавшие беспорядочное отступление, едва пронесся слух о поражении отряда Дария. Благодаря этому значительная часть греков во главе с Аминтой, Аристомедом и другими офицерами сумела достичь rap и, обойдя по широкой дуге расположение македонской армии, добраться до Финикии.

Александр бросился и погоню за Дарием, однако толпы бежавших персов, перемешавшихся с его собственными союзниками и наемниками, стремившимися разграбить вражеский лагерь, мешали движению гетайров. Дарий ускользнул вместе с остатками своей армии, однако в руки македонского царя попали не только его регалии власти, но и семья персидского владыки.

Битва едва ли была длительной, и основные потери, как всегда, побежденные понесли во время бегства. Источники называют цифру в 100–110 тысяч человек, потерянных персами, что составляет примерно одну пятую от тех мифических сил, которыми якобы обладал перед началом сражения персидский царь. Следовательно, мы должны взять одну пятую от более реалистической численности его войска, в результате чего получаем 12–16 тысяч человек. Оставшаяся часть рассеялась по горам и, судя по всему, также была потеряна для персидского царя, ибо большинство его ратников предпочли вернуться домой я не в лагерь при Сохах.

Потери македонской армии были неизмеримо меньшими. Как говорил Арриан, «слишком легкой ценой далась эта великая победа». Наиболее правдоподобными здесь могут быть цифры, приведенные Диодором: около 300 пеших и 150 конных бойцов. К этому нужно добавить раненых, чье число наверняка равнялось 2–3 тысячам человек.

* * *

Помимо тактических новаций нужно указать на несомненный стратегический дар Александра. Собственно, его можно назвать первым настоящем стратегом древности.

За весь десятилетний Восточный поход македонский царь дал лишь четыре генеральных сражения (на р. Граник, при Иссе, при Гавгамелах и на р. Гидасп), однако из этого не следует, что он избегал встречи с армиями противника. Просто каждая из битв завершалась исчезновением неприятельских полевых войск с театра военных действий. Однако даже столь сокрушительная победа на поле боя еще не означала выигрыша войны. Александр прекрасно понимал значение пространства в войне. Он не жалел времени на занятие необходимых укрепленных пунктов, даже если их осада требовала необычайных усилий (как в случае Галикарнаса или Тира), наносил удары по племенам, контролировавшим горные проходы, пользуясь аморфным состоянием Персии привлекал на свою сторону правителей отдельных территорий. Таким образом, каждый новый бросок армии Александра оказывался идеально подготовленным и каждый раз в генеральное сражение вступала отдохнувшая, свежая, уверенная в себе армия, имеющая за своей спиной дружественное пространство.

Так, сражение при Гранике позволило ему за год с небольшим занять половину Малой Азии, изображенное нами сражение при Иссе подарило Александру Сирию, Палестину и Египет. Что важно, оно дало возможность македонянам не только взять Тир, но и спокойно занять долину Нила — хотя стратегически коммуникации армии Александра долгое время находились под ударом со стороны Месопотамии и некоторых местностей в Малой Азии. С захватом персидских владений на восточном берегу Средиземного моря полностью прекратились действия антимакедонских сил в бассейне Эгейского моря: отныне Александр мог быть уверен в своем стратегическом тыле. В битву при Гавгамелах Александр вступил, имея численно выросшую армию, уже идеально готовую сражаться с врагом на открытых равнинах Междуречья; ценой же этой победы стал Вавилон.

ГЛАВА IV.

ГИГАНТОМАХИЯ (2)

Армии диадохов. — Наемничество. — Слоны. — Политическая обстановка перед кампанией 302–301 гг. Государства-участники войны. — Стратегический план коалиции, враждебной Антигону. — Начало военных действий: диверсия Лисимаха и Препелая в Малой Азии. — Ответ Антигона. — Кампания 302 г. в Фессалии. — Деметрий у Эфеса и в Пропонтиде. — Армии на зимних квартирах. — Гераклея Понтийская. — Катастрофа армии Плейстарха. — Битва при Ипсе.

Армии диадохов наследовали от эпохи Александра очень многое — по то, что в руках великого завоевателя являлось живым организмом, постепенно окостеневало, превращаясь в мертвую схему. По имеющимся у нас сообщениям о многочисленных боевых столкновениях той эпохи можно прийти к выводу, что армии становились все более неповоротливыми, теряя управляемость на поле боя.

В итоге тактические построения превращались в своеобразный ритуал: центр обязательно занимала фаланга, справа и слева от которой последовательно располагались остальные рода войск: гипасписты, пельтасты, слоны, колесницы, конница…

Соответственно, основной стратегической задачей становился сбор армии и нахождение местности, на которой все это громоздкое образование могло бы вступить в бой точно с таким же войском.

Изменился и характер самой армии. Прежде всего это касается фаланги. Во времена Филиппа и Александра она была профессиональной с точки зрения ее навыков и организации, но не с точки зрения образа жизни отдельных солдат и подразделений. Об этом свидетельствует отпуск, предоставленный Александром «молодоженам» после кампании 334 г, и возвращение на родину части ветеранов после его смерти.

Чтобы стать профессиональной во всех смыслах этого слова, фаланга должна была оторваться от своих этнических корней — что и произошло с македонянами после развала государства. При этом способ существования профессиональной армии известен был один — наемничество. Во время войн диадохи-ветераны либо погибли, либо попросту вымерли, а на смену им пришли разношерстные отряды, в подавляющем своем большинстве являвшиеся наемными. Командиры последних были своеобразными кондотьерами, вроде знаменитого Алкима, соратника Деметрия Полиоркета, от липа своего отряда заключившего договор с царем.

Не только пельтасты, но и педзетеры превращались в наемные части (за исключением армии, сложившейся после окончательного воцарения в Македонии династии Антигонидов — но это будет только в середине III в.), меняющие своих хозяев в зависимости от массы посторонних факторов.

Наемничество было образом жизни и уж, во всяком слуг чае, способом найти деньги на пропитание. Некоторым из наемников удавалось сколотить целое состояние. Вот как описывает быт таких солдат афинский комедиограф Менандр, современник войн диадохов: «И лишь восходит солнце, одни направляются гурьбой из лагеря, чтобы подвергнуть грабежу ближайшую деревню или город, другие же уходят торговать рабами. Возвращаются вечером с немалыми деньгами — и те, и другие…»

Вместе с развитием наемничества армии потеряли национальный характер. Названия различных подразделений («тарентинцы», «агриане») указывали уже не на этнический их состав и даже не на особенности их вооружений, а попросту были традиционными обозначениями отдельных частей.

Соответственно, по иному выстраивались и отношения между армией и паром. К концу эпохи диадохов последний из военного вождя превращается в работодателя, даже если при этом придворные круги создавали вокруг пего ауру живого бога, своего рода Ареса на земле.

Конечно, были и исключения, одним из которых являлся Пирр, но речь об армии эпирского царя еще последует.

В эллинистическую эпоху начались эксперименты с новыми видами вооружения. Прежде всего это коснулось доспехов. Видимо, под влиянием примера иранской конницы македонские правители начали создавать настоящие тяжелые брони. Вот что говорит Плутарх о доспехах, которые были созданы для Деметрия в 305 г: «Нарочито для войны с родосцами Деметрию привезли с Кипра два железных доспеха весом по сорок мин (около 18 кг. — Р. С.) каждый. Чтобы показать несокрушимую их крепость, оружейник Зоил велел выстрелить из катапульты (стреломета. — Р. С.) с двадцати шагов, и стрела не только не пробила железо, но даже царапину оставила едва заметную, словно бы нанесенную палочкой для письма»[27].

Однако самое значительное воздействие на тактику произвел новый вид вооруженных сил, который стал очень популярным среди диадохов, — боевые слоны.

Уже столкновение с ними армии Александра на р. Гидасп произвело на македонян сильное впечатление. Хотя в конечном итоге западная армия и одержала победу, в эллинистических государствах начинается повальная мода на слонов.

В изображаемое нами время как боевые использовались преимущественно индийские слоны. В Индии существовали настоящие питомники, в которых выращивали и воспитывали боевых животных. На поле боя они действовали как живые тараны: топтали пеших воинов, распугивали конницу. Сопротивлявшихся били клыками или же хватали хоботом: «Особенно страшно было смотреть, когда слоны хоботами хватали вооруженных людей и через голову подавали их своим погонщикам» (Курций Руф). Очевидно, в этом случае погонщик попросту добивал врага. Другие античные историки утверждают, что, подняв хоботом врага вверх, слоны с размаху бросали его оземь.

Как бы то ни было, главным в «слоновьем войске» была именно его масса. Уже рассказывая о битве при Гидаспе, историки говорят, что животные стояли на значительном расстоянии друг от друга (до 30 м — правда, такая расстановка животных была скорее исключением, чем правилом), а промежутки ними заполняли пехотинцы: «Вся расстановка в целом напоминала укрепленный город: слоны стояли как башни; солдаты между ними играли роль простенков» (Диодор). Таким образом, слоны придавали устойчивость индийскому фронту. Они должны были «проминать» строй соперника, а в случае конных контратак — отгонять всадников.

«Вооружение» слона (масса, хобот, бивни) дополнял погонщик. На античных изображениях мы видим в его руке кривой шип, при помощи которого он направляет животное. На погонщике шлем и легкая хламида; ноги его беззащитны[28]. Так, очевидно, было легче управляться с животным, однако в результате мы неоднократно встречаемся с рассказами о том, как напавшие на отряд слонов войска в первую очередь ранят или убивают погонщиков и боевое подразделение превращается в беспомощное стадо.

Погонщик имел запас дротиков, которые метал в противника. Возможно, уже в армиях Эвмена и Антигона (во время войны «конфедератов» и «государственников») на слонов вдобавок сажали по стрелку, получавшему хорошую позицию для обстрела противника.

Пирр пойдет еще дальше в вооружении слонов, но об этом — в свое время.

* * *

Итак, в 302 г. завязался узел событий, которые повлекли за собой кардинальное изменение расстановки сил в Восточном Средиземноморье.

К этому моменту расклад противоборствующих сторон был предельно ясен. Фаворитом являлся Антигон Одноглазый, 78-летний царь, который, как казалось, имел больше всех остальных шансов восстановить государство Александра.

Интересно, что в походе великого завоевателя он участвовал лишь на первом его этапе. Переправившись вместе с македонской армией в 334 г. в Малую Азию, Антигон первоначально был главой всех греческих контингентов. В чем заключались его функции и какую он сыграл роль во время первой кампании Александра, сказать трудно. Зимой 334/33 г. царь назначил его сатрапом Фригии[29]. Это была стратегически очень важная провинция, запиравшая проходы из Азии в западную часть Малой Азии. В течении 333 г. контроль над ней был просто необходим для македонян: именно через Фригию шли все их коммуникационные линии, пока Александр не взял Тир и Газу, открыв для себя морские нуги.

Надо сказать, что Антигон блестяще справился со своей задачей, отразив летом 333 г. попытку контрнаступления персидских военачальников из Каппадокии и Пафлагонии. Ему пришлось дать три сражения, в каждом из которых персы были обращены в бегство.

И после 333 г. во Фригии оставались значительные гарнизоны: это можно понять, так как области на севере Малой Азии, а также Каппадокия оставались независимыми.

После смерти Александра Антигон последовательно поддерживал сторонников «конфедерации». В Малой Азии он несколько лет боролся против неутомимого Эвмена, а затем, когда регент Полисперхонт сделал последнего стратегом-автократором Азии, восставшие сторонники Кассандра именно Антигону поручили командование в войне против него.

И Антигон справился со своей задачей. Он медленно теснил Эвмена в пустынные районы восточного Ирана, подкупал его друзей, раз за разом восстанавливал свою армию после очередной трепки и, наконец, отпраздновал триумф зимой 317/16 г. Победа над Эвменом отдала в его руки практически всю Переднюю Азию. Еще более усилило Антигона то, что значительные средства, скопленные Александром и находившиеся в городах Кинле (в Киликии) и в Сузах, также оказались в его руках. С легкостью подавив мятежи одних сатрапов, вынудив других покинуть свои провинции (так, летом 316 г. из Вавилона бежал Селевк, долгое время правивший Нижней Месопотамией), Антигон в 315 г. в Тире объявил себя регентом, недвусмысленно демонстрируя свои претензии на единоличную власть.

В течение остальных 13 лет Антигон приобретал на Западе, зато терял на Востоке. Ему удалось объединить под своей властью практически всю Малую Азию — а это было сложной задачей, так как в свое время здесь получили владения многие авторитетные сподвижники Александра. Он руками своего сына, Деметрия, «освободил» почти всю Грецию, установив там свою гегемонию и находясь в 302 г. всего лишь в шаге от того, чтобы завладеть Македонией. Однако он потерял огромные территории к востоку от Евфрата: в 312 г. Селевк вернулся в Вавилон, разбил наместника Антигона и вскоре объединил под своей властью все земли до границ Индии.

Антигон не чувствовал себя слабее после этой потери: он явно был уверен, что Вавилон находится слишком далеко от эпицентра истории, а власть Селевка над бескрайними просторами «дальних» сатрапий эфемерна. С вавилонским владыкой надеялись справиться без труда после завоевания Македонии и Египта.

Центр государства Антигон перенес из Келен, своей фригийской столицы, в Сирию[30], где построил город Антигонию.

Здесь были армейские склады, лагеря, торговые и ремесленные центры. Здесь же располагались казнохранилища, в которых золота было больше, чем у всех его противников вместе взятых.

Еще одним достижением Антигона и Деметрия стало разрушение «талассократии» Птолемея Египетского. В начале войн диадохов власть над морем была в руках у последнего. Однако уже с 306 г. Деметрий командует не менее, а быть может, и более мощным флотом: по крайней мере, из Греции, из бассейна Эгеиды и с Кипра египтяне были вытеснены. Впрочем, сам Египет Антигону «не давался»: Птолемей отражал и сухопутные вторжения, и комбинированные атаки с суши и моря.

Весной 302 г. Антигон находился в своей новой столице. Он праздновал завершение ее строительства и ожидал известий от сына, уже названного Коринфским союзом гегемоном Греции и во всеуслышанье обещавшего этим же летом освободить Македонию.

О Кассандре мы писали уже немало, поэтому перейдем к другим врагам Антигона.

Царем Фракии был Лисимах, один из бывших телохранителей Александра, прошедший с царем всю Азию и прославившийся некогда тем, что на охоте, устроенной в 333 г. в Сирии, сумел убить самого большого из всех встречавшихся македонянам львов. Долгое время он играл второстепенную роль в войнах между диадохами.

Лисимах в сущности владел только прибрежными районами Фракии: на Эгейском побережье до р. Стримон, а на побережье Понта Эвксинского — до Истра (Дуная). Берега были заселены греками и эллинизированными фракийцами. Некоторые местности, например Фракийский Херсонес (современный п-ов Галлиополи — фактический центр царства Лисимаха) или земли близ Византия, считались благодатными районами, на Эгейском побережье имелись золотые рудники. Однако в целом царство Лисимаха было небольшим и небогатым. К тому же внутренние районы Фракии Лисимах контролировал лишь условно; войны против фракийцев, придунайских скифов, гетов и отпадавших греческих городов являлись главным содержанием его царствования до 302 г. Правда, отсутствие масштабных военных кампаний, сопровождавшихся обычно значительными издержками, привело к тому, что казна Лисимаха к началу конфликта с Антигоном была полна и он смог навербовать значительную — в сравнении с размерами его царства — армию.

Незадолго до принятия царского титула Лисимах построил себе столицу. Не мудрствуя лукаво он назвал ее Лисимахией (после многочисленных Александрии эпоха диадохов «отметилась» на карте Греции и Переднего Востока Лисимахиями, Антигониями, Кассандриями, Деметриадами и т. д.). Располагался город в стратегически важном месте: на Фракийском Херсонесе. До этого момента полуостров был укреплен только на перешейке, соединяющем его с Фракией, — против набегов «немирных» фракийцев. С постройкой большого, обнесенного мощными стенами города Херсонес получил защиту и со стороны азиатского берега, находившегося в руках Антигона.

Царь Египта Птолемей Лаг также принадлежал к числу телохранителей македонского царя, особенно выдвинувшихся во время похода в Индию. После смерти Александра он получил Египет — впрочем, его полномочия были ограничены: грек Клеомен, которого назначил правителем Египта еще Александр, должен был разделить с ним «тяготы» власти.

Однако ни Птолемей не собирался терпеть рядом с собой соперника, ни Клеомен не желал уступать свое место. Произошла короткая, но ожесточенная война, во время которой оккупационные войска Клеомена уступили отрядам, приведенным с собой Птолемеем. Бывший правитель Египта был убит, и новый сатрап тут же начал проводить сепаратистскую политику.

Его врагом становился любой, кто получал преимущество над другими диадохами. Вначале он воевал с первым регентом, Пердиккой: именно во время похода на Египет последний и был убит. Затем врагом Птолемея являлись Полисперпхонт и Эвмсн. После победы Антигона фригийский сатрап естественным образом стал его соперником

В разные годы Птолемей владел многими укрепленными пунктами в Греции и на побережье Малой Азии, контролировал Кипр. Основной его базой в Эгейском море был о. Кос Будучи талантливым администратором, он прекрасно понимал, что его государство, как бы состоявшее из двух разнородных частей — сельскохозяйственной долины Нила и молодого, но уже большого промышленного и торгового мегаполиса (Александрия), — будет процветать, если ему удастся получить контроль над торговыми путями, по которым происходил сбыт египетского зерна.

Однако активное создание Антигоном и Деметрием флота к 306 г. по крайней мере уравняло их шансы в морской война. В течение многих лет Деметрий совершал переправы своих армий в Грецию и обратно, не испытывая никакого противодействия со стороны египтян.

«Сухопутные» претензии здравого Птолемея были более скромными. На Западе он установил контроль над Киреной, но не пытался проникнуть в Ливию дальше и не начинал завоевательного похода против Карфагена, которым на смертном одре грезил Александр Великий.

На востоке Птолемей стремился овладеть Финикией, Палестиной и Келесирисй (южной Сирией). Именно из-за этих земель Египет практически непрестанно воевал с Антигоном. Хотя борьба шла с переменным успехом, нужно отдать должное Птолемею, сумевшему связать завоевательный порыв Антигона и Деметрия в Келесирии и Палестине, ставших своего рода «предпольем» Египта.

Наиболее глубокое вторжение в 312 г. совершил Деметрий, дошедший до Газы — последней крепости в азиатских владениях Птолемея, но здесь египетскому царю удалось одержать самую славную из своих побед

К 302 г. царство Птолемея было крепкой структурой, имевшей сильный флот, неплохую сухопутную армию, укомплектованную главным образом греками, издревле в большом количестве жившими в Египте, и македонянами. Однако в одиночку Антигону Одноглазому оно противостоять не могло.

Самым восточным из соперников Антигона являлся Селевк. Это был противоречивый человек, познавший всю изменчивость фортуны, в конце своей жизни создавший огромное царство — от Геллеспонта до Яксарта — и погибший в тот момент, когда перед ним лежала беззащитная Македония.

К моменту смерти Александра Селевек был командиром гипаспистов[31], занимая, таким образом, одну из высших должностей в македонской армии. После того как Пердикка был избран войсковым собранием регентом, освободилось место хилиарха (командующий лейб-гвардией, фактически второй после царя человек в военной иерархии), и именно Селевк занял его.

Однако позже тот же Селевк участвовал в убийстве Пердикки, «отблагодарив» того таким образом за доверие

С приходом к власти Антипатра Селевк поспешил избавиться от должности хилиарха, которая в условиях распада армии уже мало что значила, и получил в свое владение Вавилонскую сатрапию. Здесь он правил с 321 г, за исключением периода 316–312 гг., когда Вавилония находилась под контролем Антигона.

К 302 г. Селевк сумел установить свою власть в сатрапиях, лежавших на востоке от Тигра. Нам ничего не известно о его военных операциях; впрочем, мы знаем, что самым сложным оказалось столкновение с индийским царем Чандрагуптой, который изгнал из долины Инда македонские гарнизоны, после чего завоевал всю Северную Индию. Селевк, видимо, проиграл войну, так как он отдал Чандрагупте огромные территории в современном Афганистане и юго-восточном Иране. Однако территориальные потери были скомпенсированы, во-первых, появлением твердого тыла (отношения между Селевком и Чандрагунтой отныне являлись исключительно мирными), а во-вторых, получением царем Вавилона стада из 500 индийских слонов. Селевк стал обладателем самого крупного «слоновьего корпуса» среди всех диадохов; недаром его иногда называли «элефантархом».

Имея своей столицей Вавилон, центром своей державы Селевк сделал Персию. Именно здесь пополнялись его административные кадры и войска. К тому же Месопотамия была беззащитна перед вторжениями из Сирии, что продемонстрировал в 308 г. Антигон: его армия неожиданно пересекла границы государства Селевка и долиной Евфрата дошла до Вавилона. Хотя антигоновцам не удалось закрепиться во вражеской столице, их молниеносный марш из Сирии доказывал стратегическую уязвимость Нижней Месопотамии.

После 308 г., правда, враждебные отношения между Селевком и Антигоном сменились мирными, но оба царя понимали, что новое столкновение — дело недалекого будущего.

На примере Селевка особенно ярко видно, что принятие царского титула еще не обеспечивало безусловного подчинения подданных. Для этого было необходимо окружить свое имя ореолом богоизбранности. Более всего предзнаменований великого будущего античные историки нам сообщают, говоря о Селевке: его «штаб» поработал в этом отношении лучше других диадохов.

Самыми известными были истории о родимом пятне на бедре Селевка, имевшем форму якоря, и о том, как Селевк спас диадему Александра. Родимое пятно вавилонский сатрап получил якобы в память о своем подлинном отце — Аполлоне. Что касается диадемы, то она была сорвана ветром с головы Александра, когда тот, уже вернувшись в Вавилонию, плавал по озерам Нижней Месопотамии, исследуя могильники древних царей. Согласно Арриану, некоторые из историков утверждают, будто Селевк тут же бросился в воду, подплыл к тростнику, за который зацепилась диадема, и, чтобы не намочить ее, надел на собственную голову. «Это обещало Александру смерть, а Селевку — великое царство».

Так или иначе, к 302 г. Селевк уже немало сделал для того, чтобы убедить своих подданных в собственной угодности богам. Но и он не мог бы сражаться с Антигоном один на один.

* * *

Кампании 302–301 гг. не были блестящей импровизацией со стороны союзников. Поскольку их государства находились на значительном расстоянии друг от друга и были разделены враждебными территориями, можно предположить, что на подготовку общего решения и координацию действий ушла вся зима 303/02 г.

Инициатива исходила от Кассандра, держава которого стояла на краю гибели. Прежде всего он встретился с Лисимахом, понимавшим всю опасность положения македонского царя и своего собственного. После этого к Птолемею и Селевку были отправлены послы, предложившие возобновление старого союза и одновременно растолковавшие стратегический план на грядущую войну.

Давайте еще раз взглянем на географию конфликта. Кассандр и Лисимах владеют Фессалией, Македонией и Фракией. Их территории с трех сторон окружены сторонниками Антигона: в Греции формирует огромную армию Деметрий, на западе Пирр Эпирский (еще занимающий престол) и Главк, царь тавлантиев, в грядущем конфликте явно займут враждебную Кассандру позицию. Малая Азия является постоянным источником опасности для Лисимаха с юга и юго-востока.

Стратегическая оборона означает гибель — более или менее быструю — уже потому хотя бы, что Лисимах не может перебросить сколь-либо значительные силы в Фессалию, которая первой подвергается удару Деметрия. Он должен держать их сосредоточенными на берегах Пропонтиды (ныне — Мраморное море), чтобы парировать возможное наступление сатрапов Антигона через Проливы. Между тем поражение Кассандра однозначно приводило к падению власти Лисимаха.

С другой стороны, Антигония на Оронте имела идеальное стратегическое положение для того, чтобы угрожать одновременно Египту и Вавилону. Хотя могло показаться, что владения Антигона охвачены с юга и востока Птолемеем и Селевком, бывший сатрап Фригии был в состоянии из своей столицы парировать движения и первого, и второго. Прошлые войны наглядно показали, что Антигон и Деметрий умело пользуются центральным стратегическим положением своего царства по отношению к противникам. Они легко перебрасывали вооруженные силы по внутренним линиям коммуникаций с одного фронта на другой.

Чтобы лишить врага его стратегических преимуществ, союзники должны были вывести его силы из состояния геометрического равновесия. При внимательном рассмотрении обнаружилось уязвимое место в государстве Антигона — Малая Азия. Поскольку выступление царя Фракии на стороне Кассандра стало неожиданностью для Деметрия и его отца, они не позаботились о выделении третьей армии, предназначенной для защиты берегов Пропонтиды. Удар в этом месте, нанесенный Лисимахом, должен был смешать планы Антигона и заставить его изменить расположение войск. Предполагалось, что в идеале в Малую Азию бросятся и отец и сын (так оно и произошло на самом деле). В результате Кассандр спасал свое царство и мог поддержать Лисимаха. С другой стороны, после ухода армии Антигона из его столицы восточная и южная границы государства оголились бы, что позволяло Птолемею с Селевком направить свои войска мимо многочисленных сирийских крепостей в ту же Малую Азию. Соединившись здесь с Лисимахом и Кассандром, они имели бы неоспоримое преимущество над армией Антигона и могли рискнуть на генеральное сражение.

Маневр был крайне рискованным; мы увидим, что союзники неоднократно находились на волосок от гибели. Красота замысла несомненна, но она требовала координации действий нескольких армий, начинающих кампанию в тысячах километров друг от друга. Добиться такой координации сложно в наше время, а что уж говорить о IV столетии до н.э. К тому же нужно помнить, что единое командование у союзников отсутствовало, каждый из полководцев-царей преследовал во время войны собственные интересы и мог изменить ход военных действий в угодном ему направлении. Так и произойдет: мы увидим «неторопливость» Селевка, стремление Птолемея отсидеться за спинами союзников… Все говорило в пользу того, что у плана Кассандра больше шансов провалиться, чем привести к успеху.

Однако цари приняли идею македонского владыки. Весной 302 г. началась подготовка армий, причем все делалось настолько скрытно, что произошедшие события крайне удивили Антигона.

Для того чтобы тот занервничал, было необходимо, чтобы удар по Малой Азии стал ощутимым. Хотя враг стоял на границе владений Кассандра, последний не побоялся выделить для усиления Лисимаха часть своих вооруженных сил. Поскольку будущий «фронт» охватывал владения Кассандра и Лисимаха, они уже могли использовать внутренние операционные линии. В Лисимахию был отправлен корпус из 6000 пехотинцев и 1000 конных воинов под командованием Препелая. Этот военачальник был хорошо знаком с театром военных действий, так как еще в 314 г. он возглавлял армию Кассандра, отправленную сюда на помощь Асандру, тогдашнему сатрапу Карий, боровшемуся с Антигоном. Сам Лисимах имел не менее 25 000 пехотинцев и всадников (значительную часть его сил составляли фракийские и иллирийские наемники); более того, он рассчитывал пополнить свою армию за счет вражеских отрядов.

В начале лета армия Лисимаха и Препелая переправилась через Проливы (см. карту № 3). Перешли они в Азию примерно там же, где когда-то Александр: в полутора десятках километров на юго-западе от г. Лампсак.

Этот город без боя сдался неприятелю, зато Сигей пришлось брать штурмом. Потери были немалые, но зато Лампсак и Сигей представляли собой хороший оперативный плацдарм для дальнейшего наступления. Теперь нужно было превратить его в стратегический.

У Препелая и Лисимаха имелось три реальные возможности. Самой очевидной был марш на юг, через Троаду в Эолию, затем — в Ионию (к городам Колофон, Эфес, Милет). Так поступил после победы при Гранике Александр и очень быстро занял почти все западное побережье Малой Азии.

Однако союзники понимали, что марш-бросок к Милету может подставить оба их фланга под удар[32]. Имея глубину, плацдарм не обладал бы необходимым фронтом: не было сомнения, что флот Деметрия попытается отрезать экспедиционную армию от Фракии, а также атаковать ее с побережья. В то же время Антигон мог подойти через Фригию и поставить противника в безвыходное положение.

Другим вариантом был поход на восток — вдоль берега Пропонтиды. Захватывая здесь один портовый город за другим, они могли бы расширить возможности для своей связи с Фракией. Заняв крепости от Абидоса до Халкедона, Лисимах мог надеяться, что Деметрий не сумеет перерезать все возможные пути для фракийских судов. Однако в этом случае наступление союзников вырождалось в борьбу за побережье: стратегический смысл подменялся оперативным.

Третья возможность — прямого марша на Келены через Геллеспонтскую Фригию — на первый взгляд выглядела откровенной авантюрой Подобный подарок для Антигона был бы просто царским. Двух-трех десятков кораблей Деметрия было бы достаточно, чтобы блокировать Лампсак На враждебной территории, без линий снабжения, его армия быстро перешла бы на сторону врага… Однако Антигон даже не представлял, насколько слаба его власть на западе Малой Азии.

Лисимах и Препелай избрали четвертый путь, который оказался смесью первого, второго и даже третьего одновременно. Препелай бросился на юг, в Троаду, а Лисимах отправился к Абидосу. В случае занятия Абидоса, крупнейшего города на южном берегу Геллеспонта, обладавшего мощными линиями укреплений, союзники получили бы мощную базу в тылу предполагаемого фронта наступления.

На долю Препелая выпал просто невероятный успех: напомним, под его рукой было всего 7000 солдат. Судя по всему, он пересек Троаду по внутренним дорогам и без боя вступил в город Адрамиттий, лежащий в глубине залива напротив о. Лесбос. После этого все ожидали, что Препелай будет стараться занять все города на побережье Эгейского моря. Однако тот, не останавливаясь, маршировал до Эфеса. Стены этого города видели куда более многочисленные осадные войска. Однако, едва Препелай начал готовить штурм, Эфес капитулировал. Дело, видимо, было не только в неожиданности нападения, но и в предательстве. По крайней мере, Препелай не облагал город контрибуцией, ограничившись лишь требованием сжечь все корабли во внешней гавани, которые Деметрий мог бы с легкостью захватить.

После Эфеса Препелай обратился к Клазоменам, Эритрам и Колофону, городам, лежавшим к северу от Эфеса. Однако взять удалось только Колофон: адмиралы Деметрия, отвечавшие за оборону Ионийского побережья, пришли в себя и сумели помочь остальным городам.

Тогда Препелай оставил прибрежные земли и направился на Сарды — в самый центр сатрапии Лидия. И снова в дело вмешалось предательство. Стратег Лидии Финик, к слову, некогда уже пытавшийся восстать против Антигона, однако прощенный царем, на этот раз безоговорочно перешел на сторону неприятеля. Лишь цитадель Сард осталась в руках отряда, верного Антигону.

К концу лета в руках Препелая находилась вся Лидия и несколько значительных городов на побережье. Полевых войск под рукой у него оставалось немного: нужно учесть, что значительная часть македонского корпуса была оставлена в захваченных городах в качестве гарнизонов. Тем не менее диверсия, осуществленная войсками Кассандра, оказалась более чем удачной.

В отличие от Препелая, Лисимах большую часть лета потратил на осаду Абидоса. Осада шла энергично, однако Деметрий успел прислать из Греции помощь, достаточную для того, чтобы принудить Лисимаха к отказу от штурма этого города.

Тогда, покинув свой лагерь под стенами Абидоса, царь Фракии неожиданно оставил побережье и направился в глубь Малой Азии. (Чтобы обоз не сдерживал движения армии, он оставил его у Лампсака.) Хотя наступление противников Антигона продолжалось уже более полутора месяцев, именно в старинных владениях Антигона неприятеля ждали менее всего.

Это тем более удивительно, что от района высадки союзников в самый центр Великой Фригии вела стратегическая дорога, которую строили еще персидские цари и которая была усовершенствована во время походов Александра. Лисимах беспрепятственно маршировал по ней вплоть до города Синнада, находившегося на границе Великой Фригии. Здесь был сосредоточен большой гарнизон под командованием Докима, судя по всему — военного генерал-губернатора этих мест. Лисимах окружил крепость, начал инженерную подготовку штурма, но вместе с тем завязал с Докимом переговоры. И вновь крупный военный чиновник Антигона предпочел капитуляцию сохранению верности своему царю. Поскольку в Синнаде находилась казна Великой Фригии, Лисимах мог предложить Докиму значительную ее долю в обмен на сотрудничество.

Вместе с казной в руки царя Фракии попало большое количество доспехов, мечей, копий, луков со стрелами, которыми можно было вооружить еще одну армию. Лисимах тут же начал набор добровольцев. Это было сделать ему тем более легко, что все окрестные укрепления Антигона перешли в его руки. Значительная часть Фригии, лежащая к востоку от нее Ликаония, а также находящиеся на южном побережье Малой Азии Памфилия и Ликия приняли сторону Лисимаха. Власть Антигона держалась только в некоторых крупных городах.

Происходящее грозило полным крахом государства Антигона. Реакция старого царя была хотя и запоздавшей, но исключительно энергичной. Несмотря на приходящие сообщения о вооружениях Птолемея на границах Палестины, а также о сосредоточении армии Селевка, Антигон оставил Сирию. Он поднял войска, квартировавшие вокруг столицы, и направился в Киликию. Здесь, в городе Кинд, находились его главные сокровища. Царь взял оттуда трехмесячное жалованье для своей армии (мы можем определить ее число в тридцать — сорок тысяч человек), а также 3000 талантов на непредвиденные расходы. Судя по всему, Антигон намеревался продемонстрировать своим противникам пример молниеносной кампании. Успехи Лисимаха должны были обернуться против него же самого. Забравшись в глубь Малой Азии, он подставлял себя под удар неприятеля, превосходившего его численностью, а вероятно, и качеством войск. Загнав остатки вражеской армии в Пропонтиду, Антигон мог вернуться в Сирию до наступления зимы и отразить Птолемея с Селевком.

Решительность Антигона можно только приветствовать. Однако он еще не представлял, с каким упорным и умелым противником ему предстоит иметь дело. Лисимах оставался в районе Синнады и, как представляется, пытался установить связь с Препелаем. Он понимал всю эфемерность своих успехов, поэтому держал главные силы сосредоточенными, ожидая неминуемого появления вражеской армии.

Антигон из равнинной Киликии перешел в Каппадокию — тем же путем, что и некогда Александр Великий, только в обратном направлении. Однако далее он не пошел на север, к Галису, хотя эта дорога выводила его на стратегический левый фланг противника, а устремился прямо к Келенам и Синнаде. Достаточно было одного его появления, чтобы Ликаония оказалась замирена. Перейдя границы Фригии, Антигон начал готовиться к сражению, но Лисимах вовсе не желал испытывать свое счастье в открытом бою.

Узнав о движении противника через Киликию и Каппадокию, фракийский царь собрал военный совет, на котором единогласно было решено не рисковать и не вступать в сражение, пока не подошли подкрепления от Селевка и Птолемея. Затягивание времени было возможно на сильной позиции, сполна обеспеченной провиантом.

Первоначально такую нашли где-то неподалеку от Синнады. Здесь был сооружен укрепленный лагерь, в который свезли провиант со всей округи. Антигон, подойдя к позициям Лисимаха, несколько дней подряд выстраивал на прилегающей к ней равнине свою армию, предлагая честный бой. Однако зрелище многочисленной фаланги, отборной македонской и фригийской конницы, слонов только убеждало обороняющихся в необходимости держаться за лагерным валом.

Антигон не решился на штурм неприятельских укреплений. Он правильно рассчитал, что в здешней достаточно пустынной местности его противник не мог накопить достаточных запасов, чтобы продержаться без фуражировок. Поэтому он разорил окружающие селения и расположил свои отряды на всех выходах из равнины, на которой находился лагерь Лисимаха.

Вскоре положение фракийского царя стало опасным: он явно не ожидал, что противник перекроет пути снабжения. Поскольку на скорое прибытие Селевка ничего не указывало, Лисимах решил вырваться из окружения и найти более выгодную позицию.

Таковую обнаружили в нескольких переходах к северу от Синнады, близ города Дорилей[33]. Здесь протекала река Тимбрис (ныне Порсук?), которая могла прикрыть расположение фракийцев с юга. От удара с севера будущий лагерь Лисимаха обеспечивала горная гряда, являющаяся отрогом малоазийского Олимпа. Местность была богата водой, а окружающие деревни в изобилии дали бы продовольствие тому, кто первым достигнет долины Тимбриса.

Обратим внимание: Лисимах отступал не к своим базам на Геллеспонте, а на север. Объяснить это можно не только стремлением найти место для длительной обороны, но и попыткой сохранить положение, удобное для соединения с Селевком Тот, собрав 20 000 пехоты, 12 000 конницы и настоящую «танковую» дивизию — 480 слонов, должен был выступить в Каппадокию через Верхнюю Месопотамию. Из Каппадокии же существовала дорога вдоль р. Галис, затем на Анкиру, откуда уже можно было добраться до долины Тимбриса. Если бы Селевк начал поход раньше и двигался быстрее, он мог обойти войска Антигона, пока что занимавшие центральное положение между главными силами своих противников, и присоединиться к фракийцам. Однако во время маневра армии Лисимаха он еще только переходил Тигр…

В одну из ночей войска царя Фракии в полном молчании покинули свой лагерь. Отряды Антигона, перекрывавшие дороги, идущие в северном направлении, не рискнули вступать в бой, и противник фригийского царя вырвался из ловушки. Рассредоточенное положение армии Антигона не позволило тому собрать достаточные силы для атаки неприятеля на марше Более того. Лисимаху удалось намного опередить врага.

Холмистые берега Тимбриса делали позиции фракийского царя еще более неприступными. Однако Лисимах приказал обнести свое расположение тройным валом, усиленным частоколом

Антигон, достигнув Тимбриса, переправился на его правый (?) берег и вновь построил свое войско, предлагая Лисимаху помериться силой в открытом поле. Когда же стало ясно, что ничего, кроме, насмешек, от воинов противника он не дождется, царь Фригии вновь перекрыл возможные направления действий фуражировочных отрядов, а главные силы бросил на активную осаду лагеря.

Его солдаты активно начали земляные работы. Антигон торопился: его подгоняло не только возможное прибытие царя Вавилона со своими слонами, но и приближающийся период скверной погоды: и залитых водой окопах солдаты быстро теряли дисциплину.

Механики соорудили осадные устройства — переносные щиты и крытые галереи на полозьях, которые позволяли землекопам беспрепятственно насыпать бруствер, все более приближающийся к стенам лагеря. Подвезли также метательные орудия[34], которые отгоняли неприятельских стрелков, пытавшихся помешать земляным работам

Армия Антигона трудилась быстро и слаженно. Вскоре стало ясно, что Лисимаху не удержать и эту позицию. Зажатый между горами, рекой и фронтом «инженерной атаки» лагерь фракийского царя стал ловушкой. Вновь начинал сказываться недостаток продовольствия. Среди солдат — особенно в отрядах, сформированных из жителей Малой Азии, — зрело недовольство. Бережливый Лисимах задерживал выплату жалованья, полагая, возможно, что, получив деньги, часть его армии тут же переметнется к врагу.

Самое же важное заключалось в известии, что Селевк слишком далеко: «вес» его армии пока не отразился на ситуации близ Дорился. Рассчитывать на действия Препелая в тылу Антигона также не стоило — слишком мал был корпус македонского стратега.

Лисимах решил попытаться еще раз ускользнуть из-под удара. Удивительно, но Антигон, как никогда близкий к победе в войне, вновь наступил на те же грабли. Фактически окруженная армия дождалась дождливой ночи и… попросту ушла[35]. Лисимах направился в сторону гор; возможно, Антигон не ожидал, что его противник рискнет прорываться по осенним горным тропам. Удивительно, но посты осаждавших, охватывавшие лагерь со стороны хребта, не оказали никакого сопротивления врагу.

Заметив, что враг уходит, Антигон поднял по тревоге свои главные силы и устремился за Лисимахом. Однако дождь перешел в ливень. Дороги раскисли, лошади вязли в них, а пехота не поспевала за врагом. Не менее тяжело было и фракийскому царю, однако он имел небольшую фору, которой и воспользовался.

Поняв, что соревнование в скорости проиграно, Антигон прекратил преследование и расположил свою армию на зимние квартиры. Они находились в треугольнике Дорилея, Пессинунта и Синнады. Таким образом, фригийский царь по-прежнему стремился сохранить центральное положение между Лисимахом и медленно приближавшимся Селевком.

Несмотря на явную стратегическую неудачу этой кампании, Антигон должен был встречать зиму, исполненный надежд на лучшее. Во-первых, Лисимах постоянно бежал от него, а отступление всегда удручающе действует на войско. Во-вторых, как раз во время событий под Дорилеей в Проливы прибыл из Греции Деметрий с главными силами флота и значительным сухопутным корпусом. Он запер Лисимаха в Малой Азии, прервав его сообщения со столицей и с Византием. В-третьих, Птолемей так и не вышел за пределы Келесирии.

Однако давайте еще раз вернемся в начало лета 302 г., чтобы посмотреть, чем завершился широко разрекламированный поход Деметрия против «узурпатора» Кассандра.

* * *

Кассандр весной 302 г. собрал около 30 000 пехоты и 2000 конных воинов. Можно быть уверенным, что выставить подобную армию (памятуя о неудачах прошлого года и о выделении экспедиционного корпуса Препелая) он мог лишь благодаря крайнему напряжению сил и финансов своего государства.

Македонский царь явно не желал дробить силы, однако на какой позиции он мог бы прикрыть всю оборонительную линию? Следуя старинному шаблону, Кассандр занял Фермопилы, перекрыв таким образом самую удобную дорогу в Фессалию из Средней Греции. Однако четырнадцать лет назад он сам же опроверг стратегию Полисперхонта, основанную на Фермопильской позиции, обойдя того по морю.

Точно так же поступил и Деметрий, обладавший мощным флотом Пунктом стратегического сосредоточения им был избран город Халкида в средней части о. Эвбея. Отсюда, через узкий пролив, войска легко могли быть переброшены обратно в Беотию. Так как Фермопилы занимал враг, Деметрий просто прошел по Эвбее мимо лагеря македонян. Если, готовясь к походу, он не торопился, считая, что враг уже находится в его руках, то теперь действовал быстро. Войска сосредоточились на северной оконечности Эвбеи, где погрузились на суда и совершили высадку на материке. В очередной раз армия, занявшая Фермопилы, стала жертвой стратегического обхода.

Первым на пути войска Деметрия попалась Лариса Кремаста. Городские ворота были открыты без всякого сопротивления, лишь запершийся на акрополе македонский гарнизон отказался капитулировать. Деметрий, не желая терять времени, приказал взять цитадель штурмом Остатки гарнизона были захвачены в плен и, закованными в кандалы, переправлены на Эвбею.

Оставив в Ларисе Кремасте значительный отряд, Деметрий выступил на север. Его путь шел по Фтиотиде на север, к Фивам Фтиотидским. Там, от Пагасийского залива, начиналась удобная дорога, ведущая в глубь Фессалии. Марш Деметрия ненадолго задержали несколько укрепленных пунктов, которые также были взяты с ходу.

А что Кассандр? Македонский царь, узнав о маневре противника, тут же оставил Фермопилы. Расположение его бывшей позиции, место высадки Деметрия и Фивы Фтиотийские можно представить в виде вершин прямоугольного треугольника. Если Деметрий шел по катету, то Кассандру приходилось спешить по гипотенузе, причем через Офрисские проходы. Однако его войско оказалось прекрасно подготовлено к этому маршу в отличие от громоздкой разномастной армии противника.

В итоге македоняне успели «заступить дорогу» врагу на границе внутренней Фессалии. Кассандр отправил около 1000 человек на усиление гарнизона Фер, одного из крупнейших городов этой области, а с остальными 31 000 воинов построил лагерь, преграждающий врагу путь на север.

Деметрий расположил свою армию напротив противника Сообщения античных историков не позволяют дать точный расчет времени кампании 302 г. Мы знаем лишь, что к моменту столкновения с Кассандром сын Антигона уже знал о высадке Лисимаха и Препелая в Малой Азии и отправил эскадру с десантом для поддержки Абидоса. В данный момент у Деметрия под рукой находилось около 50 000 человек.

В начале похода численность его армии была еще большей: в ее составе были 1500 всадников, 8000 македонян, являвшихся ядром фаланги, 15 000 наемников, 25 000 греков, мобилизованных по постановлению Коринфского конгресса, а также 8000 иррегулярной пехоты, собранной главным образом среди экипажей пиратских кораблей (пираты всегда с удовольствием служили Деметрию), всего 57 500 солдат.

Таким образом, даже после выделения необходимых гарнизонов и отряда, отправленного в Геллеспонт, у соправителя Антигона все равно оставалось преимущество почти 5:3.

Современные историки удивляются, почему Деметрий так и не сумел воспользоваться несомненным превосходством. Противники несколько раз выводили свои армии из лагерей, но так и не начинали боя. Войска были похожи на тетеревов, распускающих перья и издающих воинственный клекот во время брачного сезона, однако не бросающихся друг на друга. «На испуг» взять Кассандра не удалось. Но почему Деметрий все-таки не начинал сражения?

Диодор сообщает, что и Кассандр, и Деметрий с тревогой ждали сообщений о решающем столкновении в Малой Азии между Антигоном и Лисимахом, которое, по их предположениям, должно было произойти со дня на день. По общему мнению это оправдание несерьезно. Победа над Кассандром внесла бы решительный перелом в ход войны, а возможно, привела бы к началу мирных переговоров. Деметрий же вел себя так, словно утратил присущую ему отвагу и тягу к риску.

Но прежде чем выносить вердикт этому царю и полководцу, давайте спросим себя: а столь ли часто сражение являлось основной целью войн диадохов? Лишь первые годы междоусобиц, то время, когда македонская армия еще была «горячей», дают нам примеры многочисленных схваток, даже во время одной кампании. Особенно много их было на востоке, в том регионе, где вел борьбу неутомимый Эвмен.

Постепенно генеральное сражение превращается в крайнюю меру, к которой прибегают лишь в особенных случаях. Войска становятся все менее надежными, для восстановления армии или флота после поражений требуется значительное время и огромные финансовые ресурсы. Деметрий мог помнить плачевные результаты битвы при Газе (312 г.), когда Антигон потерял Вавилон и весь восток своего государства.

Поэтому противники стремятся в первую очередь к захвату укрепленных пунктов, контролирующих стратегические дороги или побережье, занятию городов, переманиванию на свою сторону армий противника. Вспомним кампанию 316 г, когда Кассандр завоевал Фессалию и Македонию благодаря удачному маневру и недовольству правлением Олимпиады.

Да и Деметрий больше славен своими осадами городов (за что он получил прозвище «Полиоркет», «Градоосаждатель»), чем битвами (за исключением, пожалуй, морской победы при Саламине).

Вот и на этот раз он выжидал. Мы можем не сомневаться: дело было не только в известиях из Азии. Во-первых, армия, в которой 50% составляло наспех собранное ополчение, не имевшее высокой боевой ценности, едва ли была готова к бою. Это видно уже по скорости ее передвижений во Фтиотиде. Во-вторых, агенты Деметрия работали в фессалийских городах, в тылу у Кассандра. Работали успешно, так как мы знаем, что Феры восстали против македонского паря и призвали Деметрия. Последний отправил туда значительный отряд, который вначале запер македонский гарнизон на акрополе Фер, а затем взял этот очаг сопротивления штурмом.

Еще несколько подобных успехов, и Кассандр оказался бы посреди враждебной сараны. Занятие Фер и так угрожало его коммуникациям с Македонией. Таким образом, он был бы принужден к отступлению или же к сражению во все более ухудшающейся обстановке. И то и другое могло привести к потере армии.

Однако в события вмешался Антигон. Демстрий получил от него письмо с приказанием заключить перемирие с Кассандром и срочно возвращаться в Азию. Он сравнивал напавших на него царей со стервятниками, слетевшимися во Фригию со всех сторон света.

Вот уже 23 столетия Антигона осуждают за это решение. Осуждают основательно. Действительно, Демстрий был близок к победе, которую одержал бы что называется не мытьем, так катаньем. Разгромив Кассандра и заняв Македонию, он не только лишал Препелая и Лисимаха подкреплений, но и мог заставить последнего прекратить военные дейсгия, непосредственно угрожая его владениям.

С другой стороны, мы не можем оценить состояния Антигона во второй половине лета 302 г., а также не знаем его мнения по поводу кризиса в азиатских владениях Антигон, например, мог полагать, что любой мало-мальски неудачный сценарий развития конфликта в Европе свяжет армию его сына, оставив старого царя один на один с многочисленными врагами.

Деметрий отправил к Кассандру парламентеров. Царь Македонии после недолгого раздумья пошел на заключение перемирия. Видимо, основным условием был принцип «status quo»: сторонники Деметрия сохраняли свое положение в занятых этим летом городах, вся же остальная часть Фессалии оставалась под властью македонского царя. Вероятно также, что Кассандр обязался лично не принимать участия в малоазийской войне[36].

Деметрий распустил греческое ополчение и, снабдив города в Средней Греции дополнительными гарнизонами, отплыл на восток. Он мог взять с собой не более 25 000 человек, но тогда казалось, что этих сил будет достаточно.

Едва соперник Кассандра удалился из Европы, македонский царь тут же нарушил перемирие. Он занял отпавшие от него Феры и Ларису Кремасту, после чего вторгся через Фермопилы в Среднюю Грецию. Результатом этого наступления стал захват Фив. Правда, далее Кассандр не пошел, опасаясь ввязаться в затяжную борьбу с многочисленными сторонниками Демстрия в Элладе.

В это же время он организовал переворот в Эпире (по одному из источников даже лично явившись туда), в результате которого Пирр должен был бежать к Деметрию. После завершения кампании Кассандр смог отправить часть освободившихся сил на помощь Лисимаху.

В это время Деметрий плыл к Эфесу. Эфес давно уже занял место самого главного и богатого города Ионии, «отодвинув» на второй план Милст. Оставить в руках Препелая этот пункт Деметрий не мог. Высадившись у его стен, он быстро заставил капитулировать гарнизон. Видимо, короткое правление македонян вызвало у горожан недовольство, — что неудивительно, так как Антигон строил свои отношения с ионийскими полисами на принципах автономии последних (по крайней мере внутренней). Поддерживая в Элладе лозунг свободы греков, Антигон и Деметрий были вынуждены сохранять хотя бы видимость этой свободы в Малой Азии. В отличие от фригийских царей Кассандр везде насаждал власть своих прямых ставленников или же просто назначал наместников.

После взятия Эфеса у Деметрия появилась возможность направиться к Антигону через Лидию, по пути отбивая занятые Препелаем города и укрепления. Однако он нашел куда более сильный ход (если сам Антигон не приказал ему это в своем письме). Оставив в Эфесе сильный гарнизон, с остальными войсками Деметрий отплыл к Проливам — не тратя время на бои под Колофоном и Адрамиттием. Оказавшись в Пропонтиде, Деметрий перерезал все коммуникации Лисимаха, фактически окружая его армию.

Деметрий не стал тратить силы своих отрядов на штурм стен Сигея и Лампсака, зато близ последнего города ему удалось захватить лагерь Лисимаха, а также обоз, оставленный фракийским царем здесь в момент выступления в Великую Фригию.

В обозе находилось имущество, а вероятно, и семьи автариатов, иллирийских наемников Лисимаха Деметрий получил прекрасную возможность для шантажа своего врага. Один из поздних источников (Полиен) донес предание о том, что Лисимах, узнав о событиях близ Лампсака, тут же решил избавиться от возможной «пятой колонны» в своей армии и приказал перебить всех автариатов поголовно (5000 человек). Из других источников мы знаем, что 2000 автариатов все-таки спаслись и зимой 302/01 г. перешли на сторону Антигона.

После Лампсака Деметрий прошел через Пропонтиду, восстанавливая пошатнувшийся престиж власти своего отца. Достигнув Боспора, он построил близ Халкедона укрепленный лагерь, в котором поместил 3000 человек «морской пехоты». Им было придано 30 кораблей, на которых этот отряд должен был осуществлять блокаду европейского берега.

Остальная армия и флотский экипаж расположились на зимних квартирах в городах азиатской стороны Пропонтиды. Видимо, в это время к Деметрию и прибыл Пирр со своими спутниками.

Казалось, что мышеловка, приготовленная для армии Лисимаха, захлопнулась. Хотя Селевк все-таки добрался до Каппадокии, дальше идти из-за погодных условий он не мог и остался зимовать где-то в районе верхнего Галиса, на несколько месяцев предоставив Лисимаха самому себе. Царь Вавилона настолько боялся неожиданного нападения Антигона, что расположение его армии напоминало не зимние квартиры, а, скорее, большой лагерь. Солдаты построили хижины, и отдельные «селения», каждое из которых соответствовало какому-нибудь из подразделений, располагались так, чтобы быть в состоянии поддержать друг друга при быстром наступлении неприятеля. Селевк избрал на время зимы явно оборонительную тактику.

Птолемей увяз в Келесирии. Приобретение этой провинции, а также Кипра, стали условиями, на которых он вступил в войну. Осторожный царь Египта и не планировал выходить с армией за пределы своих будущих провинций. Осенью 302 г. мы видим его под стенами финикийского г. Сидон: означает ли это, что он к тому моменту занял все побережье от Газы до Тира, не говоря уже о внутренних областях — Палестине, Дамаске и его округе? Мы имеем ясные указания, что по крайней мере Тир был в руках Деметрия даже после катастрофы при Ипсе. Следовательно, завоевания Птолемея шли медленно и не были планомерными.

Той же осенью, когда Лисимах спасался из своего лагеря в окрестностях Дорилея, а Селевк входил в Каппадокию, Птолемей неожиданно заключил четырехмесячное перемирие с правительством Сидона и, оставив гарнизоны в самых важных из занятых пунктов, вернул свою армию в Египет. По официальной египетской трактовке этой ретирады, ее причиной стало сообщение о якобы имевшем место в Малой Азии сражении, в котором Антигон разгромил соединенные войска Лисимаха и Селевка.

Ни трусостью, ни предательством отступление египтян не было. Они решали свои частные задачи и не собирались ради общего блага приносить слишком большие жертвы. Не надо забывать к тому же, что если Селевк мог обойти район Антигонии по долине Евфрата, то Птолемей, двигаясь на север, обязательно столкнулся бы с гарнизоном вражеской столицы. Последний в течение лета наверняка был пополнен и мог изрядно потрепать египтян.

* * *

Отойдя через отроги Олимпа в Вифинию, Лисимах нашел еще не затронутую войной местность (Салонийская равнина), однако ее запасов не хватило бы на всю зиму. Фракийский царь по-прежнему крайне экономно тратил деньги, что вызывало недовольство наемников. После попытки истребления автариатов от Лисимаха бежало также 800 добровольцев из Ликии и Памфилии, еще летом с воодушевлением вставших под знамена союзникоа

С запада армию Лисимаха блокировал Деметрий, с юга — Антигон: силы соправителей превышали его армию вдвое. На севере было море, а на востоке находился город Гераклея Понтийская, контролировавший значительный участок побережья Понта. В этом городе существовала устойчивая традиция монархической власти. Даже Александр Великий не тронул местного тирана Дионисия, хотя неоднократно угрожал тому войной. В 321 году Дионисий женился на племяннице последнего персидского царя Амастриде, которая принесла ему огромное состояние и придала подлинный авторитет его правлению. Избрав сторону Антигона, Дионисий постепенно стал настолько могущественным, что в 306 году, в этот «год царей», также принял царский титул. Однако он сумел сделать это так, что не обидел владыку Фригии и не разорвал с ним союзных отношений.

После смерти Дионисия в 304 г. ему наследовала Амастрида (интересно, что это было лишь регентство при несовершеннолетних детях, опекуном наследства которых по завещанию Дионисия являлся Антигон). Ее армия и флот, казалось, должны были окончательно прервать сношения Лисимаха с внешним миром.

Однако персидская царевна приготовила неприятный для опекуна своих детей сюрприз. То ли потому, что зимние квартиры армии царя Фракии обложили Гераклею и вызвали в городе панику, то ли рассчитав, что покровитель ее покойного мужа скоро потеряет господство над Азией, но она приняла приглашение Лисимаха посетить его ставку. Акт осторожной вежливости неожиданно обернулся дружбой и даже показной страстью: той же зимой сыграли свадьбу между Лисимахом и Амастридой. О том, что это была «страсть по расчету», свидетельствует история брака: уже спустя два года Лисимах развелся с персиянкой, чтобы взять в жены дочь Птолемея Арсиною. Тем не менее он сохранял добрые отношения с Амастридой, и та долгое время правила Гераклеей, а когда ее сыновья подросли, сделала своей резиденцией построенный ею же самой и носивший се имя город[37].

Так или иначе, стратегическая блокада была прорвана. Лисимах усилился не столько за счет контингента гераклеотов (скорее всего из наемников, выставленных за счет города), сколько благодаря возможности питать свою армию, не прибегая к экстренным мерам, а также наличию порта и флота, который мог связать его с Фракией.

Действительно, известие о переходе Гераклеи на сторону царя Фракии побудило Кассандра, его европейского союзника, послать в Малую Азию помощь. Македонский царь находился в городе Пелла, однако он отправил своего брата Плейстарха завоевывать для себя удел. Под команду Плейстарха было отдано 12 000 пехотинцев и 500 всадников.

Так как Пропонтиду держал под своим контролем Деметрий, пунктом посадки на суда выбрали Одесс на западном побережье Понта Эвксинского. Кораблей было мало: Одесс — небольшой порт, да и лежащие к северу Томы и Каллатис уступали Византию или Лисимахии. Подсчитав «посадочные места», решили переправлять армию Плейстарха в три приема.

Первый караван прошел безо всяких помех со стороны противника и без каверз строптивого северною моря. Безопасен был и обратный путь. Однако Деметрию донесли о маршруте, по которому двигались македонские подкрепления. В море вышли 30 кораблей, базировавшиеся близ Византия, и захватили второй караван — со всеми экспедиционными частями.

Отправки третьего пришлось ждать некоторое время. Корабли перебрасывали из всех понтийских портов, находившихся под властью Лисимаха. Откуда-то прибыл даже корабль-гигант с шестью рядами весел, на который посадили Плейстарха и отборных солдат. Остальные были погружены на разномастные суда, в том числе старой постройки. Так или иначе, посреди зимы третий караван вышел в Понт Эвксинский.

Расчеты на то, что Деметрий не будет высылать блокадные дозоры в бурное открытое море, оправдались полностью. Греческие корабли, строившиеся главным образом для каботажного плавания, а потому не удалявшиеся от берега, проскользнули мимо устья Босфора. Но уже неподалеку от Гераклеи налетел шторм. Караван разбросало по морю, а затем большую часть судов выкинуло на прибрежные скалы. Из экипажа корабля Плейстарха выжило лишь 33 человека. Правда, брат македонского царя уцелел: его, чуть живого, доставили к Лисимаху.

Число солдат, приведенное Плейстархом фракийскому царю, едва ли достигало половины численности армии, выступившей из Пеллы. Тем не менее войска царя Фракии после так неудачно начавшейся зимовки оказались даже сильнее, чем во время прошлой кампании. Среди них не было ненадежных элементов, в тылу находилась мощная база — Гераклся, да и открытие горных дорог весной превращало армию Селевка из пассивного зрителя происходящего в активного участника борьбы.

Кампанию 302 г. фригийские цари проиграли. Хотя не произошло ни одного генерального сражения, хотя противник при приближении их армии постоянно отступал, хотя под Лампсаком, а затем в Понте Эвксинском Деметрий нанес значительный урон фракийцам и македонянам, Лисимах удержался. Да, планируемого соединения с армиями Вавилона и Египта в 302 г. не произошло, зато миновал критический момент. Теперь все зависело от того, попытается ли Антигон воспользоваться разобщенностью армий противников. С одной стороны, расстояние между Селевком и Лисимахом весной должно будет сокращаться куда быстрее, чем в прошлом году, из стратегического фактора разделение их армий будет превращаться в оперативный. Однако, с другой стороны, это могло произойти только в случае, если тот и другой покинут свое оборонительное положение. В какой-то момент один из них должен был «подставиться» фригийской рати.

* * *

История на этом, самом интересном, месте берет паузу. Продолжение рассказа Диодора Сицилийского, главного нашего источника, о войне Селевка и Лисимаха против Антигона не сохранилось. Хотя в «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха имеется яркая биография Деметрия, ни в ней, ни в биографии Пирра подробностей кампании 301 г. просто нет. Иными словами, в наших руках лишь несколько ненадежных свидетельств да краткое, беллетристическое описание Плутархом битвы при Ипсе, на основании которых приходится восстанавливать картину произошедшего.

Итак, летом 301 г. уже соединенные армии сошлись на равнине близ г. Ипс Где находилось это место, можно только гадать. Правда, большинство современных историков помещают его несколько к югу от Синнады, то есть во Фригии. Нам не известны фронты расположения армий, и остается оставить без ответа вопрос, сражались ли противники лицом на север и юг или на восток и запад. Поскольку после поражения Деметрий и Пирр бежали в Эфес, собрав вокруг себя остатки войск, представляется вероятным, что их лагерь лежал на западе. Однако мы увидим во время битвы эти увлекающиеся натуры в тылу врага, отрезанными от главных сил. Следовательно, они могли не возвращаться в свой лагерь.

Но начать придется с вопроса о том, как союзники сумели объединить свои войска (а под Ипсом сражался, судя по всему, даже Препелай).

Антигон и Деметрий явно не пытались «навалиться» на Лисимаха, засевшего в Гераклее. Борьба с ним опять приобрела бы характер затяжной «окопной войны», тем более что ресурсов к ней у фракийского царя в этом году было значительно больше. А в это время Селевк и Препелай овладели бы большей частью Малой Азии, полностью лишив Антигона тылов.

В преддверии решающего столкновения фригийские пари должны были стремиться к соединению своих армий. Отказавшись от наступления на Гераклею, они могли избрать для этого два способа. Один явно проигрышный: переброску войск Антигона к Пропонтиде. Хотя здесь объединенную рать поддерживал бы флот, соправители автоматически теряли большую часть Азии. Через освободившиеся проходы Лисимах легко достигал Фригии, куда столь же беспрепятственно добирался и Селевк.

Второй способ наверняка и был избран Антигоном: он оставался в районе зимних квартир, Деметрий же, огопгув войска от Боспора в западную часть Пропонтиды, затем направлялся к отцу по все той же персидской военной дороге. Позиция во Фригии еще сохраняла форму центрального положения, правда эта форма была скорее географической иллюзией, чем реальным стратегическим фактором. Лисимах в таком случае должен был избрать дороги, ведущие на восток и юго-восток от Гераклеи. Как доказывают события галатского нашествия, а также походы римских легионов (например, во время Митридатовых войн), местность эта вполне проходима для крупных армий. Через Пафлагонию Лисимах выходил в долину Галиса, следуя которой легко достигал лагеря Селевка.

Из Каппадокии соединенная армия могла направиться прямо во Фригию, навстречу врагу, и одновременно позволяя Препслаю присоединиться к главным силам (например, пройдя южнее расположения Антигона, но горным дорогам в районе Киботоса).

Несмотря на то что направление движения армий позволяло им держаться на дистанции друг от друга, есть два обстоятельства, позволяющие предположить, что первая половина 301 г. состояла не из одних только маршей и контрмаршей.

Прежде всего, в сражение при Ипсе армия союзников вступала, имея уже не 480 слонов, а 400. Да и конницы у нее поубавилось: всего 10 500 коней против 12 000 у одного Селевка в прошлую кампанию. Конечно, можно сослаться на падеж слонов, вызванный долгой и суровой зимой[38], но что касается конницы, то уменьшение ее числа должно быть вызвано потерями в боевых столкновениях: едва ли союзники использовали этот ценный род войск в качестве оккупационных сил.

К тому же мы имеем косвенные свидетельства, что в этом году войска Антигона (из числа остававшихся в Сирии?) совершили рейд на Вавилон, чтобы заставить Селевка покинуть Малую Азию. Рейд был безрезультатным, однако он показывает стремление Антигона найти стратегическое решение задачи, стоящей перед ним Возможно, этот рейд объясняет и тот факт, что со сражением тянули до середины или даже второй половины года.

Плутарх, правда, подчеркивает нерешительность Антигона во время кампании, предшествовавшей битве при Ипсе. Нарушая свое обыкновение знакомить подчиненных и даже сына с планами лишь накануне выступления из лагеря, он советовался с Деметрием и выглядел нерешительным Вполне вероятно, Плутарх, следуя обычаю многих историков, хочет обнаружить в поведении Антигона драматическое предчувствие гибели. Однако вспомним, что о фригийском царе писал Полиен: «Антигон Первый, если имел мощное войско, то воевал более медлительно. С другой стороны, если он имел несильное войско, то совершал дерзкие нападения, считая, что благородная смерть предпочтительнее бесславной жизни»[39].

Приметы, правда, для Антигона были неблагоприятны. Античный человек был убежден в том, что боги оказывают прямое воздействие на ход сражения, что человеческая воля, хитроумие, мужество — не единственные и исключительные причины победы. Все определяет воля богов, о которой, как о стихийном бедствии, можно судить по знакам, своего рода подсказкам, посылаемым Небесами.

Перед самой битвой Деметрию во сне явился Александр в парадных доспехах, словно покойный царь готовился к смотру или сражению, и спросил, какой клич они с Антигоном избрали для решительной битвы. Деметрий ответил: «Зевс и Победа». Тогда Александр сказал, что он уходит к Селевку и Лисимаху, которые использовали его имя в своем боевом кличе.

Наутро, уже после построения пехоты, Антигон при выходе из палатки споткнулся, упал ничком и сильно расшибся. Хуже этой приметы просто не могло быть. К счастью, видеть происшествие могли немногие, как немногие видели и патетический жест старого царя, воздевшего руки к небу и попросившего либо быстрой смерти, либо победы.

Итак, войска были готовы к сражению. Антигон сосредоточил 70 000 пехоты, 10 000 всадников и 75 слонов. Количество тяжеловооруженных воинов (пеших и конных) нам неизвестно, но едва ли оно превышало 50% от этой цифры. Слоновье стадо досталось Антигону от Эвдима, сатрапа Индии, перешедшего на его сторону еще во время войны с Эвменом.

На противоположной стороне находилось 64 000 пехотинцев, 10 500 всадников, 400 слонов и 120 боевых колесниц (мы не занем, применялись ли они в сражении). 500 всадников были небольшой компенсацией за 6000 пехотинцев, тем более что конница, сражавшаяся на стороне союзников, в подавляющем своем большинстве была легкой, набранной Селевком среди жителей Верхних Сатрапий.

Описание сражения ставит перед нами множество вопросов. Во-первых, из противников Антигона упоминаются исключительно Селевк и Антиох. Такое впечатление, что Плутарх, а вероятно, и Диодор, пользовались источниками, апологетически настроенными по отношению к селевкидским монархам[40]. Далее, основное внимание рассказчика сосредоточено на правом крыле фригийской армии, а потом смещается в центр ради живописания коллапса пеших частей Антигона и смерти строго царя. В результате некоторые из современных историков говорят о «пешем центре и конном фланге», делая обе армии однорукими. Античное построение войск между тем требовало прикрытия обоих флангов фаланги конницей; если же с одной из сторон армии противников опирались на какую-то естественную преграду, то наверняка это было бы отражено в источниках.

Не меньше удивляет рассказ о слонах Селевка. Возникает ощущение, что они располагались уступом слева от его пехотных сил, — иначе, чтобы прикрыть животными с фланга и тыла свою фалангу, Селевк был бы вынужден совершить титанические усилия. И куда-то «делись» колесницы…

Впрочем, не станем слишком запутывать читателя проблемами. Следующее ниже описание битвы — реконструкция, однако, кажущаяся достаточно здравой (см. карту № 4).

Следуя старинному обычаю, лучшие свои конные части Антигон поставил на правом фланге. Их возглавляли Деметрий и Пирр. Здесь были тяжеловооруженные всадники, а также «средняя» конница, напоминающая фессалийскую.

Долее стояли слоны Антигона, окруженные роем легковооруженных солдат. В центре находились пешие части, и прежде всего фаланга и гипасписты, возглавляемые лично Антигоном. На левом крыле также была конница, хотя быть может и в меньшем количестве, чем справа.

Строй союзников являлся зеркальным отражением строя фригийского царя. Слева были сосредоточены лучшие всадники во главе с Антиохом, сыном Селевка. Далее стаяли слоны; как мы уже говорили, их расположение было глубоким, а не линейным, так что в первом столкновении участвовали лишь первые их ряды. Случайно ли это было или союзники спланировали развитие событий во время сражения, мы можем только гадать. Левым флангом в целом командовал Селевк.

В центре находилась пехота и колесницы (?). И здесь середину составляли фаланги и гипасписты, справа и слева от них стояли отряды наемников (по большей части — пельтасты). Можем предположить, что командовал здесь Лисимах. Он, выдержавший в прошлом году борьбу с Антигоном в одиночку, имел право на эту честь. Правый фланг, естественно, конный, мог возглавлять Плейстарх.

Сражения эпохи диадохов немного напоминали битвы времен Гражданской войны в Англии: дворянская конница принца Руперта опрокидывает «свой» фланг парламентской армии, «железобокие» Кромвеля — «свое» крыло роялистов; многое зависело от того, какой из победивших флангов быстрее добьет противника и вернется на поле боя.

Военачальники не томили выведенные на поле боя армии. Перед атакой войска издали воинственные кличи, не столько пугая противника, сколько раззадоривая этим себя. Затем конные фланги начали наступление.

Первым бросился в бой Деметрий, и вместе с ним Пирр. Антиох, чтобы его кавалерийские отряды не были сметены массой движения противника, направил их навстречу сыну Антигона. Столкновение конных масс привело к их перемешиванию: бой мгновенно распался на индивидуальные поединки, а также схватки один против двух, двое против двух, двое против трех… Поскольку вооружением всадники напоминали друг друга, в этой суматохе было сложно отличить своих от чужих. Некоторое подобие строя сохраняли лишь отборные отряды, группировавшиеся вокруг Деметрия и Антиоха. Как часто бывало, победа одного из них означала победу всего конного фланга.

Деметрий и Пирр сражались просто образцово. Найдя центр тяжести вражеской конницы, фригийцы обрушились на него и вскоре опрокинули дружину Антиоха. Следом за ней — вначале медленно, потом все быстрее и быстрее — обратились в бегство и остальные конные отряды левого крыла союзников.

Как обычно и бывает, основные потери проигравший бой несет не схватившись с противником грудь с грудью, а во время отступления. Деметрий азартно бросил все свои силы за всадниками вавилонского царя, надеясь совершенно уничтожить или по крайней мере рассеять их. Сам он скакал за Антиохом, желая догнать наследника вавилонского престола и захватить в плен. Скакал, даже не глядя на то, что происходит за его спиной.

Параллельно происходила схватка между отрядами слонов. Противоборство этих могучих животных представляло собой величественное зрелище. Разгоряченные своими погонщиками, уколами дротиков, бросаемых полуголыми легковооруженными воинами, ловко атакующими между их ногами, боевые слоны стремились поразить бок или брюхо противника. Они сцеплялись бивнями, стремясь отклонить голову противника в сторону, чтобы затем нанести удар в незащищенную шею. Раненые животные с ужасными ревом метались посреди сражающихся, топча своих и чужих.

Слоны Антигона, хотя их и было во много раз меньше, сражались прекрасно. Если бы фригийскому царю удалось «разменять» слоновий корпус Селевка, пусть ценой гибели всего своего стада, это могло решить исход сражения.

Однако численный перевес противника все-таки сыграл свою роль. Пока Деметрий гнал конницу Антиоха, слоны вавилонского царя опрокинули отряд Антигона.

При отступлении животные фригийскою царя не могли не привести в беспорядок правую оконечность его пехотного строя. Казалось, последуй вся слоновья лавина Селевка вслед за ними, фронт Антигона будет потрясен.

Однако вавилонский царь решил по-иному. Во-первых, атаки слонов против готового к бою и, что самое главное, знающего, как поступать в таком случае, пехотного строя были чреваты неудачей. Да и функции слонов в то время были иными. Основной их задачей являлось отбрасывание фланговых групп противника, охраняющих уязвимые оконечности расположения пехоты.

Поэтому Селевк приостановил продвижение слонов. Более того, он отодвинул их еще глубже в тыл и развернул так, чтобы прикрыть спины своим фалангитам.

На противоположном фланге также развернулся конный бой. Здесь союзных всадников было больше, да и качеством они превосходили противника. Если на правом крыле сражалась главным образом тяжелая и средняя конница, то слева преимущество отдали легковооруженным стрелкам[41]. Скифско-иранская конница союзников имела явное преимущество. Она отбросила фригийцев и распространилась по тылам Антигона вплоть до противоположного крыла — как это сделает много лет спустя Гасдрубал во время битвы при Каннах.

Наступал решающий момент битвы. Главные силы пехоты все еще не вступали в бой: педзетеры оставались на месте, лишь легковооруженные и пельтасты вели «перестрелку». Сейчас, когда, казалось бы, противники должны были попытаться развить успех: Антигон — своего сына, а Селевк и Лисимах — правого крыла и слонов, пехотные центры замерли на месте. Победа Деметрия лишила его отца кавалерийской поддержки, и он не решился начинать атаку без конного прикрытия. С другой стороны, союзники не хотели рисковать, бросая все свои силы в рукопашную схватку.

В армии Антигона было большое количество македонян, в том числе ветеранов, которые сражались еще против Эвмена.

Фригийский царь ждал, когда победоносная конница Деметрия вернется па поле боя. Союзники же, охватив противника с разных сторон, ограничились тем, что отогнали легкую пехоту противника и тревожили его главные силы метательным оружием. Они неоднократно издавали воинственные кличи, угрожая атакой, но всякий раз в последний момент останавливались — словно показывая, что не хотят доводить дело до последней крайности.

Через некоторое время воины Антигона заволновались. Видимо, старому государю стоило сразу решиться на отчаянное наступление: как выяснялось, он ничего не терял от такой попытки, более того, она приближала его к Деметрию. Оставшись же в пассивном положении, фригийские солдаты растеряли боевой пыл. В их рядах начала распространяться паника.

Видя это, союзники приготовили им «золотой мост», всячески показывая, что предлагают солдатам противника оставить строй и переходить на их сторону.

Хуже того: младшие командиры педзетеров Антигона посчитали битву проигранной. Иначе никак не могло бы случиться того, о чем пишет Плутарх: «Значительная часть фаланги откололась и сдалась, остальные пустились бежать». В одно мгновение армия фригийского царя рухнула; вместе с ней рушилось и его государство.

Антигон прекрасно понимал это, оставаясь на поле боя и отказываясь покинуть его, даже когда все вокруг бежали, бросая оружие, когда целые подразделения переходили на сторону врага. Правда, оставался еще маленький шанс, что возвращение победоносного Деметрия резко изменит ситуацию на поле боя: преследующие врагов солдаты союзников сами уже не сохраняли строй.

Даже когда солдаты Селевка и Лисимаха подбирались к царской ставке, защищаемой телохранителями Антигона, а их стрелы и дротики достигали места, где стоял фригийский государь, тот отказывался покидать поле боя. На слова: «Царь, они метят в тебя!» он отвечал: «В кого же им еще метить? — Ничего, Деметрий придет на помощь».

В это время в тылу союзной армии разворачивалась драматическая схватка между всадниками Деметрия и Пирра с одной стороны, и слоновьим корпусом Селевка с другой. Слоны явно были усилены пехотой и даже какими-то конными отрядами, иначе даже 400 животных не смогли бы перекрыть всю равнину в тылу союзников.

Тяжелая кавалерия Деметрия пыталась отпугнуть слонов, метая в них дротики, прорываясь а промежутки между животными и гоня перед собой находившихся там легковооруженных. Однако слоны шли в несколько шеренг, и фригийские всадники повсюду натыкались на их огромные бивни. Всадники окончательно утратили порядок, всякий сражался на свой страх и риск. Команды царя слышали только воины, находившиеся рядом с ним

В результате превосходная фригийская конница растратила свои силы в лобовых атаках на линию слонов. Деметрий даже не сумел собрать ее, чтобы попытаться обойти фронт Селевка.

Почему Деметрий повел себя настолько безрассудно, удалившись с поля боя в самый решающий его момент и нарушив взаимодействие между ударным правым флангом и центром? Причина прежде всего лежала в особенностях характера сына Антигона. Он хотел лично схватится с Антиохом, возможно, пленить его; успех вскружил Деметрию голову, бегство вражеской конницы означало для него не прелюдию к победе, а саму победу. Во-вторых, чтобы повернуть конницу, преследующую противника, нужно было время. Вероятно, Деметрий решил сделал это лишь тогда, когда он будет полностью уверен в разгроме противостоявших ему сил. В-третьих, ему мешало правильно ориентироваться в происходящем элементарное облако пыли.

Если стояла сухая погода, передвижения античных войск по полю боя поднимали настоящую «пылезавесу». Иногда она покрывала все расположение армий, вводя в заблуждение «штабы» армий. Пыль стала одной из причин поражения Эвмсна в Габиснс. Теперь, подняв своей атакой плотное облако над правым флангом, Деметрий мог не заметить происходящего в центре и слишком поздно сообразить, что нужно возвращаться.

Урок, который получил Пирр, участвуя в бое при Ипсе, был жесток, но сыграл значительную роль в формировании тактических навыков будущего эпирского царя: он никогда не станет нарушать взаимодействие между различными подразделениями своей армии.

Несмотря на все усилия Деметрия, ему не удалось добраться до своего отца. Антигон, всматривавшийся в двигавшиеся вокруг него отряды и все еще надеявшийся на появление сына, держался до последнего момента. В конце концов почти все приближенные бросили царя, однако нападавшие так и не рискнули подойти к нему вплотную. Антигона убили метательным оружием: сразу несколько дротиков пробили роскошные царские доспехи.

Битва заканчивалась. Союзники взяли лагерь Антигона, разоружали пленных противников. Где-то на краю поля боя еще метался Деметрий, собирая вокруг себя последние сопротивляющиеся отряды фригийской армии. Однако единственное, что он мог сделать сейчас, — это бежать со своими сторонниками в города, где еще стояли гарнизоны антигоновцев.

ГЛАВА V.

ИЗ ЗАЛОЖНИКОВ В ЦАРИ

Бегство Деметрия и Пирра. — Раздел державы Антигона между победителями. — Пирр как наместник Деметрия в Греции. — Пирр — заложник в Египте. — Брак с Антигоной. — Возвращение в Эпир, убийство Неоптопема III.

4000 всадников и 5000 пехотинцев — вот и все, что смог спасти Деметрий после битвы при Ипсе. Да еще рядом был верный Пирр, отличившийся в сражении, которое, казалось, похоронило мечту эпирского царевича о возвращении отцовского престола.

С такой армией Деметрий не мог предпринять ничего против соединенных войск союзников. К счастью, те, удовлетворенные результатами битвы, а особенно — гибелью их главного врага, не стали организовывать преследование бежавших с поля боя. Но Деметрий должен был торопиться, пока известие о поражении не привело к возмущению в городах, контролировавшихся верными ему войсками.

Ближайшей военной и морской базой, где можно было перевести дух, являлся Эфес Отряд Деметрия прибыл туда почти одновременно с вестью о битве. К счастью, гарнизон не нарушил клятву и открыл беглецам ворота.

Зато граждан города охватило волнение: верность в те времена стоила дорого и Деметрий мог попытаться расплатиться со своими спутниками сокровищами храма Артемиды Эфесской.

К радости горожан, царь не хотел прибавлять к поражению славу святотатца: у пего в руках еще оставался мощный флот, несколько городов на побережье Малой Азии, Кипр, финикийские мегаполисы Тир и Сидон, наконец — почти вся Греция. Он мог вести себя как равный на неизбежных переговорах с победителями — если не допустит новых ошибок и не превратит себя в изгоя, проклятого богами и людьми.

Поэтому он оставил в Эфесе несколько тысяч человек и посадил остальной корпус на стоявшие в тамошней гавани корабли. Первой целью плавания была Киликия, куда Деметрий успел раньше союзников и потому спас от плена свою мать, Стратонику, лишив противника важного козыря в переговорах. Он перевез ее на Кипр, после чего отправился в Афины, надеясь личным присутствием предотвратить возможные эксцессы, а также попытаться создать новую армию на основе Коринфского союза.

Как выяснилось, даже молниеносное плавание в Киликию заняло слишком много времени: расчетливые афиняне успели принять решение, и оно было не в пользу побежденных.

Близ Кикладских островов флотилия Деметрия была встречена посыльными триерами афинян. Представители Афин уважительно, но твердо сообщили, что народ постановил «не принимать и не впускать в город никого из царей». Опасаясь быть втянутыми в мясорубку новых войн, афиняне постарались не рассориться с Деметрием, с показным почетом выпроводив в Мегару, где стоял гарнизон антигоновцев, его супругу Деидамию, и даже согласились вернуть царские корабли, стоящие в Пирее. Среди других там было огромное судно с 13 рядами весел, своего рода укрепленный замок, передвигавшийся благодаря огромному количеству гребцов, — правда, не имевшее настоящего военного значения, зато производившее сильное впечатление на современников[42].

Деметрий был крайне уязвлен неблагодарностью афинян. Ему, освободившему Афины, фактически сделавшему этот город второй столицей «свободной» Эллады (после Коринфа), теперь приходилось видеть перед своим носом закрытые двери да еще унижаться просьбами о выдаче флота.

Между тем в Греции дела Деметрия шли совсем скверно. Пелопоннесские города один за другим объявляли о своей независимости, изгоняли сторонников Антигонидов и начинали переговоры с Кассандром и Птолемеем: лишь там, где стоили царские гарнизоны, власть Деметрия была сохранена.

Центром его владений теперь стали Мегара и Коринф: эти города контролировали Истм, то есть связи между Южной и Северной Грецией, поэтому терять их Деметрий не мог ни в коем случае.

Видя, что в Элладе ему придется ограничиться стратегической обороной, Деметрий решил поручить ее Пирру. Тот был назначен его представителем в Коринфском союзе, а фактически — наместником контролируемых войсками Антигонидов территорий. Сам Деметрий вместе с флотом и наемной армией отправился на север Эгейского моря, а затем к проливам. Он предпринял трехлетнюю маневренную кампанию: нападая с моря на владения своих противников, царь держал их в напряжении и в конце концов заставил признать себя равноправным участником переговоров.

Однако пока все это было впереди. Юный эпирский царь стал исполнять роль наместника Деметрия как раз в то время, когда союзники только начали дележ испеченного при Ипсе пирога.

Смерть Антигона не стала началом всеобщего мира. При всей грандиозности полученной добычи, никто из победителей не был полностью доволен своей долей. Все это грозило новыми войнами — вот почему Афины приняли решение не принимать у себя никого из царей.

Меньше всего досталось Птолемею, именно поэтому у него имелось более всего поводов для недовольства. Пока главные силы Лисимаха, Плейстарха и Селевка бились при Ипсе, он ограничивался удержанием Палестины и тех пунктов, которые ему удалось занять в Келесирии. Ни главных городов Финикии, ни Кипра он не получил.

С другой стороны, крайне эгоистическое поведение Птолемея во время военных действий вызывало раздражение остальных союзников, особегаю Селевка, который сам претендовал на Келесирию.

Кассандр получил свободу рук в Греции, где, правда, ему еще нужно было сломить сопротивление антигоновцев. Его брату Плейстарху «подарили» Киликию. Несмотря на богатство этой провинции, ее расположение между могучими царствами Селевка и Лисимаха делали самостоятельность власти Плейстарха призрачной. Плейстарх полностью зависел от настроения его могущественных соседей.

В конечном итоге был недоволен и Селевк. Хотя царю Вавилона досталась вся Сирия, значительные территории в Малой Азии, на которые он мог претендовать, фактически ускользнули от его контроля. Так, Каппадокию, базу Селевка зимой 302/01 г, поставил под свой контроль Митридат Ктист, основатель Понтийского царства (тогда — «Каппадокии Понтийской»). Лежащие к западу от нее территории Фригии (Селевк получил ровно ее половину) поначалу также лишь номинально входили в державу вавилонского царя.

Более всего результатам раздела должен был радоваться Лисимах. Победа при Ипсе мгновенно сделала его царство, до этого слабейшее из всех государств диадохов, одним из самых мощных. Под его власть перешел весь запад Малой Азии с богатейшими греческими городами и густозаселенными землями. Для того чтобы сцементировать эти территории, необходимо было только отобрать у Деметрия Эфес

Все те годы, которые Деметрий провел на востоке, бросаясь от Геллеспонта в Киликию[43], из Киликии в Финикию и Палестину, Пирр терпеливо охранял остатки его владений в Элладе. Кассандр в 300 г. попытался овладеть хотя бы Средней Грецией, но потерпел в этом неудачу. Кроме Фив и еще двух-трех городов, остальные греческие территории сохранили свой суверенитет. Причем главным противником македонского царя, судя по всему, был не Пирр, а этолийцы.

Таким образом, между владениями Деметрия и землями Кассандра возник буфер из независимых греческих государств Средней Греции, освободившихся от власти Антигонидов, но не капитулировавших перед македонской армией.

Еще большая неудача подстерегала Кассандра на западе. Пользуясь территорией вассального Эпира как базой, этот царь попытался овладеть уже известной нам Керкирой. Ему удалось сосредоточить мощный десантный флот, который перебросил на остров осадную армию и необходимые машины. Город Керкира был осажден и уже находился на грани капитуляции, когда на помощь островитянам прибыл сиракузский тиран Агафокл. Флот сицилийских греков разгромил македонские корабли: последние были либо захвачены, либо сожжены. Кассандр и его армия оказались заперты в ловушке.

Однако Агафокл не ставил себе задачу уничтожения македонского царя. Он ограничился заключением договора, по которому Керкира (а значит и контроль над эпирской торговлей!) переходила в его руки, армия Кассандра же на сиракузских кораблях была переправлена на материк.

Неудачи 300–299 гг. явно пошатнули влияние Македонии в Эпире. Хотя Неоптолем III все еще находился у власти, эпироты начинали обращать свои взоры к Пирру, уже прославившему свое имя во время великой войны и теперь, несмотря на юность, исполнявшему важнейшие административные функции в Греции.

Кстати, Пирр сумел, несмотря на неблагоприятную военно-политическую конъюнктуру, сохранить для Деметрия костяк его западных владений. Во время военных действий в Греции, имевших место в 298–295 гг., Деметрий явно обладал не толко землями на Истме, но и какими-то стратегически важными территориями в Северном Пелопоннесе: по крайней мере, во время похода на Спарту в 295 г. первое сопротивление Деметрию было оказано лишь на юге Аркадии — области в центре этого полуострова. Отсюда можно сделать вывод, что ряд городов в Аркадии и, возможно, Арголидс держали сторону сына Антигона: хотя нам не известны подробности событий 300–299 гг., Пирр отстоял стратегический плацдарм своего патрона в Европе

* * *

События, произошедшие после этого в жизни Пирра, обычно истолковывают, как результат некоторых естественных политических комбинаций. В 299 г., уже помирившись с Селеиком, признавшим власть Деметрия в Киликии и на Кипре, а также его «особые интересы» в Греции и Палестине, Деметрий провел успешную кампанию против египетского царя. Есть основания полагать, что на короткий срок под его власть перешла значительная часть Келесирии.

За этим последовали переговоры, на которых посредничал Селевк. Они завершились мирным соглашением: Птолемей, испугавшийся войны не только с неистовым сыном Антигона, по и с могущественным Селевком, пошел на какие-то территориальные уступки в Палестине и отдал за Деметрия свою дочь Птолемиаду. Подобного рода политические браки были обычным способом скрепить достигнутое соглашение (которое, правда, все равно чаще всего не соблюдалось). Невеста фактически становилась заложницей, которую потом приходилось выкупать, обменивая на города или солидную контрибуцию.

«В обмен» на Птолемиаду Деметрий отправил в Египет Пирра. Почему? Либо же все знали, что царь без царства является его лучшим другом, братские чувства к которому Деметрия будут порукой его верности заключенному договору. А быть может, это была своеобразная ссылка? Эпирский царь, успешно боровшийся за греческие владения своего покровителя, мог показаться Деметрию потенциальным соперником, и потому тот отправил Пирра в Египет, пока авторитет этого юнца не стал угрожать его власти.

Вне зависимости от того, дружба или ревность были причинами египетской «ссылки» Пирра, он явно обиделся на Деметрия. Наш герой не обладал даром смирения. Наоборот, пребывание в Египте для него было еще более тяжелым потому, что теперь он был совершенно оторван от Эпира. Будут в Коринфе, он еще мог лелеять надежду на возвращение отцовского престола, ныне же Пирр очутился за тридевять земель от родины, да еще в крайне двусмысленной ситуации. Нужно было что-то предпринимать.

Плутарх говорит буквально следующее: «Там (в Египте. — Р. С.) на охотах и в гимнасиях Пирр сумел показать Птолемею свою силу и выносливость…»

Положение заложника при дворе египетского царя позволило Пирру наладить добрые отношения с семейством Птолемея. Несмотря на тот факт, что его голова являлась ценой, которую Деметрий заплатил за мир, пока договор соблюдался, к подобным лицам относились не просто снисходительно, но и с должным вниманием. Они участвовали в царских развлечениях, бывали на приемах; вероятно, имели и свободу передвижения (по крайней мере в разумных пределах).

Пирр быстро почувствовал, кто способен ему помочь: В первую очередь он старался оказать благоприятное впечатление на Беренику, любимую жену Птолемея. Он правильно угадал, что она может оказать нужное ему влияние на царя.

Для этого Пирр показывал не только свою «силу и выносливость», но и любезное обхождение, быстро войдя в доверие к супруге Птолемея. С одной стороны, он не поддался соблазну потопить свою тревогу и недовольство в распутстве и кутежах: наоборот, молосс вел жизнь «целомудренную и умеренную». С другой, Пирр не стеснялся показывать свою царственность и властность, не заискивая перед администраторами египетского царя и высокомерно относясь к простому люду.

Такая линия поведения быстро выделила его среди молодых людей, живших при дворе Птолемея. Как раз в это время искали жениха для Антигоны, дочери Береники от первого брака. С одной стороны, Антигона, являясь всего лишь приемной дочерью Птолемея, не могла стать настоящей «козырной картой» в политическом торге с другими царями. Однако брак с ней делал мужа Антигоны человеком близким египетскому двору. Поэтому, как можно заключить из Плутарха, ее руки искали многие.

Тем не менее Береника решила выбрать именно Пирра. Когда же свадьба была сыграна и Пирр оказался хорошим мужем, всерьез начали думать над приданым.

Птолемей не собирался делиться своими владениями, лежащими за пределами Египта, тем более что они изрядно уменьшились в последние годы. Оставался единственный способ вознаградить зятя: восстановить его на эпирском престоле.

Однако для этого была необходима благоприятная политическая ситуация: пока что Птолемей не хотел ссориться ни с Деметрием, ни с Кассандром.

Поэтому Пирр наслаждался радостями супружеской жизни и учился, благо что в Египте было чему учиться.

Здесь Пирр увидел пример идеальной монархии — да таковой и было государство Птолемеев в течение как минимум столетия. Царям удалось добиться равновесия основных элементов государственной системы. Египтяне составляли основную массу крестьян, но из египтян же вышли многие администраторы, быстро усвоившие греческую культуру, а также большинство жрецов, хранителей древнейшей религиозной культуры, к которой греки всегда относились с почтением.

Эллины, в значительном количестве жившие в Египте, особенно в его дельте, еще до персидского завоевания, после основания Александрии были собраны в этом мегаполисе, однако постепенно (по мере прибытия греческих переселенцев из метрополии) вновь распространились по долине Нила. Они стали управляющими в царских хозяйствах, но они же составили и мобильное сословие «буржуазии», благодаря которому Египет стал самой экономически развитой страной в средиземноморском регионе. Постепенно их будут теснить иудеи, в большом количестве переселявшиеся из Палестины — этого аванпоста Египта, места постоянных войн с Селевкидами, — но в те времена иудейский народ только начинал свою удивительную карьеру в государстве Птолемееа

Помимо своей административной и «капиталистической» деятельности эллины служили в армии: до конца III столетия Греция поставляла царям основную массу наемников. В Элладе имелись особые места, где собирались наемничьи отряды и где цари или действовавшие на свой страх и риск авантюристы заключали с ними соглашения. Самое крупное находилось на мысе Тенар, расположенном в Лакедемоне. Любопытно, что из всех греческих государств Птолемеи всегда имели особо теплые отношения именно со Спартой, снабжая ее деньгами, оружием, вспомогательными отрядами. Вызвано это было и принципиальным «девиантным» поведением Спарты, которая всегда противопоставляла себя большинству греческих государств, не склоняясь даже перед македонскими царями, и стремлением контролировать через Лакедемон рынок наемников.

Птолемеи пытались привязать наемничьи отряды к Египту, давали им значительные земельные наделы, однако так и не создали настоящие «поселенные войска». Семейства наемников-поселенцев либо вымирали спустя два-три поколения, либо покидали Египет.

Зато здесь всегда было много македонян. Они также служили в администрации, однако более всего их было в армии. Именно переселенцы из Македонии придали устойчивость войскам, с которыми Птолемеи отражали нашествия Пердикки, Антигона, Деметрия, Селевкидоа Македонские отряды сыграли важнейшую роль в сражениях при Газе (312 г.) и Рафии (217 г.) — величайших сухопутных победах Птолемеев. После битвы при Газе Птолемей попросту зачислил в свою армию 8000 пленников, сделав «популяцию» своих соотечественников в Египте еще большей.

Предметом особой заботы Птолемеев был флот. В Александрии и других базах находились сотни кораблей, в том числе и суда с многими палубами. Хотя Деметрий вытеснил египтян из Восточного Средиземноморья, Птолемей I готовил контрнаступление с целью восстановления своего морского господства.

Хотел ли позже Пирр воплотить в своем государстве египетский образец? Если да, то в этом нет ничего удивительного. Основав столицу в Амбракии, то есть за пределами этнического Эпира, стремясь поставить под свой контроль торговые города Италии и Греции, он шел по пути Птолемеев. Другое дело, что в его распоряжении никогда не было столь значительных территорий, которые могли бы поставлять и солдат в армию, и продукцию для международного сбыта. Потолок обычных мобилизационных возможностей Эпира едва ли превышал 20 000 человек, лишь в экстраординарных случаях он мог выставить больше, но Пирр никогда и не шел на призыв «стара и млада». Напомним, он был в первую очередь царем молоссов, власть его над другими эпирскими племенами являлась не столь абсолютной, как, например, власть македонских царей над македонянами. Структуру его государства можно изобразить следующим образом: Пирр был царем молоссов и гегемоном всего союза эпирских племен. Даже в Молоссии существовала должность простата (греч. «заступник», «наблюдатель»), который ограничивал власть монарха по отношению к соплеменникам.

Племенные различия Пирр так и не сумел ликвидировать; мы увидим, что через несколько десятилетий после его смерти Эпир превратится в конфедерацию полунезависимых народностей. Поэтому Пирру, чтобы войти в число ведущих государей Средиземноморья, приходилось искать новые земли: то в Македонии, то в Италии и Сицилии, во время своего последнего похода — в Пелопоннесе.

В Египте Пирр увидел и бурное развитие образованности: в Александрии по совету Деметрия Фалерского, последователя Аристотеля, был создан Мусейон, своего рода научный центр, где трудились лучшие ученые греческого мира. При Мусейоне существовала Библиотека — самая знаменитая в истории античности. В александрийской Библиотеке Пирр мог прочесть всевозможную литературу по военному делу — от упоминавшихся уже нами сочинений Энея и Ксенофонта до дневника, который велся в ставке Александра Великого.

Возможно, именно по примеру последнего Пирр в будущем решит увековечить свою жизнь, ведя (естественно, при помощи секретарей) дневник и сделав историка Проксена своим придворным анналистом[44].

Сколько пробыл Пирр в Египте, точно сказать трудно. У разных современных историков встречаются различные предположения — от одного года до четырех лет.

Наиболее вероятной датой возвращения его в Эпир представляется лето 296 г. К этому моменту произошло несколько событий, которые могли подтолкнуть Птолемея к созданию в Эпире плацдарма своего политического влияния. Во-первых, умер Кассандр. Эта, скажем прямо, не самая светлая личность времен диадохов (хотя кто из новоиспеченных царей мог быть назван «светлой личностью»?), тем не менее сумела на два десятилетия сплотить вокруг себя македонян. Кассандр был полководцем, способным, как мы видели, на смелые стратегические решения, вместе с тем он обладал трезвым умом и проводил последовательную политику на раздел наследства Александра, прекрасно понимая, что идея восстановления единого государства Темеидов является утопией.

После его смерти на краткое время к власти пришел Филипп, старший сын Кассандра. Вскоре этот болезненный молодой человек также скончался, и македонское царство оказалось в руках младших сыновей Кассандра — Антипатра и Александра. Первый из них был женат на дочери Лисимаха Евридикс, а второй — на дочери Птолемея Лисандре. Все это позволяло фракийскому и египетскому царям надеяться на успешное вмешательство во внутримакедонские дела. Присутствие в Эпире благодарного Пирра было бы очень кстати для Птолемея.

Во-вторых, отношения между Птолемеем и Деметрием испортились. В 296 г., как раз когда сын Антигона осаждал Афины, близ берегов Аттики появилась значительная египетская эскадра. Хотя египтяне так и не попытались прорваться к Пирею, устрашенные флотом Деметрия (против 150 кораблей Птолемея у него было около 300 судов), этот рейд был симптоматичным знаком. Птолемей шел на открытый конфликт.

В-третьих, Птолемею, видимо, удалось сколотить антидеметриевскую коалицию: мы знаем, что в 295 г. некоторые азиатские владения Антигонида (Эфес, Кипр) оказываются совместно завоеваны царями Египта и Фракии.

За год до этого Пирр и был возвращен в Эпир (Дройзен даже высказывал предположение, что флот, появившийся близ осажденных Афин, являлся десантной эскадрой, перебрасывавшей в Эпир Пирра и сопровождавшие его наемные отряды).

В это время в Эпире по-прежнему правил Неоптолем III, сын Александра Эпирского. Мы знаем, что семейство Пирридов было шире, чем обычно думают. Так, например, после смерти Александра Македонского сатрапия Армения была отдана одному из командиров царских гипасписгов, которого также звали Неоптолемом и который утверждал, что происходит из рода эпирских царей. Вскоре последний, правда, погиб от руки Эвмена, однако нет никакой гарантии, что в Греции или на эллинистическом Востоке в это время не имелись еще какие-то возможные претенденты на престол.

Так или иначе, если эпироты и имели альтернативные кандидатуры, выбрав Пирра, они приняли наилучшее решение. Удаленность Птолемеев была гарантией автономии царства, а заинтересованность Египта в наличии противовеса македонским парям позволяла надеяться на всевозможную помощь.

Пирр вернулся на родину как соправитель Неоптолема. Вначале между его армией и отрядами, сохранившими верность Неоптолему, начались боевые действия (ход их нам не известен), однако Пирр, которому, похоже, не удался «блицкриг», начал опасаться вмешательства в эпирские дела внешних сил и предложил сопернику попросту разделить власть. Сыну Александра пришлось согласиться на это, так как после смерти Кассандра он потерял главную свою внешнеполитическую опору. К тому же одновременная власть двух царей была традиционна для многих греческих государств и не противоречила обычаям эпирских племен.

Неоптолем III едва ли был в восторге от произошедших перемен, да и Пирр прекрасно понимал, что наличие соправителя делает его власть условной. Хотя в Эпире не выработалось органов олигархического контроля над царской особой, подобных спартанским герусии или эфорату. двоецарствие могло спровоцировать жителей Эпира на создание системы, подобной лакедемонской.

Столкновение было неизбежно. Вопрос заключался только в том, кто первым нанесет удар и насколько серьезно он сможет обеспечить свое «алиби».

Празднества, которыми сопровождалось достижение соглашения между царями, послужили причиной для открытой конфронтации.

Вот как рассказывает об этом Плутарх:

«По старинному обычаю, цари, совершая в молосском городе Пассароие жертвоприношение Аресу и Зевсу, присягают эпиротам, что будут править согласно законам, и в свою очередь принимают от подданных присягу, что те будут согласно законам охранять царскую власть. Пока длился этот обряд, оба царя с многочисленными приближенными проводили время вместе, обмениваясь щедрыми дарами. Гелон, которому Неоптолем особенно доверял, дружелюбно приветствовал Пирра и подарил ему две упряжки подъяремных быков. Их попросил у Пирра Миртил, один из виночерпиев, а когда царь отказал ему и отдал быков другому, Миртил был жестоко оскорблен. Его обида не укрылась от Гелона, который, как говорят, пригласил этого цветущего юношу на пир и, за вином овладев им, принялся уговаривать перейти на сторону Неоптолема и извести Пирра ядом. Миртил сделал вид, будто одобряет замыслы Гелона и поддается на уговоры, а сам сообщил обо всем Пирру. По его приказу он представил Гелону и начальника виночерпиев Алексикрата, готового якобы примкнуть к их заговору. Пирр хотел иметь как можно больше улик готовящегося злодеяния. Так был обманут Гелон, а вместе с ним и Неоптолем, который, полагая, что идет прямой дорогой к осуществлению своего умысла, не сдержался и на радостях открыл его приближенным. Кроме того, на пиру у своей сестры Кадмеи он все выболтал ей, думая, что ни один человек их не слышит, ибо рядом с ними не было никого, кроме Фенареты, жены Самана, ведавшего стадами и пастбищами Неоптолема, которая, казалось, спала на своем ложе, отвернувшись к стене. Но она все слышала и, тайком придя на следующий день к Антигоне, жене Пирра, пересказала ей все, что Неоптолем говорил сестре. Узнав об этом, Пирр поначалу не подал виду, но во время празднества пригласил Неоптолема на пир и убил его, зная, что это одобрят самые могущественные эпироты, которые еще раньше призывали его устранить Неоптолема и не довольствоваться долее принадлежащей ему частицей власти, не пренебрегать своими природными способностями, но обратиться к великим делаем, а Неоптолема уничтожить при первом же подозрении, не дав ему времени что-либо предпринять»[45].

Повествование Плутарха явно основывается на про-Пирровой версии произошедшего, составленной Проксеном. Не надо излишне идеализировать Пирра: он и сам был способен подготовить убийство соправителя. Все остальные подробности, в том числе и мнение «самых могущественных эпиротов», могли появиться лишь потом, так сказать, в официальных коммюнике.

Однако и для Неоптолема возможность ликвидировать соперника — если предположить, что рассказанное Плутархом правда, — должна была казаться отличным выходом из положения. Молосская аристократия — а именно она и определяла настроения в Эпире — избрала Пирра своим лидером: в ситуации безвременья, которая началась после смерти Кассандра, страна нуждалась и сильном монархе. Не избавившись от соправителя, Неоптолем не мог рассчитывать на сохранение власти. Большинство подданных было недовольно им: несколько лет, во время которых он занимал престол, не вывели Эпир из состояния придатка Македонии, обеспечивающего ее связи с адриатической торговлей.

Так что празднества, связанные с фактической коронацией соправителей, действительно являлись удобным поводом для покушения на Пирра: вспомним, как часто в Древней Греции убийства совершались именно в момент скопления народа. Многолюдье позволяло скрыться непосредственным исполнителям, а «заказчику» — воспользоваться замешательством народа и настроить его на нужный убийцам лад.

Как бы то ни было, Пирр нанес удар раньше Неоптолема и сумел добиться одобрения жителями Эпира своего поступка. Объединение Эпира в одних руках оказалось своевременным делом. Кризис власти в Македонии развивался так стремительно, что уже в 295 г. Пирр получил возможность вмешаться в ее внутренние дела.

ГЛАВА VI.

ВЛАДЫКА ЭПИРА И МАКЕДОНИИ

Семейные дела Пирра. — Первое вмешательство в македонские дела. — Деметрий — царь Македонии. — Первая война Деметрия и Пирра. Поединок Пирра и Пантавха (289). — Новое вторжение Пирра в Македонию. — Пирр — царь Эпира и Македонии. Визит в Афины (287). — Керкира и Фессалия. — Война с Лисимахом. Македонская армия переходит на сторону последнего. — Пирр возвращается в Эпир (284).

Первый год единоличного правления Пирра оказался очень насыщенным. Едва расправившись с Неоптолемом, он заключил выгодный брак. Второй его женой стала Ланасса, дочь Агафокла Сиракузского, правившая Керкирой. Альянс с государем большей части западных греков, чей флот успешно оспаривал господство у карфагенян в водах, омывающих Сицилию и Ливию, был почетным и выгодным делом. А так как по условиям брачного контракта на все время замужества Керкира переходила в совместное владение царственной пары, Пирр поспешил сладить дело. Мечта эпирских властителей оказалась достигнута: торговый остров теперь обеспечивал прямые контакты с городами Италии и Сицилии.

Словно в качестве компенсации своей первой жене, Антигоне, которая уже в Эпире родила ему сына (названного, по понятным причинам, Птолемеем), Пирр построил на побережье Ионийского моря город Береникиду. Новые города в это время образовывали путем соединения нескольких близлежащих деревень, жителям которых при их переселении в новое поселение давали на несколько лет налоговые льготы. Вполне вероятным будет предположение, что постройка Беренекиды имела целью развитие городской жизни в Эпире, а также создание для его государства современной торговой и военно-морской базы. Впрочем, вполне возможно, что Пирр, пребывавший под впечатлением Александрии, попытался и у себя на родине создать нечто, подобное египетскому чуду.

Ланасса была весьма ревнивой дамой. Она еще терпела рядом с собой приемную дочь Птолемея, однако Пирр, окруживший себя но принятому его современниками-царями обычаю наложницами, быстро настроил против себя новую жену. Ланассу бесило, что Керкира не стала решающим аргументом в пользу выбора ее покоев: Пирр предпочитал ей варварских «девок» — насую княжну из северного племени пеонов и Биркенну, внучку царя тавлантиев.

Ланасса в конце концов сочла Пирра варваром, недостойным ее объятий (и ее приданого), однако ей пришлось несколько лет терпеть, прежде чем она получила удобную возможность для разрыва.

А пока что Пирр получил прекрасный повод стать одной из важнейших фигур на Балканах. В начале 295 г. Александр и Антипатр окончательно рассорились друг с другом. Античная традиция даже приписывает последнему убийство матери, которая якобы во всем поддерживала Александра.

Вместе с Антипатром в Македонии стремились к власти сторонники Лисимаха Нет ничего удивительного, что Александр почувствовал угрозу собственной жизни и бежал из страны.

Ему нужен был сильный союзник. Таким мог стать Деметрий, очевидный противник Лисимаха, обладавший значительными вооруженными силами. Правда, существовала опасность, что этот человек потребует за помощь чрезмерную плату, а придя в Македонию, по своей воле уже не захочет ее покидать. Однако Александр решил рискнуть, отправившись в лагерь сына Антигона.

В это время Деметрий, добившись капитуляции Афин, спешил использовать моральное впечатление, которое оказал на Грецию этот успех, и вел активные военные действия в Пелопоннесе. Главным его противником на полуострове была Спарта, точнее — ее царь Архидам, получивший круглую сумму из Египта и попытавшийся объединить под своим началом всех недовольных агрессией Деметрия.

Военные действия развивались удачно для сына Антигона. Он беспрепятственно проник в Аркадию и близ Мантинеи нанес поражение армии Архидама. При этом Полиоркет использовал сильный северный ветер и приказал поджечь леса, скрывавшие позиции его противника. Огонь заставил спартанцев в беспорядке ретироваться, так что следующая схватка произошла только под стенами самой Спарты.

И вновь армия Архидама была разбита. Лакедемоняне вынужденно укрылись за укреплениями своего города. Да, это так: спартанцы, многие века гордившиеся тем, что их столица была единственным греческим городом, не нуждавшимся в стенах, еще в 317–316 гг., опасаясь нападения Кассандра, построили вокруг Спарты укрепления. Македония была лакомым куском, однако Деметрий, оказавшийся на пороге громкого успеха, предпочел синицу в руках. Он пообещал Александру помощь, но в реальности не дал ему ни одного солдата.

Тогда македонский царевич отправился в Эпир. Здесь он застал единодержавное правление Пирра, уже начавшего создавать при помощи египетских советников сильную национальную армию. Эпир 295 г. разительно отличался от Эпира тех десятилетий, когда над ним явно или скрыто властвовал Кассандр.

Пирр пошел навстречу царственному просителю. Однако в качестве платы за свою помощь он потребовал присоединить к его государству значительные территории. Прежде всего он имел виды на Паравею и Тимфею — горные области на границе Эпира и Македонии, которые со времен правления Филиппа II, отца Александра Великого, фактически находились под властью македонских царей. Эти небогатые, немноголюдные земли имели важнейшее стратегическое значение. Получив их, Пирр обретал контроль над перевалами, ведущими в Фессалию и в долину Галиакмона.

К Паравее и Тимфее эпирский царь желал прибавить греческие области вокруг Амбракийского залива: Акарнаниго, Амфилохию и Амбракию. Амбракия при этом становилась его столицей.

Земли вокруг Амбракийского залива привлекали Пирра и наличием значительного экономически активного греческого населения, и богатыми городами, и, опять же, своим стратегическим положением: подобное приращение эпирской территории позволяло Пирру не беспокоиться за связи со своими всегдашними союзниками этолийцами: теперь общая граница с Этолийским союзом стала в несколько раз длиннее.

Александр не задумываясь согласился с условиями Пирра. Сговорчивость этого легкомысленного молодого человека в один день сделала Эпир одним из крупнейших государств Балкан, уже готовым к борьбе за гегемонию в греческом мире.

Получив от Александра необходимые гарантии, Пирр поднял эпирское ополчение и, перемешав его с отрядами, привезенными из Египта, выступил в Македонию (см. карту № 5). Характерно, что в Македонию двинулись далеко не все наличные эпирские войска. Значительные отряды были выделены для немедленного занятия областей, великодушно пожертвованных Александром.

Нам не известен маршрут похода Пирра в 295 г. Мы знаем лишь, что наступление эпирских войск было для Антипатра неожиданным. Он бежал во Фракию к Лисимаху, а Пирр, овладев равнинной Македонией без единой крупной стычки, начал осаду городов, защищаемых отрядами Антипатра.

Неожиданность похода, ставшая залогом его успеха, подсказывает, что Пирр ворвался в Македонию, используя самую короткую дорогу. Такой дорогой является путь из Тимфеи, в центральной части которой находится стратегически важная система долин, образованных верховьями Аоя, Аратфа, Пеиея, к проходам в Перребии и Элимии (именно их в 317 г. защищал Полиснерхонт). Тот, кто контролировал Тимфею, оказывался хозяином горного массива на границе Перребии и Элимии (Линконские горы), то есть Македонии и Фессалии. Отсюда он мог идти либо на север, в долину Галиакмона, либо на юг, в долину Пенея.

Стратегическая важность этого массива может быть подтверждена примером из более поздней истории. Во время II Македонской войны римляне несколько лет (201–199 гг.) пытались организовать наступление на Македонию с северо-запада, из района Аполлонии и Эпидамна, уже оккупированных ими. Именно сюда перебрасывались войска из Италии и Сицилии. Однако эта война превратилась в серию грабительских набегов (самым значительным из которых был набег консула Публия Сульпиция, достигшего в 200 г. через Орестиду горных районов Элимии), а также небольших, главным образом кавалерийских, стычек.

Чтобы нанести удар в самое сердце державы Филиппа V (кстати, потомка Антигона Одноглазого и Деметрия Полиоркста), знаменитый римский полководец Тит Квинкций, избранный в 199 г. консулом и получивший в качестве провинции Македонию, принимает иной стратегический план. Он делает своей базой Керкиру и привлекает на свою сторону значительное число эпирских кланов. Прежде всего он старается овладеть долиной реки Аой, чтобы получить доступ к указанному нами стратегическому району.

Филипп V, прекрасно понимавший важность этого пути в свое царство, попытался удержать римлян близ Антигонии — города, расположенного перед теснинами в среднем течении Аоя. После длительной позиционной борьбы Титу Квинкцию (не без помощи местных жителей) удалось найти тропы, ведущие в тыл македонян, — и те были вынуждены ретироваться.

В результате римляне проникли в Тимфею, а оттуда — в горный кряж, разделяющий Перребию и Элимию. Вскоре в их руках оказалась Фессалия, и Филипп в 197 г. при Киноскефалах был вынужден принять генеральное сражение, проигрыш которого означал поражение Македонии в этой война

Тит Ливий в своей «Истории Рима от основания города» как раз при описании похода Тита Квинкция упоминает местность под название «Пирров лагерь», находившуюся как раз там, где течение Аоя образует границу Молоссии и Тимфеи. Это место было очень удобно для создания военной базы, из которой эпирский царь легко достигал Линконского массива, а также мог отправиться в cropoiry Аполлонии и своих друзей тавлантиев, через землю которых, напомним, шло северное стратегическое направление военных действий с Македонией. Из данной местности, судя по всему, Пирр и организовывал большинство своих походов в соседнюю страну.

В 295 г. ему, однако, так и не удалось овладеть Македонией полностью. Лисимах в это время был занят длительной войной с северными варварами (гетами), которая шла в долине Истра (Дуная), и не мог оперативно перебросить войска на помощь Антипатру. Тогда он попытался остановить наступление Пирра при помощи хитрости. В лагерь эпирского царя было отправлено подложное письмо, якобы написанное Птолемеем. В нем от имени египетского царя Лисимах советовал Пирру прекратить войну, взяв у Антипатра в качестве отступного 30 талантов.

Пирр сразу понял, что письмо — подложное. Оно начиналось: «Царь Птолемей приветствует царя Пирра» вместо «Отец приветствует сына» (именно так Птолемей I обращался к кипрскому царю). Однако Пирр остановил военные действия. Плутарх рассказывает об этом так, будто эпирский царь сделал это скрепя сердце. Действительно, еще несколько недель, и вся Македония была бы в его руках.

Но вот вопрос смог бы он ее удержать? Рано или поздно Лисимах вернулся бы из похода против гетов и Пирр оказывался вовлечен в войну с одним из самых могущественных правителей того времени. А ведь на юге оставался Деметрий, как раз в это время быстрым маршем двигавшийся через Истм.

Таким образом, подложное письмо стало удобным поводом для избавления от щекотливой ситуации. Пирр «отработал» свои обязательства перед Александром. Тот овладел значительными землями в центральной Македонии и мог вести переговоры со своим братом о разделе царства.

Вскоре состоялся конгресс, на котором Александр и Антипатр легко договорились о границах своих уделов. Пирр должен был выступить гарантом этого договора.

Едва ли ему нравилась эта роль: во-первых, она лишала его права претендовать на приращение принадлежащих ему земель за счет Македонии, а во-вторых, вынуждала вступить в борьбу с Деметрием и Лисимахом, так как ни тот, ни другой в конечном итоге не были довольны произошедшим и могли попытаться изменить ситуацию в Македонии в свою пользу.

И вновь нашелся повод для уклонения от излишних обязательств. В самом начале ритуала жертвоприношения, которое должно было скрепить достигнутое соглашение, одно из трех жертвенных животных неожиданно издохло. Хотя большинство присутствующих рассмеялись и призвали привести нового барана, Пирр воспользовался этим, чтобы отказаться от немедленной ратификации договора. Он надел маску крайнего ревнителя обрядовых правил: смерть животного означает нежелание богов признавать нынешнее соглашение. Плутарх говорит, будто его личный прорицатель, Теодот, успел шепнуть Пирру на ухо, что произошедшее указывает на скорую гибель одного из царей.

В конце лета 295 г. Пирр вывел свои войска из Македонии. Он сделал это вовремя, так как в то же самое время отряды Деметрия появились на юге Фессалии.

Сын Антигона был разъярен. В момент его наивысших успехов в Пелопоннесе он узнал о катастрофе в своих восточных владениях. Отряды Лисимаха взяли Эфес, а Птолемей разбил эскадру, оборонявшую побережье Кипра, высадил на этом острове десантный корпус и занял все кипрские города, кроме Саламина. Да и последний уже находился на грани капитуляции.

Изменения в Македонии были еще одной причиной для беспокойства. Кризис власти развивался там настолько быстро, что на севере Балкан могла сложиться крайне неприятная для Деметрия ситуация: либо Лисимах, либо Пирр, воспользовавшись слабостью Македонии, могли оккупировать ее и полностью заблокировать Деметрия в Греции.

Сын Антигона не мог допустить этого. Пока Лисимах находился далеко от театра военных действий, Деметрий хотел ворваться в Северную Грецию, чтобы получить хоть что-то от македонского пирога.

Едва проводив Пирра, Александр был вынужден разбираться с очередным своим «другом». Неизвестно, какие обещания македонский царь давал Деметрию во время пребывания в Пелопоннесе, но формально теперь он не был должен ничего: Александр обошелся без его помощи.

Деметрий уже достиг города Дий на юге Македонии. Здесь его встретил Александр и любезно поблагодарил за желание оказать дружескую услугу. Притворно поздравив сыновей Антипатра с достижением согласия, Деметрий повернул назад Александр согласился сопровождать его в Фессалию, не догадываясь о замысле своего «покровителя».

Между тем Деметрий стремился подальше выманить македонского царя от его столицы. Достигнув Лариссы, армии расположились на отдых. По мнению Плутарха, Александр задумал избавиться от Деметрия и сам готовил покушение на него. Однако и в этом случае жертва нанесла удар первой. После одного из пиров охранники Деметрия убили Александра и отправили на тот свет всех его приближенных Плутарх говорит. «Как сообщают, один из македонян, умирая, сказал, что Деметрий опередил их всего лишь на один день».

Убийство Александра было воспринято его армией равнодушно. Главное, чего боялись македоняне, это не обрушит ли на них Деметрий репрессии. Узнав, что он всего лишь стремился спасти свою жизнь (очередная официальная информация, о степени истинности которой мы судить не можем, но которая с облегчением была встречена обеими сторонами), тс провозгласили Деметрия своим царем и предложили ему выступить против Антипатра.

Деметрий не ломался и в несколько переходов достиг македонской столицы. Его пропаганда работала на полных оборотах: македонянам напоминали, что Антипатр — матереубийца, что Кассандр совершил тяжкие преступления против семейства Александра Великого, что правление этого семейства превратило страну в вассала — кто бы мог подумать! — Фракии и Эпира, что Деметрий — как раз тот царь, который ином» сделает Македонию великой…

И македоняне с восторгом встречали сына Антигона. Никто не оказывал ему сопротивления, Антипатр опять бежал к Лисимаху, так что осенью 295 г. Пирр получил в соседи своего бывшего друга и покровителя. Правда, теперь они были врагами.

Впрочем, произошли события, которые вынудили Деметрия отложить выяснение отношений с Эпиром. Капитулировал Саламин на Кипре, и в руки Птолемея попала Фила, супруга новоиспеченного македонского царя, а также их дети. Поскольку Деметрий имел в качестве заложницы вдову убитого им Александра, дочь египетского государя, Птолемей с почетом отправил Филу и все ее семейство в Пид1гу.

В свою очередь, Деметрий отпустил вдову Александра и не начал немедленных военных действий против Пирра — очевидного ставленника Птолемея.

С другой стороны, вскоре в Средней Греции началось освободительное движение воспользовавшись появлением отряда спартанского кондотьера Клеонима, против Деметрия восстали Фивы. Опасаясь утерять контроль над путями, ведущими в сторону Истма, Деметрий быстро направил свою армию к Фермопилам и, обнаружив проход незанятым, вторгся в Беотию. Вскоре Фивы были окружены и подвергнуты правильной осаде. На Деметрия всегда работали лучшие инженеры и механики. Вот и сейчас они возвели огромные осадные башни, установили тараны, камнеметы — и город капитулировал.

Одновременно Деметрий подавил попытку восстания в Афинах. Победа позволила ему поставить в главных городах Средней Греции свои гарнизоны и администраторов, надзиравших не только за внешним курсом его вассалов, но и за внутриполитической деятельностью партий. Как говорит Дройзен, «и сущности, Афины стали теперь провинциальным македонским городом».

* * *

Первое открытое столкновение Деметрия и Пирра произошло только в 291 г. Мы не знаем, чем был занят Пирр до этого времени. Поскольку его правление зависело от благорасположения эпиротов, он должен был чередовать меры по укреплению власти с популистскими действиями. Присоединение греческих земель вокруг Амбракийского залива и старинных эпирских провинций принесло ему славу. Однако народная память коротка, так что Пирру наверняка приходилось непросто. Упрочить его положение могла победа, желательно не бескровная, как это произошло в случае с восстановлением на престоле Александра. Чтобы стать не просто авторитетным, но обожаемым государем, Пирр должен был победить кого-то из царей, а еще лучше — одолеть его в поединке.

Но вот наступил 291 год, начавший новую серию столкновений на Балканах. Первым выступил Деметрий: на этот раз объектом его вожделения стала Фракия. Лисимах все еще воевал в долине Дуная с Дромихетом, царем гетов, причем воевал крайне неудачно. Северные варвары избрали тактику, которая некогда принесла скифам победу над армией персидского царя Дария: они заманили войско фракийского царя на равнину, а затем окружили его многочисленными отрядами конных лучников. Постоянно обстреливаемая варварами, лишенная возможности добывать воду и продукты питания, армия Лисимаха начала разлагаться, и тот в конце концов был вынужден капитулировать.

Деметрий решил воспользоваться ситуацией во фракийском царстве и весной-летом 291 г. сосредоточил свою армию в окрестностях Амфиполя. Целью его похода был Фракийский Херсонес и, в первую очередь, Лисимахия. В случае, если бы Лисимах задержался в плену у гетов, он вполне мог потерять царство.

Дромихет тем не менее решил, что побежденный им царь Фракии будет куда более покладистым южным соседом его государства, чем энергичный и непредсказуемый Деметрий. Он заключил с Лисимахом мирный договор и отпустил его вместе со штабом и ближайшими друзьями.

Фракийский царь поспешил в столицу, надеясь успеть организовать ее защиту до прибытия македонян. Но его опасения были напрасны: Деметрий, едва перейдя границу, повернул назад. В Греции вновь начиналось восстание.

В очередной раз эпицентром его стали Фивы. Но на этот раз беотийцы сумели заручиться заморской поддержкой: Египет наверняка не хотел объединения в руках Деметрия и Македонии, и Греции, и Фракии.

Фивы должны были стать стратегической ловушкой для македонян. Едва Деметрий прошел со своими войсками в Среднюю Грецию, Пирр неожиданно вторгся в Фессалию и с севера перекрыл Фермопильский проход. Сколько войск ему удалось сосредоточить для этого броска, сказать трудно: наверняка какие-то силы были отправлены и в Этолию — на тот случай, если Деметрий решит в ответ на действия эпирского царя нанести удар по Молоссии прямо через Беотию и Этолию[46].

Главный расчет наверняка делался на брожение среди македонян: высокомерие Деметрия уже успело настроить против него новых подданных. Достигнув успеха, этот человек быстро поддавался уверенности, что уж теперь-то он обеспечил славное будущее, и легкомысленно отмахивался от всяческих проблем. Деметрий был убежден в своей богоизбранности, в способности при любой неудаче упасть, словно кошка, на четыре лапы…

И такое восстание произошло — но лишь спустя два года. Пока что Деметрия терпели — или боялись. Нужен был какой-то большой провал, чтобы македоняне покинули его.

Узнав о выступлении Пирра, македонский царь оставил под стенами Фив своего сына, Антигона Гоната, с блокадным корпусом и бросил большую часть своей армии на Фермопилы.

Поскольку расчет на восстание не оправдался, Пирр решил не вступать в сражение со страшным противником. Он быстро отвел свою армию за эпирскую границу. Деметрий не последовал за ним, считая, что в первую очередь необходимо довести до конца осаду Фив. Он оставил в Фессалии 11 000 пехотинцев и всадников, которые должны были охранять дороги, ведущие в Македонию, с остальными же войсками вернулся в Беотию.

Осада Фив, продолжавшаяся с осени 291 по весну 290 г. стала одним из самых известных военных событий в истории войн диадохов. Как и пятнадцать лет назад, при осаде Родоса, Деметрий не жалел сил и средств для создания осадных сооружений. Им была воздвигнута огромная передвижная башня, начиненная метательными орудиями, снабженная таранами и перекидными мостиками, благодаря которым можно было доставлять на стены штурмовые партии. Верхние ее этажи возвышались над укреплениями Фив, что давало возможность простреливать прилегающие к стенам улицы. Сама по себе башня была настолько укреплена, что являлась своеобразным фортом, который невозможно было взять или разрушить неожиданной вылазкой.

Однако для ее передвижения требовались огромные усилия: тысячи людей под прикрытием переносных щитов расчищали и разравнивали местность, другие тысячи дюйм за дюймом придвигали се к городу. На прохождение 600 шагов понадобилось два месяца.

Параллельно Деметрий оказывал постоянное давление на линию укреплений фиванцев. Его отряды то в одном, то в другом месте подступали к стенам. Преимущество македонского царя в живой силе было настолько велико, что он мог не жалеть крови своих воинов. Говорят, Антигон Гонат попытался вразумить своего отца, говоря, что тот только напрасно губит храбрых воинов. В ответ на это Деметрий с царственным цинизмом заявил, что павшие не требуют довольствия.

Следует отмстить, что и сам македонский царь ходил на приступ, даже был ранен. Казалось, он шантажировал свою судьбу, требуя от нее либо совершенного успеха, либо смерти в бою.

Боги в очередной раз поддались на его шантаж. Когда осадная башня оказалась близ линии укреплений, Фивы капитулировали. На этот раз победа казалась впечатляющей и окончательной. Хотя Деметрий не разрушил Фив, как это когда-то сделал Александр Великий, отныне они оказались под абсолютным его контролем.

Следующим шагом была расправа с Пирром Деметрий болезненно воспринял его прошлогоднее вторжение в Фессалию. Деидамия к тому моменту была уже мертва и никакие родственные узы не связывали бывших друзей.

Зиму 290/89 г. Деметрий провел в Македонии, готовя кампанию против Пирра и этолийцев. Ему вновь сопутствовало везение: Ланасса окончательно рассорилась с Пирром и вернулась на Керкиру. Поскольку Агафокл, этот старый сиракузский монарх, был еще жив, Пирр не решился предпринять против нее что-либо. Между тем Ланасса предложила Деметрию стать его женой, чтобы, во-первых, защитить свой удел, а во-вторых, отомстить брошенному ею мужу.

Агафокл также оказался настроен против Пирра. В 289 г. он и Деметрий обменялись посольствами — и македонский царь, похоже, всерьез подумывал о том, не сможет ли он претендовать на наследство Агафокла после скорой смерти последнего.

Так или иначе, но Пирр и этолийцы оказались предоставлены сами себе.

Весной 289 г. вспыхнула давно ожидавшаяся война. Начал ее Деметрий вторжением в Этолию: с одной стороны, чтобы лишить Пирра его союзника, с другой же — чтобы выманить его из оборонительных позиций в Тимфее.

Мы не знаем, по каким дорогами Деметрий вошел в Этолию. Существовало два возможных направления удара. Первый — из южной Фессалии и Фтиотиды через опасные горные дороги (впрочем, проходимые для армии, особенно если ей не будет оказано упорного сопротивления). Второй — из Беотии через Фокиду и Дориду: здешние пути были значительно лучше.

Плутарх сообщает, что зимой 290/89 г. в Македонии зрело недовольство из-за постоев армии Деметрия, которую он, следовательно, вернул сюда из-под Фив. Можно думать, что весной 289 г. он, стараясь не терять времени, вторгся в Этолию через Фессалию. Но не менее вероятно, что наступление на союзную Эпиру землю тачалось с подготовленных баз в Средней Греции.

Так или иначе, этолийцы не сумели остановить Деметрия. Они оставили свои селения, укрывшись в горах, и начали партизанскую войну. Македонский царь решил на этот раз не ограничиваться опустошением края, оставив в Этолии большой корпус под командованием своего испытанного стратега Пантавха. Остальная часть армии во главе с Деметрием вторглась в Эпир.

К этому моменту Пирр уже перебросил армию на юг своего царства. Он не мог оставить этолийцев в беде и потому, переправившись через Аой, вошел в их земли. С ним явно были все войска, которые Пирр только мог собрать в Эпире. В борьбе с Деметрием им могла помочь только предельная мобилизация всех сил и отчаянная отвага.

Македонский царь знал о прибытии Пирра и сам шел ему навстречу. Однако то ли проводники запутались в этолийских долинах, то ли разведка у армий — по печальному греческому обычаю — отсутствовала, то ли противники в последний момент решили избежать прямого столкновения, но армии разминулись. Пока Пирр углублялся в Этолию, Деметрий перешел эпирскую границу и начал опустошение ее прибрежных областей. Он предполагал, что Пантавх задержит его противника, сам же хотел преподнести Пирру урок, который навсегда отбил бы у него охоту тягаться силой с царем Македонии. Вскоре к эпирскому побережью подошел флот, высланный Ланассой. Деметрий переправился на Керкиру и пышно отпраздновал свадьбу с дочерью Агафокла.

Совмещая полезное и приятное, Деметрий совершенно не заботился о том, что происходит у него в тылу. А там Пирр столкнулся с Пантавхом: не разобравшись с ним, эпирский царь не мог преследовать армию Деметрия. Едва ли битва с македонским корпусом произошла сразу после перехода Пирра через Ахелой: мы видели, что Деметрий имел достаточно времени для опустошения Эпира и даже для переправы на Керкиру. Следовательно, войска какое-то время маневрировали: Пирр старался присоединить к себе разрозненные отряды этолийцев. Наконец, где-то в центральной Этолии, произошло решающее сражение.

К величайшему сожалению сведения об этой битве еще более отрывочны, чем о сражении при Ипсе. Основу войск составляла пехота: прекрасные македонские фалангиты и гипасписты, греческие пельтасты на стороне Пантавха, эпирские педзетеры, обученные и вооруженные по македонскому образцу у Пирра. Конница не упоминается — в узких этслийских долинах ей трудно было развернуться.

Армии быстро сошлись врукопашную. Долгое время на поле боя царило полное равновесие если эпироты и превосходили корпус Пантавха численностью, то македоняне, гордые славой своих отцов, не могли допустить и мысли о том, что их недавние вассалы смогут одолеть лучшие в мире войска. На место павших вставали новые воины: фаланги сходились грудь с грудью — но лишь для того, чтобы быть отброшенными назад встречным ударом и, собравшись с силами, снова атаковать врага.

Как и во многих случаях, перелом в сражение мог внести какой-то неожиданный фактор. И Пирр, и Пантавх понимали это. Македонский стратег решил прибегнуть к традиционному способу: он начал громко вызывать на бой эпирского царя. Окруженный своими друзьями и телохранителями Пантавх двигался вдоль рядов сражающихся, разыскивая Пирра

Тот понял, что наступил «момент истины». Хотя Пантавх был известен как энергичный военачальник и прекрасный воин — лучший «поединщик» из всех стратегов Деметрия, — Пирр знал, что не имеет права отказываться от схватки. Иначе эпирские воины будут сомневаться в его отваге и в праве быть их царем.

Призывая на помощь Ахилла, своего легендарного предка, Пирр приказал воинам первых рядов расступиться и появился перед Пантавхом Оба военачальника были экипированы в прочные, но удобные доспехи, приспособленные именно для пешей схватки.

Вначале поединщики метнули легкие копья, но оба отразили их щитами. После этого, обнажив мечи, бросились друг на друга. Как фехтовальщики, полководцы оказались достойны друг друга. Они не страшились ран, но вместе с тем не только отважно нападали, но и умело защищались, уклоняясь от ударов.

В полном согласии с искусством фехтования того времени, они стремились поразить незащищенные части тела противника. Первым это удалось сделать Пирру: он ранил Пантавха в бедро. Правда, почти в тот же момент меч македонянина оставил глубокую отметину на его правой руке. Из ран хлестала кровь, но военачальники словно не замечали ее, не обращали внимания на боль.

Пирр теперь едва ли мог наносить мощные удары, зато рана на бедре лишила Пантавха подвижности. Это и сыграло главную роль в исходе поединка. Пирр в конце концов сумел достать мечом полоску кожи на шее между шлемом и доспехом — это был искуснейший выпад! Пантавх pyxiryA на землю, но, когда Пирр уже готовился добить его, телохранители македонского стратега, до этого не вмешивавшиеся в поединок, устремились на эпирского царя и буквально вырвали из его рук тяжелораненого военачальника.

Моральное впечатление от поражения Пантавха оказалось очень сильным. Макдоняне заколебались, а эпироты, увлекаемые друзьями царя, утроили свои усилия. В результате строй противника был прорван и воины Пантавха начали разбегаться, бросая свое тяжелое оружие. Однако горная местность позволила привычным к ней эпиротам догнать их, многих перебить, а 5000 человек взять в плен.

Пирр стал по-настоящему знаменит. Победа была добыта не каким-то тактическим ухищрением, но руками эпирского царя в буквальном смысле этих слов. Вера в Пирра его армии и народа стала отныне безграничной; даже опустошение Эпира войсками Деметрия не ставили ему в вину. Солдаты дали своему вождю прозвище Орел (греч. Аэт)[47], которое Пирр носил с гордостью.

После победы эпироты предоставили этолийцам окончательно очистить свою страну от македонян, а сами вернулись на родину.

Деметрий оказался в сложном положении. Лучшая часть его войска была разбита, остальные отряды разбросаны. Он спешно покинул Керкиру и приказал своим подразделениям уходить в Македонию. Подробности этой части кампании 289 г. вновь нам неизвестны. В конце лета мы застаем Пирра восстановившим контроль над всей территорией своего царства, а разболевшегося Деметрия в Пидне. Болезнь его была вызвана излишествами, сопровождавшими бракосочетание с Ланассой, и расстройством из-за неудачи, действительно ставшей началом заката счастливой звезды этого великого человека.

Узнав о болезни своего врага, Пирр решил отомстить за разорение Эпира. Его армия быстро перешла границу и по проторенному маршруту вторглась в Македонию. Поначалу Пирр ограничивался грабежом селений, поджогом имений, принадлежавших Деметрию, взиманием контрибуций с небольших городов. Однако, к его великому удивлению, многие македонские гарнизоны и отдельные отряды стали переходить на его сторону. Когда Пирр разбил свой лагерь на границе Эмафии, т. е. В1гутреннсй Македонии, местные воины стали толпами приходить к нему и наниматься на службу. Эпирский царь понял, что победа над Пантавхом взбудоражила македонян и он может рассчитывать на нечто большее, чем просто добыча. Выступив из лагеря, вскоре он был уже под Эгами, древней столицей македонских царей.

Только теперь Деметрий очнулся. Его полководцы сумели сосредоточить сохранившие верность части и перекрыть дорогу в прибрежные земли царства. Едва почувствовав облегчение, к армии присоединился Деметрий. Он открыл свои сокровищницы и набрал новых солдат взамен перешедших на сторону врага. После этого все еще страшный царь Македонии выступил на Эги.

Пирр не стал вступать в сражение: можно думать, что в его походе участвовали лишь подвижные отряды эпиротов. Македонян, перешедших к Пирру на службу, было недостаточно для того, чтобы создать фалангу, равную деметриевой.

Эпироты начали отступать к горам. Деметрий устремился за ними со всей своей армией. Поскольку эпироты тащили за собой обоз с награбленным имуществом, македонскому царю удалось догнать их. В предгорьях Элимии его конница отрезала замыкающие отряды Пирра, оттеснила от горных проходов, а затем подоспевший Деметрий уничтожил их. Благоразумный Пирр предпочел увести на родину большую часть своего войска. Хотя в конце похода он потерпел чувствительную неудачу, поведение македонян осенью 289 г. стало для него хорошим признаком

Во всяком случае, Деметрий не решился продолжать войну с Эпиром Зимой 288 г. между ним и Пирром был заключен мирный договор — эпирский царь был вынужден признать брак Деметрия и Ланассы, то есть отпадение Керкиры, однако за ним сохранялось все остальное царство, в том числе и горные проходы, ведущие в Фессалию и Македонию.

* * *

Деметрий, наткнувшись на упорное сопротивление эпиротов, решил кардинально поменять свою политику. Мир с Пирром можно расценивать как признание им поражения, а можно — и как желание обеспечить свой тыл перед началом грандиозного предприятия, которое македонский монарх задумывал уже давно — вероятно, сразу после известия о капитуляции Саламина на Кипре.

Он хотел вернуть владения своего отца, утерянные после Ипса, а при возможности — повторить поход Александра. Десятилетняя борьба, которая сделала его хозяином Греции и Македонии, позволила ему собрать в своих руках фантастические финансовые и людские ресурсы. Он по-прежнему щедро расплачивался с наемниками и слыл удачливым предводителем, потому к нему на службу шли пираты, бандиты, кондотьеры, просто неудачники, надеявшиеся под стягом царя Македонии сколотить себе состояние. Помимо этого он мог заставить Коринфский союз и Македонию провести настоящую мобилизацию, поставив в его армию тысячи гоплитов и, что было не менее необходимо, гребцов для флота

Приготовления к походу начались сразу после заключения мира с Пирром. Вырубались древние леса, и в главных верфях государства Деметрия — Коринфе, Пирее, Халкиде и Пидне — строилось просто-таки космическое число кораблей. Согласно античным историкам, одних военных судов Деметрий заложил 500, в том числе и огромные корабли-«дредноуты» с 15 и 16 рядами весел. По-настоящему подготовить древесину для такого числа судов, равно как и проконтролировать их качество, времени не было. Но царь Македонии полагал, что уже одним своим количеством они подавят любое сопротивление на море. (Правда, Плутарх превозносит большие суда македонского царя, утверждая, что, в отличие от гигантских кораблей тех же Птолемеев, их можно было не только показывать на параде, но и использовать в бою.)

Армию, готовую к отплытию на восток, в древности оценивали в 110 000 человек, в том числе 12 000 всадников. И здесь упор делался не на качество, а на количество. Впрочем, Деметрий полагал, что ни один из его противников не сможет выставить полевую армию, подобную этой. После первого же успеха он мог призвать солдат противника перейти на его сторону, компенсируя все свои потери за счет врага.

Если цифры, приводимые древними историками, реальны, то вместе с экипажем судов и армейскими «тыловыми службами» Деметрий должен был собрать более 300 000 человек. Для Балкан, уже истощенных оттоком населения в основанные Александром Великим колонии, уходом энергичных молодых мужчин в наемные армии восточных государей, это была чрезмерная нагрузка. В армию и флот Деметрия должен был идти каждый третий взрослый мужчина с подконтрольных ему территорий: процент, сопоставимый со временами Великой Отечественной войны…

Естественно, подобная мобилизация вызывала недовольство. Однако до поры до времени оно ограничивалось разговорами да попытками саботажа, которые пресекались властью.

Поскольку быстро подготовить такую экспедицию было невозможно, цари, правившие эллинистическим востоком, вновь, как и в 303 г., получили стратегическую фору. Опять внешний враг вызвал их объединение, создание последней настоящей коалиции в истории эллинистических государств. Лисимах Фракийский, Птолемей Египетский и Селевк Сирийский находились в сложном положении, так как не могли заранее знать, чья территория станет объектом первого нападения Деметрия. Более или менее очевидным казалось, что он попытается отбить Кипр и уже с этой великолепной стратегической базы предпримет дальнейшие действия. Птолемей укреплял дельту Нила и подступы к Александрии, Селевк — города на сирийском побережье; Лисимах вообще снес Эфес и построил несколько в стороне от него город Арсиною, который постарался обнести неприступными стенами.

Однако этого было мало. Лучший способ обороны — нападение, а союзники имели к тому достаточные ресурсы.

Было решено вновь перенести войну на территорию противника. Лисимах концентрировал войска в европейской части своих владений. Египетский флот, уже почти восстановивший свою гегемонию на востоке Средиземного моря и, что важно, в Эгейском бассейне, появился близ греческих берегов. Появление египтян для греков означало призыв к восстанию. Лишь дипломатическое искусство Антигона Гоната удерживало Элладу под властью Деметрия. И наконец союзники обратились к Пирру с предложением нанести в решающий момент удар в спину их врага. В случае успеха ему была обещана Македония (или большая ее часть), а значит, превращение молосского царя в главу одной из сильнейших держав Европы.

Искушение было слишком велико. Подогреваемый прежней благодарностью к Птолемею, памятью о недавнем успехе в войне против Деметрия, а главное, неожиданным поведением македонян во время его похода 289 г., Пирр согласился.

Македонский государь чувствовал, что вокруг него начинает затягиваться петля. Дабы не подвергать свои балканские владения угрозе, он решил нанести превентивный удар. Ближайшим врагом Деметрий счел Лисимаха. В начале 287 г. будущая Восточная армия стала концентрироваться на границе с Фракией. В случае разгрома Лисимаха царь Македонии мог бы предпринять комбинированное наступление на владения противников: флот направился бы к Кипру, а сухопутная армия, следуя примеру Александра Великого, переправилась бы через Геллеспонт.

Но до боевых действий с Фракийским царством дело вновь не дошло. В события вмешался Пирр. В очередной раз он беспрепятственно прошел через Линконский массив и вторгся в Элимию. Официальная эпирская пропаганда освятила это событие вещим сном, приснившимся царю: Пирру явился сам великий Александр, который приветствовал его, хотя лежал на ложе совершенно больной и, казалось, не мог даже подняться. Он обещал помочь Пирру своим именем, после чего неожиданно сел на боевого коня и отправился в путь впереди эпирского войска.

На этот раз с Пирром были не только подвижные части, но и линейные войска. Первое сопротивление эпиротам оказал город Бероя. Пирр был вынужден штурмовать его, зато, захватив крепость, разбил под ее стенами лагерь, получив прекрасную позицию прямо в центре Македонии. Отдельные его подразделения доходили до моря, опустошая окрестности Пидны. Другие легкие эпирские части угрожали Эгам и Пелле — древнейшим македонским городам.

Призывая проклятья богов на голову Пирра, нарушившего договор, Деметрий оставил в Амфиполе часть сил, остальные же направил к Берое. Он знал уже о том, что разношерстная армия волнуется, и опасался, как бы она не перешла на сторону фракийского царя, чья мать была македонянкой и кого солдаты могли счесть своим. С этой точки зрения Пирр казался ему менее опасным

Однако это оказалось роковой ошибкой. Едва Деметрий разбил лагерь близ позиций Пирра, множество македонян, уже перешедших на сторону эпирского царя, явились в его расположение и стали расхваливать молосского монарха. По их словам, он единственный сочетал в себе доблесть Александра с царственным великодушием, милостью и простотой в отношении тех, кто был ему верен.

Большинство македонян, входивших в армию Деметрия, стали сами восхвалять Пирра. Им надоело деспотичное, претенциозное правление сына Антигона, вечно обуреваемого безумными проектами. Для того чтобы сторонники Пирра могли узнавать друг друга, они, по примеру эпирского царя, нацепили дубовые ветви себе на головы.

Некоторые осмелились пробраться в царскую палатку и объявить Деметрию, что тот должен сложить с себя царские регалии, передав их молоссу. За какие-то сутки армия настолько прониклась отвращением к Антигонидам, что даже Деметрий, вечно витавший в облаках, понял серьезность положения. Ему пришлось переодеться македонским пастухом (темный широкий плащ, широкополая шляпа) и бежать из лагеря. За любовь к помпезным нарядам и манерному поведению Деметрия за глаза называли «трагическим актером», но теперь именно способность к перевоплощению спасла ему жизнь.

Едва солдаты Деметрия узнали, что их вождь бежал, они тут же бросились к его шатру и разграбили его. Чтобы царское имущество не было потеряно, Пирр был вынужден ввести в лагерь македонян свои части. Вскоре порядок был восстановлен и сходка македонских солдат, взявшая на себя функции войскового собрания, объявила Пирра своим царем

Деметрий надеялся, что другие отряды, находившиеся в Македонии, сохранят ему верность. Однако корпус, стоявший близ Амфиполя, капитулировал перед Лисимахом, а все другие гарнизоны с радостью приветствовали избрание Пирра.

Тогда Деметрий был вынужден бежать в Деметриаду — город на юго-востоке Фессалии, где стояли части, не замешанные в движении сторонников Пирра. Как рассказывают греческие историки, узнав о несчастье своего мужа, Фила, находившаяся в Деметриаде, приняла яд.

Положение в Фессалии также было тревожным Свергнутый с престола монарх даже не решился оставаться в Деметриаде. Вновь переодетый в простолюдина, он направился дальше на юг, в свои греческие владения. Здесь Антигон Гонат в очередной раз проявил свои задатки государственного мужа: лишь Афины, узнав о событиях близ Берои, поднялись против Деметрия и изгнали его сторонников из города, правда, так и не сумев освободить свои гавани, Пирей и Мунихий. Антигон как раз собрал армию, с которой он собирался выступить в Фессалию, когда в его лагере появился отец.

Стремясь сохранить в своих руках хотя бы Элладу, Антигониды направились к Афинам Они собрали всего 10 000 солдат, но этого корпуса оказалось достаточно, чтобы вскоре поставить афинян в сложное положение. Во время восстания в городе не было достаточных запасов продовольствия, и, хотя многие государства пообещали афинянам помощь — даже Спарток, царь далекого Боспора Киммерийского, направил им 15 000 медимнов хлеба, — не совсем ясно, как эти караваны могли добраться до Афин, если отряды Деметрия прочно удерживали гавани.

Необходимо было срочное вторжение извне Птолемей, Аисимах, Селевк, хотя и обещали поддержку, были слишком далеко. Оставался Пирр.

Именно к нему направилось афинское посольство. Новый царь Македонии ответил согласием, поскольку получал в свои руки прекрасный повод для вмешательства во внутригреческие дела. Его армия — в массе своей составленная из оставивших Деметрия македонян — направилась в Аттику. У нас нет никаких свидетельств о сопротивлении, оказанном Пирру отрядами Антигонидов. Даже Фермопилы не были заблокированы. Могло показаться, что в Грецию вступал новый ее гегемон.

Но Пирру не суждено было сполна использовать свой триумф при Берое. Первое разочарование ожидало его еще до начала похода. Лисимах занял Амфиполь и потребовал своей доли от македонского пирога. Едва ли это предусматривалось предварительными соглашениями, так что можно понять раздражение эпирского царя. Тем не менее он проявил осторожность, и в руки фракийского царя перешла Мигдония — область, лежащая между Амфиполем и рекой Аксий. Аппетиты Лисимаха не просто раздражали Пирра, они должны были его насторожить. Царь Фракии явно ждал лишь удобного случая, чтобы попытаться овладеть всем бывшим государством Кассандра. Поэтому во время похода в Грецию Пирр не имел права на риск

Новая разочаровывающая весть ожидала государя молоссов уже в Средней Греции. Афиняне, пользуясь приближением его армии, вынудили Деметрия пойти на переговоры и в конце концов снять осаду. Антигониды отвели войска в афинские гавани и на Истм: они также заняли выжидательную позицию, готовые и к упорной обороне, и к контрнаступлению, если Пирр совершит какую-то ошибку.

Новый царь Македонии должен был почувствовать эфемерность своей власти и се зависимость от настроения полученной в наследство от Деметрия армии. Дя и со стратегической точки зрения его положение было не самым блестящим: Антигониды сохраняли контроль над Фивами, их отряды еще занимали прибрежные города Фессалии, в том числе Деметриаду с се мощной морской базой. В любой момент Деметрий мог высадиться здесь и перерезать коммуникации Пирра. Хотя Пирр и совершил поход впустую, требовать чего-то от афинян, призвавших его в Аттику, он не мог. Это мгновенно снизило бы эпирские акции в глазах восточных царей, столь пекшихся о свободе Греции, а особенно — Афин. Оставалось превратить военную операцию в красивый дипломатический жест.

Именно это и сделал Пирр. Он привел армию в Аттику, всячески выказывая свои дружеские, союзнические намерения. В город вошел лишь небольшой отряд, составленный из лучших солдат и друзей царя. Их встречали с восторгом: Афины в очередной раз оказались под обаянием идеи восстановления греческой свободы. Уважительное, осторожное поведение Пирра казалось им признаком наступления золотых времен. Молосскому царю даже разрешили взойти на Акрополь и принести там жертву Афине, что превращало его в своеобразного почетного гражданина города.

Любопытна фраза, которую произнес Пирр, когда прощался с гостеприимными афинянами. Он поблагодарил их за доверие и добавил: «А лучше было бы, если бы вы не пускали в город вообще никого из царей».

Помимо проявления политкорректности по отношению к Афинам — этому символу свободы Эллады — Пирр провел переговоры с представителями Антигонидов. Обе стороны были вполне удовлетворены условиями. Пирр закреплял за собой Македонию и, видимо, часть Фессалии, примыкавшей к его границам. Все остальные греческие земли возвращались под контроль Деметрия, за исключением Афин, которым была гарантирована свобода[48].

* * *

Соглашения с Афинами, Лисимахом и Антигонидами даровали Пирру несколько лет спокойного правления (сообщения о том, что Пирр правил в Македонии лишь семь месяцев, — очевидная ошибка). Он наверняка чувствовал себя счастливым человеком: Пирр добился славы, которой не обладал ни один из молосских правителей, а вместе со славой пришла власть над самым знаменитым народом своего времени. Именно в это время при его дворе появляются многие яркие личности, в том числе фессалиец Киней, которого античные авторы называют одним из самых даровитых дипломатов той эпохи. «Киней своими речами взял для меня больше городов, чем я сам сделал это с мечом в руках», — говорил Пирр. Помимо дипломатических способностей этот человек обладал даром ученого, а также военного теоретика. Специально для Пирра, а точнее для офицеров его армии, Кинеем было составлено краткое изложение военной энциклопедии Энея Тактика.

Приближая к себе ярких людей, Пирр старался прослыть человеколюбивым правителем. Он не только не отказывал просителям, как это некогда делал высокомерный Деметрий, но, наоборот, стремился показать себя царем в самом что ни на есть старинном смысле этого слова: то есть быть первым среди равных

Умел он и прощать. Плутарх рассказывает следующие анекдоты, характеризующие личность Пирра:

«Однажды некто из Амбракии ругал и позорил Пирра. Все приближенные полагали, что следует отправить этого человека в изгнание, однако Пирр воспротивился. Он сказал: “Пусть лучше останется на месте и бранит нас перед малым числом людей, чем, странствуя, позорит повсюду”». «Как-то раз уличили юношей, которые поносили царя во время некой попойки. Пирр, вызвав их к себе, спросил, действительно ли они вели подобные разговоры. На это один из провинившихся отвечал: “Правда, царь. Но мы бы наговорили и еще больше, имей больше вина”. Пирр рассмеялся и приказал отпустить всех».

Главной его заботой были македоняне, а точнее — армия, провозгласившая его царем. Эти люди уже привыкли к воинской жизни, которая казалась им лучшим уделом, чем возвращение к крестьянскому быту. Армию нужно было занять делом, дать ей возможность захватить добычу. Да и кормить армию, выплачивать ей жалованье легче на неприятельской территории.

Мы знаем о двух военных предприятиях Пирра, которые относятся ко времени его правления в Македонии. Прежде всего, он вернул под свою власть Керкиру. Поскольку военный флот как таковой у Эпира отсутствовал, приходилось искать союзников. Здесь очень кстати оказалась помощь жителей Тарента, того самого города, который приглашал когда-то Александра I Эпирского и который в скором будущем предложит Пирру переправиться на Апеннинский полуостров. Хотя сообщение о помощи тарентинцев содержится только у Павсания («Описание Эллады»), который часто приводит недостоверные факты, интерес италийских греков к «керкирской проблеме» был бы вполне объясним. Теперь, когда Пирр присоединил к своей державе Македонию, в его руках находились гавани на Эгейском море, а следовательно, и торговые пути через Балканы. Враждебная Эпиру Керкира во главе с Ланассой мешала торговым связям, поэтому тарентинцы предпочли видеть этот остров в руках своего стратегического партнера.

Затем Пирр начал военные действия в Фессалии против Антигонидоа Этому способствовало решение Деметрия все-таки отправиться в свой восточный поход. Собрав около 11 000 человек и погрузив их на оставшиеся у него суда, он направился в Малую Азию (286 г.). В создавшихся условиях это было не более чем авантюрой. Хотя в течение целого года сыну Лисимаха Агафоклу и Селевку не удавалось блокировать небольшую армию Деметрия, прошедшего с боями всю Малую Азию — от Эфеса до Аманских проходов на границе Сирии, в конце концов Селевк захватил его в плен. В почетном плену у сирийского царя Деметрий и умрет в 283 г.

В этих условиях его сыну Антигону, оставленному Деметрием в Греции в качестве наместника и наследника, было крайне непросто. Хотя военные действия с Пирром сводились по сути к грабительским набегам, власть Гоната в Фессалии пошатнулась. Интересно, что нарушить мирный договор с Антигонидами Пирра побудил Лисимах, которого очень встревожило развитие событий в Малой Азии после высадки там Деметрия. Опять владыка Фракии хотел загребать жар чужими руками — и вновь у него это получилось.

Мы не знаем, почему это произошло, но действия Пирра все-таки настроили против него македонян. Возможно, они ждали от нею совсем другой внешней политики — более агрессивной, удачливой, приносящей им славу и добычу. Вместо этого молосс занялся решением локальных задач.

А может быть, они так и не признали его своим. Фактор чужеземной крови в жилах Пирра, большое количество эпиротов, окружавших его, могли настораживать македонян, испугавшихся, что их страна превратится в придаток государства молоссов.

В 284 г. Лисимах неожиданно начал военные действия против Пирра. Нам известна только развязка этой кампании. Перейдя через Аксий, Лисимах угрожал северным областям Македонии. Пирр перебросил сюда армию и расположил се в лагере близ г. Эдесса (Эги). То ли место для лагеря было выбрано неудачно, то ли Лисимах после пленения Деметрия сосредоточил в европейской части своего царства огромные силы, но ему удалось окружить армию Пирра.

Это окружение не было тактическим, а, скорее, оперативным Источники не сообщают нам о позиционных сражениях вокруг лагеря. Однако Лисимах смог перехватить шедшие к Пирру продовольственные обозы и вызвать в расположении противника голод.

Поначалу македонские отряды хранили верность присяге, которую они принесли Пирру. Тогда самым знатным из его сторонников были направлены из лагеря Лисимаха письма с предложениями оставить эпирского выскочку, чьи предки были подвластны македонянам, и перейти на сторону Лисимаха. Царь Фракии особенно упирал на то, что он и по крови своей матери был их сородичем, и к тому же принадлежал к ближайшим друзьям великого Александра.

В какой уже раз македонская армия предпочла избрать простейшее решение проблемы В один прекрасный день Пирр понял, что не может опираться на свои войска. Чтобы не быть захваченным неожиданным нападением, он собрал отряды эпиротов, а также служивших у него тавлантиев и этолийцев, и внезапно покинул лагерь.

Лисимах не преследовал противника, прекрасно понимая, что македонские города теперь автоматически перейдут под его власть.

Неожиданно вознесенный на вершину успеха, столь же неожиданно Пирр был сброшен вниз. Мы не знаем, что творилось в его душе и где он искал союзников для совершения дела мести. Антигон Гонат был слишком слаб, чтобы рассчитывать на него, да и недавняя вражда не располагала к этому. Оставался старый покровитель и друг Птолемей. Но тот болел, а в следующем, 383 г. скончался. Смена правления всегда вызывает период бездействия во внешней политике — так и в Египте Птолемею II было нужно время, чтобы заново отстроить внешнеполитические связи.

Так что Пирру оставалось затаиться за перевалами эпирских гор и ждать…

ГЛАВА VII.

ГЕСПЕРИЯ

Последний всплеск войн диадохов (283–281). — Смерть Лисимаха, Селевка, воцарение в Македонии Птолемея Неравна. — Греки в Италии. — Передвижения народов на Апеннинах в VI-IV вв. — Греческие предводители на службе у Гаранта. Италийское царство Александра Эпирского. Клеоним. — Экономическая мощь Гаранта. — Политическая ситуация и расстановка сип к 282 г. — Римско-тарентинская война и начало похода Пирра.

Хотя и лишившийся Македонии, Пирр имел в руках достаточную боевую машину, чтобы с ним считались. Перестройка армии завершалась, в любой момент она могла быть пущена в действие. Как и любой действительно великий человек, Пирр после неудачи стал только сильнее, и эту силу вскоре должны были ощутить его соседи. Правда, едва ли сам Пирр предполагал, куда через несколько лет забросит его судьба

Пока эпирский царь пребывал в видимом бездействии, на территории бывшей державы Александра произошли события, вновь перетасовавшие военно-политическую колоду.

Поводом для событий стал вопрос о престолонаследии в египетском царстве. Старший сын Птолемея I (от Евридики, дочери Антипатра) Птолемей Керавн был лишен права первородства. Наследником престола, а с 285 г. и соправителем, стал сын Береники Птолемей Филадельф. Керавн (то есть «громовая молния» — то же самое, что «Перун»), известный своим пылким нравом, покинул Александрию и направился во Фракию, к Агафоклу, сыну Лисимаха. Фракийский царевич доводился ему свояком, так как был женат на родной сестре Керавна. (Ее звали Лисандра, и интересно, что женой Агафокла она стала после смерти своего первого мужа, Александра, сына Кассандра, убитого Деметрием.)

Эта поездка стала началом столь многих коллизий, что оценить ее результаты мы можем только сейчас

При дворе фракийского монарха царила совсем не идиллическая атмосфера. Лисимах не отличался особенной любовью к своим детям. Несколько лет назад, когда его дочь Пвридика попыталась уговорить отца отдать занятую им после первого договора с Пирром западную Македонию своему мужу Антипатру, казалось бы имеющему все права на нее, Лисимах приказал убить своего зятя, а надоедливую дочь отправил в темницу. Вот и теперь возникли напряженные отношения между Арсиноей, молодой супругой Лисимаха (кстати, дочерью Береники), и Агафоклом, сыном последнего от второй жены, Никси. Здесь явно прослеживается классический мотив борьбы за престолонаследие. Агафокл был официально объявлен наследником престола; во время операций против Деметрия в 285 г. он показал себя талантливым полководцем, умевшим найти общий язык с армией. Подобный наследник показался Арсиное опасным для ее будущего и будущего ее детей.

Арсиною не остановило даже то, что женой Агафокла была ее сводная сестра. Она сумела привлечь на свою сторону Керавна, который выступил против собственной сестры и вместе с Арсиноей оклеветал Агафокла в глазах его отца. Лисимаха убеждали, что наследник давно уже хочет занять престол и лишь ищет способ, каким образом убить царя.

Павсаний в «Описании Эллады» добавляет драматическую историю о греховной и безнадежной любви Арсинои к Агафоклу. Получив отказ, она испугалась, что Агафокл откроет все Лисимаху, и постаралась избавиться от царского сына.

К этому моменту многие люди в окружении государя Фракии были на ее стороне. Так что Лисимах, удрученный к тому же мощным землетрясением 283 г., превратившим в груду руин ею столицу (Лисимахию), приказал заключить Агафокла в тюрьму, а затем — тайно умертвить его. Поручалось это Птолемею Керавну, который явно рассчитывал на получение каких-то бонусов от успешной интриги.

Вдова Агафокла бежала вместе с детьми к Селевку и приложила вес возможные усилия к тому, чтобы побудить того начать войну с Лисимахом.

Смерть Агафокла, «зоной ответственности» которого были малоазийские владения фракийского царя, вызвала недовольство среди значительной части офицеров и чиновников. По приказу Арсинои многие из них были казнены. Часть недовольного офицерства, чтобы избежать гибели, бежала в сирийское царство. Лишь один из друзей Агафокла решился на открытое восстание — зато он принадлежал к важнейшим лицам в иерархии государственного управления.

Речь идет о Филетере из Тианы, который был хранителем казны Лисимаха, находившейся в Пергаме. Он взбунтовал отряды, охранявшие хранилище, а также гарнизоны близлежащих пунктов. Понимая, что в одиночку он не сможет бороться со все еще могучей государственной машиной Лисимаха, Филстер послал верных людей к Селевку с предложением передаться под его власть.

Лисимах оказался на пороге гражданской войны, которая могла сопровождаться внешней интервенцией: не только Селевк теперь имел достаточные поводы вмешаться во внутренние дела фракийского царства, но и Птолемеи едва ли потерпели бы опасное усиление роли Керавна при дворе Лисимаха.

Выяснив в самый разгар репрессий против сторонников Агафокла, что последний был совершенно невиновен, Лисимах попытался как-то исправить положение Арсиноя была отстранена от государственных дел. Их дочь, также названную Арсиноей, срочно отправили в Александрию. Ее брак с Птолемеем II должен был обезопасить фракийского царя хотя бы со стороны морских границ.

Керавн был удален от двора. Может быть, Лисимах и не преследовал его открыто, но явно принизил его статус до уровня одного из изгнанников, которых немало жило при правящих дворах того времени.

Честолюбивый отпрыск египетских царей не смирился с этим. Вместе с преданными людьми он бежал на восток, к Селевку. Трудно сказать, какие замыслы витали в его голове в тот момент, но перед сирийским царем он предстал в роли просителя о помощи. Ему легко удалось убедить Селевка, что Птолемей I нарушил право первородства.

Царь почти всей Азии понял, что может вмешаться не только во фракийские, но и в египетские дела. При его дворе царило возбуждение: сирийская армия имела возможность последовательно покончить с двумя оставшимися соперниками, в худшем случае низведя их до положения вассалов, в лучшем же — восстановив державу Александра в прежних границах. Селевк не учитывал лишь, что Керавну нельзя было доверять — ни в коем случае.

Объектом первого удара избрали царство Лисимаха. Птолемей I был еще жив; пользуясь этим, Селевк заявил Керавну, что поможет тому получить трон, — но лишь после смерти его отца. Пока что сирийская армия выступила на запад, вторгшись в пределы царства Лисимаха

История этой войны нам почти не известна Фракийский государь собрал в Македонии армию, с которой переправился в Азию, и в первую очередь попытался восстановить власть над отложившимися от него территориями. Но он даже не добрался до восточных границ своей державы. Отряды Селевка наступали быстро и решительно, сирийского царя еще более воодушевляло пришедшее как раз в начале кампании известие о смерти старого Птолемея. Птолемей II едва ли рискнул бы в самом начале своего правления ввязаться в широкомасштабную войну.

Через год Лисимах потерял почти всю Азию, отступив перед противником к Геллеспонту. Возможно, он отходил на свои резервы — или на переправлявшиеся из Фракии и Македонии подкрепления, чтобы увеличить свою армию. Единственным затруднением для Селевка стало взятие цитадели Сард, защищавшейся неким Теодотом. Поскольку это место издревле считалось неприступным и, начиная с осады Сард Киром Древним, взять ее удавалось лишь в результате неожиданного маневра или обмана, Селевк не спешил со штурмом. Он предложил 100 талантов за голову коменданта города. О нравах того времени свидетельствует тот факт, что Теодот предпочел сам открыть городские ворота перед Селевком, а не ждать, когда его убьет кто-то из воинов гарнизона, желающий обогащения.

Решающее сражение произошло в конус зимы 282/81 г. близ Курупедии (в Геллеспонтской Фригии). Наверняка не обошлось без измены отдельных военачальников — таков уж был обычай, печальный для побежденных, приятный для победителей. Лисимах, несмотря на старость, погиб с оружием в руках. Его убил ударом копья некий Малакон из Гераклеи. В пылу схватки место гибели фракийского царя было забыто. Лишь ночью Лисимаха узнали благодаря его собаке, отгонявшей от погибшего мародеров и падальщиков. По просьбе Александра, побочного сына Лисимаха, также бежавшего в свое время в Сирию, ему было выдано тело отца, которого затем с подобающими почестями похоронили в Лисимахии.

Битва при Курупедии поставила вопрос о судьбе Фракии. Селевк наверняка не собирался полностью уничтожать Фракийское царство. Однако большая часть азиатских владений Лисимаха переходила под его власть. Точно так же Селевк собирался прибрать к своим рукам Македонию. Он утверждал, что им движет тоска по родине, на которой он не был более полустолетия. Но всем были ясны подлинные мотивы этого похода.

Весной 281 г. Селевк привел в порядок дела в Малой Азии (правда, он так и не смог установить свой протекторат над черноморским побережьем малоазийского полуострова — в Вифинии, Гераклее, Понте). Летом несметные полчища сирийского царя начали стягиваться к Геллеспонту. В конце августа 281 г. Селевк ступил на землю Европы.

Пришествие мирового государства, причем куда более спаянного, централизованного, чем держава Александра, казалось неизбежным делом. Города Фракийского Херсонеса открыли ворота перед Селевком. В Македонии также никто не собирался оказывать ему сопротивление.

Если бы не Птолемей Керавн за спиной…

Ткань античной истории составляют не только великие события, сражения, полководцы, народные движения. Особая страница в ней — это оракулы, предвещавшие судьбу великих людей. Оракулы, которые никогда не ошибались, даже если люди понимали их смысл только в последний момент своей жизни.

Селевку оракул предрекал смерть в Аргосе. Поскольку этот город лежал в Пелопоннесе, где Селевк никогда не бывал и не собирался побывать — но крайней мере в ближайшее время, — он был абсолютно спокоен за свою жизнь, когда направлялся к Лисимахии.

Неподалеку от столицы Фракийского царства находился алтарь, который якобы когда-то поставили аргонавты, проплывавшие через Геллеспонт по пути в Колхиду. Селевк захотел осмотреть это место. Как раз в то время, когда царь был занят расспросами местных жителей и услышал, что они называют это место «Аргос» (в честь аргонавтов), к нему подобрался Ксравн и ударом меча в спину поразил его.

Селевк умер тут же, на месте. Мировая империя погибла, когда до ее основания оставался один шаг. История свято хранила место, которое потом займет Рим.

Сейчас нельзя уже сказать, чего было больше в поступке Птолемея — отчаянной подлости или же расчетливого коварства. Нет сомнений, что резко возросшее могущество Селевка могло вызвать недовольство у многих его подданных — особенно новых, из малоазийских владений Лисимаха, которые не рассчитывали на полное поглощение бывшего Фракийского царства восточным монстром. Птолемей наверняка имел сношения и со своей сестрой, Арсиноей, в этот момент находившейся в Кассандрии и вовсю интриговавшей в пользу своего восемнадцатилетнего сына от Лисимаха (как будто с целью окончательно запутать читателей вновь названного Птолемеем).

Однако Арсиноя была далеко, а малоазийские контингенты составляли меньшинство в армии Селевка. Так что произошедшее сразу же после убийства возможно понять лишь предположив факт абсолютного равнодушия к судьбе своего предводителя, которое вдруг охватило сирийскую армию. Мы видели уже, как македоняне раз за разом меняют царей, исходя из соображений сиюминутной выгоды. То же самое произошло и сейчас. Армия Селевка была слишком велика, да и Селевк уже являлся в первую очередь государем, а не полководцем, так что между сирийским царем и его войском не существовало настоящей спайки. Безропотное подчинение новому вождю могло показаться солдатам Селевка более предпочтительным выходом, чем месть убийце и неминуемые распри за верховенство в войске и в государстве.

Итак, Птолемей сумел скрыться с места преступления. Он направился в Лисимахию, где его спутники возложили на чело Керавна царскую диадему. Именно в таком виде — в царской порфире, с диадемой на голове, в окружении вооруженных до зубов всадников — Птолемей выехал навстречу армии, которая приближалась к городу в совершенном беспорядке и растерянности. Непонятно, что делали в этот момент высшие офицеры сирийцев. Видимо, они так и не выработали единой позиции по отношению к случившемуся, и армия вела себя как совершенно безвольный организм.

Птолемей тут же воспользовался этим. Он объявил себя царем, пообещал прибавку жалованья солдатам, придворные должности командирам и в один день стал могущественным государем.

Правда, ему еще нужно было завоевать свое царство. Сын и наследник Селевка, Антиох, направил войска в Малую Азию, сразу же заявив свои права хотя бы на часть «Лисимахова наследства». Переправлять обратно через пролив армию, которая при первой же возможности совершит бегство в обратном направлении, Керавн не собирался. Ему была только одна дорога — вперед, в Македонию, захватывая по пути все, что еще оставалось от великой Фракии Лисимаха.

Хотя Македония в течение одного-двух месяцев была беззащитна, Пирр, сосредоточив свои войска на перевалах, не переходил границы. Часть его войск уже была в Таренте, так что эпирский царь предпочитал со стороны наблюдать за развитием геополитической ситуации, сложившейся после смерти последнего великого соратника Александра.

Армия Керавна вскоре оккупировала Македонию. Хотя местные гарнизоны перешли на сторону Птолемея, ему почти сразу пришлось вести военные действия с Антигоном Гонатом, который также попытался занять европейскую часть бывших владений Лисимаха. Однако, усиленный кораблями, стоявшими в Лисимахии, а также эскадрой, присланной Гераклеей, Птолемей разгромил флот Антигона. Морское сражение решило исход осенней кампании 281 г.

Сразу после занятия Пеллы Птолемей Керавн отправил послов в Египет, где объявил Птолемею II, что отказывается от египетской короны и предлагает заключить союз двух держав: Египта и Македонии. Практически в то же самое время сторонники Египта в Греции (Спарта) и Малой Азии (Филетер, уже ставший династом в Пергаме[49]) начали борьбу против Антигона и Антиоха соответственно. Затем Птолемееям удалось столкнуть интересы сына Деметрия и сына Селевка на северо-востоке Малой Азии (280–279 гг.). Одновременно египетские отряды вторглись в южную Сирию и спровоцировали бунт в Селевкии-на-Оронте (бывшей Антигонии). В итоге внимание потенциальных врагов было отвлечено от Македонии.

Все произошедшее после отъезда Керавна из Александрии выглядит как дьявольская проделка Птолемеев. Удивительно, что до настоящего момента не нашлось ни одного историка, который бы расценил авантюры Птолемея Керавна в духе китайских политических стратегем — как попытку разгромить противников их же собственными руками, а на их трупах возвести могущество своего дома. Однако события, произошедшие в следующем, 279 г., позволяют усомниться в таком замысле. Поскольку Арсиноя по-прежнему владела Кассандрией, где находились ее дети от Лисимаха, которые в любой момент могли стать соперниками Керавна, он предложил своей сестре выйти за него замуж — по египетскому обычаю.

Античные историки, крайне пристрастно (согласимся, не без причины) относившиеся к личности Керавна, рассказывают о том, что он обещал сестре, что ее сыновья станут наследниками престола, и, сумев убедить ловкую интриганку в искренности своих намерений, провел в Кассандрию под видом свадебного кортежа своих сторонников. Они захватили город и умертвили в царском дворце младших детей Арсинои — Филиппа и Лисимаха. Судьба ее старшего сына, Птолемея, нам не известна.

Сама вдова Лисимаха бежала на Самофракию, оставив город в руках своего вечно вероломного брата.

Впрочем, Олимп, видимо, устал от обилия подлости, связанной с именем Керавна, и уже в 279 г. кара в виде галатских племен обрушилась на северные границы Македонии. Однако судьба царства Александра Великого в течение многих лет не будет интересовать Пирра, который попытается найти славу за Ионическим морем, в манящей своим богатством Гесперии[50].

* * *

Начиная с 281 г. внимание Пирра почти целиком сосредотачивается на западе. Вызывалось это массой обстоятельств, но в первую очередь обычно называют честолюбие эпирского царя. При этом обычно приводится история, рассказанная Плутархом и уже в античности вошедшая в джентльменский набор моральных побасенок:

«Видя, что Пирр готов выступить в поход на Италию, Киней выбрал момент, когда царь не был занят, и обратился к нему с такими словами: “Говорят, что римляне народ доблестный, и к тому же им подвластно много воинственных племен. Если бог пошлет нам победу над ними, что она даст нам?” Пирр отвечал: “Ты, Киней, спрашиваешь о вещах, которые само собой понятны. Если мы победим римлян, то ни один варварский или греческий юрод в Италии не сможет нам сопротивляться, и мы быстро овладеем всей страной, а уж кому, как не тебе, знать, сколь она обширна, богата и сильна!” Выждав немного, Киней продолжал: “А что мы будем делать, царь, когда завладеем Италией?” Не разгадав еще, куда он клонит, Пирр отвечал: “Совсем рядом лежит Сицилия, цветущий и многолюдный остров, она простирает к нам руки, и взять ее ничего не стоит ведь теперь, после смерти Агафокла, там все охвачено восстанием и в городах безначалие и буйство вожаков толпы”. “Что же, это справедливо, — продолжал Киней. — Значит, взяв Сицилию, мы закончим поход?” Но Пирр возразил: “Если бог пошлет нам успех и победу, это будет только подступом к великим делам Как же нам не пойти в Африку, на Карфаген, если до них оттуда рукой подать? Ведь Агафокл, тайком ускользнув из Сиракуз и переправившись с ничтожным флотом через море, чуть было их не захватил![51] А если мы ими овладеем, никакой враг, ныне оскорбляющий нас, не в силах будет нам сопротивляться, — не так ли?” “Так, — отвечал Киней. — Ясно, что с такими силами можно будет и вернуть Македонию, и упрочить власть над Грецией. По когда все это сбудется, что мы тогда станем делать?” И Пирр сказал с улыбкой: “Будет у нас, почтеннейший, полный досуг, ежедневные пиры и приятные беседы”. Тут Кинсй прервал его, спросив: “Что же мешает нам теперь, если захотим, пировать и на досуге беседовать друг с другом? Ведь у нас и так уже есть то, чего мы стремимся достичь ценой многих лишений, опасностей и обильного кровопролития и ради чего нам самим придется испытать и причинить другим множество бедствий”».

В этом отрывке изложена вполне здравая программа завоеваний: именно таким путем и пойдут в будущем римляне. Объединив Италию, они подчинят Сицилию, после чего одержат победу над Карфагеном и почти автоматически станут сильнейшей державой в Средиземноморье. Если подобная программа не была выдвинута «пост фактум» и не является выдумкой какого-то историка уже римской эпохи, от которого ее заимствовал Плутарх, то она показывает, что стратегическое мышление Пирра было на высоте. Кстати, именно невыполнение данной программы (экспедиция Пирра в Сицилию, предпринятая еще до завершения борьбы с Римом) и приведет к общему краху западной политики Эпира.

Однако увещевания Кинея, красивые на уровне философской проповеди, с точки зрения реалий политики того времени бессмысленны. Оставаясь в Эпире, Пирр «подставлялся». Почти наверняка его государство в ближайшем будущем могло стать объектом интервенции какого-либо из могущественных соседей, например того же Керавна, с огромной азиатской армией которого Пирр не надеялся справиться. Таким образом, чтобы удержать свое царство, Пирр должен был проводить политику экспансии.

Нужно отметить, что Пирр отправлялся в Италию не как завоеватель, а как предводитель нанятой тарентинцами армии, имевшей целью остановить римскую агрессию — не более того.

При этом наш герой являлся далеко не первым полководцем, призванным на помощь италийским грекам.

Когда греки поселялись в Италии и Сицилии, там была совершенно иная этническая ситуация: в VIII–VII вв. до н.э. это были земли, заселенные мирными племенами, еще не достигшими уровня государственной жизни. Греческое проникновение шло быстро и успешно, не вызывая особого сопротивления у аборигенов — слишком слабых, чтобы бороться с пришельцами. Природное богатство тогдашней Южной Италии, многолюдие и промышленный потенциал южноиталийских городов привели к тому, что эту территорию называли Великой Грецией.

Ситуация меняется в VI в., когда эллинам впервые приходится столкнуться с настоящими врагами. В середине этого столетия карфагеняне высаживаются в Западной Сицилии, что приводит к серии войн между сицилийскими греками и пунами. Еще раньше в Северной и Средней Италии разрастается союз этрусских городов, который оказывает давление на греческие города Кампании и даже подчиняет их. Хотя этруски были разбиты в 474 г. под Кумами сиракузским тираном Гиероном I, наступление италийцев на греков не прекратилось. Под давлением тех же этрусков, а также активно переселявшихся в долину. По кельтских племен (сеннонов, бойев и т. д.; римляне называли эти племена галлами) все население Апеннинского полуострова оказалось приведено в движение. В третьей четверти V в. необычайно усиливается союз самнитских племен, проникших вдоль Апеннинского хребта до Кампании и вновь завоевавших ее. Тогда же сабелльские племена — потомки италийских аборигенов, родственные сабинам, известным нам из истории раннего Рима, — оказываются прижаты к южной оконечности италийского «каблука». Это «переселение народов», занявшее несколько столетий, в IV в. поставило под угрозу само существование Великой Греции. Подобно самнитам, сабелльские племена объединяются в протогосударства, самыми известными из которых становятся союзы бруттиев, живших на «носке» апеннинского «сапога», апулийцев-мессаниев, живших на «каблуке» и севернее, а также луканов-осков, чьей областью расселения являлась равнинная местность между Ионическим («подошва») и Тирренским морями.

Именно луканы стали главными противниками греков. Поддерживаемые с севера самнитами, они к середине IV в. настолько стеснили эллинские города, что те были вынуждены обратиться за помощью на Балканы.

Первым прибыл спартанский царь Архидам, возглавлявший наемное войско, составленное из святотатцев-фокидян[52]. Однако его миссия оказалась неудачной: в 338 г., как раз когда Филипп и Александр одолели при Херонее афинско-фиванскую армию, он был разгромлен мессапиями и сам погиб сражении.

Спустя семь лет на италийской земле появляется уже упомянутый нами Александр Эпирский, дядя Пирра. Он привел с собой значительную дружину молоссов, которую быстро усилил ополчениями тарентинцев и жителями Метапонта, находившегося под контролем Тарента. Более того, к нему примкнуло небольшое местное племя педикулов, опасавшееся полного уничтожения апулийцами.

Александр Эпирский оказался очень энергичным военным деятелем Со своей разношерстной армией он не только оттеснил отряды луканов, уже почти обложившие греческие города, но и разбил под Пестумом армию самнитов, пришедших на помощь сабеллам. Вслед за этим он отвоевал Гераклею — город, некогда принадлежавший тарентинцам, после чего начал наступление на внутренние области своих врагов. Его войско оказалось усилено большим числом перебежчиков со стороны луканов: это свидетельствует, что союз с самнитами и война против греков в этом племенном союзе приветствовалась далеко не всеми. Самыми большими удачами эпирского царя стало взятие Козенцы — крупнейшего города в землях бруттиев, контролировавшего пути между Тирренским и Ионическим морями, и Потенцы — племенного центра луканов.

Через несколько лет почти вся территория Великой Греции оказалась в руках Александра. Триста представителей лучших луканских семейств были отправлены в качестве заложников в Эпир. Сопротивление оказывалось лишь на севере земель луканов и апулийцев: здесь сабеллы находили поддержку у самнитов. Понимая, что без уничтожения могущества самнитов спокойствия Великой Греции добиться невозможно, Александр хотел заключить военный союз с Римом, чтобы одновременным ударом с двух сторон покончить с самнитами.

Однако к этому моменту тарентинцы убедились, что эпирский государь не собирается ограничиться ролью вождя наемной армии. В завоеванных землях он устанавливал власть преданных ему людей и почти не скрывал, что собирается создать на юге Италии собственное царство.

В какой-то момент Тарент выставил эпирский гарнизон и предложил Александру покинуть Великую Грецию. Его примеру последовали другие эллинские города.

Началась междоусобная война, которая первоначально протекала неудачно для тарентинцев. Во всяком случае Александру удалось взять Гераклею и занять Фурии — важнейшее греческое поселение на севере Брутгия. Остальным грекам он обещал noAiryio автономию и посредничество в переговорах с луканами — при условии, что они откажутся от поддержки Тарента.

Если бы Александру удалось закрепиться на Апеннинах, история Италии была бы другой. Но в самый ответственный момент борьбы против Тарсита ему пришлось начать войну на два фронта.

Луканы вновь заволновались. Чтобы отбить у них охоту тревожить его владения, в 326 г. Александр выбрал стратегически важное расположение близ города Пандосии, откуда он мог совершать набеги на земли луканов и бруттиев. Его позиция представляла собой три лагеря на вершинах трех холмов, расположенных неподалеку друг от друга. Различные корпуса могли оказывать друг другу поддержку в случае неожиданного нападения; с другой стороны, столь обширное расположение армии Александра делало почти невозможной блокаду, даже превосходящими силами.

Однако выбор позиции был произведен без учета, как сказали бы сейчас, гидрологической разведки местности. Как рассказывает Тит Ливии, по осени проливные дожди вызвали разлив окрестных речушек. Они затопили окружающие поля, сделав сообщение между лагерями почти невозможным

Воспользовавшись этим, неприятель разгромил два лагеря эпиротов. Остался самый большой, где находился Александр. Здесь же было и 200 луканских перебежчиков, несколько лет назад перешедших на его сторону. Решив, что дело Александра Эпирского проиграно, они направили верного человека к своим и предложили выдать им царя живым или мертвым, в обмен на что просили амнистию.

Останься Александр в лагере, он наверняка был бы захвачен предателями. Однако вождь эпиротов приказал своему корпусу с боем пробиваться сквозь расположение противника. Нападение было неожиданным, и многие из его подразделений прорвались в тыл врага. Наибольший успех выпал на долю самого царя, отряд которого разбил личную дружину предводителя луканов и убил того в поединке.

В тылу лагеря италийцев находился речной поток. Александр продвигался вдоль него, собирая вокруг себя спасшихся воинов. Наконец он добрался до места, где когда-то находился мост, ныне снесенный паводком. Луканы и бруттии, которые уже пришли в себя после гибели вождя, преследовали беглецов.

Эпироты некоторое время мешкали, опасаясь бурных речных волн. Наконец один из солдат попытался перебраться на другой берег, но едва не утонул и, возвращаясь к Александру Эпирскому, в сердцах крикнул реке: «Недаром зовут тебя Ахеронтом!»

Если верить античным историкам, а о смерти Александра говорят и Ливии, и Страбон, и Юстин, еще в Элладе оракул велел эпирскому царю бояться «трехглавой Пандосии» и реки Ахеронт. Поскольку Пандосией называлось одно из мест в Эпире, а река Ахеронт, чьи истоки, по поверью, лежали в Аиде, текла по Молоссии, царь со спокойным сердцем отправился в Италию. Однако оракул настиг его и здесь. Видя, что другого пути нет, Александр бросился в реку. Его конь уже вынес царя на другой берег, но в этот момент один из луканских перебежчиков метнул дротик, который поразил Александра насмерть.

Италийцы долго издевались над трупом эпирского царя, пока наконец не вернули его эпиротам. Александра сожгли на погребальном костре в Козенце, а прах отправили в Эпир. На Балканы вернулись и остатки войска Александра.

Несмотря на то что предприятие брата Олимпиады завершилось печально, на некоторое время южноиталийские греки получили передышку от нападений сабелльских племен. Тарент установил свой протекторат над освобожденными эпиротами городами и ощущал себя настолько уверенно, что после знаменитой катастрофы римской армии в Кавдинском ущелье потребовал от римского и самнитского союзов прекратить войну (320 г.). В случае отказа тарентинцы угрожали вмешательством в военные действия.

Любопытно, что именно самниты согласились на посредничество греков, — а это означало мир последних с сабеллами, находившимися с самнитами в тесном союзе. Римляне же гордо отказались подчиниться тарентинцам.

Все это, казалось, вело к вооруженному конфликту, где римлянам пришлось бы столкнуться с полномасштабным наступлением со стороны моря за полстолетия до первой Пунической войны. Но тарентинцы ограничились бряцанием оружием. Мы неожиданно узнаем, что их значительно больше волнуют события в Сиракузах, где рвался к власти Агафокл, бывший командир наемного отряда на службе Тарента. Поддерживая при помощи своего флота и спартанских наемников его противников, Тарент упустил момент, когда мог своей мощью положить предел росту римской республики.

Тем не менее самниты все в большей степени стали склоняться к союзу с греческими городами южной Италии. В результате луканы переориентировались на союз с Римом, и в последнем десятилетии IV в. вновь началась малая война сабелльских племен с Тарентом

Тарентинцы решили еще раз прибегнуть к помощи наемных войск из Греции. На этот раз они пригласили Клеонима, спартанского царевича, который имел не самые лучшие шансы на получение трона, пробавлялся кондотьерством и привел в Италию 5000 наемников, набранных на Тенаре (304 г.).

Здесь он увеличил свою армию в несколько раз и одержал победу над луканами. В результате у последних сменилась власть: ее взяли в руки сторонники сближения с самнитами. Чтобы закрепить перемены и гарантировать греческие города от нападений южноиталийцев, Клеоним своей волей передал луканам Метапонт.

Следующим шагом должно было бы стать объединение с самнитскими армиями и поход на Рим. Однако отношения между Клеонимом и Тарентом накалились. Спартанец занял Метапонт, который по своей воле не собирался переходить под власть луканов. Казалось, это означало открытый вызов Таренту и отказ от обременительной кампании. Но вместо этого Клеоним совершил вылазку на Керкиру, которую и сделал своей базой.

В 303 г. он попытался отсюда разграбить союзные римлянам земли в Апулии, но был с большим уроном отбит, причем в отражении его нападения принимали участие регулярные римские подразделения. В том же году флот Клеонима произвел нападение на северное побережье Адриатики, близ устья Бренты, но и там спартанец потерпел полную неудачу. Вскоре Деметрий, высадившись на Керкире, ликвидировал разбойничье государство спартанского царевича, после чего тот на некоторое время исчезает со страниц истории.

Между тем самниты пошли на мирное соглашение с Римом[53], а затем и Тарент заключил с Римом мирный договор, самым знаменитым пунктом которого был запрет римским судам заходить далее Лацинского мыса, расположенного на юге Италии возле Кротона. Этот пункт означал, что тарентинцы уже не имели сил контролировать «носок» италийского сапога. Однако его «каблук», а также выходы к греческим берегам и в Адриатику они однозначно хотели оставить за собой.

Слабость Тарента выразилась и в том, что в 300–299 гг. он даже не пытался помешать Агафоклу Сиракузскому овладеть Кротоном и другими городами на побережье Брутгия, а после этого вступил в фактически вассальные отношения с владыкой Сицилии, которые по крайней мере, де-юре продолжались вплоть до смерти последнего.

В отличие от второстепенной политической роли, к которой все более склонялся Тарент, в экономическом отношении это был один из важнейших центров средиземноморской экономики. Если первоначально греков привлекали в Италии земельные угодья, то постепенно произошло настоящее «разделение труда». Тарентинцы, примерно с начала V в., ориентируются на ткачество и, соответственно, на разведение овец. Подвластные этому городу территории во времена Пирра были похожи на Англию эпохи «огораживаний»: тарентинские олигархи держали неисчислимые овечьи стада и стремились вытеснить не только аборигенов, но и греков-земледельцев с земель, пригодных для овцеводства.

Город наполняли мастерские, поставлявшие шерстяные ткани во все концы греческого мира. Именно шерстяные изделия составляли основу тарентинской торговли, впрочем, местные купцы контролировали значительную часть торговых операций в Ионическом и Адриатическом морях. Тарент был главным италийским рынком и для Греции.

В длившихся с V столетия войнах с местными племенами тарентинцы выработали особый вид конницы, который так и назывался: «тарентинцы». Судя по всему это были подвижные конные стрелки, сражавшиеся дротиками. Тарентинский способ боя стал настолько известен в Элладе, что во времена Александра Великого и диадохов многие армии имели в своем составе подразделения тарентинцев, причем, как мы уже отмечали, этих всадников называли тарентинцами именно из-за вооружения и тактической роли, а не из-за того, что они происходили с Апеннин.

С IV в. богатеющий Тарент избирает иную военную политику. Его граждане служат во флоте и в гарнизонах. Полевые армии оказывается проще покупать, чем воспитывать среди горожан.

Связано это было еще и с тем, что класс свободных крестьян — основа греческого полисного ополчения — в Таренте в то время был исчезающе мал, если вообще существовал. Ремесленники же, купцы, владельцы овечьих отар, а также значительная прослойка люмпен-пролетариев — необходимый атрибут любого процветающего античного города — предпочитали морскую службу сухопутной, что известно уже на примере Афин V в.

Политическая воля города, таким образом, определялась двумя силами: аристократически-олигархической верхушкой, достаточно мощной, обладавшей значительными финансовыми ресурсами и внешнеполитическими связями, а также демократическими низами, которые благодаря своему удельному весу, а также местному законодательству, оказывали серьезное влияние на политику, а следовательно, могли контролировать богатую городскую казну.

Общим местом стало утверждение, что войну с Римом вызвали тарентинские низы. Богатым людям для ведения торговли нужен был мир и открытые границы.

Справедливость этого суждения весьма относительна: любой из тарентинских богачей должен был понимать, что в случае отказа от сопротивления в зависимость от Рима попадет не только внешняя политика Тарента, но и торговая деятельность его горожан. А это означало явное снижение прибылей, появление прямых и косвенных налогов и т. д. История того же Родоса показывает, насколько важно торговому государству сохранять свой суверенитет до конца.

Да и противопоставление олигархов демосу далеко не всегда верно. Демокритические взрывы часто провоцировались каким-то из кланов финансовой верхушки греческих государств. Почти наверняка так и было во время первого открытого столкновения Тарента с Римом в 282 г., вызвавшего призвание в Италию Пирра.

* * *

С точки зрения италийских греков политическая ситуация в 80-е годы III а стремительно ухудшалась. Если еще каких-то тридцать лет назад Рим контролировал лишь западное побережье Средней Италии от Южной Этрурии до Кампании, а также прилегающие склоны Апеннин, то уже в 90-х годах, после победы в III Самнитской войне, а также разгрома галлов и этрусков, присоединившихся было к антиримской коалиции, под контролем потомков Ромула оказалась огромная территория — от Тирренского моря до Адриатики и от южных пределов заселенной галлами долины По до Аукании. Римское оружие не знало поражений, а после победы над галльско-самнитской армией в грандиозной битве при Сентине в 295 г. многим италийцам показалось, что уже никто не сможет оказать сопротивления новым владыкам Апеннин.

В завоеванных местностях строились крепости и прокладывались стратегические дороги. Важность дорог для ведения военных действий римляне понимали лучше всех своих, современников. Эти пути, созданные за государственный счет и постоянно подновляемые государством, служили в первую очередь для передвижения легионов и лишь во вторую — для торговцев. Одну такую дорогу в начале 80-х годов римляне как раз тянули из Кампании к новому городу-крепости Венузий, расположенному на границе владений апулийцев и луканов всего в нескольких переходах от Тарента. Греки прекрасно понимали, что Вигузий становится важнейшей римской базой для неминуемого броска к Ионическому морю.

Одним из важнейших успехов римлян стало то, что они сумели полностью разорвать луканско-самнитский союз и в самые напряженные моменты войны с самнитами сабелльекие племена держали южные границы последних в постоянном напряжении. Одним из условий римско-луканского альянса стало «понимание», с которым римляне отнеслись к стремлению южных италиков подчинить себе греческие города. В первую очередь под ударом оказались колонии на побережье Бруттия. Возглавляемые стратегом Стением Статилием, луканы и бруттийцы начали наступление на Фурии, Кротон, Локры, Регий — важнейшие греческие города в этом регионе.

Тарент пока держался в стороне — да и мог ли он рискнуть в одиночку начать войну против сабелльских племен, за которыми стоял Рим?

Впрочем, вскоре стало ясно, что римляне не желают усиления своих южноиталийских союзников. Около 286 г. Фурии, доведенные до отчаяния, обратились в Рим за помощью. Они просили о присылке гарнизона и отдавали себя под покровительство римского народа.

Рим не мог упустить такую возможность — несмотря на все осложнения, которые автоматически возникали после принятия предложения греков[54]. В Фурии перебросили (морем?) вспомогательный отряд, а луканам было заявлено о нежелательности новых нападений на этот город.

Возмущение южноиталийцев оказалось настолько сильным, что они тут же начали переговоры со всеми, кто был недоволен Римом. Тайные посланники направились к этрускам, галлам-сеннонам и самнитам. Узнав о враждебной деятельности луканов, римляне отправили к ним посольство, задачей которого было запугать сабелльские племена.

Однако римляне недооценили решимость своих недавних союзников. Не дожидаясь окончательного оформления коалиции италиков, те задержали посланников и начали военные действия против римских отрядов.

В 285 г. восстал этрусский союз. Несмотря на решительный характер момента, этруски не выставили полевой армии, зато они наняли большое число сеннонов. Последние при Арреции отомстили за своих отцов, истребленных римлянами во время сражения при Сентине: они разгромили карательную армию Люция Цецилия, перебив более 13 000 врагов.

Наверное, 285 г. был самым перспективным для вмешательства в италийские дела извне. Если бы по воле судьбы Пирр в этот момент появился в Италии, он мог встать во главе значительных вооруженных сил и к тому же заставить римлян бороться на несколько фронтов.

Но Тарент по-прежнему держался в стороне, а Пирр все еще носил македонскую корону и не намеревался покидать Балканы. В итоге основной проблемой коалиции стало полное отсутствие координации в действиях. Пока на севере галлы стремились перенести фронт как можно ближе к Риму, на юге луканы по-прежнему ограничивались давлением на греческие города и блокадой Фурий. Воспользовавшись этим, римляне сумели перехватить инициативу. Сосредоточив практически все свои вооруженные силы на северном фронте, они разгромили галлов при Вадимонском озере и совершили самую настоящую этническую чистку в долины Метавры, где обитали сенноны. С 283 г. это племя исчезает со страниц истории, а на месте главного поселения галлов римляне основывают колонию Сена Галльская, которая становится одной из важнейших баз на побережье Адриатики.

После поражения галлов сопротивление этрусков приобрело пассивный характер, сведясь к защите городов и укрепленных позиций. Освободившиеся войска римляне направили на юг, по пути подавив разрозненные очаги восстания в Самниуме. В 282 г. римский консул Гай Фабриций Лусцин победил неподалеку от Фурий луканов. Римские историки в очередной раз описывают полуфантастическую картину сражения: луканское войско якобы превосходило числом римлян, но выстроилось для сражения под защитой укрепленных позиций (что, скорее всего, указывает на обратное соотношение сил: превосходство было-таки на стороне римлян). Римляне долго не решались пойти на штурм, пока некий юноша, в образе которого на помощь потомкам Ромула явился сам бог Марс, не схватил штурмовую лестницу и, прорвавшись сквозь вражеские ряды, не взошел первым на стену луканского лагеря.

Южноиталийцы не спасовали перед вмешательством небес и бежали, а их знаменитый предводитель Стений Статилий попал в плен. Сразу после этого ряд греческих городов Бруттия — в частности, Регий и Локры — приняли римские гарнизоны. Вне пределов влияния Рима оставался только «каблук» италийского сапога.

Решив не затягивать с «тарентским вопросом», римляне совершили провокацию, ставшую прелюдией к походу Пирра.

* * *

В начале 281 г, когда в Таренте праздновали Великие Дионисии[55], римская эскадра, состоявшая из десяти боевых кораблей во главе с Клавдием Корнелием, зашла в гавань Тарента. Уже древние источники не были единодушны при описании этого визита: одни утверждают, что это была своего рода дипломатическая миссия (например, Аппиан), другие — что корабли оказались в Таренте случайно, возможно спасаясь от непогоды (например, Орозий). Знаменитый немецкий ученый Т. Моммзен предположил, что эскадра направлялась в Адриатику, в Сену Галльскую, новую римскую колонию.

В любом случае, даже не имея агрессивных намерений против тарентинцев (да и что могли десять кораблей сделать с одним из крупнейших городов Италии?), римляне демонстрировали свою силу и нежелание придерживаться соглашения о Лацинском мысе. Акция имела вполне определенный смысл: Таренту указывали его место — среди государств второго, если не третьего плана. Договор расторгался де-факто, без всяких предварительных переговоров и предупреждений.

Не следует ссылаться при этом на якобы устаревший к тому времени характер соглашения о Лацинском мысе Римляне, подчеркнуто следившие за соблюдением договоров и открыто гордившиеся этим, здесь предлагали тарентинцам простую альтернативу: либо проглотить оскорбление и согласиться на статус неполноправного государства, либо же высказать недовольство и оказаться лицом к лицу с сильнейшей военной машиной Италии.

Реакция тарентинцев на появление римской флотилии была очень бурной. Большая часть тарентинцев собралась в этот момент в том из городских театров, с которого открывался вид па гавань. Они были возбуждены религиозными церемониями и обильными возлияниями в честь Диониса. Увидев римские корабли, толпа бросилась в гавань. Ее возглавил демагог Филохар, один из самых ярых сторонников тарентинского великодержавия. У пришельцев, судя по всему, даже не было времени, чтобы объясниться с вожаками тарентинцев: столь внезапным и яростным оказался штурм.

Впрочем, военные корабли не удалось бы взять простым наскоком невооруженных горожан. Не позволяя волнам нападавших захлестнуть его флотилию с пристани, Клавдий Корнелий отдал приказ выходить в открытое море — но это успели сделать только пять римских судов. Остальные были окружены — и лодками, в которые попрыгали тарентинцы, и кораблями портовой стражи, которые имелись в любом прибрежном городе. Возможно, часть горожан бросилась к боевым триерам и сумела вывести несколько судов из военной гавани. Во всяком случае, развернулось импровизированное морское сражение, во время которого четыре из пяти окруженных римских трирем были потоплены[56], а одна — захвачена. На дно пошла большая часть экипажей, в том числе и римский адмирал. Пленных римлян перебили, оставшихся в живых гребцов обратили в рабство.

Произошедшее было равносильно объявлению войны. Тарентинцы даже перевыполнили ожидания римлян.

Греки не стали ждать римского ответа. Ни о каких извинениях в городском собрании не шло и речи. Напротив, были предприняты два действия, показывающие серьезность воинственных намерений тарентинцев. В Фурии направилось спешно созванное ополчение. Тамошний римский гарнизон не ждал подобной прыти от тарентинских овцеводов и торговцев. Вместо сопротивления до последнего солдата его командиры сдали цитадель в обмен на право свободного выхода.

Оказавшись в Фуриях, тарентинцы жестоко упрекали местных жителей за то, что они, греки, отдались под власть варварского племени. Римские историки сообщают о казни и изгнании знатных фурийцев и о разграблении города, однако последнее известие наверняка является преувеличением. Тарентинцы не могли позволить себе этого, ибо в борьбу против Рима вступили под лозунгом возрождения Великой Греции и не желали оттолкнуть от себя италийских эллиноа

Вторым демонстративным действием тарентинцев стало снаряжение посольства в Эпир к царю Пирру, которому не так давно была оказана важная услуга с отвоеванием Керкиры и который в связи с потерей Македонии пребывал без дела.

Послы перечисляли Пирру племена, порабощенные Римом и теперь готовившиеся сбросить тяготившее их иго: галлов, этрусков, самнитов, луканов, апулийцев… Этруски и луканы еще сопротивлялись, не желая растворяться в Римской державе. За год эпирский царь мог бы призвать под свои знамена 350 000 пеших и 20 000 конных воинов: такой армией в те времена не мог похвастаться никто.

Посольство было предварительным, и Пирр не дал немедленного согласия, однако потеря Фурий, которые Гай Фабриций, все еще командовавший южной армией римлян, откровенно проспал, а также возможность появления на Апеннинах одного из самых знаменитых преемников Александра, заставили римский сенат быть осторожным.

В Тарент направили послов во главе с Люцием Постумием. Этот человек имел задачу решить дело миром Однако присмотримся внимательнее к тем «великодушным» условиям, которые предлагались возмутившимся грекам. От них требовалась возвращение пленных (гребцов с римских трирем), вывод войск из Фурий, возвращение туда изгнанников и компенсация их имущественных потерь, а также выдача виновников нападения на римскую эскадру.

Иными словами, тарентинцам давали понять, что это не римляне виновны в инциденте, но греки. Если последние пошли бы на примирение с Римом на его условиях, они уже де-юре признали бы недействительным договор о Лацинском мысе. Вместе с этим Тарент смирился бы с гегемонией Рима и фактической утерей своего суверенитета.

Римские послы, желавшие обратиться к тарентинскому народу, долго не имели такой возможности. Лишь когда начались очередные празднества и граждане Тарента собрались в театре, посланники были допущены к горожанам. Все это время сторонники мира, которые, конечно, имелись в городе, пытались настроить тарентинцев на серьезное отношение к послам Однако их попытки оказались тщетны.

Чванливый вид римлян, преисполненных сознания своей значимости, театральные наряды (белые тоги с широкой красной каймой) вызвали насмешки, а скверный греческий Постумия, не соизволившего как следует выучить язык народа, от воли которого зависело начало новой всеиталийской войны, стал причиной общего раздражения. Римлянам начали кричать, что они варвары и не достойны находиться в собрании тарентинцев.

По сообщению Дионисия Галикарнасского некий Филонид нагадил на край тоги Постумия, когда тот шел к выходу из театра. В ответ на это римлянин мрачно пообещал смыть оскорбление кровью и сохранил свою тогу как вещественное доказательство, дабы предъявить ее в сенате.

Впрочем, другой историк, Валерий Максим, изображает посольство Постумия в гораздо более мягких тонах. Однако и он согласен, что отказ тарентинцев удовлетворить требования римлян был категорическим

В конце весны 281 г. римская армия, возглавляемая новым консулом Люцием Эмилием, двинулась от Венузия на тарентинскую территорию (второй консул, Квинт Марций Барбула, оперировал против этрусков). Мы имеем невнятное сообщение о победе римлян над городским ополчением, что может быть мифом: римская традиция неоднократно живописует нам триумфы, которые существовали только в воображении полководцев, отправлявших реляции в Вечный Город. Не менее часто возникали предания о том, как через день, месяц или год после поражения на том же месте та же римская армия побеждала противника. Вот и в этот раз неудача в тарентинском порту и в Фуриях должна была иметь компенсацию в виде безусловного успеха — пусть выдуманного.

Люций Эмилий действовал очень осторожно, не столько приближаясь к стенам Тарента, сколько стремясь прервать возможные связи с луканами. В мелких стычках римляне действительно одерживали верх, причем всех знатных пленных консул отпускал без выкупа, надеясь таким образом переменить настроения тарентинцев.

В течение всей кампании Эмилий демонстрировал «бой с тенью», не решившись предпринять ничего серьезного ни против Тарента, ни против Фурий. Захватывая овечьи отары и разоряя загородные виллы тарентинцев, он одновременно пытался возобновить с ними мирные переговоры на условиях посольства Постумия.

Иными словами, римляне теряли время. Хотя в 281 г. Пирр уже готов был отправиться в Италию, до начала операции он должен был получить гарантии неприкосновенности своих эпирских владений, и потому едва ли вся его полевая армия могла быть переброшена в Тарент в этом году. Решительное наступление Эмилия могло бы заставить молосского царя вступить в войну, будучи еще не готовым к ней, — или вообще отказаться от заморской экспедиции.

Но римляне медлили. Всю весну и лето продолжались переговоры Тарента и Эпира, в которых активное участие принимал Киней. Последние попытки «партии мира» остановить начинавшуюся войну падают на это же время. Самую эффектную такую попытку предпринял некий Метон. Он постарался сыграть на страсти греков к театральным эффектам: нарядившись пирующим вакхантом, в окружении друзей он явился в театр, где вновь собрались его сограждане, и попытался втолковать им, что, оказавшись в железной руке Пирра, им придется забыть о столь милых тонким душам увеселениях[57].

Однако и это представление не дало результата. Когда в начале осени в Тарент вновь прибыл Киней, с ним приплыл эпирский военачальник Милона, а также 3000 солдат, составивших авангард армии Пирра Первый корпус эпиротов был принят с восторгом, и тарентинцы отрезали себе все возможные пути к отступлению.

* * *

Лето 281 г. стало определяющим и для Пирра. Переговоры между Птолемеями — египетским и македонским — дали ему понять, что Египет будет недоволен любыми его попытками вмешаться в македонские дела. Путь на запад для эпирского царя был полностью закрыт.

Керавн, правда, понимал, что постоянное соседство с энергичным эпирским «орлом», к тому же связанным дружескими узами с Александрией, может выйти ему боком. В Пелле, Александрии и Амбракии началась напряженная работа над улаживанием конфликта интересов.

Взамен Македонии Пирру, до этого верно следовавшему в русле политики Птолемеев, нужно было дать другое царство. События на Апеннинах, казалось, сами подсказывали решение. Военная кампания в поддержку тарентинцев выглядела очень привлекательно прежде всего в идеологическом смысле: некогда Филипп и Александр также готовили поход на Восток в целях освобождения порабощенных персами греков Малой Азии. Параллельно с избавлением от варваров Великой Греции Пирр мог бы сколотить державу, удовлетворявшую его амбициям.

Птолемеи даже постарались придать экспедиции характер некоего общегреческого дела. Керавн пообещал выделить в распоряжение эпирского царя на два года 4000 всадников, 5000 пехотинцев и 50 слонов. Едва ли он выполнил свои обещания полностью: в армии Пирра, отправившейся в Италию, было всего 3000 всадников (из которых часть — молосских) и лишь 20 слонов[58]. Однако одно присутствие боевых слонов уже давало Пирру преимущество над италийскими армиями, никогда не видевшими этих животных.

Египет мог оказать финансовую поддержку, а также обещать беспрепятственную переправу через Адриатику. Но, самое главное, он гарантировал, что Эпир не станет предметом вожделений Керавна и Пирр сможет воевать в Италии, не беспокоясь за свой балканский удел.

Получив необходимые заверения, эпирский царь не стал медлить. Он оставил наместником в Эпире своего старшего сына Птолемея. С остальными двумя сыновьями, Геленом и Александром, а также 20 000 педзетеров, гипаспистов и пельтастов, 2500 легковооруженными застрельщиками, 3000 всадниками (фессалийскими и молосскими), а также 20 слонами он вышел в море уже весной 280 г.

Пирр принял рискованное решение, так как весной Ионийское морс очень бурно, и неповоротливые транспортные суда легко могли стать добычей шквала. Но задержаться до лета значило бы отдать инициативу в руки римлян, которые уже весной сосредоточили в Венузии очередную консульскую армию и готовились блокировать Тарент.

Сбылись худшие предположения: посреди перехода с севера налетела буря и разбросала транспортную флотилию. Как всегда, драматизирующие происходящее древние историки сообщают, что едва ли не весь эпирский флот погиб. При этом непонятно, правда, кто сражался в эпирской армии летом того же года при Гераклсе…

Скорее всего, ситуация были иной. Потеряв из виду остальные свои корабли, Пирр направил флагманское судно к итальянскому берегу в совершенно диком месте. Ему чудом удалось миновать прибрежные камни и мели, однако вечером начался отлив и кораблю не удавалось пристать к берегу.

Оставаться на ночь в этих водах было опасно: царь приказал вплавь добираться до берега.

Пирр первым бросился в волны прибоя. Следом за ним покинули корабль друзья и телохранители. Многие из них утонули в эту ночь, а сам Пирр лишь под утро выбрался на берег[59]. Однако он был полон бодрости. После того как его с подобающим почтением встретили апулийцы-мессапии, обитающие в этом месте, Пирр сумел собрать 2000 пехотинцев, несколько десятков всадников и двух слонов с кораблей, выбросившихся на сушу неподалеку от него.

С этим отрядом он выступил к Таренту. Близ этого города его встретил Милон, который вывел за пределы городской стены весь свой небольшой корпус, чтобы при необходимости прикрыть движение царских войск.

В течение ближайших дней в гавань Тарента прибывали отбившиеся от главных сил корабли, и вскоре Пирр имел под рукой если не всю армию, с которой он отплыл с Балкан, то, по крайней мере, ее большую часть…

ГЛАВА VIII.

ЛУКАНСКИЕ КОРОВЫ

Эпирская армия. Пирр как полководец. — Римская армия времен республики. — События в Регии. — Начало кампании 280 г. — Сражение при Гераклов, его последствия. — Посольство Кинея. — Поход Пирра в Кампанию и на Пренесте. — Завершение кампании 280 г.

У нас нет подробного описания эпирской армии, особенностей ее тактики и даже внутренней структуры. Мы можем лишь предполагать, что в целом она напоминала армии диадохов, отличаясь от них большей внутренней спайкой и организацией, которые придавал ей Пирр.

Основу ее составляли национальные эпирские (преимущественно молосские) формирования: фалангиты-педзетеры, гипасписты, а также конная дружина царя.

Едва ли в их вооружении произошли значительные изменения в сравнении с эпохой Александра Великого, однако использует их на поле боя Пирр уже несколько иначе: конная гетайрия слишком мала, чтобы совершать на поле боя рейды, подобные тем, что прославили тяжелую кавалерию Александра, поэтому она почти всегда взаимодействует с фессалийской конницей, составлявшей основу кавалерии эпирского царя. Педзетеры и гипасписты еще более свободно, чем в войске великого Македонца, строятся по отдельным подразделениям (таксисам, лохам), которые приучены к тактической самостоятельности. Путь эволюции в сторону деления армии на более мелкие тактические единицы (подобные римским манипулам) налицо, однако Пирр не прошел его до конца (что было связано с тенденциями тогдашней военной «моды», особенностями вооружения, принципами формирования армии и т. п.), однако и римские легионы, как мы увидим, еще не напоминали те классические боевые машины, которые нам известны со времен Сципиона Африканского. Они сами были на очередном этапе эволюции, и здесь опыт войны с Пирром сыграл значительную роль.

Благодаря тому, что армия Пирра имела достаточно дробную внутреннюю структуру, эпирский царь порой строил ее вперемешку с манипулами его италийских союзников (например, в битве при Аускуле). Таким образом, не только центр, но и вся боевая линия получала устойчивость, что было важно во время сражений с римлянами, имевшими однородный состав войск.

Особо античные историки выделяют искусство Пирра при организации им маршей и стоянок своей армии. Ни разу врагам эпирского царя не удавалось застать его войско врасплох и разгромить. Даже после несчастливой переправы из Сицилии в 275 г. мамертинцам не удалось рассеять потрясенную эпирскую армию.

По мнению многих авторов, именно опыт войны с Пирром заставил римлян уделять особое внимание устройству своих лагерей (хотя перед Гераклей Пирр похвалил именно римский лагерь), которые в будущем станут одним из символов римского военного дела. Едва ли уже эпирский царь превращал лагерь в подобие геометрически распланированного города, однако Пирр строго соблюдал несколько принципов, заимствованными позже римлянами.

Во-первых, его армия после каждого дневного перехода на территории противника обносила свое расположение на ночь частоколом и, вероятно, рвом, высылая вокруг боевое охранение. На эти, временные, лагеря Пирр перенес основные элементы стационарных лагерей, уже знакомых нам из истории войн диадохов.

Во-вторых, каждое из подразделений занимало в лагере определенное место и получало четкие указания, что делать в случае неожиданного нападения.

В-третьих, внутри лагеря оставляли широкие проходы (будущие «улицы» римских лагерей), благодаря которым войска могли передвигаться не перемешиваясь и не создавая давку.

Среди «изобретений», принадлежащих, видимо, именно Пирру, нужно назвать превращение слонов в своеобразные подвижные крепости. На спине слона, помимо погонщика-вожатого, теперь находилась небольшая башня, и которой помещалось до четырех воинов, вооруженных луками и сариссами. Тело животного защищали панцирем, а иногда ему на шею вешали колокол. Использовалась и налобная броня, украшенная султаном или плюмажем.

Подобное нововведение сделало слонов еще более грозным оружием — особенно против римлян, впервые столкнувшихся с ними. И если армия Александра Македонского на р. Гидасп справилась с непростой задачей, то римляне лишь в третьем сражении против Пирра сумели одолеть этих животных.

Пирр как полководец был настоящим наследником Александра. Это касается и его стратегического чутья, и тактического искусства. Он обладал необходимым для стратега чувством пространства и способностью выбирать необходимый опорный пункт для развития кампании. Нам уже довелось говорить о Линконском массиве и его роли в македонских кампаниях Пирра. Но и в Италии он постоянно нащупывает правильные пространственные решения и совершает продуманные операции. Особенно показательны будут поход на Пренесте, идея кампании 279 г., а также события, предшествовавшие битве при Беневенте в 275 г. Да и последний поход Пирра — в Пелопоннес в 272 г., — несмотря на свой печальный финал, по замыслу может быть причислен к выдающимся примерам античной военной режиссуры.

Пирр, правда, был нетерпелив. Чем старше он становился, тем более ясно проявлялась эта черта. Многолетнее приложение усилий в одной и той же точке, на одном и том же театре военных действий было ему не по душе.

Впрочем, мы не знаем, не страдал ли той же чертой Александр, который волею судеб каждый новый год во время своего великого Восточного похода встречал в новой стране.

С точки зрения тактики Пирр, помимо расчленения тяжелой пехоты по фронту, был склонен к образовываванию резерва и постепенного введения в бой своих частей. Несмотря на очевидность подобного поведения полководца для современного военного человека, древность долгое время не знала такого понятия, как тактический резерв. Войско разворачивалось на поле боя в полном составе и в одну линию — так, чтобы разом использовать все силы для удара по противнику. Это касается даже Александра Македонского, который, как мы помним, при Иссс для поддержки левого фланга использовал фессалийцев и другие отряды, переброшенные за ненужностью с правой оконечности фронта.

Пирр начинает по-другому использовать и фактор времени. Обычно этого не замечают, но все три его генеральных сражения в Италии характеризует прежде всего стремление предварительно вымотать противника, после чего нанести удар наиболее свежими и боеспособными отрядами: слонами и фессалийской конницей. Перед нами первые примеры т. н. «обхода во времени», который гениальный Ганнибал спустя каких-то шестьдесят лет превратит в прямой двусторонний охват врага на поле боя[60].

Говоря о характере отношений Пирра с солдатами, нужно отметить, что эпирский государь соединил в себе достоинства эллинистического владыки и царя — военного вождя национальной армии. Он стремился к созданию обширной территориальной державы и потому хотел быть для каждого из оказавшихся в его подчинении народов его законным государем. Эта, наднациональная, тенденция только подчеркивалась историями в божественных свойствах Пирра, усердно муссируемыми его окружением (точно так же поступали все эллинистические цари).

Но, с другой стороны, Пирр помнил о своих соотечественниках, которые составляли основу его войск. Как в армии Александра македоняне всегда находились на привилегированном положении, так и в войске Пирра первыми были эпироты, а среди эпиротов — молоссы.

В отличие от Деметрия, для которого солдаты были пушечным мясом и не более того (вспомним его разговор с сыном во время осады Фив), Пирр старался беречь костяк своих офицеров и солдат. Именно этим были вызваны его слова после победы при Аускуле, доставшейся слишком дорогой ценой: «Если мы одержим еще одну победу над римлянами, то будем окончательно перебиты». Солдаты чувствовали отношение к себе царя и платили ему преданностью. Лишь однажды ему изменили македонские части, перешедшие на сторону Лисимаха. Однако мы уже видели, что македоняне в эпоху от смерти Александра до воцарения Птолемея Керавна проявляли совершенную беспринципность.

* * *

Римская армия представляет собой совершенно уникальный случай в истории древности. Общепризнанно, что римляне создали самую совершенную военную организацию среди всех народов античного Средиземноморья, а возможно — и во всем мире. Однако римские легионы, прошедшие полмира, а затем несколько столетий поддерживавшие существование мировой державы, возникли не из головы Зевса. Прежде чем стать армией Гая Мария и Юлия Цезаря, они прошли длительную историю. Войны с Пирром застают их еще где-то на полпути к состоянию идеальной боевой машины. Это ставит ряд вопросов, разбор которых превратил бы нашу книгу в исследование истории римского легиона. Поэтому мы ограничимся только общими замечаниями, позволяющими судить о том, с каким противником довелось столкнуться Пирру.

Как и все античные армии, римская прошла через ряд последовательных реформ. Некогда (во времена Ромула) основу ее составляли отряды колесниц. Затем их сменили — как и в Греции — всадники. Отсюда происходила римская традиция начинать любую военную кампанию в марте (март — месяц, посвященный Марсу) с ристаний колесниц и конских скачек, считавшихся сакральными (кони-победители приносились в жертву), только после которых армии выступали в поход.

При царе Сервии Туллии в Риме сформировалась армия, напоминающая классические греческие: все свободорожденные римляне были распределены на имущественные классы, каждый из которых имел особое вооружение. Армия строилась в виде фаланги, основу которой составляли гоплиты, вооруженные на этрусский (схожий с греческим) лад. Остальные имели более дешевое и легкое снаряжение, по типу напоминающее вооружение греческих гипаспистов и пельтастов.

Более привычный нам манипулярный строй возник значительно позже. Причины для его появления лежали и в развитии римского общества (переход от монархии к республиканскому правлению, постепенное усиление значения плебеев), и во внешних событиях. В 390 г. римляне потерпели сокрушительное поражение от галлов при Аллии, после чего по инициативе знаменитого полководца Марка Фурия Камилла была проведена реформа, по вполне правдоподобному предположению современных историков имевшая целью создание армии, которая была бы в состоянии противостоять именно безудержному натиску ополчений галлов.

К этому времени слово «легион» из названия ополчения римских граждан превратилось в обозначение высшего тактического соединения; спустя некоторое время легионами будут. Называть и корпуса, выставленные союзниками. Согласно Ливию, после реформ Камилла легион стал состоять из 45 манипул (лат. «манипул», букв. — пучок сена, привязанный к шесту: древний воинский знак, вокруг которого собирались воины). Каждый из манипулов представлял собой подразделение, подобное греческому лоху и подготовленное как для самостоятельных действий, так и для сражения в общем строю.

Не менее важным, чем дробление на манипулы, было распределение сил летаона на три линии. Первую линию боевого строя составляли 15 манипулов гастатов, молодых тяжеловооруженных воинов. Численность манипула составляла 60 человек, к которым следует прибавить 20 застрельщиков (левисы), вооруженных дротиками. Вторую линию образовывали 15 манипулов принципов — солдат в возрасте от 30 до 40 лет, обладавших и боевым опытом, и зрелой воинской силой. Здесь каждый из манипулов имел численность также в 60 человек. Третья линия была самой громоздкой, хотя, вероятно, и не имела серьезного значения, будучи всего лишь тыловой опорой для первых двух. Эта линия сама делилась на три части. Впереди, сразу за принципами, стояли триарии — ветераны, прошедшие множество кампаний, но уже утратившие мощь принципов. За ними шли рорарии — воины, имевшие облегченное вооружение, то ли набранные из бедных сословий граждан, то ли просто молодые люди, еще не успевшие себя зарекомендовать на ратном поприще. Завершали эту линию акцензы — легковооруженные из неимущих римлян, которые вполне могли исполнять функции обозных служащих, вроде спартанских илотов, шедших за армией гоплитов. Каждый из этих разрядов имел по 60 человек, таким образом манипул третьей линии составлял 180 солдат.

Итого в легионе насчитывается (вместе с офицерами, сигнальщиками, знаменосцами и всадниками, числом в 300 человек[61]) 5000 воинов.

В более позднее время рорарии и акцензы попросту исчезнут из римского легиона, а численность триариев станет вдвое меньше численности первых линий. Во II столетии структура легиона (согласно Полибию) будет такой: 10 манипул гастатов (по 120 тяжеловооруженных легионеров и 40 легковооруженных велитов), 10 манипулов принципов (также 120+40) и 10 манипулов триариев (60 ветеранов + 40 велитов), всего 4200 велитов. Подобная организация более уравновешена и практична. Однако прежде чем перейти к ней, римляне должны были пройти через «легион Камилла», в который включено как можно большее число граждан, даже не имеющих боевого опыта и достойного гоплитского вооружения.

Такое распределение сил показывает, что легион был рассчитан прежде всего на фронтальное сражение. Маневрирование на поле боя еще не стало козырной картой римлян, а выход противника в тыл ставил перед ними почти неразрешимые проблемы. Однако вольски, этруски, галлы и самниты, с которыми имели дело наследники Ромула, и не ставили перед ними таких задач — за исключение эпизода в Кавдинском ущелье.

Зато при фронтальном сражении римляне имели явное преимущество над всеми италийскими врагами, даже над вызывавшими еще в IV в. ужас галлами. Однако чтобы разобраться с манипулярной тактикой времен Пирра, нужно поговорить об особенностях вооружения римлян.

Главным наступательным оружием было копье. Внедрение длинного этрусского копья, называвшегося «гаста» (отсюда — гастаты), приписывается царю Сервию Туллию. Оно представляло собой типичное гоплитское копье, которое нам известно уже по классической греческой фаланге. Именно этими копьями были вооружены римляне при Аллии и именно подобное вооружение было сочтено недостаточным для борьбы с галлами.

Камилл оставил гасту лишь для триариев, а гастатам и принципам взамен дал на вооружение по два более легких копья — пилума В древнейшие времена пилум использовался для защиты крепостных стен, правда, при этом он представлял собой очень тяжелое и длинное копье. Нам не известно, когда от оборонительного оружия, напоминающего сариссу, название перешло к метательному оружию, по сути — очень длинному дротику, однако уже ко времени Самнитских войн именно пилум составляет особенность римских легионеров.

«Антигалльская» нацеленность этого оружия видна очень хорошо. Дабы задержать грозный вал полуголых или полностью обнаженных варваров, вооруженных длинными мечами и щитами, гастаты метали пилумы, которые вонзались в щиты, тянули их вниз или поражали незащищенные части тела. При необходимости легионеры могли оставить один пилум при себе и даже действовать как фаланга — если не педзетеров, то гипаспистов или пельтастов.

Но обычно после разрушения строя и ослабления напора противника дротиками левисов и пилумами легионеров последние стремились перейти к рукопашной схватке, где главным оружием становился меч.

Знаменитый короткий римский меч (гладиус), происходивший от иберийского широкого кинжала, был принят в массовое производство лишь во время II Пунической войны. Так что легионеры, сражавшиеся против Пирра, действовали иным оружием.

Гладиусы привлекли римлян тем, что были предназначены именно для ближнего боя, где основным приемом являлся колющий удар снизу-вверх, однако благодаря достаточно широкому тулову могли являться и рубящим оружием — по крайней мере, ими можно было отмахиваться даже от длинных галльских мечей и от иберийских же ятаганов-фалькат. Оружие, которое археологи обнаруживают в слоях, относящихся к эпохам, предшествующим Пуническим войнам, не имеет такого универсального характера. Это либо кинжалы, основная функция которых заключается в колющем ударе (до 40 см длиной), либо же мечи, типологически схожие с оружием еще конца II тыс. до н.э. Последние представляют собой клинки от 25 до 55 см в длину со спиральным навершием рукояти (т. н. «антенный» тип. Некоторые кинжалы также украшены «антеннами»). Хотя к III в. все клинки стали железными, качество их изготовления оставляло желать лучшего: по одному из древних рассказов, галлы, сражавшиеся обычно именно длинными мечами, иногда были вынуждены останавливаться и, встав ногой на клинок, выпрямлять его.

Во времена войны с Пирром легионеры, видимо, уже были снабжены короткими вариантами мечей, однако едва ли от этого времени можно ждать единообразия рубяще-колющего оружия.

Главным элементом оборонительного снаряжения являлся скутум, большой овальный щит с умбоном, сменивший круглый аргивский еще до нашествия галлов. Несмотря на величину, он был достаточно легок, так как имел деревянную основу и покрытие из бычьей кожи в несколько слоев. Такой щит незаменим в рукопашной схватке, которая происходит не поодиночке, а в строю. Прикрывая значительную часть туловища, он позволяет достаточно свободно двигаться руке с коротким мечом. Все дальнейшие модификации щита, приведшие к появлению прямоугольного, загнутого наподобие фрагмента цилиндра, скутума, имели своей целью именно защиту воина в коллективном ближнем бою.

Помимо щита римский легионер был защищен шлемом (кассис), доспехом, поножами и, вероятно, наручами[62]. Римский шлем того времени происходит от сочетания нескольких типов, в которым главным был кельтский. Чаще всего это — шлемы-шишаки с нащечниками, защищавшими скулы воина. На их навершии устанавливалось особое крепление для гребня из конского волоса, делавшее древние рати похожими на табуны лошадей, а также держатели для длинных перьев черного и красного цвета — для того, чтобы солдаты казались выше, чем они есть.

Несмотря на разнообразие типов доспеха, найденных археологами в различных частях Италии, а также изображаемых историками, можно предположить, что он был довольно прост. Здесь имелось два типа. Один — простая нагрудная пластина (или комбинация из трех пластин, прикрывающих, соответственно, грудь и живот), которая скреплялась с такой же пластиной на спине широкими кожаными ремнями, одновременно предохраняющими плечи. Другой якобы предложил Камилл, и был он железным, но не сплошным, а состоявшим из скрепленных полос Грудь при этом защищалась секцией из 5–7 кожаных ремней шириной в три пальца, обшитых железом и образующих грудной панцирь. Подобные же ремни покрывали плечи и скреплялись с грудными. Аналогичные полосы кожи вертикально крепились на поясе для защиты бедер. Простые солдаты часто носили поверх туник кожаные безрукавки, спускавшиеся ниже бедер и заменявшие панцирь. Впрочем, железный панцирь иногда надевали и на эти кожаные «доспехи». Льняной панцирь, столь популярный на Балканах, также использовался в Италии, но общеупотребимым в римских легионах он еще не стал.

Что касается офицеров, то они имели более дорогие доспехи — в том числе «анатомические», стоившие тогда в Италии большие деньги.

Поножи легионеры носили на правой ноге, которую не прикрывал щит. В Италии имелись различные типы поножей, в том числе и такие, которые прикрывали большую часть ноги — включая колено и даже выше.

Как мы видим, вооружение римлян (по крайней мере, первых двух линий — гастатов и принципов) было достаточно специфическим. Столь же специфическим был и их строй.

Манипул состоял из двух центурий, которые перед боем располагались одна за другой. Легионеры строились по 10 человек в шеренге при глубине строя в каждой центурии в 3 ряда[63]. Расстояние между воинами в шеренге достигало 90 см, между рядами — до 1 м. По правому флангу выстраивались центурионы, их помощники, а также один знаменосец. Ширина одного манипула но фронту при построении двумя центуриями в глубину должна была составлять около 20 м.

Манипулы располагались на некотором расстоянии друг от друга — как по фронту, так и в глубину (между линиями). Это расстояние равнялось примерно 8 м.

Здесь начинается самая сложная для реконструкции часть римской тактики. Хотя манипулы второй линии располагались так, чтобы закрыть разрывы первой, а третьей — чтобы прикрыть промежутки во второй, однако подобный шахматный порядок еще можно принять для европейских армий времен войны за Испанское наследство, но никак для античной военной системы. Промежутки между манипулам представляли собой отличную возможность для вклинивания в них вражеских войск; получалось, что в римском легионе было целых 15 правых флангов, как мы помним — самых уязвимых элементов пехотного строя.

Таким образом, красивый шахматный строй римлян (при движении по пересеченной местности его, кстати, сохранять еще более трудно, чем строй гоплитской фаланги), который мы видим в исторических фильмах, — либо миф, либо же временное построение перед сражением, которое при сближении с противником изменялось.

Действительно, мы имеем свидетельства, что римляне все-таки сражались в сомкнутом строю. Когда враг был уже на расстоянии броска пилума, застрельщики прекращали «огневую дуэль» с ним и отходили за строй гастатов через имеющиеся проходы. Сразу после этого вторые центурии каждого манипула сдвигались влево и выходили вперед, заполняя промежутки.

Противник (предположим, это были галлы), уже расстроенный дротиками левисов, получал два «залпа» пилумами, после чего римляне бросались вперед, гася наступательный порыв врага, толкая его щитами, сближаясь до максимально близкого расстояния, когда сенноны или бойи не могли действовать своими длинными, громоздкими мечами.

Если этот удар не приносил нужного результата, гастаты по приказу центурионов быстро отступали назад, проскальзывая в тыл принципам через промежутки между их манипулами, и повторялась та же картина. Принципы метали пилумы в наступавшего врага, и бой как бы начинался заново. Правда, этот момент являлся одним из кризисов сражения: гастаты могли отрываться от противника отдельными группами или же отступать, преследуемые тем по пятам. В таком случае построение правильного фронта для второй линии было делом непростым Именно потому ее и составляли принципы, что в этой ситуации необходимы были опыт и сноровка. При необходимости принципам помогали рорарии, проходившие через промежутки манипулов триариев. По крайней мере Ливии однозначно указывает этот маневр во время описания битвы при Везувии (340 г.).

Триарии составляли последний резерв, оставляемый на крайний случай. Отсюда происходит известная римская пословица: «дело дошло до триариев», то есть «дела плохи». Впрочем, за спинами ветеранов, бившихся как традиционная фаланга, расстроенные гастаты и принципы могли собраться с силами и попытаться восстановить положение.

Следовательно, шахматное расположение манипул было связано со стремлением римлян сделать армию более мобильной именно при фронтальном сражении, а также как можно дольше иметь под рукой свежие подразделения. Битва дробилась па эпизоды, и первоначальный успех наступавших еще не был гарантией их победы. Те же галлы теперь натыкались не на жесткий, а потому ломкий, строй фаланги, а на более гибкое построение, смягчающее их натиск, выматывающее врага, а затем отбрасывающее его, как разжимающаяся пружина.

Конница при такой манере ведения боя имела вспомогательный характер. Она строилась на флангах и имела задачей не допустить случайного тактического обхода. Вооружение ее практически не отличалось от вооружения балканских всадников. Впрочем, римляне обучали своих наездников не только метанию дротиков, но и рукопашному бою. Ливии описывает, что во время Македонских войн конница македонян, отвыкшая от тактики времен Александра и предпочитавшая регулярному сражению легковесные наскоки, была поражена способом действий римлян, всегда доводивших дело до сечи на мечах

Римскую конницу главным образом составляли контингенты союзников. В эпоху Пирра особенно много было всадников из Кампании. В этой области, расположенной на юге от Лациума, где смешались древние италийцы, греки, этруски и самниты, было очень воинственное, своенравное население, традиционно поставлявшее конных и пеших наемников различным городам или тиранам (особенно на Сицилию). Кампанская конница отличилась в сражении при Сентине, когда сумела обойти и привести в смятение галлов, а затем ударила с тыла на самнитов. Это стало одним из новшеств в военном деле Италии, а римские всадники почувствовали свою значимость и уже при Гераклее ни в чем не хотели уступать пришельцам из Эпира и Фессалии.

С точки зрения стратегического развертывания вооруженных сил, римляне уже со второй половины IV в. обычно придерживались следующего образа действий. Они выставляли, две армии по два легиона в каждой. Численность этих армий превышала 40 000 человек, так как помимо собственно римских легионов союзники выставляли по крайней мере равные им контингенты. Согласно традиционным представлениям союзные войска подразделялись на когорты (букв, «отряд», «строй») численностью до 500 человек, тактика которых могла напоминать римскую. Однако ниже мы узнаем о бунте расположенного в Реши легиона, составленного из кампанцев, следовательно, во времена Пирра могли совмещаться оба типа организации союзных римлянам сил.

Армии действовали на разных стратегических направлениях (например, одна в Этрурии, другая — в Самниуме) под командованием консулов, каждый из которых обладал в отведенной ему зоне боевых действий абсолютной военной и гражданской властью (империумом). Иногда армии объединялись, и тогда консулы осуществляли свою власть по очереди, меняясь на посту главы армии через день. Иногда, наоборот, помимо действующих армий набирались дополнительные контингенты, которые возглавляли должностные лица рангом ниже.

Римляне использовали систему своих военных дорог, которую расширяли при первой же возможности. Их командующие всегда стремились к захвату стратегической инициативы и ведению боевых действий на территории врага, то есть за его счет.

К войне в Риме относились как к само собой разумеющемуся делу. Большую часть года значительная часть взрослого мужского населения покидала пределы города и отправлялась мстить соседям за совершенные ими несправедливости, чаще всего — мифические. Продолжался «сезон войны». С марта, месяца, когда, как мы уже говорили, созывалось ополчение и проводились игрища, посвященные Марсу, по октябрь, когда уставшая, но почти всегда обремененная добычей армия возвращалась в город и совершался обряд очищения оружия.

Даже когда в эпоху просвещения в Риме (конец III–II вв.) туда будет проникать греческая идея вечного мира, война останется сакральным занятием, угодным богам, только оправдывать римляне ее будут не естественным ходом вещей, а необходимостью защищать своих друзей и вообще малых мира сего от хищных врагов.

Полководец, который вел армию в поход, получал почти абсолютную власть над жизнью своих подчиненных. Во время смотра на Марсовом поле перед выходом в поход войска давали клятву богам и посвящали себя Марсу. Затем, как говорит Ливии, разойдясь по центуриям, легионеры клялись друг перед другом, что «страх не заставит их ни уйти, ни бежать, что они не покинут строй, разве только чтобы взять или найти оружие, дабы поразить врага или спасти согражданина».

Выйдя за пределы Рима (а точнее — на расстояние' примерно мили от городских стен), римляне полностью теряли свои гражданские права, переходя в распоряжение командующего. Тот был олицетворением воли покровительствующих Риму богов. Именно ему были вручены права на ритуальное обращение к богам с просьбой о помощи римскому народу, а также на совершение ауспиций — гаданий о том, благоприятствуют ли сейчас Небеса сражению или нет.

Существовало два вида гаданий, принятых в Риме. Самые известные — наблюдения за полетом птиц: их количеством, направлением, характером поведения. Как известно, результаты именно подобного гадания дали священное право на основание Рима Ромулу, а не его брату Рему.

Однако в армии обычно пользовались другим видом предсказания. Армии возили с собой в деревянных клетках цыплят, которых полководец перед сражением приказывал накормить. Если цыплята жадно бросались на еду, при этом роняя часть пищи на землю (как бы делясь с богами земли, подобно тому, как на пирах древние совершали возлияния из кубка на землю нескольких капель вина), то это было благоприятным знаком. Во всех других случаях полководец должен был постараться избегнуть боевого столкновения.

Рассказывают, что однажды римскому адмиралу перед неминуемым столкновением с противником сообщили, что цыплята отказываются принимать пищу. Он приказал выбросить их за борт, добавив: «Не хотят есть? Тогда пусть они попьют!»… — и проиграл битву.

Хотя во времена Суллы и Цезаря образованные римляне будут смеяться над этим обычаем, утверждая, подобно Цицерону, что хитроумные полководцы попросту приказывают морить цыплят голодом, дабы они в нужный момент жаждали пищи и в то же время были слишком слабы, чтобы удержать ее, подобный обычай будет сохраняться даже в войсках императорского Рима[64].

В наше время подобная практика выглядит странно (хотя, насколько мы знаем, услугами предсказателей, причем не только астрологов, пользовались многие из генералов, принимавших участие в войнах 90-х гг. XX в.), однако для римлянина она свидетельствовала о священном статусе его полководца. Лишь этот человек мог получать знаки от богов и толковать их. Поэтому подчинение ему было делом, угодным не только общине, но и Небесам.

Именно этим, а не склонностью древних римлян к громким деяниям, следует объяснить примеры крайне жесткого подавления их военачальниками малейшего неповиновения в армии. Так, Аппий Клавдий, вводя практику «децимации», то есть убийства каждого десятого из провинившегося подразделения, самолично дубиной крошил головы беглецов[65]; Тит Манлий убил собственного сына, виновного в том, что тот одержал победу, вступив в бой без разрешения своего отца. У Фронтина в его «Стратегемах» есть раздел, где приведены 45 самых известных случаев наказаний за нарушение дисциплины, причем подавляющее большинство из них — римские.

Любое сопротивление собственной воле командующий расценивал как нарушение воли богов. Все победы римской армии, по мнению граждан Рима, происходили благодаря строгому подчинению Небесам, по отношению к которым консул выступал своего рода чиновником, передающим по инстанции высшую волю. Именно поэтому история Рима пестрит огромным количеством полководцев, вечно одерживавших победы над противником, но обычно командовавших войсками не более одной-двух, а крайнем случае трех кампаний. Такие фигуры, как Марк Фурий Камилл в истории ранней Республики, — скорее исключение, чем правило. Военачальник мог свободно передать руководство военными действиями своему преемнику, если тот был избран согласно всем требованиям традиции. И только во время затяжной, тяжелой войны с Ганнибалом, едва не поставившей Рим на колени, появятся полководцы иного типа: Клавдий Марцелл и Сципион Африканский. Эти люди олицетворяют успешные стратегии ведения войны и потому длительное время командуют армиями.

Итак, римский солдат — это опытный воин, прекрасно знающий свое место в строю, знак своего легиона[66] и манипула, получающий во время срока ежегодной службы жалованье, не считая своей доли в добыче. В обычной жизни он — законопослушный и порядочный гражданин, но на армейской службе — исполнитель воли богов, не связанный никакими «общечеловеческими» ценностями, но лишь приказами своего военачальника. Здесь, на войне, все решают не законы, но топор и фаски — символы абсолютной власти командира

Вот с такой странной армией, соединившей в своей организации и в своем характере массу архаических черт с абсолютно новыми, революционными, идеями, и довелось сразиться Пирру.

* * *

Пока Пирр принимал изъявления благодарности со стороны тарентинцев, пока он собирал свои части, разбросанные по побережью Апулии, и делал первые осторожные попытки провести мобилизацию среди италийских греков, Рим готовился к большой войне. Всем было ясно, что военные действия скорее всего не ограничатся «каблуком» апеннинского сапога. Помимо южноиталийцев на борьбу с Римом готовы были подняться самниты, еще не до конце замиренные этруски и, возможно, галлы.

Чтобы обезопасить себя от «пятой колонны», римляне заставили многие крупные города Средней Италии выдать им заложников из числа самых почитаемых семейств. Это оказалось крайне непопулярной мерой, вызвавшей озлобление даже в местностях, уже давно контролируемых римлянами. Однако Сенат воспринял озлобление как неизбежное зло, ценой которого он купил спокойствие на операционных линиях своих армий.

Был введен особый военный налог, который позволил вооружить значительные контингенты квиритов (т. е. римлян, потомков Ромула-Квирина) и их союзников. Последние были вынуждены мобилизовать такое количество солдат, которое они еще никогда не снаряжали.

Попробуем сосчитать римские вооруженные силы на конец весны 280 г. Одна армия (два легиона) под начальством консула Тиберия Корункания вступила в Этрурию, чтобы наконец подавить сопротивление Вольсиний, последнего большого этрусского города из числа поддержавших восстание 285 г. Так как союзники выставляли равное римлянам число ратников, численность этой армии можно определить в 20000–22 000 человек.

Еще одна такая же армия осталась в Риме в качестве стратегического резерва, но, скорее всего, попросту еще не закончила формирование.

Третья армия направилась в Венузий под командованием второго консула Публия Левина. Так как там должны были находиться войска командующего прошлого года Люция Эмилия, численность «Венузийской» армии Левина после его прибытия можно определить в 40 000 солдат. Для Италии того времени это — большая цифра.

Хотя Пирр мог рассчитывать на помощь греков и южноиталийцев, однако для сбора ополчения ему нужно было время. Чтобы лишить его этого времени, Левин прошел скорым маршем мимо городов Самниума, играя мускулами, перед готовыми уже к восстанию самнитами, и, соединившись с войсками Эмилия, направился в Луканию.

В этот момент Рим уже бесповоротно ступил на «тропу войны». Однако поскольку ранее все противники Вечного Города располагались на Апеннинском полуострове, возникла проблема обрядового плана. Для того чтобы начать войну по всем правилам, жрец из коллегии фециалов должен был метнуть на территорию врага окровавленное копье.

Эпир лежал по другую сторону Адриатики, и «добросить» до Балкан копье возможности не было. Тогда в Риме срочно разыскали какого-то уроженца Эпира, заставили его купить неподалеку от города участок земли, который назвали «Эпир». Именно на эту землю фециал и бросил копье — и римские боги взяли войну под свое покровительства

Последним мирные предложения сделал Пирр. Даже если этот шаг был продиктован единственно желанием выгадать время для увеличения своей армии, с пропагандистской точки зрения он был правильным. Пирр предложил римлянам выступить третейским судьей в их тяжбе с тарентинцами. Переправленная в Италию армия могла выступить гарантом любого решения.

Римляне, естественно, отказались от предложения Пирра. Слишком много соглашений они нарушили в последние годы — и с луканами, и с Тарентом. Куда проще было решить все проблемы оружием.

Левин вторгся в Луканию в районе верховьев Сириса. Продвижение римлян едва ли было быстрым: легионеры предавали земли, по которым проходили, разграблению, словно это могло сломить волю луканов. Видимо, еще во время этого похода произошло событие, которое стало неприятным сюрпризом для римского командования.

Год назад греческий город Регий был занят вспомогательным легионом, набранным в Кампании. Поскольку владевший этим городом контролировал пролив между Бруттием и Сицилией, римляне выделили для него столь значительные силы. Командовал легионом некий Деций Вибеллий, человек дикого нрава. Узнав о тайных переговорах, которые вели некоторые жители Регия с эмиссарами Пирра, кампанцы устроили самосуд. Достойные своего командира солдаты разграбили город, перебили всех мужчин, взяли в рабство их жен и детей.

Преступление было чудовищным, впрочем, далеко не первым в истории кампанских солдат. Уже десятилетие на другом берегу пролива, в сицилийском городе Мсссана, находились бывшие кампанские наемники Агафокла, т. н. мамертинцы, которые терроризировали своими набегами пол-острова (о них пойдет речь позже). Таким образом, препоручение Децию и его солдатам столь важного пункта, как Регий, было очевидной ошибкой римского командования.

От Деция отвернулись обе стороны: и Пирр, и римляне не хотели терять поддержки греков и пятнать свое имя связью с преступниками. В итоге канманцы завязали отношения с сицилийскими мамертинцами и создали собственное эфемерное государство. Почти сразу после этого они разграбили формально находившийся под покровительством римлян город Кавлоний, а затем напали на Кротон и перебили находившийся там римский гарнизон.

Между тем Левин долиной Сириса спускался к Ионическому морю (см. карту № 6.). Близ впадения этой реки в море, к юго-западу от него, находится Гераклея, один из городов, контролировавшихся тарентинцами. Вероятно, именно он был главной целью похода Левина: заняв Гераклею, консул отрезал тарентинский гарнизон в Фуриях от метрополии.

Пирр решил не допустить этого: он перебросил свою армию к Сирису, перекрыв дорогу римлянам. При взгляде на карту, правда, получается некоторая неувязка: в случае, если Левин добрался до моря, эпиротам пришлось сражаться с перевернутым фронтом: напомним, Сирис впадает в Ионийское море восточнее Гераклеи, то есть между ней и Тарентом. Отрезанный от своей базы, Пирр должен был бы искать боя, чтобы прорваться сквозь римское расположение. Однако мы увидим совершенно иное развитие ситуации: это Левин будет переходить Сирис, навязывая противнику бой.

Можно сделать вывод, что битва произошла на некотором удалении от Гераклеи и выше по течению Сириса. В этом случае Пирру не обязательно было бы даже переходить реку. Он мог занять лагерь на ее левом (т е. восточном) берегу, и Левин не имел бы возможности просто пройти мимо него, так как тогда эпироты легко перерезали коммуникации римской армии.

С другой стороны, Плутарх говорит, что лагерь Пирра располагался на равнине между Пандосией и Гераклеей, а это указывает на то место, где Сирис делает изгиб и некоторое время течет с запада на восток. Если это сообщение верно, то эпирский царь располагался все-таки на правом берегу реки, фронтом на север, имея Гераклею примерно в 30 км позади себя.

Так или иначе, в середине лета 280 г. противники впервые встретились друг с другом. Войска расположились на противоположных берегах реки, очевидно, на некотором расстоянии от берегов. В то время Сирис был судоходен — по крайней мере в нижнем своем течении. Таким образом, неожиданная переправа представляла собой непростое дело. Тем не менее удобные места были найдены и вдоль реки расположилось усиленное боевое охранение.

Численность римской армии мы уже указывали — не менее 40 000 человек, из которых порядка 2500 всадников. Едва ли Левин распылял ее, следуя по враждебной Лукании. А вот установить силы, находившиеся в тот момент под командованием Пирра, сложнее. Перед переправой в Тарент у него, вместе с отрядом Милона, было более 28 000 солдат. Сколько из них в реальности погибло во время пресловутой бури, сколько было оставлено в Таренте и сколько, в свою очередь, тарентинцев и апулийцев пошло за царем, мы не знаем.

Скорее всего численность войск Пирра не превышала 30000 человек (в том числе 3500 всадников), а также 20 слонов, однако она с каждым днем увеличивалась, гак как к эпирскому царю подходили южноиталийские контингенты.

Ясно, что оттягивание начала активных боевых действий для Левина было невыгодно. Соотношение сил постепенно менялось не в его пользу. Да и моральное состояние армии едва ли улучшалось бездействием

Согласно Плутарху, незадолго до битвы Пирр сам осмотрел римский лагерь. Он был удивлен порядком, царившим у его врагов, и сказал Мегаклу, одному из своих приближенных: «Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский. Посмотрим, каковы они в деле».

Дела довелось ждать не долго. Левин сам хотел испытать счастья в бою и для этого разведал переправы через Сирис Выяснилось, что конница может перейти реку в многих местах, для пехоты же имеется лишь один подходящий брод. Напротив этого брода стоял усиленный конный пост Пирра, отбросить который прямой атакой было невозможно.

Тогда римский консул решил обойти врага. Однажды утром он направил свою конницу сразу через несколько бродов. Отряды римлян обходили эпирскии пост со всех сторон, и командир последнего не стал ожидать приближения римской пехоты. Опасаясь окружения, он начал отводить свой отряд к царскому лагерю (см. карту № 7.).

А в последнем уже царило тревожное оживление. Пирр отнюдь не сразу двинул все свои войска в бой, думая воспользоваться явным тактическим преимуществом, которое дал ему в руки Левин.

Переправа более чем 30 000 пехотинцев, да еще через единственный брод, — очень сложное дело. Войска должны стянуться в колонны, перейти — одна колонна за другой — через реку, подняться на ровное место и лишь после этого выстроиться для правильного сражения. В тот момент, когда переправа будет на середине, решительный удар противника может сбросить еще не успевшие развернуться подразделения в реку, что станет началом разгрома.

Примерно подобное и произошло в этот день, за тем исключением только, что сила сопротивления римлян оказалась более высокой, чем полагал Пирр.

В первый период сражения эпирский царь готовил атаку своей пехоты. Лохаги и таксиархи выводили ее из лагеря, в то время как Пирр решил отогнать римских всадников, прикрывавших переправу легионеров, которые уже заполонили множеством своих щитов реку и противоположный берег. Во главе фессалийцев и молоссов он бросился на италийскую кавалерию, встретившую его ровным строем, без всякой паники и беспорядка.

Начался конный бой, причем отряды встретились на широком фронте. Где-то дело ограничивалось метанием дротиков, в других местах кавалеристы сцепились в рукопашной 'схватке. Ни той, ни другой стороне не удалось опрокинуть строй соперника, поэтому обе конные лавы стали растягиваться, как бы выбрасывать щупальца вправо и влево, чтобы охватить противника. Линия противостояния выгибалась: где-то римляне теснили пришельцев, где-то, наоборот, фессалийцы и молоссы опрокидывали отдельные отряды врага. Пирр и сам участвовал в схватке и руководил сражением, оказываясь везде, где его присутствие было необходимо.

Поскольку доспех Пирра выделялся среди других, римляне устроили за ним охоту. Некий самнит, по имени Оплак, из племени френтанов, сражавшийся в римской коннице, сумел поразить метательным копьем скакуна Пирра Правда, тут же царский телохранитель македонянин Леоннат ранил коня френтана. Пирру помогли подняться и увели в тыл его приближенные, а на Оплака напало сразу несколько эпиротов, и тот был убит.

Падение ли Пирра или же упорство римлян стали тому причиной, но эпирская конница стала отступать[67]. Пирр, чтобы его отсутствие не привело всадников в совершенный беспорядок, обменялся доспехами и оружием с Мегаклом, а сам направился к пешим частям и, пользуясь тем, что римляне последовали за его конницей, повел их в бой.

Античные историки изображают этот этап сражения как самый напряженный. Семикратно фаланги поочередно то обращались в бегство, то отбрасывали противника. Подобные описания скорее напоминают рассказы о боях за безымянные высоты во время Второй мировой, чем классические битвы времен эллинизма, — недаром Дельбрюк сомневался в истинности этой картины.

Однако за ней вполне могла стоять ожесточенная схватка на берегу Сириса, где эпироты пытались опрокинуть неприятеля в реку, а тот то подавался назад, то, буквально распираемый от постоянного притока подкреплений, в свою очередь принуждал противника отступать. Пехотный строй и тех и других наверняка был нарушен, так что ни о какой принципиальной разнице в манере ведения боя не могло идти и речи. Ломились стенка на стенку; бросая сломанные копья, секли друг друга мечами, топча раненых, спотыкаясь о тела убитых.

В это время на конном фланге битвы был убит Мегакл. Римляне по-прежнему охотились за человеком в царских доспехах, и одному из всадников, по имени Дексий, удалось поразить царского друга. Сорвав с того шлем и отстегнув багряный царский плащ, он поскакал к Левину мимо сражающихся отрядов, крича, что Пирр убит.

Весть о смерти полководца всегда действовала на армию удручающе. Эпироты, и так уступающие противнику численностью, начали колебаться. Тогда Пирр поднял забрало своего шлема и стал объезжать войска, громко обращаясь к солдатам, чтобы они могли узнать его если не по доспеху, то по голосу.

Восстановив порядок в войсках, Пирр поспешил вывести из лагеря слонов. В тот момент, когда вся римская армия оказалась связана боем, появление нового для италийцев рода войск предопределило исход сражения. Слоны направились прежде всего против римской конницы (см. карту № 8). Не приученные к виду этих животных, лошади отказывались приближаться к ним, сбрасывали своих всадников или же мчались к реке.

Воспользовавшись замешательством среди противника, Пирр собрал фессалийцев и бросил их вслед за слонами. Эта атака окончательно опрокинула всадников Левина. Они скатывались обратно к реке, обнажая фланг пехоты. Часть сил фессалийцев преследовала римскую конницу, часть же направилась против легионеров.

Римляне, изнуренные длительной схваткой с эпирской фалангой, обескураженные зрелищем бегства конницы, были окончательно приведены в расстройство видом приближающихся гигантских животных, на спинах которых возвышались башни со стрелками и сариссофорами. Это позже, после возвращения Пирра на Балканы, они пренебрежительно назовут слонов «луканские коровы» (от Ауканий, в которой они впервые столкнулись с боевыми животными). Сейчас же ими овладела паника, и они бросились к броду, ища спасения на том берегу Сириса.

Античные историки, изображая сражения Пирра против римлян, каждый раз говорят о том, что в самом конце боя одно из животных получало рану и, разъяренное ею, поворачивало обратно, увлекая за собой других слонов. В случае битвы при Гераклее это якобы помешало эпирскому царю одержать окончательную победу.

Однако остановить животных в данном случае могла не рана, а Сирис. Для переправы их через реку требовалось время, поэтому преследовала противника только конница.

В любом случае эпироты добились полной победы. Левин покинул лагерь на Сирисе, который тут же занял Пирр, и поспешно отступил к Венузию. Его армия на время распалась: помимо значительных потерь, от нее откололось большинство союзных контингентов, особенно из числа южных италиков. Во всяком случае в течение оставшейся части лета 280 г. Пирр будет действовать, не принимая во внимание «Венузийскую» армию.

Точное исчисление потерь соперников представляет непростую проблему. Иероним из Кардии, современник походов Пирра, утверждает, что римляне потеряли 7000 человек убитыми. Этой цифре противоречат сведения, сообщаемые другими источниками. Так, Орозий в своей «Истории против язычников» приводит следующие цифры: 14 880 пехотинцев и 246 всадников убито, 1310 пехотинцев и 82 всадника попали в плен.

В свою очередь Пирр, по Иерониму, потерял 4000 человек, по Дионисию же — около 13 000.

Очевидно, что большие цифры являются преувеличением. 13 000 — это почти половина эпирской армии. После столь значительных потерь Пирр был бы не в состоянии организовать поход в Кампанию. 7 и 4 тысячи — вполне реальное число безвозвратных потерь. В случае римлян к ним, повторяем, нужно прибавить пленных и дезертиров. Плутарх рассказывает, что сразу после битвы к Пирру начали сбегаться толпы луканов и самнитов, многие из которых покинули армию Левина.

Эпирский царь торжествовал. Однако среди 4000 погибших в его армии было большое количество испытанных солдат и офицеров. В связи с этим выражение «пиррова победа» часто относят уже к этому сражению. Тот же Орозий сообщает, что после битвы Пирр посвятил храму Зевса Тарентского один из захваченных римских щитов, на котором самим царем были начертаны следующие строки:

«О, славный отец Олимпа! Тех мужей некогда не мог одолеть никто.

Я победил их в сражении, но и сам был побежден ими».

Если Пирр действительно написал эти строки, то он явно хотел «отыграть» оракул, который ему дала дельфийская пифия перед отплытием царя в Италию. Этот оракул мы встречаем в «Анналах» Энния — эпической поэме на латинском языке, посвященной истории Рима и сочиненной в начале II а Звучит он так: «Aito te, Aeacida, Romanos vincere posse». Ha русский язык эту грамматически двусмысленную фразу можно перевести и как «Говорю тебе, Эакид Рим победить способен», и как «Говорю тебе, Эакид, Рим способен победить». Все зависит от того, как поставить запятую (вроде знаменитой фразы «Казнить нельзя помиловать»). Очевидно, эпирский царь посчитал, что гибель его лучших воинов и была зашифрована в предсказании пифии[68].

* * *

Римляне давно не терпели подобных поражений. Пирр победил их честно, в открытом бою, без всяких обманных уловок, засад. Правда, Гай Фабриний Лусуин, тот самый консул 282 г., который победил луканов, а потом «проспал» Фурии, якобы произнес следующую фразу: «Это Пирр разбил Левина, а не эпироты римлян». Лучшего признания полководческого таланты эпирского царя быть не могло, ибо римляне не отняли у Левина командование армией, согласившись с неслучайностью своего поражения: в данный момент у них не было полководцев лучше побитого консула.

На суеверных римлян между тем произвело сильное впечатление, что один из отрядов армии Левина, спешно увозивший из лагеря в Венузий войсковое имущество, был почти полностью уничтожен неожиданно налетевшей грозой. Боги гневались на Рим, и непонятно было, что могло унять их гнев.

Эпирский царь постарался извлечь максимум пользы из своей победы. Прежде всего он собрал пленных, предложив им перейти к нему на службу. Когда изображают эту сцену, всегда указывают, что царь поступил так, привыкнув к подобной практике во время войн на Балканах. Римские граждане, естественно, ответили гордым отказом и были отправлены под стражей в Тарент.

Но, думаем, в первую очередь это предложение было предназначено не римлянам, а их союзникам. А те не проявляли склонности к решительному отказу, в массе своей присоединившись к победителю.

Похоронив убитых, Пирр направился на север. Он двигался через Луканию и Самниум, обходя с запада базу римлян в Венузии. Царь мог бы сосредоточиться на вытеснении врага из этого важного стратегического пункта, но подобная операция грозила новыми потерями — и большими, а также могла затянуться на всю вторую половину 280 г.

Чтобы римляне не пришли в себя, Пирр двигался в Кампанию — богатейшую область из всех, подвластных его противнику. Заняв Кампанию, он лишил бы римлян источника для пополнения союзных воинских контингентов, к тому же он мог поднять здесь знамя борьбы за независимость италийских греков.

Пока что его армия пополнялась луканами и самнитами, вырастая если не в военном отношении, то, по крайней мере, в численности. Римские отряды не пытались противостоять ему, многие греческие и луканские города открывали ворота. Самым большим ударом для Вечного Города стала потеря Кротона и Локр, причем жители Локр выдали Пирру римский гарнизон (видимо, это произошло сразу после Гераклеи, до начала движения Пирра на север).

Вскоре эпирский государь контролировал почти весь Бруттий и Луканию. Когда его армия стояла уже на пороге Кампании, Пирр отправил в Рим посольство во главе с Кинеем. Он вполне резонно предполагал, что после летних успехов противника римляне будут готовы на внешнеполитические уступки.

Киней ехал в логово врага, нагруженный подарками и сопровождаемый роскошной свитой Его задача была не простой. Пирр полагал, что нанес римлянам поражение, от которого им трудно будет оправиться. В связи с этим Киней должен был говорить в Сенате уже не о посредничестве, а о предоставлении свободы всем греческим городам, оказавшимся в зависимости от Рима, включая кампанские Кумы, Капую и Неаполь. Помимо этого римляне должны были вернуть независимость племенным союзам бруттиев, луканов, анулийцев и самнитов, а также отодвинуть свои гарнизоны к границам, предшествовавшим III Самнитской войне.

Взамен эпирский царь предлагал им оборонительно-наступательное соглашение, направленное, вероятно, против галлов или Карфагена. Он рассчитывал стать гегемоном общеиталийского союза; подобно тому, как Александр перед походом на Персию стал гегемоном Греции, и объединить многочисленные племена Апеннинского полуострова общим врагом — пунами. Чтобы показать бескорыстность своих намерений, Пирр обещал отпустить всех военнопленных-римлян без всякого выкупа.

Сейчас требования Пирра кажутся чрезмерными, нексоторые расценивают их как блеф. Но тогдашние сенаторы отнеслись к ним всерьез.

Перед выступлением в Сенате Киней провел в Риме не один день — таков уж был «дипломатический протокол» той эпохи. Ловкий фессалиец сполна использовал полученное время. Он добился приватных встреч со знатными римлянами, вручив ценные дары и обаяв многих из людей, вершивших римскую политику. По сообщению Плутарха, сенаторы, правда, дары не приняли, мотивируя это тем, что пока они с Пирром враги, когда же между ними установится дружба…

В Сенате Киней, судя по всему, был очень мягок. До нас не дошла его речь, даже в тех вольных изложениях, которыми так пестрят античные исторические сочинения. Плутарх в соответственном месте своей биографии Пирра вообще ограничивает предложения Пирра гарантиями свободы Тарента, дружбы между Эпиром и Римом и помощи последнему в завоевании Италии (?! — как будто она уже не была завоевана!). Впрочем, все дошедшие до нас источники по войне Пирра с Римом составлены уже в римское время и подчинены одной цели: показать, сколь сильное уважение эпирский государь якобы испытывал к побитому им противнику.

Сенаторы внимали фессалийцу с равнодушными масками на лице, однако многие из них были готовы согласиться с ним. Поскольку южноиталийские племена переходили на его сторону, можно было опасаться новых поражений. Во время начавшегося обсуждения большинство сенаторов выступали если не за мир, то по крайней мере за перемирие.

Согласно римской традиции именно в этот драматический момент в Сенат явился Аппий Клавдий, по прозвищу Цек (Слепой). К 280 г. он был уже стар и действительно слеп, но немощь не подорвала его высочайшего авторитета.

Этот человек прославился в 315 г, исполняя должность цензора, одной из задач которого было попечение за нравственностью. Такое впечатление, что эту роль он принял до самой смерти, являясь одним из первых примеров знаменитого римского консервативного духа. Но куда важнее было то, что Лниий Клавдий был яростным сторонником римского великодержавия. Самый знаменитый пример этого — сооружение именно Аппием Клавдием военной дороги от Рима в Кампанию и далее в Самниум (эта дорога была названа по его имени). Благодаря ей Рим смог поставить под свой контроль средние Апеннины.

Вот и теперь Аппий Клавдий решительно выступил против всяких переговоров. В более позднем изложении его речь полна обличающими фразами: «Вы боитесь молоссов и хаонов, которые всегда были добычей македонян, вы трепещете перед Пирром, который всегда, как слуга, следовал за каким-нибудь из телохранителей Александра, а теперь бродит по Италии не с тем, чтобы помочь здешним грекам, а чтобы убежать от своих тамошних врагов… Не думайте, что, вступив с ним в дружбу, вы от него избавитесь. Нет, вы только откроете дорогу тем, кто будет презирать вас в уверенности, что любому нетрудно нас покорить, раз уж Пирр ушел, не поплатившись за свою дерзость…»

Говорил ли старый поборник величия Рима именно эти фразы или какие-то иные, однако ему удалось пристыдить Сенат. Тот заколебался, а затем принял решение отказать Кинею. Эпирскому царю предлагалось удалиться из Италии и лишь после этого вести переговоры о дружбе.

В самом начале осени Киней вернулся к Пирру. Вновь в его уста античные историки вкладывают похвалу римскому сенату (похожему на «собрание царей») и римской предприимчивости (римская армия смахивает на Лернейскую гидру: в Риме уже вдвое больше войска, чем было у Левина перед Гераклеей, — что, кстати, является откровенным преувеличением).

Однако Пирр в очередной раз не послушал своего министра Он вошел в Кампанию и начал медленно двигаться по ней, посылая в греческие города лазутчиков. В этот момент наконец перешел в движение Левин. Со своей изрядно «похудевшей» армией он по Аппиевой дороге ускоренными маршами добрался до Капуи и занял ее как раз перед приходом врага Подкрепления были посланы и в Неаполь, причем из состава резервной армии, стоявшей в Риме.

В самом Риме был объявлен набор новых двух легионов, которые должны были усилить стоящие здесь войска Они передавались под командование спешно назначенного диктатора Гнся Домиция Калвина Консулу Тиберию Корунканию, осаждавшему Вольсинии, было указано добиться мира с этрусками на самых мягких условиях и перебросить свою армию на Тибр.

Против Пирра сосредотачивались превосходящие силы. Однако пока он обладал стратегической инициативой и свободой передвижения. Поначалу эпирский царь надеялся, что одно его появление под стенами Капуи и Неаполя вызовет восстание в этих городах. Но здешние греки, скованные присутствием значительных римских сил, не решились на выступление. Безрезультатны были и попытки эпиротов взять городские ворота неожиданными налетами.

Тогда Пирр, не желая связывать себя осадой этих значительных крепостей, попытался выманить римские армии в открытое поле, а для этого — создать угрозу Риму[69].

Перейдя р. Вольтурн, северную границу Кампании, он двинулся к Тибру не приморской дорогой, но вдоль предгорий Апеннин, через землю вольсков, а затем — герников. Опустошая по дороге поля, на которых как раз созрел урожай, царь Эпира неожиданным ударом захватил Фрегеллы. Сразу же после этого он атаковал римские укрепления, находящиеся близ этого города за р. Лирис. И вновь ему сопутствовала удача: римский гарнизон бежал и эпирская армия могла шествовать но удобной Латинской дороге.

Здесь, вдоль Лириса, общины племени герников поднялись против римлян. Для многих из них это было героическое решение, так как в начале года римляне взяли у герников несколько сотен заложников. Небольшие римские гарнизоны либо уничтожались, либо изгонялись, а имущество сторонников союза с Римом конфисковывалось. Повсюду Пирра ожидали восторженные толпы, повсюду к нему обращались как к богу-освободителю.

Вскоре Пирр занял уже крепость Анагнию на западной границе обитания герников. До Рима было 50 с небольшим километров. В верховьях Лириса находился еще один древний город с мощными укреплениями, считавшимися неприступными, — Пренесте. Эпирская армия двинулась к нему и заняла крепость без боя. Зверская расправа, которую римляне весной устроили над сенаторами этого города, настолько настроила против них горожан, что они открыли ворота перед пришельцем.

Пренесте лежал в 30 км от Рима. Отсюда, с предгорий Апеннин, в хорошую погоду были видна равнина, по которой течет Тибр, и даже дымы над римскими холмами. Еще один переход, и эпирская армия оказалась бы под стенами вражеской столицы.

Но Пирр так и не отдал приказ выступать на север.

Попробуем разобраться в том, что заствляло эпирскою царя быть осторожным Он получил известие о мирном договоре Вольсиний с Корунканием, следовательно, на поддержку этрусков Пирр уже рассчитывать не мог. Более того, консульская армия успела вернуться в Рим. В целом на берегах Тибра было сосредоточено около б легионов, не считая войск союзников. Два легиона находились в стадии формирования, однако все равно объединенная римская армия диктатора Домиция и консула Тиберия превышала 40 000 человек.

Рать Пирра, даже если вычесть из нее потери при Гераклее и какие-то эпирско-тарентские отряды, оставленные в Ауканий и Бруттии, также должна была увеличиться в размерах, достигая 30000–35000 человек. Однако профессиональные воины составляли немногим более половины этого числа, все остальные контингенты были ополчениями восставших против Рима племен, которые еще предстояло вооружить и обучить. Вести их в бой против превосходящих сил Пирр не рискнул. И так он забрался слишком далеко: на юге Левин перехватил его сообщения с Луканией.

Государь Эпира был вынужден признать, что даже восстания, бушевавшие на трети римской территории, не сделали его врага более сговорчивым. Поэтому он решил отвести войска на юг и готовить их к будущей кампании.

Уже в середине осени Пренесте был очищен. Эпирская армия медленно двигалась по Латинской дороге на юг. За ней оставалась разоренная земля и разрушенные города: многие герники просто уходили вместе с Пирром, понимая, что римляне жестоко отомстят за бунт. Италики не скрывали возмущения решением Пирра: они рассчитывали на то, что тот останется в этой местности, которая будет центром всеобщего антиримского восстания. Эпирскому царю пришлось пристыдить их, доказывая, что римляне стоят куда выше герников и по военному делу, и даже по тому, как они возделывают землю. А потому не герникам судить о стратегии войны с квиритами.

Пирр, естественно, не желал идти на поводу у стремления горцев вести массовую герилью, — а именно такой облик приобрела бы война, останься эпирская армия в Пренесте. Да и молосские части уже ворчали, устав от марша на север и не видя возможностей для получения добычи: после переправы через Лирис вокруг них были исключительно союзные земли.

Следом за Пирром двинулся Тиберий Корунканий. Источники не сообщают нам ничего об арьегардных стычках, следовательно, римляне либо шли на почтительном удалении от страшного врага, либо же направились в Кампанию по Аппиевой дороге.

Последнее вероятнее всего. Мы знаем, что Пирр в первую очередь отправил на юг слонов и отряды, прикрывающие их. Но они не успели уйти в Ауканию, так как в Кампании эпирскую армию уже поджидали соединенные войска обоих консулов. Ясно, что Корунканий мог обойти Пирра только по прибрежному пути.

Где-то в северной части Кампании римляне нашли удобную позицию на возвышенностях, мимо которых обязательно должен был пройти Пирр. К естественным выгодам своего расположения консулы добавили еще и сооружение укрепленных лагерей.

Именно здесь могло разыграться сражение, которое — в случае победы той или другой стороны — стало бы решающим. Но противники проявили крайнее добродушие. Пирр при виде римлян приказал изготовить свою армию для боя. Левин и Корунканий сделали то же самое. Затем эпироты и их италийские союзники издали боевой клич, который был поддержан ревом слонов. В ответ римляне — по приказу консулов — также ударили в щиты и ответили грозным криком[70].

Крик этот был якобы настолько мощным, что Пирр не решился атаковать врага. Объявив войску о неблагоприятных жертвах, он приказал двигаться дальше. Хотя при этом эпироты подставляли свой фланг стоящим во всеоружии римлянам, те так и не атаковали их.

Отсюда можно сделать вывод, что нерешительность проявил не Пирр, а его противники. Эпирский царь видел невыгоду атаки занимавшего укрепленные возвышенности врага своей армией — меньшей по численности, обремененной добычей и уходившим вместе с ним населением. Однако он настолько не ставил ни во что боевой дух римских командующих, что ограничился демонстрацией силы и демонстративно провел войско прямо под носом у врага.

Эпироты встали на зимние квартиры в городах юга Кампании и севера Лукании, перешедшие на сторону Пирра. Сам царь поспешил в Тарент, чтобы заняться организацией и обучением подкреплений.

Римляне сосредоточили свою армию в Капуе. Исключение составили разбитые при Гераклее части. Их, в наказание, продержали всю зиму в палатках близ городка Ферентин.

Во время зимнего затишья вновь начались переговоры. Но на этот раз их инициаторами стали римляне.

ГЛАВА IX.

ПИРРОВА ПОБЕДА

Римское посольство. — Военная организация италиков. — Противники готовят свои армии к кампании 279 г. — Открытие военных действий. Битва при Аускуле. — Затишье осенью-зимой 279–278 гг. — Кампания 278 г. Мирные переговоры. — Пирр отправляется в Сицилию.

В Тарент прибыло большое посольство. В него вошли сразу три консуляра (т. е. бывших консула), прославившихся своими победами над италиками: уже знакомый нам Гай Фабриций, Публий Корнелий Долабелла, устроивший в 283 г. резню сеннонов, и Квинт Эмилий Пап, тогда же одолевший бойев. Все эти люди слыли опытными военачальниками и должны были вызвать уважение со стороны Пирра: перед царем предстали сразу три человека, одерживавшие не менее решительные победы, чем он в прошлом году.

Эпиротов это посольство заставило предположить, что Рим все-таки склоняется к заключению мирного договора. Поэтому Пирр приказал встретить их с необходимыми почестями. Однако его ожидания были обмануты. Римляне имели задачей переговоры по поводу размена пленными — и не более того.

Пирр был удивлен. Конечно, любая дипломатическая миссия в то время исполняла функции военной разведки, но не слишком ли большим расточительством было направлять для этого сразу трех консуляров?

Пообещав хорошенько обдумать просьбу римлян о пленных, Пирр устроил совещание со своими приближенными. Мы знаем, что там столкнулись два мнения: Кинея, который предлагал вернуть пленных безо всяких условий, чтобы этот красивый жест стал прологом к новым мирным инициативам, и Милона, считавшего, что размен пленными будет делом невыгодным: в обмен на захваченных партизан из числа италиков Пирр будет вынужден вернуть врагу воинов-профессионалов. По мнению Милона, противник был уже почти побежден: оставалось лишь довести весной при помощи местных союзников войну до конца.

Киней был сторонником перенесения военной активности Пирра в Сицилию, которая после смерти Агафокла находилась в плачевном состоянии, с одной стороны разоряемая мамертинцами, с другой же постепенно завоевываемая карфагенянами. Возможно, именно на этот период падает визит карфагенского адмирала Магона со 120 кораблями в Рим, где карфагенянин предлагал возобновить старые соглашения о взаимной помощи, направив их против Пирра. Пуны явно опасались вторжения эпиротов на Сицилию в случае его замирения с римлянами. Однако римляне ответили отказом, и этот отказ можно было расценивать как стремление к миру.

В отличие от Кинея Милой считал, что лишь поставив Рим на колени можно будет рассчитывать на надежный тыл во время сицилийской экспедиции.

Пирр выбрал промежуточный образ действий. Он отказался выдавать пленных, пока Рим не начнет переговоров о мире. Впрочем, он согласился отпустить захваченных при Гераклее, в Фрегеллах и Пренесте римлян на празднование Сатурналий — под честное слово консуляров. Сатурналии, во время которых на несколько дней в Рим возвращалась власть мифического «царя Сатурна», являлись излюбленным праздником римлян. Они происходили в декабре, следовательно, визит в Тарент консуляров нужно отнести ко второй половине ноября.

Фабриций и его коллеги дали такую клятву, и пленные римляне отправились в краткий отпуск на родину.

Между тем Пирр и его окружение стремились показать себя римлянам с лучшей стороны. Особенно античная традиция выделяет отношения эпиротов с Гаем Фабрицием. Дело дошло до того, что во время одного из частных приемов Пирр предложил римлянину перейти к нему на службу, став его правой рукой. Фабриций якобы ответил: «Тебе же это будет невыгодно: когда эпироты узнают и тебя, и меня, они предпочтут, чтобы царствовал над ними не ты, а я». Во время другого частного разговора царь якобы предлагал консуляру большое количество золота, а на другой день приказал незаметно подвести к помещению, где находился Фабриций, самого своего большого слона, который неожиданным ревом приветствовал римлянина. Фабриций с улыбкой отвечал, что на него не произвели впечатление ни золото, ни животное.

При описании еще одной легендарной беседы, на этот раз с Кинеем, мы сталкиваемся с презрительным отношением римлян к излишнему умничанью греков. Однажды Киней рассказывал римским консулярам об учении Эпикура, согласно которому мудрец должен стремиться прожить незаметно, уклоняясь от государственной и военной службы и посвящая себя разумным удовольствиям, Фабриций воскликнул: «Клянусь Геркулесом! Вот бы и Пирр, и самниты придерживались того же учения, пока они воюют с нами!»[71]

Пирр терпеливо переносил заносчивые шутки римлян. Впрочем, те сдержали свое слово. Когда пленные вернулись в Рим, Сенат принял постановление, под страхом смертной казни запрещавшее им оставаться в городе после истечения установленного срока.

* * *

После прощания с римскими посланниками Пирр с удвоенной энергией начал готовиться к новой кампании. Опыт осеннего похода подсказывал ему. для победы над Римом ему нужна более значительная по размерам армия.

Ради этого он не побоялся испортить отношения с тарентинцами, то есть теми, кто пригласил царя в Италию и сыграл важную роль в битве при Гераклее. Еще в прошлом году тарентинцы ворчали по поводу мобилизации, проводимой Пирром, говоря, что, спасаясь от несвободы и притеснений римлян, они попали в еще более жесткую узду. Многие из горожан полагали, что Пирр возьмет на себя все военные заботы, от них же будут требоваться только деньги да, возможно, добровольцы. Недаром так восторженно приняли два года назад Милона, который сменил стражу на городских стенах, поставив туда своих солдат и позволив горожанам заняться своими делами.

Теперь же Пирр задался целью поставить «под ружье» всех молодых мужчин Тарента. Это вызвало настоящее недовольство, которое, правда, не вылилось в открытый бунт. В городе находился предусмотрительно усиленный эпирский гарнизон, а Пирра сопровождала аура победителя, вынуждавшая соглашаться даже с самыми непопулярными его решениями.

Из тарентинцев был собран большой пехотный корпус, получивший название «белых щитов» (позже так будет называться одно из подразделений македонской армии Антигонидов).

Но не меньшую роль в будущих военных действиях царь отводил отрядам италиков. Самое время сказать немного об их военной организации.

Римские историки, описывающие битвы республиканских полководцев с самнитами или луканами, не уделяют внимания тактике своих противников. Очевидно, италики, как и многие народы Средиземноморья, сражались в строе фаланги, которая после печального знакомства с кельтскими ордами, быть может, напоминала манипулярную фалангу римлян. Однако не менее вероятно, что самниты и луканы в той же степени были готовы к маневренной и даже малой войне.

Отсюда ясно, что их вооружение по своему типу совмещает особенности греческого гоплита и пельтаста. Давно уже отмечено, что описание Титом Ливием самнитского снаряжения относится не к временам самнитских войн, но к т. н. гладиаторам-самнитам, которых он видел на аренах римских цирков в эпоху Августа. Сохранившиеся скульптурные и живописные изображения, а также находки вооружения жителей Средней и Южной Италии позволяют набросать приблизительный портрет самнитско-луканского воина.

Наступательным вооружением самнитов было копье, напоминающее римский пилум. И здесь соблюдалась общая для народов Средиземноморья традиция. Самниты и луканы несли в бой два копья. Причем одно использовалось подобно дротику, второе же было предназначено для рукопашной схватки. На старинных изображениях мы не видим у самнитов рубящего оружия. Из этого не следует, что они не использовали кописы, или колющие кинжалы, но подобное невнимание к ним художников говорит о каких-то уже не известных нам предпочтениях самнитов и луканов в манере ведения боя.

Защитное вооружение самнитов прежде всего составляли шлемы аттического типа, явно заимствованные у греков Кампании, снабженные, как и в случае римлян, нащечниками и украшенные столь любимыми в Италии длинными перьями. На отдельных шлемах видны держатели для конских грив, иногда встречаются экземпляры с бронзовыми крылышками над ушами — вероятно, признак особого положения владельца такого шлема.

Доспех южноиталийских и самнитских воинов, естественно, не был однотипным. К особенностям можно отнести находки нескольких железных пластин, имитирующих грудо-брюшную мускулатуру, но не являющихся доспехами «анатомического типа». Эти пластины не имеют своей «пары» на спине и попросту подвешивались на плечах.

С другой стороны, очень часто встречаются уже знакомые нам комбинации из трех круглых пластин, крепящихся на груди. У самнитов их дополняли также очень широкие пояса, имевшие основной задачей защиту брюшной полости.

На известных нам изображениях самниты и луканы держат в руках круглые, напоминающие аргивские, щиты. Однако есть основания думать, что у многих рядовых воинов они изготовлялись по упрощенной технологии и основой были не особые породы дерева, а плетенки из лозы, обтянутые овечьими шкурами. К тому же Дионисий называет в одном месте самнитские щиты «продолговатыми», что показывает на их близость скутуму. Следовательно, единообразия в самнитских щитах обнаружить мы не сумеем. Общим для них была все-таки не форма, а облегченный характер производства и небольшой вес

В целом армия самнитов и луканов имела менее мощное вооружение, чем римская, а тем более эпирская. При столкновении с римлянами эти племена некоторое время бились в строе фаланги, после чего, рассыпаясь, спасались среди холмов и утесов своей родины. Именно это позволило самнитам выдержать три кровопролитные войны и оправиться от многих поражений. Лишь в нескольких случаях их армии почти поголовно ложились на поле боя, подобно римлянам при Аллии или Каннах.

Пирр прекрасно понимал, что ему едва ли удастся вытравить национальные черты из ополчений своих союзников. Однако он приложил максимум усилий к тому, чтобы они были обучены и к иной манере боя: отдельными отрядами (когортами, таксисами), расположенными так, чтобы нейтрализовать силу римского удара и при этом поддерживать друг друга. Армия стала более «дробной», Пирр отучал италийцев от примитивного деления своего войска на правое и левое крыло. Благодаря этому поражение одного таксиса еще не означало потери сражения и могло быть нейтрализовано соседними подразделениями.

И хотя бы на этот раз он смог добиться своего: в битве при Аускуле его армия будет действовать как устойчивое целое.

Кто же в начале 279 г. вошел в антиримскую коалицию? Дионисий упоминает италийских греков и три местных племени: самниты, луканы, бруттии. Из этого следует только то, что эти народности составили отдельные подразделения в армии Пиррх Несомненно, что к ним нужно добавить некоторые племена, населявшие Апулию, по крайней мере ту ее часть, которая тяготела к Таренту, а также беглецов из Анагнии и Пренесте — герников в их странных шлемах с широкими полями.

Римляне также собрали под свои знамена многие племена: родственных латинов, а также вольсков, сабинов, умбров, марруцинов, пелигнов, френтанов, арпанов и кампанцев. Ясно, что далеко не все среди кампанцев взяли в свои руки оружие: здесь еще помнили греческие и самнитские корни. Что касается остальных народов, то нужно заметить, что лишь латаны и умбры представляли собой значительные племенные объединения. Все остальные — небольшие народности, многие из которых почти не «отметились» в истории Италии.

Это означало определенный кризис Римского союза. Этрусков в армии последнего нет. Наоборот, лишь наличие гарнизонов оккупантов и недавнего мирного договора сдерживало их от удара в спину поработителям. Союзнический контингент резко сократился. Поэтому в Риме проводили экстраординарные наборы добровольцев. К счастью, молодых людей, которые и ответ на призыв глашатая приходили зимой 280/79 г. на «призывной пункт», было достаточно.

* * *

Ареной военных действий в 279 г. стала Апулия. Поскольку после прошлогодней битвы при Гераклее и осенней кампании активной стороной оставался Пирр, то Именно царю принадлежит выбор этой арены для боя.

Почему Пирр не вторгся вновь в Кампанию, угрожая Латинской и Аппиевой дорогам? Видимо, он не хотел завязнуть в «окопной войне». В Кампании, насыщенной крепостями и горными отрогами, которые легко было превратить в укрепленные позиции, ему пришлось бы потратить слишком много времени и сил для продвижения вперед. Его войско 279 г. было как минимум вдвое больше прошлогоднего и куда более пестрым. Теперь Пирр не мог рискнуть на поход, подобный маршу 280 г., когда войска действовали, совершенно утратив связь с тылом и находясь посреди консульских армий.

Пирру требовался такой район военных действий, который отвечал бы нескольким параметрам. Во-первых, он не должен быть разорен военными действиями и достаточно плодороден, чтобы обеспечить армию продовольствием. Во-вторых, этот район должен был готовиться к восстанию против Рима. В-третьих, здесь не должно было иметься избытка римских укреплений. Наконец, в-четвертых, отсюда должна была исходить стратегическая угроза Риму.

Апулия отвечала всем этим условиям Ее миновали войны последних десятилетий, однако из этого не следует, что апулийцы безропотно перешли под власть Рима. По крайней мере два племени — давнии и невкетии — поддержали Пирра. В этом регионе у римлян имелась лишь одна первоклассная крепость — Люцерия, которая была расположена в северной части Апулии, следовательно, не могла оказать влияния на характер военных действий по крайней мере в начале кампании. Наконец, заняв Апулию, Пирр создавал себе плацдарм, с которого мог развивать наступление и на запад — в Самниум, в обход Кампании, И на север — в земли пиценов, откуда было рукой подать до галлов и этрусков.

Весной 279 г. Пирр походил на шахматиста, который пытается достичь решающего преимущества не продолжением прямой атаки, а неожиданной угрозой на противоположном от атакованного фланге. Чтобы ликвидировать эту угрозу, его противнику пришлось сосредоточить здесь главные свои силы.

В Апулии мы застаем обе консульские армии. В 279 г. консулами были избраны Публий Сульпиций Саверрион и Публий Дений Мус Первый был, видимо, сыном консула Сульпиция, в 304 г. успешно подводившего под «римскую руку» самнитов. Второй происходил из фамилии, прославившейся при деде и отце Публия. Оба они, с промежутком в 45 лет, совершили один и тот же поступок, посвятив себя в жертву богам ради победы в сражении. Старший Дений пошел на это во время битвы близ Везувия, завершившей борьбу римлян с латинами за гегемонию в Средней Италии. До нас дошла формула, которую использовал этот консул:

«Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин, Беллона, Лары, божества пришлые и боги здешние, боги, в чьих руках мы и враги наши, и боги преисподней, вас заклинаю, призываю, прошу и умоляю: даруйте римскому народу квиритов одоление и победу, а врагов римского народа квиритов поразите ужасом, страхом и смертью. Как слова эти я произнес, так во имя государства римского народа квиритов я обрекаю в жертву богам преисподней и Земле вражеские рати, приспешников их и себя вместе с ними»[72].

В разгар битвы фланг, находившийся под командой Деция, пришел в беспорядок, но бесстрашие, с которым консул бросился на врагов, подняло боевой дух римлян, и даже смерть полководца не помешала им одержать победу.

В 295 г. его сын, также Публий Деций Мус, командовал при Сситиис левым флангом римской армии. Когда находившаяся под его началом конница побежала, не выдержав столкновения с галльскими колесницами, он приказал жрецу-понтифику Марку Ливию совершить над ним посвятительный обряд. Деций-сын произнес формулу отца, к которой прибавил проклятия знаменам, доспехам и оружию врагов, после чего бросился на галльские копья Понтифик стал кричать, что победа теперь за римлянами, а галлы и самниты смертью консула обречены на гибель. Это оказало воодушевляющее воздействие на римлян, в конечном итоге одержавших победу.

Назначение потомка этих Дециев должно было повлиять на настроения суеверных квиритов. Когда слухи о командующем-«камикадзе» стали доходить до эпирской армии, Пирр приказал объяснить своим солдатам, что их пытаются напугать, словно несмышленых детей. Узнав у италиков об одеяниях человека, посвящающего себя в жертву богам, он велел -захватить Депия Муса в плен живым, чтобы прилюдно казнить его после победы.

Насколько мы знаем, до жертвоприношения дело так и не дошло.

Источники не рассказывают нам о движении или маневрировании армий, предшествующих сражению. Мы знаем лишь, что летом 279 г. они располагались друг напротив друга близ города Аускул в западной части Апулии, на краю Апеннинских гряд. Отсюда следует, что равнинная Апулия была уже в руках Пирра. Позади остались долина Ауфида и городок Канны, который прославит Ганнибал. Такое ощущение, что римляне в этот момент не столько защищали север Апулии, сколько пытались прикрыть дорогу во внутренние области Самниума — примерно там, где прошел Ганнибал осенью 217 г. (правда, он прорывался в обратном направлении — из Кампании и Самниума в Апулию).

Как обычно, армии некоторое время стояли друг против друга и вели психологическую войну. Пирр угрожал поймать и наказать Деция-внука, консулы высокомерно отвечали, что они побьют царя, не прибегая ни к какой чертовщине. Как всегда, сталкивались отряды легковооруженных, а офицеры штабов изучали местность. На этот раз эпироты проявляли большую активность, чем их противник; в конце концов именно Пирр предложил бой.

Обе армии насчитывали примерно 70 000 человек, из которых опять же около 8000 составляла конница, остальные же были пехотой, преимущественно тяжелой (у Пирра имелось также 19 слонов). Как сообщает Дионисий, римлян в консульских армиях было только 20 000 человек, то есть их численность соответствовала 4 легионам. Это — явное преуменьшение, вызванное желанием показать, что под Аускулом сражались и потерпели поражение главным образом союзники. Мы помним, что в прошлую кампанию римляне выставили 8 легионов. Проигравшие битву под Гераклеей подразделения были пополнены, а зимой набраны еще два легиона. Таким образом, к открытию военных действий в 279 г. их должно было насчитываться уже 10[73]. Если консулы сосредоточили под Аускулом только 4, то это было вопиющей стратегической ошибкой.

Думаем, в реальности под Аускулом сражалось не менее 7 легионов, то есть одна вторая от 70 000 сосредоточенных здесь солдат.

В отличие от них эпироты в армии Пирра действительно были меньшинством. Обычно мы можем встретить цифру в 16 000 эпиротов и наемников, привезенных с Балкан, хотя она, вероятно, также преуменьшена, но в значительно меньшей степени, чем в случае римлян.

Наши сведения о поле боя совсем туманны. Рядом с лагерями протекала некая река, чьи берега были где топкими, лесистыми, а где и крутыми, образуя своего рода сопки. Имелось и ровное широкое поле, но у какого из лагерей — непонятна. Исходя из общей активности Пирра, мы предполагаем, что данное поле находилось близ римского расположения и что именно эпирский царь двигался вдоль реки, стремясь навязать противнику свою волю.

Сражение растянулось на два дня. О первом мы знаем лишь то, что в этот день Пирру не удалось ввести в сражение все свои силы. Римляне не стали дожидаться разворачивания армии врага и, нарушая правила классического ведения боя, атаковали частью сил его авангард прямо на марше. В это же время их основные силы нанесли с фланга удар по дороге, где двигался главный корпус Пирра. Не ожидавшие этого эпирские войска были вынуждены принять бой на топких берегах реки.

В чем-то первый день сражения напоминал битву при Гераклее, только с обратным распределением ролей. Можно представить фессалийскую конницу, застревающую по пути к «передовой» из-за болотистой почвы. Здесь она оказывается под обстрелом римских легковооруженных, занявших один из береговых обрывов, расположенных на ее фланге, и откатывается назад, чтобы повторить попытку в другом месте. Тяжеловооруженные отряды теряют строй, проходя через лесистые лощины кое-где пешие колонны устремляются в реку, чтобы «срезать» очередной изгиб извилистой реки и в свою очередь зайти противнику во фланг. Головы колонн уже ведут бой на противоположном берегу, а главные их силы стоят по грудь в воде, высоко подняв щиты, чтобы прикрыть себя от метательного оружия врага. Вдалеке, еще у выхода из лагеря, тревожно трубят слоны, на спинах которых крепят башенки…

В этом импровизированном сражении Пирр понес немалые потери и был вынужден остановиться на ночь прямо на поле боя, будучи прижатым к берегу реки. Но противнику так и не удалось сбросить его в воду. Армия показала свою устойчивость и высокий боевой дух. Далеко не все эпирские подразделения участвовали в схватке, да и царь совсем не считал свое положение проигрышным. Вечером римские отряды отошли к своему лагерю. Консулы не были удовлетворены результатом, но не рискнули оставаться на ночь под носом у вражеских отрядов.

Это было только на руку Пирру. Еще до рассвета его подвижные части заняли высоты, господствующие над дорогой. Тут же за ними были двинуты главные силы, и утром на равнине перед римским лагерем находилась уже вся союзная армия. Консулы были вынуждены спешно выводить войска для сражения.

Если легионы римлян и их сторонников строились по национальному признаку, то Пирр расположил свои войска так, чтобы отдельные отряды различных племен стояли вперемешку, подобно когортам римских союзников. кое-где между ними находились таксисы эпирских и греческих гипаспистов, придавая этому строю опору.

Лишь в центре плотной массой стояла небольшая молосская фаланга сариссофоров, являющаяся ядром пехотного строя.

Фланги составляли конные отряды, причем мы не знаем достоверно, где находился сам Пирр с гетерией и на каком крыле должны были вступить в бой слоны. По античной традиции это, вероятно, было правое крыло.

Римляне попытались нейтрализовать атаку боевых животных. Для этого они использовали галльские колесницы, на которых были установлены железные шесты, заканчивающиеся жаровнями. Римляне полагали, что смогут отпугнуть слонов открытым огнем. Одновременно на колесницы прикрепили нечто вроде «воронов» — подвижных мачт, завершающихся крюком, который можно было опускать вниз. Эти мачты предназначались против башенок на слоновьих спинах: крюк должен был цепляться за них и стягивать вниз[74].

Начался бой схваткой легковооруженных воинов, которая была недолгой, так как римляне тут же атаковали пехотный строй противника. Они хотели одержать победу в центре до того, как Пирр успеет ввести в дело конницу и слонов.

Сражение сразу приобрело ожесточенный характер. Израсходовав пилумы, легионеры мечами сражались против сарисс, раз за разом накатываясь на царскую армию. Щетина эпирских копий наносила множество ран смельчакам, пытавшимся приблизиться к противнику вплотную, однако римляне не обращали на них внимания, словно все хотели уподобиться Дециям.

Пехотные фланги армии Пирра сражались не менее упорно, причем ни луканы, ни самниты, неоднократно битые римлянами в регулярных сражениях, не подавались назад.

Равновесие, поддерживаемое с обеих сторон потоками крови, было нарушено появлением слонов. Пирр не сразу пустил их в бой. Прежде всего он придал им большое количество метателей дротиков и стрелков из лука; рядом со слонами находились также значительные конные отряды. Когда римляне стали выдвигать свои колесницы, эти отряды, вместе с легковооруженными, бросились вперед. По приказу Пирра они перерубали постромки у колесниц, делая те непригодными для боя. После короткой схватки колесницы, даже не успев подобраться к слонам, были либо захвачены, либо обращены в бегство.

Дорога слонам оказалась расчищена. Они, как и при Гераклее, опрокинули попытавшуюся оказать сопротивление конницу, после чего повернули на пехотный строй римлян.

Сражение вступило в решающую фазу. Сам Пирр встал в ряды пехотинцев, и именно на том участке, где он сражался, эпироты наконец начали теснить врага. Теснили противника и слоны. Римлянам боевые животные казались стихийным бедствием: они были неуязвимы для обычного оружия, а многие смельчаки, пытавшиеся подобраться к ним, гибли либо под чудовищного размера ногами, либо от оружия наездников.

Правда, уже при Аускуле нашелся человек, который вошел в историю как первый римлянин, нанесший слону увечье. Это был Гай Нумиций, гастат четвертого легиона, отрубивший мечом хобот у одного из животных. Однако этот подвиг не помог римлянам. Поскольку конница Пирра на флангах также одолела противостоящие ей конные отряды, вся армия Деция и Сульпиция обратилась в бегство.

Безусловная победа Пирра не обернулась тем не менее разгромом римлян Их лагерь находился рядом с полем боя и к тому же был расположен на высотах. Эпирский царь не рискнул направить свои войска, утомленные двухдневным сражением, на их штурм. Возможно, сказалась и рана Пирра, в руку которого уже на исходе схватки вонзился дротик (ранен, кстати, был и Гай Фабриций, командовавший в битве при Аускуле одним из легионов).

Ближе к вечеру эпирскую армию взволновало сообщение о неприятеле, оказавшемся у нее в тылу. Это была одна из иррегулярных банд племени арпанов, которая еще в начале второго дня сражения обошла фронт Пирра и теперь грабила его лагерь.

Пирр отправил несколько подвижных отрядов против арпанов, а сам приказал собрать доспехи врагов и похоронить убитых. После этого его войска покинули поле боя и вернулись в лагерь, уже очищенный от грабителей.

Победа вновь обошлась царю недешево. Иероним Кардийский сообщает, что в записках Пирра была отмечена гибель его 3505 солдат и 6000 римлян. Не мало ли для двухдневного сражения? Но ведь наверняка здесь отмечены потери только среди эпиротов и легионеров. Потери союзников в обеих армиях были, по крайней мере, не меньшими.

А самое главное, у Пирра вновь погибли лучшие солдаты и офицеры. Победы над римлянами давались ему слишком дорогой ценой. Отсюда и фраза, вырвавшаяся у царя: «Еще одна такая победа — и я погиб».

Плутарх, еще более усугубляя ситуацию, говорит: «Погибла большая часть войска, которое он привез с собой, и почти все его приближенные и полководцы, других воинов, которых можно было бы вызвать в Италию, у него уже не было…» Все это является поэтическим преувеличением. У Пирра имелось еще около 15 000 солдат, представлявших собой вполне боеспособный корпус. Во всяком случае, они в течение четырех лет будут успешно действовать в Италии и на Сицилии. Пока что за ним шли отряды южноиталийцев, причем следующие ниже слова Плутарха «пыл его местных союзников остыл» также едва ли соответствуют положению дел. На следующий год они просто-таки умоляли его остаться и продолжить борьбу.

Тем не менее активные военные действия после Аускула прекратились, по крайней мере наши источники о них ничего нет говорят. В значительно большей степени, чем военные действия, их начинает интересовать соревнование в благородстве Пирра и Фабриция, а также рассказ об отплытии Пирра на Сицилию.

Вялое течение операций после Аускула могло вызываться целым комплексом причин. Римляне проиграли очередную битву и со своей стороны были только рады затянувшейся паузе. Вновь набирались и обучались добровольцы, опять по союзным общинам отправились римские делегации, требующие выставить новые контингенты. Но пытаться противостоять царю в открытом бою было боязно. Поэтому они сохраняли контроль над северной и западной Апулией, но южнее Ауфида пока не заходили.

Ранение Пирра вполне могло быть только предлогом. Еще прошлой осенью царь получил известия о начавшемся вторжении в Македонию галатских племен, о гибели Птолемея Керавна и начавшейся чехарде на македонском престоле. После Аускула он узнал о новых галатских ордах, появившихся к западу от Пидна, и о полном развале центральной власти в Македонии. Хотя варвары стремились на юг вдоль Эгейского моря, не поворачивая к перевалам через Пинд, занятым отрядами Птолемея, сына Пирра[75], эпирский государь не мог не тревожится за свою вотчину. Политический вакуум в Македонии также должен был занимать его. За короткий срок пресеклись правившие здесь ветви Кассандра, Лисимаха, Птолемеев. Египетские пари были слишком далеко, чтобы осуществить полномасштабное вмешательство в македонские дела. Антиох Сирийский боролся в Малой Азии с образовавшимся там Вифинским царством Оставался сын Деметрия Антигон, который в конечном итоге и занял македонский престол. Однако, появись вовремя на Балканах Пирр со своими италийскими ветеранами…

С другой стороны, к эпирскому царю начали прибывать делегации сицилийских греков. В Сиракузах сменяли друг друга тиранические правления, шла кровавая гражданская распря, в которую продолжали вмешиваться мамертинцы и карфагеняне.

Однако еще почти в течение года эпирский царь оставался в Италии, а весной будущего года армии опять стояли в Апулии друг напротив друга. На этот раз римлянами командовали новые консулы — Гай Фабриций Лусцин и Квинт Эмилий Пап. Страх перед эпирским царем был достаточно высок, так как зимой 279/78 г. римляне пошли-таки на заключение оборонительного договора с Карфагеном

Мирное соглашение с пунами Рим заключил уже давно, неоднократно возобновляя его. Но лишь теперь союз с Карфагеном имел вполне определенную военную задачу, борьбу против Пирра. Договаривающиеся стороны приняли на себя обязательство не вступать в сепаратные переговоры с молосским царем и заключить мир с ним только совместна Предполагалась также координация ведения военных действий. Карфагеняне должны были блокировать южноиталийские порты, в то время как римляне оперировали на суше. Высадка карфагенских сил на Апеннинском полуострове договором предусмотрена не была.

Правда, 500 римских солдат погрузились на карфагенские суда, дабы неожиданным ударом занять Регий. Однако эта операция не удалась: единственное, чего сумели добиться союзники, — сожжения строевого леса, заготовленного кампанцами для сооружения кораблей. Где позже были высажены римляне, мы не знаем.

Судя по всему, этот союз не сильно обеспокоил Пирра. Наоборот, он все более склонялся к необходимости сменить образ своих действий. Ему не хватало терпения: перед отплытием из Эпира Пирр рассчитывал закончить войну в Италии за одну-две кампании. Сложившаяся же ситуация могла показаться ему стратегическим тупиком. Римский союз был, конечно, куда более организованным и централизованным государством, чем Персия, с которой воевал Александр. Каждый успех приходилось оплачивать большой ценой.

Нашествие галатов имело еще и тот отрицательный момент, что на поддержку восточных царей Пирру теперь уж точно рассчитывать не приходилось. Для продолжения борьбы в Италии Пирру был нужен надежный тыл, источник денег и вооруженных сил.

Понимая, что на Балканах ему придется вести изнуряющую борьбу с Антигоном Гонатом, в которую при первой же возможности вмешаются цари Египта и Сирии, Пирр решил, что Сицилия будет более легкой добычей и лучшим украшением его венцу.

Строго говоря, Пирр не выходил из противоборства с Римом: после того, как последний заключил союз с Карфагеном, поход в Сицилию, где эпиротам почти наверняка пришлось бы столкнуться с армией пунов, можно было рассматривать как косвенный удар по римлянам.

Однако просто так бросить свои завоевания в Италии царь не мог. Именно поэтому весной 278 г. он вновь вступил в переговоры с Римом Дройзен в своей «Истории эллинизма» предполагает, что в Сенат вновь был направлен Киней с подарками и что в ответ Пирр опять получил горделивое предложение удалиться из Италии.

Вероятнее, однако, что переговоры ограничивались лагерями противоборствующих армий. Плутарх перед описанием битвы при Аускуле рассказывает об отношениях между Пирром и Фабрицием в то время, когда римской армией командовал Фабриций. Поскольку этот человек стал консулом именно в 278 г, логично предположить, что указанные эпизоды относятся именно к последним месяцам перед отплытием Пирра на Сицилию, а не к 279 г.

В лагерь к Фабрицию якобы явился некий человек с письмом от царского лекаря Тимохара из Амбракии. Он предлагал за соответственное вознаграждение отравить Пирра, избавив римлян таким образом от войны. Квинт Эмилий, похоже, был не прочь воспользоваться этим предложением Однако Фабриций воспринял его с негодованием и убедил товарища отказаться от бесчестного дела. Вместо этого Пирру было направлено письмо с предупреждением против лекаря. Содержание письма, естественно, настолько назидательно, что заставляет задуматься: а не прибавлена ли вновь толика выдумки более поздних летописцев? «Консулы Гай Фабриций и Квинт Эмилий приветствуют царя Пирра. Кажется нам, что ты не умеешь отличать врагов от друзей. Прочти написанное нами письмо и узнай, что с людьми честными и справедливыми ты ведешь войну, а бесчестным и негодным доверяешь. Мы же предупреждаем тебя не из расположения к тебе, но чтобы твоя гибель не навлекла на нас клевету, чтобы не пошли толки, будто мы победили в войне хитростью, не сумев победить доблестью…»

Пирр казнил лекаря и через Кинея стал сноситься с консулами о возможном мире. Стремясь показать пример не меньшего благородства, он безо всякого выкупа вернул всех пленных. Однако римляне и на этот раз постарались быть выше своего оппонента. В ответ они передали царю такое же число захваченных в плен тарентинцев и самнитов.

И все-таки какое-то соглашение было достигнуто. Иначе Пирр не смог бы безболезненно оторваться от консульских армий, подготовить транспортный флот и еще успеть распределить контролируемые им в Италии территории между наместниками. В Таренте во главе многочисленного гарнизона находился опытный, хорошо изучивший местные настроения Милон. Он должен был прикрывать от неприятеля Ауканию. Мы увидим, что со своей задачей он — в меру своих сил — справлялся. В Локрах же был оставлен младший сын Пирра Александр. Под его контролем находился «носок» Апеннинского полуострова и операции против регийских кампанцев.

Оставшиеся в Италии отряды были достаточно сильны. Об этом свидетельствует то, что в Сицилию Пирр взял лишь 8000 пехотинцев и слонов.

Перемирие тем не менее имело временный характер. Уже осенью 278 г. римляне будут вести наступление в Самниуме и Аукании. Возвращение пленных не могло скомпенсировать отплытие царя, так что можно понять упреки италийских союзников, обращенные к Пирру, он предоставлял их самим себе.

Тем не менее Пирр мог уверять союзников, что наступление римлян не будет всеобщим. Отправляясь в Сицилию, он как бы переносил туда основной фронт борьбы. По крайней мере одна из консульских армий могла направиться за ним, ставя себя под удар соединенных сил сицилийских греков.

Расчет оказался ошибочным — прежде всего не учитывалась степень подозрительности карфагенян и римлян по отношению друг к другу. Ни те, ни другие не желали пускать «партнера» в земли, которые рассчитывали прибрать к рукам. Это дало Пирру настоящую «фору» для операций в Сицилии, зато уже через пару лет поставило в Италии дело свободы на край гибели.

ГЛАВА X.

СОЮЗ АТЛАНТИСТОВ И ЕВРАЗИЙЦЕВ

Сицилия перед высадкой Пирра. — «Наследники» Агафокла. Мамертинцы. — Вооруженные силы Карфагена. — Появление Пирра и его первые операции. — Штурм Эрикса. Пирр — владыка Сицилии. — Античное осадное искусство. Осада Липибея. — Планы Африканской экспедиции. — Недовольство Пирром и его возвращение в Италию.

Один из родоначальников концепции «геополитики», знаменитый немецкий мыслитель Карл Хаусхофер, считал римлян родоначальниками «евразийской», то есть континентальной, политики. Продолжателями ее, по его мнению, станут германские империи и империя Романовых. Карфагеняне же, по его мнению, являются первыми «атлантистами» (подобными будущим итальянским торговым республикам и более современной «владычице морей» Британии). Первые консервативны, вторые — подвижны. Первые — традиционалисты-земледельцы, вторые — верящие в силу чистогана и демократии торговцы. Для первых родной стихией является суша, весь континент — от Гибралтара до мыса Беринга. Для вторых — изменчивая стихия морей и океанов, шумные и пестрые рынки прибрежных городов.

По определению атлантисты и евразийцы находятся в состоянии вражды. Однако Пирр умудрился одновременно соперничать и с теми и с другими, так что союз Рима и Карфагена, с которым царю привелось столкнуться на Сицилии, — одна из диковинных исторических химер, рожденных фигурой эпирского завоевателя.

* * *

Пирр отплыл на Сицилию в разгар лета 278 г. К этому моменту богатейший остров Средиземноморья находился в крайне тяжелом положении. Греки и здесь не могли без посторонней помощи сохранить свою свободу от иноземной экспансии.

Как и в Италии, на Сицилии эллины впервые появились в VIII в. Первое время пришельцы активно осваивали не только сицилийские берега, но и внутренние земли, населенные племенами сикулов и сиканов. Аборигены никогда не представляли большой угрозы для эллинов, постепенно сливаясь с ними.

Зато карфагеняне, появившиеся на западе острова в середине VI а, сразу поставили под угрозу всю складывающуюся здесь политическую систему. Первыми с ними столкнулись жители Гимеры и Акраганта (около 560 г.). В конце концов прославившемуся своей жестокостью Фаларису, тирану Акраганта, удалось нанести несколько поражений карфагенянину Малху, командовавшему экспедиционной армией. На некоторое время пуны выбрали в качестве объекта агрессии Сардинию.

Но уже скоро они закрепились на западной оконечности острова, где возникло два крупнейших опорных пункта карфагенян — Лилибей и Дрепанум. Через некоторое время под их контроль перешел и порт Панорм на северо-западе Сицилии. С конца VI в. мы становимся свидетелями того, как ожесточенные войны с карфагенянами сменялись периодами кажущегося незыблемым мира. И хотя последние могли длиться многие десятилетия, после них все равно начиналось новое ужасающее нашествие пунов.

Первые шаги к объединению греческой части острова предприняли тираны из южносицилийского города Гела — Гиппократ, Гелон, Гиерон. Именно Гелону принадлежит слава победителя карфагенян в грандиозной битве при Гимере (греческом городе на северном побережье острова). Произошло это сражение в 480 г., и армия, выставленная греками, превышала 60 000 человек, то есть численностью не уступала ополчению материковых греков, которое сражалось в следующем году при Платеях[76].

Со времени правления Гиерона политическим центром Сицилии становятся Сиракузы — богатейший город острова. После его смерти (466 г.) сицилийские города долгое время пребывают в свободном состоянии. Во время Пелопоннесской войны они старательно держатся в стороне от военных действий, охвативших большую часть Эллады. Однако печально знаменитая Сицилийская экспедиция афинян (415 г.) резко изменила соотношение сил на острове. Хотя Сиракузы отстояли свою независимость от афинян, островитяне оказались истощены военными действиями, чем в очередной раз воспользовались карфагеняне. Начиная с 408 г. пуны ведут серию наступательных операций, заняв в конце концов весь запад Сицилии. В этой ситуации антикарфагенское движение возглавил Дионисий Старший, установивший единоличную власть над Сиракузами.

Длительная борьба с пунами, возглавлявшимися талантливым полководцем Гимильконом (в 397 г. даже блокировавшим Сиракузы), окончилась благополучно для Дионисия только благодаря чуме, свирепствовавшей во вражеском войске, и помощи из Спарты и Италии. Во время своего долгого правления (до 367 г.) он не один раз воевал с карфагенянами, однако по крайней мере треть острова они продолжали сохранять в своих руках, в том числе им принадлежали такие греческие города, как Селинунт и Гимера.

Новое вторжение пунов произошло около 345 г, после падения власти Дионисия Младшего, сына предшествующего тирана Справиться с ним грекам удалось только с помощью коринфского полководца Тимолеонта, ставшего для греческих историков образцом любви к свободе.

К 337 г. Тимолеонт, несмотря на свои небольшие силы, не только победил пунов, но и сверг многочисленных тиранов, захвативших отдельные города в греческой части острова. Несмотря на свой авторитет и силу, Тимолеонт не совершал попыток узурпации власти; вплоть до своей смерти (336 г.) он служил гарантом независимости эллинских полисов, объединенных им в особую федерацию.

Установленный Тимолеонтом порядок был, увы, не вечен. Уже через полтора десятилетия карфагеняне начали вмешиваться во внутренние дела Сиракуз, поддерживая олигархическую партию. Результатом стал новый переворот, который сделал господином Сицилии уже знакомого нам Агафокла.

Из многочисленных экспедиций, которые в разное время отправлялись балканскими эллинами на помощь своим сицилийским соплеменникам, мы упомянули только самую успешную, возглавленную Тимолеонтом. Обычно в Сицилию приплывали спартанские офицеры, но иногда это были даже представители правящих домов Спарты. Дориэй, Фаракид, Акротат — вот далеко не все из имен лакедемонян, которые в разные периоды времени воевали с пунами.

Такова вкратце история противостояния сицилийских греков карфагенянам. Как мы видим, она была теснейшим образом связана с внутренней историей греческих полисов. Наступление пунов было почти всегда связано с безвластием и междоусобицами на острове, а приводило к возвышению тиранической власти.

Смерть Агафокла в 289 г. привела к почти мгновенному распаду его державы. Когда престарелый монарх объявил о стремлении передать всю полноту своей власти сыну от второго брака, также Агафоклу, последнего убил Аркагаф, внук тирана, происходивший от кого-то из сыновей, прижитых тем в первом браке. Узнав об этом на смертном одре, Агафокл проклял внука и заявил, что возвращает сиракузцам демократическое правление.

Интересно, что подобающую человеку подобного ранга похоронную процессию организовал Оксифемий, посланник Деметрия Полиоркета. Деметрий был супругом Ланассы, сестры Агафокла-младшего, и потому рассчитывал на свою долю в возможном наследстве. По крайней мере, при возникновении неурядиц сиракузцы могли бы обратиться к нему…

К счастью для бывших подданных Агафокла, они обладали достаточным здравым смыслом и не сделали этого, а сам Деметрий вскоре оказался слишком занят проблемами с Македонией и восточным походом, чтобы вспоминать о Сицилии.

Между тем Пирр, первый супруг Ланассы, также мог рассматриваться в качестве преемника Агафокла — если не юридического, то фактического.

Мы не будем отвлекать читателя перипетиями гражданской войны на Сицилии в 289–279 гг. Ознакомимся сразу со сложившейся ситуацией, которая вынудила островитян искать помощи у эпирского царя.

Наибольших успехов добился сиракузец по имени Сосистрат, происходивший из семьи, некогда враждовавшей с Агафоклом. Он занял Акрагант и еще порядка 30 поселений на юге острова. В самих Сиракузах после девятилетнего правления некоего Гикета, избранного на должность стратега-автократора своими же земляками, к власти пришел один из командиров италийских наемных отрядов Фоинон. Недовольные переворотом сиракузяне впустили в город Сосистрата, и на долгое время улицы столиуы греческой Сицилии стали ареной боев между отрядами претендентов на власть. В конечном итоге Сосистрат занял всю сухопутную часть Сиракуз, Фоинон же укрепился на острове Ортигия, лежавшем в городской бухте и являвшемся своего рода цитаделью Сиракуз. Контроль над Большой и Малой гаванями также находился в его руках.

Власть в ближайшем к северу от Сиракуз городе, Леонтинах, была в руках Гераклида. Еще далее к северу находился город Катана, где правил Ономакрит, который по обычаю египетских царей завел у себя ручного льва. Еще севернее находился город Тавромений, где царствовал Тиндарион. Все эти правители знакомы нам мало, и, как мы увидим, их власть во многом зависела от настроения горожан.

Наконец, на самом побережье пролива с Италией в городе Мессана свили разбойничье гнездо мамертинцы — кампанские наемники Агафокла, получившие из рук тирана права сиракузского гражданства, но после его смерти лишенные возможности участвовать в выборах. Возникший конфликт Гикету удалось погасить ценой финансовых уступок. Мамертинцы согласились покинуть остров в случае, если государство выкупит их имущество, вероятно, по завышенным ценам. Получив деньги, кампанцы отправились к Мессанскому проливу. Будучи дружески приняты в Мессане, они — то ли по спонтанному решению, то ли сговорившись заранее — перебили городскую стражу, заняли все ключевые здания и уничтожили всех горожан, попытавшихся взять в руки оружие

Часть жителей Мессаны была изгнана, часть обращена в рабство. Жен и детей убитых кампанцы взяли себе; имущество и земли поделили поровну. В результате в северо-восточном углу Сицилии возникла колония воинственных людей, прекрасно понимавших, что содеянное автоматически превращает в их врагов все греческое население острова.

Назвавшись мамертинцами, то есть «детьми Мамерка»[77], эти люди начали разбойничьи набеги на окружающие земли. Пользуясь безвластием на Сицилии, они подчинили некоторые близлежащие местечки (Навлох, Милы), другие обложили данью. Во время своих набегов они доходили до южного берега острова и даже подвергали разграблению такие крупные города, как Гела и Камарина.

Подобное поведение кампанцев не было исключением из правила. Мы уже видели мятеж в Регии кампанского легиона. В середине IV столетия один из вождей наемников из Кампании, этруск по имена Мамерк (!), захватил Катаиу и долгое время держался там, опираясь на своих солдат.

Хотя наемников действительно набирали в основном в Кампании, стекались они туда со всей Италии. «Мамертинец» поэтому — не национальное название, но обозначение человека, посвятившего себя Марсу, представителя особого военного сообщества, которые существовали на территории Италии издревле[78].

Всю остальную часть Сицилии к этому моменту контролировали карфагеняне Они заняли город Энна, лежащий в caмом центре острова, и отсюда развивали наступление на восток и юг. Пока Сосистрат находился в Сиракузах, его владения вокруг Акраганта были блокированы пунами. Другая пуническая армия подошла еще в 279 г. к стенам самих Сиракуз и начала их осаду.

Карфагенская угроза заставила Фоинона и Сосистрата вначале заключить перемирие, затем начать совместную оборону города, а затем — обратиться к Пирру за помощью.

* * *

Попробуем представить вооруженные силы Карфагена, нового соперника Пирра. Основной силой пунов, безусловно, был флот. Это племя основывало свое могущество на безусловной талассократии в водах Западного Средиземноморья. Карфагеняне, уже давно выходившие в Атлантику, достигшие и Британии, и устья Сенегала, и неких таинственных островов — то ли Нового Света, то ли остатков Атлантиды, не выпускали в океан ни одну из средиземноморских наций, держа Гибралтарский пролив «на замке».

Как в Афинах времен Перикла и в Александрии первых Птолемеев, карфагеняне постоянно заботились о боеготовности флотилий, достигавших даже в мирное время 100 и более судов.

Подобно остальным родам вооруженных сил, военный флот прошел определенный путь развития. Первым «линейным» судном, базовым как для греческих, так и для финикийско-карфагенских эскадр, была триера, то есть корабль с тремя рядами весел, располагавшихся один над другим

Ее максимальные размеры составляли 37 м в длину и 3–6 м в ширину (3 м в подводной части и 6 — в палубной). Длина весла равнялась 4–4,5 м, каждым работал один гребец. Всего гребцов было 170, причем обычно они происходили из беднейших слоев полиса, но не являлись рабами, так как от слаженности и мощи работы гребцов во время сражения зависела судьба корабля. Иногда команды гребцов нанимались, но и в этом случае они не были рабами.

Весла нижнего ряда пропускались через отверстия в бортах — порты, располагавшиеся над самой поверхностью воды. Весла среднего и верхнего рядов крепились в выносных уключинах. Само весло изготовлялось таким образом, что его внешняя часть уравновешивалась внутренней, более короткой, которая специально делалась толще или утяжелялась кусками свинца.

Экипаж, включая гребцов, состоял из 200 человек. Помимо гребцов, командира, лоцмана и минимальной обслуги на корабле находились также матросы, занимавшиеся в основном парусом (убирался во время сражения). В битве при Саламине на каждой триере находилось еще по 10 гоплитов (на случай абордажа) и по 4 лучника, составлявших своеобразную морскую пехоту. В дальнейшем число солдат на кораблях все время увеличивалось.

Греческая триера могла развивать скорость до 14 км/ч. Основным ее вооружением являлся выступ в подводной носовой части — таран («бивень»): заостренное бревно, окованное бронзой, удлинявшее в подводном положении нос триеры примерно на два с половиной метра. Гребцы верхнего ряда долгое время были практически беззащитны перед воздействием метательного оружия из-за открытых бортов. Укрытия для них стали сооружать лишь в эллинистическое время.

Палуба поначалу настилалась не по всей длине корабля, первым ввел ее, как сообщает Фукидид, коринфский кораблестроитель Аминокл. Вероятно, именно в Коринфе, а также на Ионических островах (Керкира, Закинф) были построены первые «тройные» суда (то есть триеры), пришедшие на смену открытым пентоконтерам (кораблям с пятьюдесятью веслами, поровну распределявшимися вдоль каждого из бортов) и диерам (кораблям с двумя рядами весел). Впрочем, мы знаем, что и при Саламине греческие триеры еще не имели сплошной верхней палубы.

Главная мачта, обеспечивавшая ход во время движения при попутном ветре, устанавливалась в центре судна. К ней крепились реи, которые несли два больших паруса. Выше находился малый квадратный парус, а над ним еще два треугольных. Кроме главной имелись две малые мачты, несшие по два паруса каждая для обеспечения поворотов. В отличие от торговых судов триеры пользовались парусами лишь при благоприятных обстоятельствах и не могли лавировать против ветра.

Рулевое устройство состояло из двух больших весел и кренилось на корме. Рулевые весла, соединенные через систему канатов, работали строго параллельно.

Материалом для постройки судов служили в основном хвойные породы деревьев: сосна, лиственница, пихта, кипарис, кедр, реже — дуб. Перед тем как пустить их на постройку судов, древесина тщательно высушивалась и обрабатывалась. Несмотря на хрупкость античного судна, срок его жизни исчислялся порой десятилетиями. В Греции помимо афинских кораблей ценились самосские и родосские, в более раннее время — коринфские. Однако ко временам Пирра «качественный» состав кораблей был в известной степени нивелирован необходимостью их «поточного производства». Впрочем, некоторые из триер выделялись: так, античные источники очень хорошо оценивали суда Деметрия, а затем — карфагенские в сравнении с первыми римскими боевыми флотилиями.

В IV а флот пополнился новыми типами судов: тетрерами (четыре ряда) и пентерами (пять рядов). Численность гребцов на пентерах достигала 310 человек, не считая 18 гоплитов и 24 матросов. Во времена войн диадохов мы узнаем о существовании даже сорокарядного судна, что предполагает совершенно невероятную длину весла верхнего ряда — до 75 м. Собственно, уже на триерах весла имели разные размеры: от нижних, самых коротких, до верхних, наиболее длинных. Гребцы должны были проходить специальную тренировку, чтобы сохранять равномерность движения весел. Каково же им было в случае сорокарядного корабля!

По одной из современных гипотез решить это противоречие можно лишь принципиальным отказом от убеждения, что число в названии линейного судна означает количество рядов. Согласно этой точке зрения, все гребцы триеры располагались на одном уровне, но весла же располагались звеньями — по три в каждом Аналогичным было распределение гребцов на тетрерах, но здесь звено состояло из четырех весел. Что касается пентер и более крупных судов, то там звено включало уже одно весло, но оно управлялось пятью гребцами, затем шестью, семью и далее

Тем не менее на скульптурных изображениях явственно прослеживаются корабли с несколькими ярусами весел, правда не более трех. Тогда получается, что дальнейший числовой прирост в названиях кораблей основан не на количестве ярусов, а на количестве гребцов на одном весле. Так, «шестирядное» судно — та же триера, но на каждом весле по два человека. Или «шестнадцатирядный» корабль имел два яруса, но по восемь гребцов на одно весло. Реконструкции последних десятилетий, в том числе попытки восстановить античные суда для съемок в исторических фильмах, показывают, что по принятии этих уточнений упомянутая гипотеза близка к истине. Впрочем, и в данном случае «сорокарядный корабль» вообразить очень непросто.

Тактика морского боя диктовалась возможностями кораблей. Они были невелики и в плане маневренности, и с точки зрения боевой живучести. Множество раз сражения откладывались из-за сильного ветра или волнения. С другой стороны, часто победы одерживались путем неожиданного нападения на стоянку противника: когда большая часть экипажей находилась на берегу. Именно этот прием с успехом применил Лисандр при Эгоспотамах в 405 г. до н. э, в результате чего судьба Пелопоннесской войны была решена. Однако если неприятель успевал посадить гребцов на суда, преимущества внезапной атаки быстро исчезали.

Основным способом борьбы с вражеской триерой являлся удар тараном в ее борт. Благодаря ему ниже или на уровне ватерлинии образовывалась значительная пробоина, после этого неприятельский корабль чаше всего был обречен. Если даже удар не становился смертельным, сотрясение было настолько сильным, что ломались внутренние крепежные балки, а гоплиты и лучники, находившиеся на верхней палубе, оказывались сброшены в воду. С другой стороны, в случае плохого крепления тарана он застревал в борту неприятельского корабля, и тогда уже нападавшая триера теряла возможность вести бой, а ее живучесть из-за образовавшейся пробоины была под угрозой.

Еще одним методом борьбы с вражеским судном являлся так называемый «проплыв»: набрав максимальную скорость, триера проходила настолько близко к борту неприятельского корабля, что ломала его весла (свои весла в последний момент втягивались внутрь судна). Возможно, на некоторых кораблях имелись дополнительные тараны-балки, приспособленные именно для этой цели.

Лишенное возможности передвижения, неприятельское судно добивалось ударом «бивня» или же бралось на абордаж. Абордаж упоминается в описаниях морских сражений очень часто: при этом корабли сцеплялись абордажными крючьями и воины, находившиеся на триерах, стремились захватить контроль над вражеским кораблем. В такой схватке использовалось не только традиционное гоплитское вооружение, но и топоры, булавы и т. д. Впрочем, главными методами являлись-таки таран и «проплыв», лишь римляне сделают абордаж своим излюбленным приемом морской войны. Они будут использовать уже упоминавшийся «ворон», намертво скрепляя свое судно с кораблем противника и превращая морской бой в подобие сухопутного. Именно благодаря этому изобретению они смогут побеждать карфагенян во время I Пунической войны, компенсируя свою неопытность в мореходстве и дурное качество первых судов.

Тактическое построение флота перед сражением чаще всего было линейным: корабли вытягивались в линию, обращенную носами к противнику. Как и в случае сухопутных армий, флотоводец командовал правым крылом. Если линия была достаточно продолжительна и охватывала один из флангов неприятеля, это давало дополнительное преимущество, обычно решавшее исход битвы: при линейном построении труднее всего было защитить от ударов таранов фланговые триеры. И вновь по традиции охват стремились совершить именно на правом крыле.

При линейном столкновении преимущество имел также тот противник, чьи корабли оказывались маневреннее, а это зависело от опытности экипажей. В случае прорыва фронта те суда, что еще удерживали строй, оказывались под ударом с тыла. Поэтому сзади старались по возможности оставлять резервы: небольшие группы триер, призванные «заштопывать» образующиеся прорехи.

Иногда тактическое построение было сложнее: так, в начале Пелопоннесской войны коринфяне при Патрасе расположили 42 корабля в круг, посередине которых находились транспорты с десантным корпусом и пять самых быстроходных судов, являвшихся резервом Афинский флотоводец Формион, у которого имелось лишь двадцать триер, сумел блестяще использовать пассивность врага; дождавшись ветра, который поднял волнение, вызвавшее беспорядок в расположении коринфян, он напал на наветренные суда, потопил одно из них и обратил остальные в бегство.

Со времен сражений эллинистического периода, в частности битвы при Саламине 306 г., флот перед началом боя стали разделять на крылья и центр с обязательным выделением резервной флотилии, которая использовалась для маневра. Ярче всего эта тактика будет видна опять же несколько позже, во время I Пунической войны.

При преследовании врага, а также во время движения к месту боевых действий, корабли выстраивались в кильватерную колонну (одинарную, двойную, тройную). Однако для того, чтобы вступить в бой, было необходимо развернуть их в линию. В противоположном случае какой-либо ловкий маневр противника был способен смять кильватерный строй. Так, близ Навпакта тот же Формион победил в 429 г. до н.э. флот пелопоннесцев благодаря тому, что командир замыкающей триеры (афинская флотилия стремилась укрыться на рейде Навпакта от численно превосходящих сил врага) воспользовался беспорядком среди преследователей, обогнул стоящее на якоре перед рейдом большое торговое судно и ударил в бок плывущий за ним спартанский корабль. Гибель передового судна привела остальные в замешательство, которое афинский наварх использовал вполне

Как бы то ни было, строй имел значение только на первом этапе сражения. После охвата или прорыва одной из линий начиналась «рукопашная» схватка, когда многое зависело даже не от мастерства, а от удачи и моральных качеств противников.

Если флот карфагенян мы можем достаточно адекватно описать исходя из состояния военно-морского дела того времени, то специфику сухопутных сил реконструировать значительно сложнее. Полибий в своей «Всеобщей истории» утверждает, что навыкам правильного сухопутного сражения пуны научились от спартанца Ксантиппа лишь в разгар I Пунической войны, когда римская армия высадилась в Африке и поначалу легко побеждала карфагенян.

Это, конечно, преувеличение, однако за ним стоит по крайней мере один реальный факт. На Сицилии карфагеняне воевали руками наемников. Почти наверняка в их войске не было гоплитов и вооруженных длинными копьями «щитоносцев», которые нанесут главный удар по римлянам при Каннах.

В таком случае в войсках пунов служили те же кампанцы, жители Сицилии, греки, набранные на Тенаре. Из одного замечания Полибия мы знаем, что карфагеняне вовсю набирали иберов и кельтов на испанском и галльском побережьях.

О них можно сказать несколько слов — по крайней мере исходя из имеющихся данных об иберах и кельтах в армии Ганнибала.

Обычно иберийцы выставляли метателей дротиков — типичную легкую пехоту, а также отряды мечников. Последние, конечно, пользовались и копьями (скорее всего метательными), однако в рукопашной схватке главным их оружием был меч. Именно иберийцы изобрели короткий прямой остроконечный меч, ставший позже излюбленным римским оружием. Кроме гладиуса на вооружении испанцев имелась фальката — вариант рубящего меча (кописа), однако дополненный острием-жалом Таким образом и этот, более длинный (до 45 см), меч был приспособлен для близкого рукопашного боя.

Судя по некоторым изображениям и описаниям, испанцы носили колпаки, изготовленные из бычьих жил, украшенные цветными гребнями. Мечники, как и конница, были одеты в кожаные доспехи с нашитыми на них металлическими пластинами. Защитное вооружение дополнял большой овальный щит (очередной вариант скутума), укрепленный в центральной части умбоном и металлической полосой.

Вооружение кельтов, напротив, тяготело к североевропейским образцам Особенно это подтверждает наличие длинных — до 65 см — прямых мечей, являвшихся прапредками оружия викингов. Обычно кельты размахивали им над головой, после чего начинали рубить неприятельский строй так, будто перед ними были заросли деревьев. Это заимствованное нами из античных источников сравнение показывает, насколько для древних греков и римлян было непривычно такое фехтование холодным оружием, где главным являлся не колющий, но рубящий удар.

Хотя на изображениях мы видим и кельтских копейщиков, причем в захоронениях обнаруживают копья с наконечниками, достигающими 50 см длиной, колющее оружие для галлов было вспомогательным. Меч чаще дополнялся не пилумами или гастами, а топорами.

Защитное вооружение у кельтов составляли главным образом щиты и шлемы. Латы или кольчуги имелись в то время у немногих воинов, преимущественно у вождей. Остальные шли в бой обнаженными по пояс и одетыми в штаны различной (но чаще красной) окраски. Щиты были овальными и высокими — в рост мечника. Шлемы в V–IV вв. до н.э. имели коническую форму, их украшали фигурки с изображениями различных тотемных существ, и они были снабжены обязательными нащечниками.

Самым знаменитым подразделением карфагенской конницы во время войн с Римом станут нумидийцы — легкие всадники, набранные на территории современного Алжира, где находилось вассальное Карфагену Нумидийское царство. Возможно, уже Пирру довелось столкнуться с ними.

Эти кавалеристы, прирожденные кочевники, на своих небольших быстрых конях могли покрывать огромные расстояния, пробираться по пересеченной местности. Они были лучшей иррегулярной конницей античности. Вооружение их составлял стандартный круглый кавалерийский щит и дротики, которыми они владели в совершенстве.

Испанская (иберийская) и кельтская конница была экипирована подобно пешим воинам этих племен. Единственным отличием у иберийцев являлись использовавшиеся кавалеристами маленькие круглые щиты, подобные щитам горских народностей Кавказа. Всадник держал такой щит не на предплечье, а зажав рукоятку в ладони. Чтобы пользоваться подобным щитом, требовалась немалая ловкость и навыки фехтовальщика.

Что касается слонов, которых пуны в массовом порядке включали в армии во время своих знаменитых войн с Римом, то мысль одомашнить североафриканский подвид этого животного пришла им только после встречи с Пирром.

* * *

Пирру в первую очередь нужно было решить проблему с переправой на Сицилию. Когда его флотилия перешла от Тарента к Локрам, стало известно, что между Регием и Мессаной ее ждет карфагенская эскадра Возможно, это были корабли все того же Магона, патрулировавшего италийское побережье еще два года назад. Другая эскадра сторожила Сиракузы.

Хотя тарентинские суда считались хорошими, флотилия Пирра, в которой было лишь двадцать боевых кораблей, не могла соперничать с карфагенянами. Нужно было выбирать другой пункт назначения, желательно такой, где пуны не успели бы перехватить транспорты.

Пирр приказал плыть на Тавромений. Этот город находился примерно в 50 км южнее Мессаны, и, приближаясь к нему, можно было надеяться, что пуны не подоспеют сюда из пролива со своей армадой (см карту № 9). Правда, Тиндарион не присылал к Пирру послов с предложениями явиться на остров, однако ни мамертинцев, ни пунов к его друзьям причислить было нельзя. Да и Тимолеонт когда-то, обходя карфагенскую засаду у Регия, высадился именно здесь.

В эпоху, когда блокада могла осуществляться только на расстоянии прямой видимости берега, да еще при наличии удобной бухты, в которой можно было укрыться в случае непогоды, карфагеняне, сосредоточив флот в двух пунктах побережья восточной Сицилии, могли рассчитывать только на везение или на глупость противника.

Им не повезло. Пирр без всяких приключений добрался до Тавромения. Местный правитель принял его как друга и заключил с царем союзный договор. Во время всего пребывания Пирра на острове обе стороны соблюдали его: Тицдарион помогал эпирскому царю вооруженными силами, а тот не пытался присоединить город к намечавшемуся всесицилийскому государству.

Из Тавромения Пирр двинулся на юг. Он вновь посадил свои войска на суда и перебросил их в Катану. Поход был скорее похож на праздничное шествие, чем на военную операцию. Катана и Леонтины открыли перед ним ворота. Гераклид Леонтинский по решению граждан передал город в распоряжение царя и поступил к нему на службу с 4500 своих наемников. От Катаны царь шел уже по суше, флот же двигался вдоль побережья, находясь в состоянии боевой готовности. Однако известие о приближении эпирского царя побудило карфагенян снять осаду Сиракуз. Их сухопутные войска отошли вначале к Энне, а затем еще далее, на запад острова, в старинные владения пунов. Флот также ушел в Лилибей.

Войдя с увеличившейся по дороге армией в Сиракузы, царь был в высшей степени дружественно встречен Фоиноном и Сосистратом Оба не только впустили его в город, но и передали в распоряжение Пирра все укрепленные форты на его территории, а также военную технику и боевые корабли (120 «линейных» и 20 легких). Судя по всему, Пирр старался поддержать мирные отношения между тиранами, одновременно дав им должности, которые должны были бы удовлетворить этих людей — по крайней мере на время борьбы с Карфагеном. Фоинон стал «губернатором» Сиракуз и близлежащего этого района. В свою очередь Сосистрат отныне отвечал за юг острова Оба бывших тирана приняли деятельное участие в дальнейших операциях Пирра.

Следующим объектом нападения для Пирра должна была стать Энна. Карфагеняне без боя очистили ее, и греки получили идеальную центральную позицию на острове. После этого Пирр двинулся на юг, к Акраганту. Сосистрат «даровал» здесь ему не только укрепленные города, но и полевую армию в 8000 пехотинцев и 800 всадников.

Поскольку мы знаем также о военном предприятии Пирра против мамертинцев, логично предположить, что оно относится к тому же 278 г. Хотя наступление эпиротов происходило без всякого сопротивления со стороны врага, для захвата карфагенских крепостей на западе острова требовалось время, большее, чем оставалось до наступления зимы. Поэтому нанесение короткого удара по мамертинцам, по-прежнему бесновавшимся на северо-востоке, в данный момент было делом более предпочтительным

Мамертинцы оказались разбиты в нескольких стычках, их укрепления срыты, захваченные живыми сборщики податей казнены

За зиму царь собрал в греческих городах дополнительные силы, и к весне 277 г. у него уже имелась полевая армия в 30 000 пехотинцев, 2500 всадников, не считая корпуса, оставленного под Мессаной. Новую кампанию Пирр опять вел в наступательном духе, пользуясь тем, что карфагеняне держались совершенно пассивно. Сосредоточив свои войска в Акраганте, он начал движение на запад, освобождая один греческий город за другим. В его руки попала Гераклея (Сицилийская), Селинунт, Эгеста. Далее лежал Лилибей, столица карфагенских владений на острове. Но под ним пуны сосредоточили значительные силы, и Пирр решил, что потратит слишком много времени на позиционные бои. Вместо этого он покинул побережье, направившись к горе Эрикс, господствовавшей над берегом моря от Лилибея до Дрепанума. Здесь находилась крепость, которую когда-то не сумели взять Дионисий и Агафокл. Условия местности были таковы, что атакующие не могли подтянуть к стенам осадную технику, поэтому приходилось рассчитывать на неожиданность и мощь натиска.

Эрикс стал первым настоящим боевым испытанием для армии Пирра. Понимая, сколь важна победа для подъема ее духа, царь сам встал во главе штурмовой колонны. Перед началом боя он обратился к Гераклу с молитвой. По легенде, в этой местности некогда правил сын Афродиты Эрикс, от которого гора и получила свое имя. Он был настолько могуч, что не побоялся однажды вызвать на кулачный бой самого Геракла. Великий предок Пирра принял вызов и в завязавшейся схватке убил Эрикса.

Обращаясь к Гераклу, Пирр не только напоминал солдатам о своем происхождении, но и заставлял соединиться в их сознании легендарное событие и реальность. Вновь гераклид стоял перед Эриксом, осмелившимся вызвать его на бой

Пообещав Гераклу устроить в его честь пышные празднества, Пирр отдал приказ начать штурм. Его войска обстреляли избранный для атаки участок стены из луков и гастрафетов (см. ниже), принудив защитников искать укрытия.

Тотчас к укреплениям были приставлены лестницы, и первым на creiry Эрикса взобрался Пирр. В этот момент осаждающие вынужденно прекратили обстрел, поэтому на стены вернулись защитники Эрикса, обрушившие на солдат отставших от царя штурмовых групп дротики и камни. Пока те карабкались по лестницам, Пирр в одиночку сражался с варварами. Нескольких нападавших он столкнул со стены, других поразил мечом и, как говорит Плутарх, «нагромоздив вокруг себя груды мертвых тел, сам остался невредим». Когда к нему присоединились другие эпироты, защитники Эрикса оказались обречены.

Заняв город, царь устроил в честь Геракла жертвоприношения и праздничные игрища. Торжества стали для армии не менее важным стимулом, чем победа.

Оставив на горе достаточный гарнизон, Пирр устремился на северное побережье острова. Прежде всего он хотел захватить Панорм. Местные жители отказались подчиниться карфагенскому губернатору и открыли крепостные ворота. Точно так же без боя под контроль эпирского цапря перешла Гимера и, видимо, Дрепанум, лежавшие, соответственно, на востоке и западе от Панорма. Только некоторые горные укрепления (например, Геиркта) приходилось брать штурмом.

Пирр добился ошеломляющего успеха. Понеся минимальные потери, он освободил огромный остров. Лишь два пункта — Мессана и Лилибей — оказывали сопротивление. Сицилийские греки с восторгом ждали новых сообщений об удачных операциях царя. Именно к этому времени относится печать в Сиракузах характерных монет с надписями «сикелы» (что символизировало возрождение сицилийской федерации) и «царь Пирр». На последних с одной стороны изображался Зевс Додонский, бог эпиротов, а с другой — Кора (греч. «Дева»), дочь богини земли Деметры и супруга Аида, особенно почитаемая на Сицилии.

Ученые спорят, какого типа государство в этот момент создавалось на острове. Пирр явно желал рождения двуединой державы, в которой для одних подданных он являлся царем (для жителей Эпира и каких-то территорий на Сицилии?), для других же — гегемоном (как Александр или Деметрий для эллинов). Во всяком случае, в Сиракузах он был провозглашен «гегемоном и царем».

В будущем Пирр намеревался превратить это государство в три- и даже четвероединое образование. Пока Птолемей исполнял функции наместника в Эпире, Гелен должен был стать главой всех подвластных и союзных территорий в Южной Италии со столицей в Локрах, Александр — править Сицилией из Сиракуз, сам же Пирр подумывал о Карфагене.

Однако пока что ему был нужен еще один успех, чтобы закрепить успехи лета 277 г. Либо Мессана, либо Лилибей должны были пасть к ногам победителя. Иначе контроль над островом требовал слишком большого распыления сил: в любой момент пуны и римляне могли, по мнению сицилийцев, высадить экспедиционную армию как раз там, где Пирр их не ждет.

Эпирский царь избрал Лилибей. Его армия уже находилась в окрестностях этого города, так что дело было только за созданием осадного парка.

Лилибей находился на крайней западной оконечности Сицилии. С трех сторон он был окружен морем и лишь с одной, на протяжении примерно 400 м, был открыт для сухопутной атаки. Зато здесь возвышались высокие стены, укрепленные башнями, а подходы к ним были перекрыты заполненными водой рвами. Все возможные укрытия перед городом были уничтожены на расстоянии действительного выстрела крепостных камнеметов. После успехов первой половины года пуны перебросили в Лилибей подкрепления, в изобилии снабдили его припасами, а также сосредоточили здесь флот, достаточный для того, чтобы пресечь любые попытки атаковать город с моря. У нас есть сведения, что именно под стенами Лилибея карфагеняне предложили Пирру пойти на заключение мира. Они просили оставить за собой на Сицилии только этот город с ближайшей округой, выплатить царю приличную контрибуцию и предоставить «для нужд» свой флот.

Цель этих мирных предложений совершенно очевидна: вернуть Пирра на Апеннины. Можно рассуждать о злокозненности пунов, которые после ухода эпирского царя снова начали бы наступление на греческие города Сицилии, но если принять, что предложения все-таки были серьезны, — а мгновенный развал колониальной державы на Сицилии не мог не встревожить карфагенское правительство, — то приходится признать, что Пирр упустил отличный момент для создания мощной антиримской коалиции — как раз такой, которая могла бы cujc справиться с будущим владыкой мира.

Но ведь нужно учитывать настроения, господствовавшие тогда на Сицилии. От Пирра ждали не мира, но решительной победы: такой, которая навсегда избавила бы сицилийских греков от присутствия пунов. Это вполне соответствовало стремлениям самого царя. За Лилибеем он уже видел Карфаген. Пирр соглашался вести переговоры только в том случае, если варвары оставят Лилибей и «границей между ними и греками станет Ливийское море». Это стало завуалированной формой отказа. Война продолжилась.

* * *

К сожалению, в очередной раз мы вынуждены говорить, что перипетии осады Лилибея известны нам не лучшим образом. Однако даже имеющиеся сведения позволяют утверждать, что Пирр использовал практически все изобретения градоосаждательного искусства своего времени. В конце концов, у него был великий учитель и предшественник — Деметрий Полиоркет, осада которым Родоса в 305 г. стала целой страницей в истории военного искусства.

Инженерная мысль эпохи диадохов стремительно двигалась вперед, и если мы внимательно присмотримся к искусству градоосаждения рубежа IV–III вв., то будем удивлены появлением настоящей осадной артиллерии и особых подразделений, ведущих траншеи к крепостной стене почти по рецептам Вобана. А «гелеполы» («берущие города»), эти фантастические осадные башни, производят просто потрясающее впечатление: сколько же усилий нужно было в то время, чтобы возводить подобные махины!

Однако по порядку. Со второй половины IV в. до н.э. существовали по крайней мере два вида метательных орудий, испытавшие бурное развитие. Хотя они так и не стали аналогом полевой артиллерии XVII–XX столетий, но в осадном деле и во время морских операций использовались постоянно и часто успешно.

1. Так называемые торсионные орудия, или катапульты, — метательные приспособления, основанные на принципе скручивания пучка жил или волос. Трудно сказать, когда они были изобретены на самом деле Античный писатель Элиан утверждал, что впервые их создал в начале IV в. до н.э. Дионисий Сиракузский (Старший), использовавший подобные приспособления при обороне морских баз против карфагенского флота.

Торсионные орудия подразделялись на несколько подвидов: об этом свидетельствует множество названий, имевшихся для них в греческом языке Однако наиболее верным будет классифицировать их по количеству «плеч», то есть пучков жил и связанных с ними рычагов, дававших торсионный эффект. Одноплечные катапульты (греч. «монанкон», лат. «онагр») представляли собой устройства, где пучок располагался горизонтально и находился между двух накрепко скрепленных друг с другом станин. Рычаг устанавливался почти вертикально (точнее — под углом 60 градусов по отношению к горизонтальным балкам), оттягивался вниз и назад при помощи специального ворота и при поступательном движении ударялся об особую станину. На его конце была укреплена праща, в которую вкладывался камень до 2 кг весом. Дальнобойность такого орудия достигала 360 м.

Усовершенствованным вариантом катапульты (а не лука!) являлись так называемые стрелометы и камнеметы (греч. «евтитонон»), являвшиеся двуплечевыми орудиями. Внешне они немного напоминали будущие станковые арбалеты, хотя по принципу действия отличались от них. Здесь пучки, дающие торсионный момент, располагались вертикально, закрепленные в вертикальной же раме. Между внутренними стойками этой рамы горизонтально располагался направляющий желоб, в который вкладывался метательный снаряд. К пучкам были симметрично прикреплены два рычага, соединенных тетивой. Эта тетива зацепляла снаряд, который отводился назад также при помощи особого ворота; чтобы изготовить к выстрелу подобную катапульту, требовались немалые усилия. Из описаний Филона Византийского мы знаем, что уже в III в. до н. а существовали спусковые механизмы, напоминающие аналогичные у средневековых арбалетов. Все это устройство находилось на лафете, который в случае малого калибра орудия передвигались на колесах.

Тяжелые камнеметы, являясь более мощным орудием, чем онагры, могли посылать на расстояние до 250 м камни весом более 20 кг. Эти камни специально обрабатывались, для получения лучших баллистических свойств им придавалась округлая форма. Толстые короткие стрелы, используемые при стрельбе из аналогичных стрелометов, с легкостью пробивали деревянные щиты, за которыми находились орудия и живая сила неприятеля. При этом именно второй род катапульт мог обеспечить наиболее прицельный огонь — как по отдельным людям, так и по групповым целям.

Все катапульты, кроме самых легких, укреплялись на земле так, как это происходит с современными орудиями. Удар при запуске был настолько силен, что мог опрокинуть все устройство и покалечить обслуживающий их расчет.

2. Тяжелые луки. Последние в свою очередь делились на ручные (гастрафеты) и станковые. В сущности, это — первые образцы арбалетов, так как их использовали, держа горизонтально, и для натягивания порой использовали вороты. Поскольку сам лук в этом случае изготавливался из металла, его энергия была большой, поэтому и из гастрафетов, и из станковых луков били тяжелыми стрелами на расстояние около 250 м, правда, прицельная дальность оказывалась не слишком высока.

В зависимости от калибров метательные орудия использовались для различных целей. Александр дважды — во время похода против иллирийев (335 г. до н.э.) и при форсировании Яксарта (329 г. до н.э.) успешно использовал их для прикрытия переправы против варварских отрядов. Однако, как уже говорилось, основное применение все эти приспособления нашли во время борьбы за города и в морских сражениях. Малые и средние калибры имели целью живую силу и легкие укрытия противника, большие же — неприятельские «батареи», а также каменные или кирпичные укрепления. Во время одной из атак Деметрием внутренней стены Родоса, прикрывавшей город со стороны гавани, тяжелые камнеметы, установленные на судах (!), пробили в укреплениях широкую брешь. Крепость не была взята лишь потому, что штурмовые отряды не получили вовремя подкреплений.

При необходимости катапульты метали в неприятельские сооружения зажигательные снаряды: стрелы с горящей паклей, горшки с углями или зажигательной смесью и т. д. Естественно, что такие же орудия находились и в крепостях, где для них устраивались особые, защищенные от внешнего обстрела позиции. Стрелометы вели огонь через амбразуры крепостных башен, закрывавшиеся в случае необходимости щитами или тяжелыми завесами. Более легкие гастрафеты устанавливали в промежутках между зубцами.

Обязательным атрибутом осадных работ являлся таран. Хотя античный Афиней в своем сочинении «О машинах» и приписывал его изобретение карфагенянам, первые изображения таранов (как и осадных башен) мы встречаем еще на ассиро-вавилонских изображениях. Таран представлял собой балку, зачастую окованную на «рабочей» стороне металлом и подвешенную либо на треноге (тогда таран назывался «журавль», греч. «геранос»), либо на цепях, прикрепленных к несущей балке защитного сооружения («черепахи»). Более совершенными являлись тараны на катках, которые позволяли точно фиксировать точку удара.

Тараны являлись страшным оружием, против которого не могла устоять стена, даже имеющая сложную, многослойную структуру. В связи с этим обороняющиеся стремились позади находящейся под ударом стены возвести вторую, а при необходимости и третью. Даже если они были возведены на скорую руку, эти сооружения препятствовали штурму, так как дорогу таранам преграждали руины первой линии укреплений.

Поскольку люди, приводящие в движение таран, были беззащитны против осажденных, метавших со стен крепости стрелы, дротики, камни, ливших горячую смолу, то для их защиты были созданы подвижные укрытия, «черепахи» (греч. «хелона»), постепенно превратившиеся в сложные, многофункциональные сооружения. Черепаха могла нести несколько таранов, быть достаточно вместительной, чтобы прикрывать отряд воинов на случай вылазки осажденных, иногда в ней находились камнеметы и стрелометы малых калибров. Длина таранов достигала 35 м, соответственно размеры т. н. «остроносых» черепах превышали 50 м в длину и 20 в ширину. Черепахи использовались также при сооружении прикрытых путей к стенам крепости, а также при подкопах, совершаемых для разрушения стен.

Для защиты черепах от оружия осажденных они обшивались бычьими шкурами, их формы делали максимально покатыми: в результате даже тяжелые ядра рикошетировали от скатов их крыши.

Дабы штурмовым отрядам максимально безопасно приблизиться к крепостным стенам, помимо черепах использовались различные щиты — от переносных до настоящих галерей на полозьях. При штурме самым распространенным средством были, конечно, лестницы. Однако в эпоху Александра получают распространение «самбуки» — перекидные мостики с противовесами, благодаря которым осаждающие могли попадать на стены с сооружений, напоминающих вышки, установленные на повозках. После приближения к стене на необходимое расстояние мостик опускался на нее и штурмовая группа бросалась в атаку.

Из комбинации черепахи и самбуки родились подвижные осадные башни, так называемые гелеполы. До этого греки, как и их современники карфагеняне, этруски, персы, либо насыпали земляной вал вровень со стеной, либо же сооружали — опять же вплотную к защитным сооружениям осажденных — свою башню. Все это было сопряжено с большим риском из-за вылазок неприятеля и постоянного воздействия метательного оружия. Переворот совершил тот же тиран Сиракуз Дионисий. В 397 г. до н.э. он во время осады расположенных на острове Леонтин проложил под прикрытием черепах почти километровую насыпь от берега Сицилии до стен города и провел по ней движущиеся шестиэтажные башни.

В дальнейшем успешнее всего использовал гелеполы Александр Македонский во время осады Тира и Деметрий — под Саламином Кипрским, Родосом и Фивами. Обычно такие осадные башни являлись многоэтажными деревянными сооружениями, напоминающими то ли ступенчатые зиккураты, то ли пирамиды с усеченной вершиной, поставленные на колеса. Перед штурмом Тира Александр построил гелеполы, имевшие высоту более 50 м. Башня, сооруженная по приказу Деметрия во время второго этапа осады Родоса, возвышалась на 30 м, превосходя таким образом городские стены. Она не просто являлась средством подвести к укреплениям Родоса живую силу, но и была вооружена до зубов. Сквозь многочисленные бойницы в се стенах городу угрожали катапульты различных калибров — от камнеметов на нижних этажах до легких монанконов на верхних.

На случай попыток поджечь гелеполу в ней имелись значительные запасы воды, так что в целом обслуживало сооружение Деметрия порядка трех сотен человек. Еще более трех тысяч человек приводили его в движение. Естественно, что для приближения таких сооружений к стенам была необходима практически идеальная поверхность, которую перед началом штурма расчищали под прикрытием черепах и щитов.

Изобретательность инженеров того времени оказалась настолько велика, что под Родосом использовались осадные башни, установленные на плотах. Последнее изобретение очень пригодилось бы Пирру, но в условиях господства пунов на море ему оставалось только «упираться» в сухопутный фронт крепости.

Поскольку почва была каменистая, инженеры Пирра не имели возможности под Лилибеем использовать еще один из способов более или менее безопасно приблизиться к стенам — совмещая подвижные укрытия с траншеями.

* * *

Борьба под Лилибеем продолжалась в течение двух месяцев. Первоначально отдельные отряды царской армии пытались с налета ворваться на стены карфагенской твердыни: ведя, так сказать, разведку боем. Все атаки легко отбивались осажденными.

Тогда Пирр, уяснив, как ему казалось, систему обороны противника, предпринял несколько настоящих приступов. Под прикрытием передвижных щитов завалили рвы (в таких случаях осажденные, как правило, делали вылазки, стремясь помешать работам противника; наверняка так было и под Лилибеем). Эпирско-сицилийское войско с воинственными криками бросалось к стенам, откуда на них летела туча стрел, дротиков, камней.

Несмотря на то что передвижные щиты «съедали» часть расстояния, все-таки оно оставалось слишком велико для действенного приступа. Если и удавалось приставить одну-две лестницы к стене, этого было недостаточно, чтобы взять город. По лестницами спускали специальные балки, подвешенные на цепи, которые сметали взбирающихся наверх солдат осаждающей армии, а достигнув середины, переламывали и сами лестницы. Со стороны морских флангов штурмующих обстреливали с карфагенских триер.

Убедившись в бесперспективности «суворовского» штурма, Пирр (который, возможно, и сам пытался возглавить одну из колонн) приказал сиракузским механикам соорудить как можно больше стрело- и камнеметов. «Огню» со стен Пирр намеревался противопоставить еще более мощный поток стрел и камней, который — как во время штурма Эрикса — позволил бы всем штурмовым колоннам подойти к стенам. Свободные от боевого дежурства солдаты участвовали в этой работе, однако к тому моменту, когда батареи монанконов и евтитононов были готовы, выяснилась обескураживающая вещь. Арсеналы близлежащих городов оказались пусты. Стрелы и дроты приходилось везти из Сиракуз, да и там количество метательного оружия, накопленное впрок Агафоклом, значительно уменьшилось из-за междоусобной борьбы и последующей позже осады города пупами.

Пока посланники Пирра обыскивали островные арсеналы, пока в оружейнях торопливо перековывали все железные предметы на стрелы для стрелометов, царские инженеры начали вести под город подкоп. Обычно в таком случае работы велись по ночам, и грунт выносили за пределы видимости с крепостных стен.

В детских и юношеских романах на историческую тематику неоднократно живописуется, как осаждающие достигают через подземный ход Внутренней части города и врываются на беззащитные улицы, сея вокруг ужас и панику.

Тит Ливий рассказывает, что во время эпической осады римлянами этрусского города Вейи (406–396 гг.) решающим стал именно подкоп, прорытый по приказу Марка Фурия Камилла, причем вывел он римлян прямо в центр города, в храм Юноны[79].

Однако такие подкопы могли привести к цели только в случае, если силы и осаждающих, и осажденных были невелики. Во-первых, выход из подземного туннеля легко было заблокировать. Во-вторых, ко времени Пирра уже было выработано деятельное средство против подобных работ: с внутренней части стены рыли ямы или глубокую канаву, в которой сидели люди, старающиеся уловить направление вражеских работ. Когда точно устанавливали, где ведется подкоп, навстречу вели «контргалерею», а затем либо нападали из нее на рабочих противника, либо выкуривали их из-под земли дымом.

Основной задачей подкопов в изображаемое нами время стало разрушение стен вражеской крепости. Если галерею удавалось незаметно подвести к фундаменту крепостных сооружений, се начинали расширять вправо и влево, укрепляя потолок от падения массивными бревнами. Пройдя таким образом несколько десятков метров, осаждающие подводили собственный «фундамент» под стены. Затем бревна поджигались и в какой-то момент внутренняя полость обрушивалась, увлекая за собой стены.

Но и здесь Пирру фатально не везло. Грунт был настолько каменистым, что его инженерам не удалось «зарыться» в землю так, чтобы пройти ниже уровня рвов. Все усилия были напрасны.

Эпирский царь еще не раз пытался послать свои отряды на штурм стен Лилибея, но потери росли, а вместе с ними падал энтузиазм войск. Пирру пришлось смириться с неудачей — столь досадной после многих месяцев успехов — и отказаться от осады. Войска были отведены от стен Лилибея в глубь острова и расположены там на зимних квартирах. Сам же царь устремился в Сиракузы: он был обуреваем новой идеей.

* * *

Пирр еще не знал, что уже перевалил высшую точку небесного списка своих удач — ив Сицилийской войне, и в политической карьере. Отступление от Лилибея совсем не рассматривалось им как катастрофа, да и не явилось ею — если бы на месте Пирра находился другой правитель.

Пирру казалось, будто борьба, под знаменами которой он объединил Сицилию, увлекает местных жителей не в меньшей степени, чем его самого, что, как и он, они готовы приложить для победы все свои силы.

Однако после ретирады от Лилибея сицилийские греки решили, что устали от войн, длившихся на их земле все время после смерти Агафокла. Новое, экстраординарное усилие, которое готовился предложить им Пирр, было расценено как чрезмерное. Все, кто недавно противился заключению мира с карфагенянами, теперь считали летние переговоры упущенным шансом.

Между тем Пирр хотел повторить подвиг Агафокла, переправившись в Африку и перенеся войну под стены столицы пунов. Он отказывался принимать в расчет их сухопутную армию, небезосновательно считая ее слабой и неорганизованной.

В отличие от Агафокла, показавшего слабость власти пунов в Африке, хотя он отправился туда с ничтожными силами, Пирр предполагал предпринять всесицилийский поход. Чем большую армию он переправит на другой берег Ливийского моря, тем скорее капитулирует Карфаген. Вынужденные воевать на родной земле пуны почти наверняка ослабят гарнизон Лилибея, который, лишенный внешней поддержки, автоматически попадет в руки греков.

Чтобы переправиться в Африку, нужен был флот, не уступающий пуническому. Две сотни кораблей, имевшихся у него в Сиракузах, Пирр счел недостаточными силами. Действительно, греческие адмиралы настолько уважали врага, что за весь 277 г. мы не знаем ни об одном их боевом столкновении с карфагенянами — даже во время осады Лилибея, когда давление сиракузян на коммуникации пунов могло решить исход всего предприятия.

Если нельзя было взять врага качеством, Пирр решил подавить его числом. По всем городам были введены налоги на постройку военного и транспортного флота. Набирали новых солдат, кое-где уже силой, а ведь среди свободного населения предстояло набрать и многотысячную армию гребцов!

Осень 277 г. стала для Пирра началом тяжелого испытания. Его амбициозный план требовал совершенно иного гражданского сознания жителей Сицилии или же абсолютной власти, подобной власти ассирийских или персидских правителей. К сожалению для нашего героя, нужное гражданское сознание имелось в Риме, а не в Сиракузах, что же касается власти, то из Пирра так никогда и не получился тиран вроде Дионисия или Агафокла, для которых внешняя политика была продолжением внутренней.

В случае Пирра же — по крайней мере в последнее десятилетие его царствования — все было с точностью до наоборот: внутренние дела воспринимались лишь как необходимое зло, которое нужно было терпеть ради достижения великих внешних целей. Если этот принцип работал в Эпире, то ни в Италии, ни на Сицилии государь молоссов не нашел поддержки — и это стало причиной падения его диковинной двойственной монархии.

Быстро почувствовав недовольство, Пирр решил подстраховаться и ввел в некоторые стратегически важные города верные себе части, оправдывая это необходимостью защищаться от неминуемых набегов карфагенян и мамертинцев. Его уполномоченные начали исполнять роль наместников, ограничив права внутреннего самоуправления большинства полисов. Если это и успокоило ситуацию, то только внешне. Постепенно в заговоры против эпиротов оказались втянуты широкие круги как олигархов, так и рядовых сицилийцев. Хрке того, Фоинон и Сосистрат, люди, которые настояли на его прибытии на остров, стали проявлять независимость.

Сохранилась фраза Пирра, сказанная им одному из своих приближенных: «Фоинона и Сосистрата опасно будет брать в Африку, но еще опаснее оставлять на Сицилии». И тот и другой, видимо, рассчитывали быть хотя бы удельными правителями в Акраганте и Сиракузах, Пирр же превратил их в полностью подотчетных себе губернаторов. Во время кампаний 278–277 гг. отряды тиранов отлично проявили себя под началом эпирского царя, и ныне все успехи стали приписывать именно этим войскам, а неудачу под Лилибеем сваливать на Пирра.

Царь решил нанести удар первым. Вскоре Сосистрат узнал, что против него готовится обвинение в измене, выразившейся в переговорах с карфагенянами (возможно, вполне реальных). Не ожидая царского суда, Сосистрат уже открыто вступил в сношения с пунами и спровоцировал появление их отряда где-то на юге Сицилии. После этого момента судьба тирана Акраганта нам не известна Пирр быстро победил пунов и восстановил свою гегемонию на юге. Сосистрат же либо бежал в Африку и умер там, либо был убит во время этой операции.

Подозревая отныне всех и вся, Пирр приказал арестовать Фоинона. Хотя сиракузяне открыто выступали против этого решения, царь обвинил недавнего союзника в измене и казнил. Эта казнь, даже если она и была актом самосохранения, окончательно испортила отношения Пирра с сицилийцами.

Весной 276 г. карфагеняне и мамертиицы перешли в наступление. Пирр, еще надеявшийся на поход в Африку, держал основные свои силы близ Сиракуз, поэтому вначале не обращал внимания на утерю окраинных позиций. Однако постепенно этот процесс стал лавинообразным Как два года назад без боя сицилийские греки открывали свои ворота перед эпиротами, точно так же в 276 г. они без сопротивления отдавались под власть карфагенян и даже призывали на помощь мамертинцев, этих грабителей с большой дороги.

Спасти ситуацию можно было повальным террором против недовольных и успешной военной кампанией. Но Пирр просто не был способен на массовые репрессии. Он стремился к власти, любил ее, но никогда не добивался своих целей любыми средствами. Видя всеобщее отчуждение, он сам разочаровался в новых подданных. Ему лете было уйти, чем воспитывать сицилийцев, привыкших либо к совершенной вольности, либо же к всецелому подчинению тоталитарным режимам.

А уйти было куда. Уже третий год италики пытались остановить наступление Рима, и в начале 276 г. на юге Апеннин сложилась почти безвыходная ситауция: римляне заняли Гераклею, Кротон, Локры. Тарентинцы и луканы умоляли о помощи: лишь присутствие Пирра могло остановить врага.

Все лето 276 г. Пирр готовился к возвращению в Италию. Он, правда, надеялся удержать для своей семьи Сиракузы, как, вероятно, и ближайшие к ним укрепления. Этот район смог бы в будущем стать плацдармом для возрождения эпирско-сицилийской державы — но лишь после того, как островитяне раскаются, ощутив на себе тяжелую руку пунов, мамертинцев и новых тиранов. В Сиракузах был оставлен царевич Гелен с достаточным гарнизоном и широкими полномочиями. Совершив, по некоторым сведениям, перед отплытием короткую и как всегда успешную вылазку против карфагенян, появившихся уже в районе Этны, Пирр приказал армии грузиться на суда.

Последними словами эпирского царя, брошенными на сицилийской земле, стали: «Какое поле для ристаний мы оставляем римлянам и карфагенянам, друзья!»

ГЛАВА XI.

АРУЗИЙСКИЕ ПОЛЯ

Римское наступление в 278–276 гг. — Возвращение Пирра. Битва в Мессанском проливе. — Пирр побеждает мамертинцев и захватывает Локры. — Кампания 275 г. Замысел Пирра. — Битва при Беневенте (на Арузийских полях). — Пирр просит поддержки у восточных царей. — Пирр покидает Италию.

Мы оставили Италию в тот момент, когда Пирр, добившись временного «прекращения огня», погружал экспедиционный корпус на суда в Таренте. Перемирие, если оно имело место где-то кроме Апулии, быстро перестало соблюдаться.

Во всяком случае в том же году мы обнаруживаем Фабриция близ побережья Ионийского моря. Он ведет успешные переговоры и заключает мирное соглашение с Гераклеей — той самой колонией, неподалеку от которой Левин два года назад потерпел поражение от Пирра. Владения антиримской коалиции оказались разорваны надвое, что, как мы увидим, сразу поставило под угрозу «губернаторство» Александра, имевшее центр в Локрах.

Фабриций и Эмилий одержали победы над луканами и самнитами, впрочем, в этих областях римлян на следующий год все пришлось начинать с начала.

В 277 г. консулами были избраны Публий Корнелий Руфин и Квинт Юний Брут. Консульские армии, который год объединенные, собрались близ Венузия, откуда начали медленное прочесывание Самниума. Поля и селения «немирных» горцев разорялись, у городов разрушались стены и храмы. Самниты успели эвакуировать свои семьи в горные укрытия и сами засели там: не спускаясь для правильного сражения, но тревожа римлян мелкими уколами.

По предложению Юния Брута консульские армии попытались «выкурить» противника с высот. Однако в очередной раз стало ясно, что для тяжеловооруженной пехоты, пусть даже в мобильном римском варианте, это — трудное предприятие. Отпор был яростным, на узких горных тропах не помогало ни оружие, ни численное преимущества Самниты сваливали на противника валуны, заманивали его в ловушки, окружали отдельные подразделения.

Когда войска потеряли управление, консулы приказали отступать. Потери были велики, причем не только убитыми, но и пленными. К несчастью для италиков, у самнитов не было сил для развития своего успеха.

Консулы обвинили в неудаче друг друга и рассорились столь серьезно, что разделили войско. Половина осталась в Самниуме, где, не покидая равнинных местностей, продолжала тактику тотального уничтожения самнитских деревень. Вторая половина во главе с Корнелием спустилась вдоль Сириса к Гераклес, а затем выступила против бруттиев. Поскольку Пирр был далеко, Корнелий действовал совершенно свободно. Вынудив бруттиев на открытое сражение, он победил их, после чего стал готовить нападение на греческие города

Ближе всего к консулу был Кротон. Успех Корнелия произвел такое впечатление, что ряд знатных горожан решили сдать ему город, чтобы раз и навсегда избавиться от бремени свободы и не меньшего бремени ее заморского защитника.

Противники примирения с Римом, узнав о заговоре, направили в Тарент просьбу о помощи. В ответ Милон выделил часть эпирского гарнизона, присоединив к нему отряд городского ополчения и назначил командовать над этим корпусом тарентинца Никомаха. Нам сообщают, что этот офицер сумел опередить Корнелия Руфина, что невозможно, если Никомах двигался по суше: простой взгляд на карту подсказывает это. Очевидно, корпус был переброшен морем, и, когда консул появился под стенами Кротона, заговор римских сторонников был уже подавлен, а на стенах — выставлена дополнительная стража.

Не веря, что добыча ускользнула от него, Корнелий попытался штурмовать укрепления Кротона, но был отбит с большими потерями.

Тем не менее консулу удалось добиться своего. Простояв некоторое время под стенами Кротона, он распустил слух, что направляется в Локры. Никомах, понимая, какой угрозе подвергается этот город, чей гарнизон и так ведет постоянную борьбу с кампаниями из Регия, решил выступить ему на помощь. Если Корнелий двигался дальней, горной, дорогой, то Никомах пошел вдоль берега моря, по кратчайшему пути (почему он не плыл на кораблях? может быть, под Кротоном появился отряд карфагенских судов?).

Это-то и было нужно Корнелию. Отправив вперед обозы и вспомогательные войска, он с главными силами повернул назад. Пользуясь густым туманом и помощью остававшихся в городе сторонников союза с Римом, ему удалось овладеть крепостными стенами. Вскоре и весь город был в руках легионеров.

Когда Никомах узнал об этом, он попытался отбить город, но силы были слишком неравны. Отброшенному от стен Кротона Никомаху пришлось пробиваться в Тарент кружной дорогой. Правда, консулу не удалось и перехватить вражеский корпус. Проложив себе дорогу через римские заслоны, Никомах благополучно достиг Фурий, откуда направился в Тарент.

Успех авантюры Корнелия Руфина мгновенно изменил ситуацию в Бруттии. Вспомогательные отряды кампанцев, отправленные им к Локрам, захватили по дороге греческий город Кавлония и разграбили его. Одновременно в Локрах произошло антиэпирское восстание Не ожидавший предательства гарнизон был почти поголовно вырезан. Спаслись лишь отдельные дозоры, находившиеся вне крепости, и нашедшие спасение среди оттесненных в горы бруттиев.

Александр, сын Пирра, также отсутствовал в Локрах или же благополучно избегнул гибели. Позже мы увидим его в Таренте.

Успехи римлян в 277 г. были неожиданно велики, однако они ограничивались захватом некоторых крепостей и опустошением полей в несчастном Самниуме. Подлинный перелом в войне мог наступить только после захвата Тареита. Но осаждать этот обширный город пока представлялось слишком сложным делом Неудача Пирра под Лилибеем показывала римлянам, насколько сложно взять крепость, сохраняющую коммуникации по морю, а просить карфагенян о помощи не хотелось. С одной стороны, они и так были заняты в Сицилии, с другой, придя в Тарент, могли уже не оставить его.

Так или иначе, именно победы Корнелия Руфина стали поводом для возвращения Пирра в Италию[80].

В 276 г. мы обнаруживаем на юге Италии только одного консула — Фабия Максима Гургита. Хотя историки вновь сообщают о победах римского оружия, на самом деле боевые действия ограничивались уничтожением посевов, поджогом деревень и многочисленными мелкими стычками, изматывающими обе стороны. Южноиталийцы уже окончательно перешли к малой войне и наносить по их мобильным отрядам удары всей закованной в броню римской армией было бессмысленно. Скорее всего, Максим действовал несколькими корпусами, стремясь охватить карательными экспедициями как можно большую территорию. Именно поэтому после появления Пирра в Брутгии он и не пытался перекрыть ему дорогу в Тарент: римские войска были слишком разбросаны.

Вообще 276 г. для Рима оказался черным. В Риме и Лациуме началась какая-то эпидемия, унесшая тысячи жизней. Вновь начались дурные предзнаменования, самым ужасным из которых сочли бурю, которая сбросила с вершины Капитолийского храма изображение Юпитера и разбила на части. Когда собрали обломки статуи, выяснилось, что голова отсутствует. Поиски, предпринятые на Капитолийском холме, ничего не дали, и в народе поползли слухи, что это предвещает скорую гибель города. К счастью, этрусские гарсуспики сумели определить по жертвам, куда упала голова: порывом бури се забросило на середину Тибра.

И чуму, и падение Юпитера перевесило более ужасное известие — царь Пирр высадился неподалеку от Регия.

* * *

Отплывая в Италию, Пирр знал, что в Мессанском заливе курсирует карфагенский флот. На этот раз, однако, он мог быть спокойнее за переправу, гак как из Сиракуз транспортные корабли шли в сопровождении 110 боевых судов — наиболее боеспособной части сицилийского флота. В Италию царь вез не только эпиротов, но и большое количество навербованных на Сицилии солдат. Его армия насчитывала не менее 25 000 человек, в том числе несколько тысяч всадников. Следовательно, для ее перевозки нужно было около 100 транспортных судов.

Пирр направил свой флот восточнее пролива, чтобы подойти к италийскому берегу в районе Локр. Однако налетевшая с Ионийского моря буря погнала его корабли на запад. И военная, и транспортная эскадра были потрепаны, разбросаны на большом пространстве и не успели собраться перед столкновением с карфагенянами.

Об организованном сопротивлении не могло идти и речи. Всякий сражался на свой страх и риск. Карфагенские суда, как своры гончих, набрасывались на царские корабли и захватывали их один за другим Сиракузцы стремились уйти под защиту италийского берега. Однако здесь их поджидала другая опасность: подводные скалы, на которые налетело немало кораблей. Другие, миновав опасные места, выбрасывались на берег, торопливо разгружая солдат и воинское имущество.

К счастью для Пирра, волнение мешало и карфагенянам. По крайней мере, они не рискнули подойти в берегу близко, и это спасло большую часть царской армии.

Читая античных историков, можно подумать, что римские боги берегли Апеннины от Пирра, дважды (по пути из Эпира и сейчас) отправляя на дно морское его армии. Правда, оба раза те воскресали и оказывались вполне боеспособны. Видимо, рассказ о потере Пирром по пути из Сицилии большей части солдат — такая же легенда, как и повествование о переправе 280 г.

Возможно, Пирр и потерял 70 кораблей, как нам сообщают источники. Но большинство из них было боевыми судами: в случае эскортной операции основная функция боевых кораблей заключается в том, чтобы отвлекать на себя противника, давая транспортникам уйти из-под удара. Как бы ни нарушила буря порядок царского флота, хотя бы часть сиракузских пентер и триер должна была выполнить свой долг.

Возвращение в Италию все-таки не погубило войско Пирра, и это подтверждается тем, что он сохранил слонов: если самые большие и неуклюжие транспортные суда благополучно достигли берега, то это же могли сделать и все остальные.

Впрочем, схватка в Мессанском проливе не прибавила его армии настроения и порядка. Войска были разбросаны вдоль берега на расстояние многих стадиев, требовалось время, чтобы собрать их и восстановить боевой дух. Остатки боевого флота боязливо жались к суше, опасаясь нового появления пунов.

Но на этот раз опасность ждала армию Пирра именно на берегу.

Тот же флот, который сражался с сиракузскими кораблями, перебросил в Италию 10 000 мамертинцев. Соединившись с кампаниями из Регия, они заперли выходы с побережья и, когда колонна армии Пирра потянулась в глубь Бруттия, напали на нее с трех сторон.

Пирр вместе передовыми частями бросился на отряд мамертинцев, перекрывший перевал, через который он думал двигаться к Локрам. Рядом с царем сражались лучшие воины, их натиск был неудержим, и противник отступил. Освободив дорогу для армии, царь продолжал двигаться дальше.

Однако когда у перевала появились замыкающие части, нападавшие нажали с обеих сторон и захлопнули мышеловку. Разрезанная на две части армия стала беспомощна. Мамертинцы, эти ветераны, обладавшие куда большим опытом, чем набранные по сицилийским городам отряды Пирра, легко отражали попытки тыловых частей вырваться из окружения. Их соратники в этот же момент возобновили нападения на войска, возглавлявшиеся лично Пирром.

Положение усугублялось еще и тем, что в арьергарде эпирской армии находились слоны. Зажатые в узком ущелье, обстреливаемые с двух сторон, они начали метаться, топча своих и усиливая общий беспорядок.

Никакие тактические ухищрения в этот момент не могли спасти царские войска. Нужно было биться прямо здесь, на горной дороге, доказывая свое преимущество в рукопашной схватке один на один.

Пирр развернул ушедшие вперед войска и лично повел их на деблокаду тыловых частей. Долгое время мамертинцы сдерживали его натиск. Царь участвовал в атаках и во время одной из них получил удар мечом в голову. Ранение не было серьезным, но на время его лицо залила кровь, и Пирр отступил за спины телохранителей, чтобы его перевязали.

В этот момент один из предводителей мамертинцев, огромного роста, одетый в сверкающие доспехи, вышел в первые ряды и стал вызывать Пирра, если тот еще жив, на поединок.

Эпирский царь вырвался из рук лекарей, оттолкнул пытавшихся ему помешать телохранителей-щитоносцев и, забрызганный кровью, с мечом наголо, появился перед наглецом Оба противника подняли оружие над головой, но Пирр успел нанести удар первым Этот удар оказался настолько мощным, а металл его клинка был такого качества, что царь буквально «развалил» противника от темени до поясницы.

Мамертинцы были поражены произошедшим и отпрянули назад. Воспользовавшись этим, эпирские отряды удвоили усилия и вновь выбили врага с перевала. Они успели вовремя: еще немного, и отряды, шедшие вместе со слонами, были бы попросту уничтожены. К счастью, мамертинцы успели убить только двух животных, остальных Пирр торопливо повел из негостеприимной местности. Мамертинцы были загнаны на горные гряды и больше не предпринимали попыток помешать походу царя.

Одержав победу, стоившую жизни многим солдатам, уцелевшим во время боя в проливе, Пирр скорым маршем шел на Локры. Появление эпирского царя произвело в этом городе такой эффект, что его правители открыли перед пришельцем ворота. Памятуя о судьбе эпирского гарнизона, Пирр вел себя в городе как завоеватель, наложив на его жителей контрибуцию и преследуя инициаторов переговоров с Римом

Одновременно он направил часть своих сил на Регий, который надеялся взять внезапным приступом Однако, несмотря на поражение в поле, регийские кампании и мамертинцы сумели удержать город, отбросив нападавших.

Решив, что на юге Бруттия он едва ли сможет создать себе надежный плацдарм для продолжения войны с Римом, Пирр решил возвращаться в Тарент. Но прежде ему нужно было пополнить войсковую казну. Корабли, перевозившие царские финансы, либо погибли, либо попали в руки карфагенян. У самнитов и луканов денег не было, точно так же поиздержался уже и Тарент.

Пирр конфисковал имущество римских приверженцев, но и этого оказалось мала. Тогда он приказал ограбить храм Персефоны — главную святыню Локр. Поскольку в древности существовал обычай посвящать храму драгоценные вещи в знак благодарности богам за помощь в житейских делах, любое большое святилище являлось настоящей сокровищницей Когда-то разграбление одних Дельф позволило фокидянам в течение десятилетия вести войну против половины Греции.

Захваченные драгоценности были погружены на оставшиеся корабли флотилии Пирра и отправлены в Тарент.

Однако боги разгневались на произошедшее святотатства Прямо на глазах царя поднялся шторм и флотилия была отнесена противным ветром обратно в гавань Локр. Царь и его окружение восприняли это как чудо. Не желая гневить небеса долее, Пирр приказал вернуть сокровища обратно в храм и принести Персефоне умилостливающие жертвы.

Сразу после этого он двинулся в Тарент. Царь шел через Брутгий и южную Луканию. Горные города италийцев поднимали восстание и толпы добровольцев присоединялись к армии. Неизвестно, что в этот момент происходило в Кротоне, но, судя по всему, город остался под контролем римлян.

Когда Пирр появился в Таренте, под его началом находилось 20 000 пехотинцев и 3000 всадников — вполне боеспособное войско, готовое сразиться с неприятелем.

Плутарх утверждает: «Пополнив в Таренте войско самыми храбрыми из тарентинцев, он тотчас выступил против римлян, стоявших лагерем в Самнуме». Вопреки биографу Пирра мы знаем, что сражение на Арузийских полях, последнее большое военное событие римско-эпирской войны, произошло не в конце 276, а в начале кампании следующего, 275 г. Стремясь показать стремительность и решительность Пирра, Плутарх уплотняет события. На самом деле царь провел зиму в Таренте, готовя новые ополчения к следующему году. Ему была нужна решительная победа: в конце концов, римляне должны будут когда-то утомиться от поражений.

* * *

Весна 275 г. стала решающим моментом в войне Пирра с Римом Вновь нам по крупицам приходится восстанавливать связь и логику событий. И прежде всего возникает вопрос о расположении римских сил перед броском Пирра на Беневент.

На этот год консулами стали Люций Корнелий Лентул Кавдин и Маний Курий Дентат, в 290 г. побеждавший самнитов[81]. Последний столкнулся с трудностями при наборе солдат, впервые за последние годы мы слышим о том, что римские власти не ограничиваются добровольцами, но организуют настоящий призыв. Это означает, что ресурсы Рима уже подходили к концу. Потери в многолетней борьбе и эпидемия прошлого года подорвали их, да и настроения в Риме были совсем не воинственными. Некоторые из призывников отказались подчиниться консулу. Дентату пришлось прибегнуть к экстраординарной мере. Имущество одного из отказников конфисковали и, несмотря на обращение того к народным трибунам, служившим своего рода адвокатами народа перед сенатом, продали с торгов. Вырученные средства пошли на военные нужды, а римские граждане получили хороший урок

Однако консульские армии в этом году едва ли достигли размеров, которые имели во время Аускульской кампании. Видимо, они не превышали 25 000 человек каждая, вместе — около 50 000 римских легионеров и союзников. Армия Лаггула выступила в Луканию, а Маний Курий расположился в Самниуме, где после высадки Пирра под ногами римлян опять горела земля.

Лагерь Дентата находился на Аппиевой дороге, неподалеку от т. н. Арузийских полей и местечка Малевент, на месте которого через несколько лет римляне построят крепость, известную нам под именем Беневент. Где оказался Лентул, нам не известно. Он якобы прикрывал от Пирра Луканию, но мы уже знаем, что даже замиренные луканы отпали от римлян сразу после появления царя в Италии. Остается предположить, что Лентул был где-то на Сирисс, возможно, близ союзной римлянам Гераклси, перекрывая дорогу в западную Луканию и Бруттий.

Разделение консульских армий было вопиющей стратегической ошибкой. Если бы в руках Пирра находились войска, с которыми он приплыл из Эпира, для Рима все закончилось бы катастрофой.

Однако даже командуя новобранцами, Пирр принял решение, которое в другом случае безусловно принесло бы ему успех. Он решил нанести удар не по Лентулу, а по Дентату. Таким образом самнитам оказывалась прямая поддержка, а Лентул — в случае победы царя — попадал в безвыходное положение: с перерезанными коммуникационными линиями, посреди опустошенной, озлобленной страны.

О численности Пирровых войск также приходится только гадать. Соединившись с корпусом Милона и мобилизовав тарентинцев, он мог выставить около 35 000–40 000 человек, то есть его полевая армия уступала римской. В связи с этим нужно критически отнестись к указанию источников, что, выступая в Самниум, Пирр взял лишь половину армии, вторую направив против Лентула. Это стало бы ошибкой, ставившей под удар весь стратегический замысел царя.

Обсервационный отряд, направленный к Сирису, имел задачу наблюдения за противником, сковывания его, но не оказывая активного давления, недаром о действиях этой группы эпирских войск в источниках не написано ничего. Под Беневент Пирр привел по крайней мере равное Дентату число солдат.

Стратегическое решение было достойно его таланта и стало совершенной неожиданностью для римлян. Пирр как всегда был стремителен. Он просто не обратил внимания на Лентула, в принципе угрожавшего его стратегическому левому флангу. Пирр, обойдя Вснузий, прямиком пошел к Арузийским полям. Поражение обсервационного отряда (не Милон ли командовал им?) совершенно не перевесило бы решительной победы над Дентатом, а только могло усугубить положение консула, оставшегося в Аукании.

Тот правильно оценил ситуацию и не стал ввязываться в бой на Сирисе. Свернув лагерь, он сам поспешил на север, надеясь вовремя соединиться со своим товарищем по консульству. Однако Пирр, безостановочно двигаясь вперед, опередил Лентула.

В это время Дентат, узнав о приближении царя, собрал в лагере всю армию, совершавшую нападения на территории, контролировавшиеся восставшими. Двигаться навстречу Лентулу означало подвергнуть себя опасности быть атакованным на марше. Более того, это позволяло Пирру перерезать дорогу, соединяющую армии с Римом. Отступать назад — значит оставить второго консула на явную погибель. Двигаться навстречу Пирру также было рискованна римляне помнили поражения прошлых лет. Именно поэтому Дентат не покидал свой лагерь, находившийся на окраине Арузийских полей. Поведение цыплят и гадания по полету птиц также подсказывали ему оставаться на месте.

Более точные данные о расположении римского лагеря позволили бы понять сюжет последнего сражения Пирра в Италии куда лучше. Так, в изображении битвы Плутархом некоторые обнаруживают рассказ о горной гряде, которая разделяла расположения противников и которую Пирр якобы и пытался форсировать с отборным отрядом в ночь перед битвой.

Но, «отгородившись» от наступающего противника горной грядой, Курий лишал себя возможности увидеть его приближение. Появление эпирских отрядов на вершине гряды станет для римлян неожиданным: но ведь возвышенности, расположенные перед лагерем, да еще в направлении вероятного приближения врага, должны были быть заняты дозорами.

Иными словами, такое положение римского лагеря было бы явной ошибкой, да оно и противоречит дальнейшему описанию битвы (перенесению схватки на равнину, прорыву одного из флангов Пирра до лагеря). Отсюда мы делаем вывод, что «фронтом» расположение Курия выходило на Арузийские поля, «тылом» же и каким-то из флангов (в нашей реконструкции на карте №11 правым) опиралось на горные высоты. Тогда понятен и маневр Пирра, который должен был, по мнению царя, принести ему победу.

Ожидая скорого подхода Лентула, эпирский царь не затягивал с началом сражения. Хотя накануне боя ему приснился тяжелый сон, он решил наступать вопреки всем предзнаменованиям Совет, собранный царем, также высказался за сражение. Пока враг опасался эпиротов, следовало атаковать.

Лобовой штурм мог стоить слишком больших жертв, поэтому царь предпринял обход. Пока большая часть армии отдыхала (на Арузийские поля она должна была выйти утром и поддержать удар по противнику с фронта), самые надежные подразделения гипаспистов и пельтасгов, а также наиболее сильные слоны направились по горным тропам в тыл римлянам

Отсутствие времени сделало этот маневр более сложным, чем ожидал царь. Видимо, гряду осмотрели при дневном свете и решили, что войска сумеют ее одолеть. Ночью заросшие лесом горы предстали совсем другими. Тропы терялись в чащобе или крутились на месте, дорогу преграждали каменистые осыпи и глубокие промоины, оставленные весенними ручьями. Видимость была нулевой, поэтому по приказу царя каждый из отрядов запасся факелами. Однако путь оказался слишком длинным, и еще задолго до рассвета факелы начали кончаться.

В конце концов отряд вышел на гребень горной гряды за флангом римлян. Однако было слишком поздно: уже поднималось солнце и римляне увидели эпирские войска, движущиеся по высотам.

Это зрелище произвело на войска Дентата обескураживающее воздействие. Атака, если бы она была предпринята в тот же момент, давала Пирру шанс на успех. Однако эпиротам еще нужно было преодолеть значительное расстояние, и консул успел справиться с замешательством своих солдат. Он сообщил, что жертвы, принесенные гаруспиками, предвещают победу, и направил навстречу парю силы, превосходящие его отряд.

Эпироты были атакованы в тот момент, когда они спускались с высот и не могли противопоставить врагам правильный строй. Первые ряды воинов Пирра были перебиты или отброшены, остальные в беспорядке откатились назад. В руки стремительно наступавших римлян попали четыре слона, так и не успевших показать врагам свою свирепую мощь.

Пирр устремился к войскам, уже выходившим на Арузийское поле. Неудача обходного маневра еще не была поражением. Быть может, ему удалось бы атаковать римлян, пока те увлеченно преследуют его пельтастов?

Но Маний вовремя остановил легионеров. Он быстро перегруппировал свои силы. В лагере остался караульный отряд на случай новой попытки обхода, остальные же легионы и когорты союзников заняли позиции против армии Пирра прямо у нее на глазах.

Начался фронтальный бой, который, впрочем, трудно назвать правильным. Сражение распалось на несколько участков и шло с переменным успехом На одном (правом?) фланге римляне действовали более успешно, тесня врага. Зато на другом эпироты опрокинули их, используя удар слонов, конницы и отрядов фалангитов.

Здесь римляне бежали до самого лагеря. Бой вновь разгорелся у его ворог беглецов остановили высшие римские офицеры и вывели на помощь им отряд, карауливший появление новых обходных колонн противника. Теперь у Мания не осталось резерва, но и Пирр уже ввел в бой все свои войска, за исключением остатков подразделений, разбитых в самом начале сражения и теперь пробиравшихся вдоль горной гряды к своему лагерю.

Успех фланга, добравшегося до римского лагеря, казался настолько решительным, что римский историк Люций Анней Флор утверждал, что победа оказалась результатом случая: «Сильный удар копьем в голову одного слона, еще молодого, повернул его назад. Когда он бросился назад, жалобно трубя, его узнала мать. Она вырвалась вперед, словно для того, чтобы отомстить за него, и громадой своего тела смешала все вокруг, будто это были враги».

Римляне, даже подкрепленные караульными частями, уже сдавали, когда среди наступавших эпиротов произошла эта заминка. Забрасывая животных копьями и обстреливая их стрелами с горящей паклей на наконечнике (стрелы поджигали башенки на спинах животных), римляне только усиливали ее. Напор слонов неожиданно ослаб, и Маний получил возможность охватить фланг рвущихся вперед отрядов Пирра.

Царские войска не выдержали одновременного напора римлян и собственных слонов. Еще минуту назад победоносные подразделения смешались и начали беспорядочное отступление. Сказались потери прошлых кампаний: в войске Пирра не осталось опытных солдат и офицеров, которые могли бы остановить бегство.

В одно мгновение победа, уже, казалось бы, одержанная вопреки утренней неудаче, превратилась в полное поражение. Пирр даже не смог отстоять лагерь. Его армия была рассеяна: сам царь вернулся в Тарент всего с несколькими всадниками.

Правда, римляне не слишком далеко преследовали противника. Видимо, и Маний не ожидал подобного успеха. В частности, вдобавок к четырем слонам, захваченным утром, римляне пленили еще шестерых. Во время триумфа, которого он был удостоен за победу над царем, плененные слоны стали главным украшением церемонии. Но часть животных спустя некоторое время все-таки достигла Тарента.

Однако от этого поражение не стало меньшим. Плутарх совершенно прав, когда говорит, что на Арузийских полях решился спор о том, кто будет править Италией. Пирр предпринял блестящую попытку одним ударом изменить ход войны. Под Беневентом он поставил на кон буквально все, что у него было. И проиграл.

* * *

Разбитые отряды Пирра стягивались к Таренту. Туда же отступал и отряд из Ауканий. Точные потери при Беневенте нам не известны, но кроме половины слонов в руки римлян попало еще более тысячи пленных. Часть бруттиев, луканов и мобилизованных на Сицилии греков разбежалась. Тем не менее спустя некоторое время в руках Пирра вновь было небольшое войско.

И его боялись! Иначе чем объяснить тот факт, что консулы после соединения не пошли на Тарент? Правда, Пирр сразу после битвы начал распускать слухи о скором прибытии к нему подкреплений от царей Македонии и Сирии, но ведь ни одного солдата с Востока летом 275 г. еще не видели на италийской земле.

Тот факт, что Маний остался в своем лагере, а Лентул после Беневента ограничился ограблением восставших самнитских общин (за что получил сомнительный — в сравнении со своим товарищем — триумф), позволил Дельбрюку заявить: «Мы не можем сказать, действительно ли Пирр потерпел здесь поражение или же только не смог провести атаку и бой остался нерешенным».

Однако, на наш взгляд, эпирский царь все-таки проиграл битву. Об этом свидетельствует не только единодушие источников в оценке событий при Беневенте, но и поведение царя в ближайшие месяцы после него. Да, римские консулы вели себя пассивно. Но и Пирр оставался в Таренте, изыскивая способы получить новую армию.

Разоренные Лукания, Апулия, Самниум уже не могли ему дать значительных подкреплений. Среди южноиталийцев распространялись пораженческие настроения. Стоило произойти первой неудаче, и Пирру чуть ли не в открытую заявляли, что вместо борьбы за свободу он вынуждает союзников воевать за его собственные интересы.

Да и царь не доверял местным ополченцам. Чтобы возобновить борьбу с Римом, ему нужны были воины-профессионалы, которые имелись в Македонии, Греции и Сирии, но отсутствовали в Южной Италии, уже долгое время взращивавшей только партизан.

Для этого Пирр предпринял широкомасштабную политическую акцию. К Антигону Гонату, год назад ставшему македонским царем, и к Антиоху I в Сирию были отправлены посольства, которые имели целью напомнить о договоренностях 280 г: Пирр не претендует на македонский престол, в обмен на что цари помогают ему войсками и финансами. Мотивировалось требование помощи еще и страшной опасностью, которая грозит западным эллинам от новых варварских держав.

Путь в Пеллу и Селевкию занял немало времени, поэтому Пирр оставался в Таренте все лето, обещая союзникам скорую поддержку. Однако и Антигон, и Антиох ответили отказом. Один из них совсем недавно утвердил свою власть над Македонией и не хотел рисковать солдатами, которых эпирский царь мог переманить на свою сторону, а потом отправить против Антигона же. А для второго все, что происходило по ту сторону Адриатики, являлось краем ойкумены, бесконечно далеким от его все более становившегося азиатским царства.

Вдобавок Птолемей II, забыв о долгой дружбе своего царства с Пирром, как мы помним, регулярно «таскавшим каштаны» для его отца, пошел на заключение союзного соглашения с пунами, фактически поделившего Средиземное море между торговыми кланами Карфагена и Александрии.

Пирр чувствовал себя оскорбленным и загнанным в ловушку. Ему оставался единственный выход — смириться с неудачей и вернуться на Балканы. Как ни противоречил его натуре такой поступок, царь приказал тайно подготовить отплытие. Вновь он брал с собой 8500 солдат, оставляя остальных Милону и Гелену. Старый полководец должен был выступить дядькой-воспитателем для царевича.

Из этого решения следует, что летом 275 г. Сиракузы уже были очищены. И действительно, через год на Сицилии взойдет звезда Гиерона, знатного сиракузца, отличившегося еще во время походов Пирра. Именно он возглавит городское ополчение, сумеет отбить очередное наступление карфагенян и войдет в историю как царь Гиерон II, последний великий сиракузский монарх, значительную часть времени, правда, правивший под римским протекторатом

Чтобы какой-то эксцесс не помешал его отплытию, царь придумал элементарную хитрость. Он приказал послам сообщить тарентинцам, что Антигон в ближайшее время явится в Италию с неисчислимыми полчищами. Когда город успокоился, Пирр погрузил солдат на корабли и где-то на исходе 275 г. вышел в Адриатику. Гесперийская эпопея завершилась.

ГЛАВА XII.

ЛЕВ ЗИМОЙ

Нашествие галатов и судьба Македонского престола. — Пирр идет войной против Антигона. Кампания 274 г. Пирр — вновь царь Македонии. — Продолжение борьбы с Антигоном в Македонии и Греции. — Клеоним Спартанский и поход 272 г. в Пелопоннес. — Сражения в Лаконике и осада Спарты. — Поход на Аргос. Смерть Птолемея. — Гибель Пирра в уличном бою.

За время отсутствия Пирра на Балканах произошло множество событий. Вернувшись в Эпир, царь застал совершенно новую политическую и военно-стратегическую обстановку. Вместо Птолемеев в Македонии и Греции вновь господствовали Антигониды, отказавшиеся от имперских желаний Антигона I и Деметрия Полиоркета, зато намеревавшиеся сколотить на основе Македонии и своих греческих владений крепкую воинственную державу.

Вызваны перемены были нашествием кельтов-галатов, начавшимся в 279 г. Именно тогда очередная волна кельтских переселенцев, обогнув с севера Альпы и проникнув долиной Дуная в северную Иллирию, оказалась в опасной близости от северных границ Македонии. Первым ощутил на себе страшную угрозу племенной союз дарданов. К несчастью для них, дарданы вели в это время войну с Птолемеем Керавном Они укрыли одного из сыновей Лисимаха и отказывались выдать его македонскому царю.

Дарданы попытались заключить с Птолемеем мир, чтобы совместно бороться с галатами, но тот гордо отвечал, что покорившей весь восток Македонии нет необходимости брать в союзники каких-то дарданцев.

Вообще поведение Керавна в этот момент иначе чем мальчишеством не назовешь. Такое впечатление, что, действуя в полном согласии с правилами античной драматургии, боги в качестве расплаты за преступления наказали Птолемея безумием.

Когда орды галатов во главе с Большем вторглись на территорию Македонии и советники предлагали Керавну отсидеться за стенами столицы, тот, даже не собрав всех наличных сил, вступил в бой, был разбит и взят в плен. Раненого царя вначале удушили, а потом отрубили ему голову и, водрузив на шест, возили перед Больгием.

После Птолемея на трон воссел его брат, Мелеагр. Но так как ему не удалось остановить нашествие, через два месяца македоняне низложили и этого представителя династии Птолемеев. Странно, отчего в этот момент в Македонии не появился Антигон Гонат. Сына Деметрия приняли бы с удовольствием — хотя бы из-за военной силы, которая была в его руках. Возможно, осторожный Антигон (совсем не напоминавший этой чертой деда и отца) предпочитал пока не вступать в схватку с варварами, наблюдая за событиями со стороны, — и был прав.

В конце концов на престол посадили Антипатра, племянника уже полузабытого Кассандра. Но от славного рода этот человек не унаследовал ничего, кроме имени деда. Вскоре Сосфен, один из военачальников, сражавшийся с галатами, принудил и Антипатра сложить с себя царское облачение.

Именно Сосфехгу удалось нанести несколько поражений отдельным отрядам галатов, разбредшихся по стране и даже не пытавшихся штурмовать стены многочисленных городов.

После того как Волыни увел галатов на север, к Дунаю, во главе Македонии оказался Сосфен. Он не принял царского титула, именуясь «стратегом македонян». На краткое время — по крайней мере формально — в Македонии правила военная демократия: «общество македонян» и избранный ими стратег.

Зыбкость этой системы правления стала ясна в следующем, 278 г. На этот раз во главе галатов встал вождь кельтов-тектосагов Бренн, оставивший по себе в Элладе самую черную память. Численность ею войска античные историки определяют в 150 000 пехотинцев и 10 000–20 000 всадников. Если бы это было правдой, едва ли Греция устояла бы перед таким нашествием. В очередной раз цифры нужно уменьшить — хотя бы в два раза.

Но и это была очень большая армия, справиться с которой в одиночку ни одно из балканских государств не могло. Усугубляло ситуацию то, что в поход часть кельтов взяла свои семейства. Речь шла теперь не только о грабеже.

Первой нашествию вновь подверглась Македония. Хотя Диодор Сицилийский утверждает, что Сосфен отразил галатов, мы не поверим ему. Куда более верны сообщения более поздних историков о поражении македонского войка, после несчастной битвы вновь укрывшегося в крепостях.

Разоренная в прошлом году Македония уже не интересовала галатов. Поэтому они направились на юг, в Фессалию[82], которую опустошили, и вскоре подступили к Фермопилам.

Здесь им преградило дорогу ополчение, собравшееся со всей Средней Греции. Пелопоннесцы — как это уже бывало в эллинской истории — заявили, что у варваров нет кораблей, а уж Истм они как-нибудь отстоят. Павсаний приводит «роспись» численности отдельных отрядов, из которой мы можем понять, что главные контингенты выставили беотийцы и этолийцы. «Цари» (то есть Антиох и Антигон) ограничились выделением более чем скромных отрядов наемников по 500 человек.

Всего греков собралось около 28 000 человек. Этой армии было достаточно, чтобы удержать узости Фермопил от варваров. Бренну так и не удалось взять проход лобовой атакой.

Тогда вождь галатов отправил часть своих орд в Этолию и заставил этолийцев срочно покинуть ополчение. В конце концов кельты, ограбившие север и восток Этолии, потерпели поражение, но на время лишили греков самой боеспособной части армии.

Тем не менее Бренн не проник бы в Среднюю Грецию, если бы не предательство местных жителей. Будучи уже не в состоянии выдерживать присутствие варваров, грабящих их дома и насилующих их жен и дочерей, они показали Бренну ту самую тропу, по которой в 480 г. Ксеркс смог обойти греческое ополчение царя Леонида.

Греки были окружены прямо в походе. От гибели их спасло только наличие афинского флота, который принял ополченцев и вывез в безопасное место. Отныне единой армии не существовала отряды разошлись по своим городам, чтобы попытаться защитить их.

Бренн много слышал о богатстве дельфийского храма. Именно туда и устремился поток кельтов. Дальше произошло чудо, неоднократно воспетое античными авторами: незначительные в сущности отряды фокидян, локров и этолян, собравшиеся для защиты святыни, целый день отбивали атаки галатских полчищ и к вечеру оказались заперты на территории самого храмового комплекса. В тот момент, когда галаты приступили к прямому штурму Дельф, на помощь эллинам пришли боги: Аполлон, Артемида и Афина встали в ряды сражающихся, а Гефест начал землетрясение, в результате которого несколько огромных глыб обрушилось на пришельцев с горы Парнас Одновременно ударил мороз, и галаты скользили по обледенелым склонам холма, на котором находилась греческая позиция. Бренн пал, вдобавок поднялась метель, совершенно дезориентировавшая варваров.

Отступление галатов от Дельф было вызвано, конечно, не божественным вмешательством, а совокупностью обстоятельств, среди которых героическое сопротивление горстки греков (4000 человек) было не единственным. Из-за задержки перед Фермопилами они вошли в Среднюю Грецию в позднее время года, а зима в Элладе тогда была куда более суровой, чем ныне. Смерть Бренна, харизматического вождя, лишила их единства управления. Нужно иметь в виду также, что главные силы этолян в это время появились в тылу пришельцев, нападая на обозы и угрожая отрезать от пути в Фессалию.

Битва при Дельфах означала конец самой страшного периода галатского нашествия. Пробившись на север через Фермопилы, Фессалию, Македонию, часть кельтов, нагруженная добычей, вернулась на берега Дуная. Другие направились на восток. Здесь они навсегда разрушили власть македонян: территория бывшего царства Лисимаха с тех пор ограничивалась прибрежными городами, переходившими то на сторону Антигонидов, то к Птолемеям. Некоторые племена переправились в Малую Азию и поселились в самой сердцевине ее. Лишь после долгих войн Селевкиды и цари Пергама оставят грабительские набеги галатов. А спустя два столетия с малоазиатскими кельтами будут воевать римляне, вновь столкнувшись с колесницами, длинными мечами, манерой идти в бой обнаженными и надев на шею «маниак» — особое золотое украшение, свидетельствующее о безумной храбрости носящего его человека.

Многочисленные отряды галатов между тем остались на северных границах Греции. Отдельные ватаги вновь доходят до Фермопил, пользуясь безвластием в Македонии, где в начале 277 г. умер Сосфен.

Тогда же, в 277 г, Антигону Гонату, овладевшему Лисимахией, удалось разгромить близ этого города одно из галатских племен. Вскоре после этого он был призван в Македонию, где за престол боролось несколько претендентов из боковых ветвей царских домов Кассандра и Лисимаха. Все они пользовались наемными отрядами галатов, которые временно стали главной ударной силой на Балканах.

Антигон также принял к себе на службу один из кельтских отрядов и быстро прогнал из Македонии ничтожных наследников погибших царств.

В 276 г. он уже полноправный царь Македонии. Поскольку в руках Гоната находился ряд крупных городов на северо-западе Малой Азии, в Геллеспонте, а также в Средней Греции (знаменитый «домен» Антигонидов с центром в Коринфе и Мегаре), этот правитель стал одной из важнейших фигур в Средиземноморье. Правда, в это же время господство на море окончательно переходит к Птолемеям, но зато Антигон мог заняться превращением Македонии в свое потомственное владение, реализовав дедовскую и отцовскую мечту.

Если бы у него было еще несколько спокойных лет, Эпир наверняка попал бы в сферу интересов нового царя македонян.

* * *

Последние два года перед возвращением отца Птолемей Эпирский с трудом охранял границы царства Эакидов. На севере вместо союзных тавлантиев поселились отброшенные сюда кельтами дарданы. На юге отпала Акарнания, которая всегда имела тесные связи с Этолией, и Птолемей не рискнул начать военные действия по ее возвращению. Керкира также изгнала царский гарнизон, вернув себе независимость. Эпир миновали галаты, но не обошла чума, которая «отметилась» в Греции в самый разгар кельтского нашествия. Чтобы придать стране жизненный тонус, ей нужна была хорошая встряска.

Прибытие Пирра стало именно таковой встряской. Царь жаждал мести, у него не было денег, чтобы платить жалованье привезенным из Италии войскам. В конце концов, он просто не желал смириться с неудачей.

Пирру было только 44 года. Он по-прежнему ощущал себя полным сил, но теперь к ним прибавились опыт и практическое, весьма циничное, отношение к противникам и завоеванным народам. После того как цари, в том числе и Птолемей, отвернулись от него, Пирр был готов вести войну против всех, не чувствуя себя связанным Никакими обязательствами. Может, именно к этому времени и относится его знаменитая фраза: «Нужно перед войной убеждать врагов страхом, выгодой, сладкими речами, состраданием, благородством, законностью, видимостью правды, силой».

Последние походы Пирра кажутся триумфальным (вплоть до самой смерти царя), но беспорядочным метанием по Македонии и Греции. Пирру вновь улыбается удача, однако эпирский государь отчего-то оказывается не в состоянии воспользоваться ею. Именно про этот период его жизни Антигон Гонат сказал: «Он похож на игрока в кости, который умеет делать ловкий бросок, но не знает, как воспользоваться своей удачей».

Смеем утверждать, что в этом «метании» была определенная логика. Добившись успехов в Македонии, Пирр не побоялся перенести тяжесть своих усилий на юг, стремясь к созданию настоящей территориальной державы, которая в то время была невозможна на Балканах без твердой опоры на греческие города. Значительную часть своей жизни следовавший в кильватере Александрии Пирр теперь попытался создать собственную политическую стратегию.

Не теряя времени, Пирр уже в 274 г. предпринял несколько наступательных движений. В орбите его власти вновь оказалась Ахарнания — и старые союзники этоляне решили не ссорится с царем, более того, в последующей войне с Антигоном они явно держались дружественного по отношению к Эпиру нейтралитета.

Затем сын Пирра, Птолемей, высадился на Керкире и быстро привел этот острой к покорности. Вновь отворив морские врата своего царства, Пирр обратился к Македонии.

Его войскам нужна была добыча — так, начиная с Плутарха, историки объясняют поход 274 г. Но этому объяснению противоречит тот факт, что перед началом «набега» Пирр набрал большое число галльских наемников. Для грабительского рейда их было слишком много, а вот для настоящей войны — в самый раз. С армией в 15 000–18 000 человек он прошел через Лийконский массив и ворвался на территорию не ожидавшего нападения Антигона. С самого начала на его сторону стали переходить пограничные крепости. Полностью вошло в состав эпирской армии и одно из македонских подразделений численностью в 2000 человек.

Ситуация напоминала поход 287 г., и Пирр постарался извлечь из нее максимальную выгоду. Когда против вторгшейся армии выступил Антигон, эпирский царь не побоялся сразиться с ним.

Произошедшее столкновение стало еще одним примером полководческого искусства Пирра Ему удалось захватить войска Антигона в тот момент, когда они шли по некому узкому ущелью. Ущелья, горная местность указывают нам на Верхнюю Македонию: видимо, от Линкона Пирр двинулся на север, а Антигон попытался перекрыть ему дорогу где-то в Орестиде.

Однако Пирр обхитрил его и вышел противнику в тыл. Армия Антигона оказалась неповоротливой и совершенно не готовой к столкновению с врагом, использовавшим в горной местности лишь подвижные отряды — но в большом числе

Первым удару Пирра подверглись галатские наемники македонян. Они следовали в арьсгарде армии, прикрывая слонов. Хотя против них сражались такие же кельты, галаты Антигона сопротивлялись ожесточенно. Лишь когда большинство из них погибло, Пирр смог прорваться к слонам. Легкие отряды и вспомогательная кавалерия, шедшие обычно с боевыми животными, бежали, и Пирру не составляло труда окружить стадо. Увидя, что их положение безнадежно, погонщики перешли на сторону эпирского царя.

Следующими под удар эпирцев попали македонские педзетеры. Несмотря на горную местность, они сумели создать импровизированный строй, но гибель галатов и потеря слонов привели их в замешательство. Когда Пирр начал атаку, македоняне подались назад, всем своим видом показывая, что не хотят вступать в бой.

Почувствовав ситуацию, эпирский царь подъехал к фалангитам ближе и, протянув к ним руку, стал окликать командиров лохов и таксисов, которых он помнил еще по времени своего правления в Македонии. Растроганные этим и не ожидающие от предстоящей схватки ничего хорошего, педзетеры поспешили перейти на его сторону и тут же объявить Пирра своим государем.

После подобного конфуза Airroroiry оставалось только бежать и заняться укреплением городов Нижней Македонии, которые он хотел удержать, пока набирает новую армию.

Однако Пирр действовал настолько решительно, что к середине года в руках Антигона остались только приморские крепости. Эакид занял даже оба священных города македонян Эги и Пеллу. В очередной раз он стал настоящим македонским царем

На Пирра теперь смотрели как на птицу Феникс, умеющую воскресать из пепла. Желая еще более подчеркнуть значимость своей победы, Пирр щедро одарил Додонский храм и храм Афины Итонийской в Фессалии. Последнему досталась большая часть добычи, а также надпись, приписываемая самому царю:

«Пирр, молоссов владыка, повесил в храме Афины

Длинные эти щиты, дерзких галатов разбив.

Он Антигона войска разгромил. Чему ж тут дивиться?

В битвах и ныне, как встарь, род Эакидов могуч».

Хвастливость надписи показывает, что Пирр считал себя хозяином положения, а факт посвящения надписи фессалийскому храму — что под его контроль перешла и фессалия. Хотя Антигон не сложил оружия, эпирский государь был уверен в конечном успехе своей борьбы.

К сожалению, конец 274 и весь 273 г. источники описывают очень скупо. Опять события «схлопываются» и возникает ощущение, что чуть ли не сразу после захвата Верхней Македонии Пирр отправился в Пелопоннес. Однако между этими событиями прошло полтора года. Попробуем суммировать, что мы знаем о них.

Пирр не перенес местоположение своего двора в Македонию. Вероятно, он вообще вернулся в Эпир, оставив губернатором завоеванных земель Птолемея. Царь вовсе не собирался в этот раз заигрывать со склонными к измене потомками воинов Александра Великого. В городах встали гарнизоны из эпирцев и царских наемников. Даже в Эгах, где находились священные для македонян могилы царей из дома Темеидов, были помещены 2000 галатов.

Это, естественно, привело к конфликтным ситуациям. Самая вопиющая сложилась именно в Эгах. Здесь галаты, возбужденные рассказами о богатстве царских захоронений, вскрыли могилы, забрали оттуда все украшения, а царственные мощи разбросали.

Осквернение усыпальниц Темеидов вызвало общее возмущение. Однако Пирр не обратил на это внимания. Отныне Македония переходила под управление его фамилии, она должна была забыть о прошлых царских династиях. Очень характерный момент: отношения с наемниками-галатами стали для Пирра важнее отношений с подданными.

Несмотря на недовольство, попытка Антигона отвоевать Македонию, пользуясь отсутствием Пирра, не привела к антиэпирскому движению. Правда, Гонат сам способствовал прохладному отношению македонян к его усилию. Он составил свою армию из большого числа ненавистных галатов. Все прекрасно понимали, что в случае победы расчет с варварами будет заключаться в выдаче им на разграбление нескольких городов.

Поэтому Македония вздохнула спокойно, когда Птолемей разгромил Антигона. Победа была такой полной, что Гонат бежал с поля боя всего с семью спутниками. К сожалению, об этой битве мы не знаем более ничего. Судя по логике происходящего, они произошла в 273 г, и именно этот успех заставил Пирра решить, что теперь у него развязаны руки для начала операций собственно в Греции.

* * *

Последний поход Пирра в 272 г. описан Плутархом даже более подробно, чем его войны в Италии. Это была действительно выдающаяся военная и политическая операция, которая при удачном исходе могла бы решительно изменить историю Древнего мира… Впрочем, особый колорит кампании Пирра придает именно его смерть.

На первый взгляд кажется, что о этом случае Плутархом движет не драматургия рассказа, а ход самой истории. Сейчас, иная, что Пирра ждет нелепая гибель на ночных улицах Аргоса, мы готовы видеть особый оттенок трагической обреченности на всех его действиях в этот год. Тогда и сам поход в Пелопоннес кажется стремительным полетом «Орла» навстречу своей судьбе, попыткой совершить напоследок что-то запоминающееся.

Но, строго говоря, никакой обреченности в действиях Пирра не наблюдается. Наоборот, поход 272 г. является вполне рациональной и расчетливой кампанией — даже несмотря на то, что во время исполнения своего плана Пирр отклонился от основной его линии.

Перенесение военных действий требовалось, как мы уже говорили, для создания устойчивого государства на юге Балкан. Владения в Греции естественным образом уравновешивали «тяжесть» Македонии в создаваемой Пирром державе. Именно эти владения придавали удивительную историческую живучесть Антигонидам.

Чтобы окончательно одолеть Гоната, Пирр должен был лишить его земель в Пелопоннесе и, вместе с землями, возможности черпать здесь солдат, оружие, советников. Хотя эпирский государь прилюдно смеялся над Антигоном, продолжавшим носить царский пурпур, несмотря на свое двойное изгнание из Македонии, он понимал, что хребет у его врага еще не переломлен.

Контролируемые Гонатом территории лежали на северо-востоке полуострова, но Пирр изначально не желал ограничиваться действиями в районе Истма и Коринфа. Прежде ему нужен был контроль если не над всем Пелопоннесом, то, по крайней мере, над основными его центрами: Мегалополем, Спартой, Аргосом.

Правда, появляясь в центре и на юге полуострова, Пирр вступал в противоречие с интересами Птолемеев, традиционно ориентирующихся на союз со Спартой, но в настоящей ситуации эпирский государь был бы только рад возможности «натянуть нос» египтянам.

Ему помог счастливый случай. Еще в 275 г. в Эпир прибыл Клеоним, тот самый спартанский авантюрист, который некогда был нанят Тарентом для борьбы с Луканами и даже захватил Керкиру, но был изгнан Деметрием. Клеоним происходил из царского рода Агиадов и в свое время должен был стать одним из двух государей своей родины. Однако по решению совета старейшин власть была отдана его племяннику (сыну старшего брата Клеонима) Арею[83].

Как и большинство спартанских царевичей, которым был закрыт путь к престолу, Клеоним стал наниматься на службу различным городам и правителям. После авантюры с Керкирой он появляется в исторических хрониках лишь в 279 г., причем как лицо, определяющее политику Лакедемона. Положение Арея в этот момент пошатнулось, и его противники пригласили в Спарту Клеонима, который получил право представлять государство на переговорах с пелопоннесцами, а чуть позже возглавил спартанскую армию, которая заставила капитулировать город Трезены.

Спустя несколько лет Арей женился на Хилониде, представительнице второго царского дома Спарты — Эврипонтидов[84].

Вместо того чтобы еще более укрепить положение Клеонима, этот брак обернулся для него трагедией. Хилонида была недовольна ласками пожилого уже Клеонима и начала изменять ему с Акротатом, сыном Арея, будущим спартанским царем[85].

Мало того, это спартанская дама не скрывала своего презрения к мужу, что нестерпимо ранило того, первоначально любившего жену. Поскольку общественное мнение в равной степени легко сформировать, вызвав у людей жалость к кому-то или, наоборот, насмешку над его слабостью, вскоре вся Спарта наполнилась пересудами о шашнях Хилоииды. Вместо заботы о святости семейного сига лакедемоняне подвергли Клсонимл оскорблениям.

Не выдержав их, тот в конце концов вновь покинул родину. Поступив на службу к Пирру, он отличился во время кампании 274 г. Именно ему принадлежит честь захвата Эг.

Когда начал обсуждаться план дальнейших военных действий против Антигона, Клеоним стал настойчиво приглашать Пирра в Спарту. Отверженный царевич пренебрежительно относился к способности лакедемонян оказать эпирскому царю сопротивление. Действительно, внутреннее положение в Спарте долгое время было напряженным; подсчитано, что из 18 спартанских царей конца IV — начала II в. 13 пали в бою, были казнены или убиты в результате заговора. Как говорит современный английский историк А. Брэдфорд, «изгнание и насильственная смерть — удел подавляющего большинства царей Спарты».

Внешний авторитет Спарты всегда базировался на мощной армии, долгое время самой передовой и мощной в Греции. Однако со времен Пелопоннесской войны число свободных граждан начинает катастрофически сокращаться. Лакедемоп постепенно превращается в государство латифундистой: вместо 10 000 лакедемонян, способных сражаться в фаланге во времена греко-персидских войн, к эпохе Александра Спарта обладает лишь 600–700 полноправными гражданами.

Первоначально справлялись с этим положением, ставя в строй фаланги периэков — одну из категорий неполноправного населения Лакедемона. Однако постепенно отошли от этой практики, все более используя наемные отряды.

Чтобы вести активную внешнюю политику и быть в состоянии постоять за себя, лакедемонянам была необходима постоянная финансовая подпитка извне. Именно поэтому они так часто входили в альянс с Персией, даже во время Восточного похода Александра, когда большая часть эллинских городов посылала своих солдат в армию Македонца.

После развала державы Александра лакедемоняне быстро определились со своим новым финансовым и политическим партнером. Им стал Египет, достаточно богатый для открытия постоянной «кредитной линии» и достаточно незаинтересованный в территориальных приобретениях в Греции.

Если раньше Спарта гордилась тем, что является единственным полисом, не имеющим стен, — стенами для Спарты служили щиты и копья лакедемонян, — то мы видели, что с 317 г. вокруг нее были построены укрепления, подновляемые при возникновении внешней угрозы.

По мнению Клеонима, появление Пирра в долине Эврота (реки, на которой стояла Спарта) приведет к восстанию в периферийных лакедемонских городах, населенных в основном периэками, а также к падению власти Арея. Такое появление было бы совершенно неожиданным еще и потому, что все помнили об «особых отношениях» между Пирром и египетскими царями. В связи с этим спартанцы и в страшном сне не могли увидеть эпирского государя, разоряющего их латифундии на Эвроте.

Сам Арей в это время оставил государство на своего сына Акротата и находился на Крите — одном из главных поставщиков легковооруженных наемников, — где воевал, помогая жителям города Гортина в одной из частых междоусобных войн, происходивших на этом острове.

Доверившись информации Клеонима, Пирр решил овладеть Спартой, сделав ее базой своих будущих владений и одновременно центром для операций против Антигона.

Оставалось продумать переправу на полуостров. Истмийский перешеек контролировался отрядами Антигона и был практически недоступен для прорыва. Тогда оставался путь, проложенный некогда Гераклидами. По одной из версий появлений дорийских племен на Пелопоннесе, они пришли туда именно из Эпира. Им также пришлось обходить истмийские укрепления. Они выбрали переправу через Коринфский залив, побережье которого не охранялось ахейцами, господствовавшими в те далекие времена на полуострове.

Поскольку северный берег не был подконтролен Антигону, а города Ахайи как раз в это время объединялись в союз (будущий великий Ахейский союз), изгоняя тиранов, верных Гонату, то можно признать решение Пирра совершенно правильным.

Около середины 272 г. эпирская армия, сосредоточенная в Фессалии, миновала Фермопильский проход и направилась к побережью Коринфского залива. Она насчитывала 25 000 пехотинцев (среди которых были и эпироты, и македоняне, и значительное число галатов), 2000 всадников и 24 слона, захваченные у Гоната. Вместе с Пирром были двое его сыновей: Птолемей и вызванный из Тарента Гелен. «Присматривать» за Македонией должен был оставленный в Эпире Александр.

Корабли и лодки, необходимые для переправы, были приготовлены заранее, и вскоре войско Пирра уже высадилось на пелопоннесском берегу, где-то к востоку от Эгиона. Последний поход «Орла» начинался успешно.

* * *

Лозунгом этого похода было освобождение от власти тиранов и Антигона. Демонстрируя свое почтение перед идеалом свободы, Пирр миновал Ахайю, не причиняя вреда полям, не ставя в ее города своих гарнизонов — этот район и так был свободен от тиранической власти.

Он направлялся в самый центр Пелопоннеса, в Аркадию (см. карту № 12). Когда-то беднейшая, гористая, как Эпир, земля полуострова, с IV столетия Аркадия стала одним из важнейших его регионов. Тот, кто контролировал ее, мог считаться хотя бы наполовину владыкой Пелопоннеса. Именно поэтому мы так часто встречаем рассказы о военных действиях вокруг Мегалополя — крупнейшего и самого богатого города этой области.

Дорога Пирра проходила почти через всю восточную и южную Аркадию, в частности мимо таких городов, как Орхомен и Мантинея. Поскольку нам ничего не сообщают о столкновениях с местными жителями, это означает, что Пирр добился по крайней мере взаимопонимания с ними.

Мегалополь открыл перед царем ворота — и это был несомненный успех. Пирру не пришлось осаждать его, — а со времен кампаний Полисперхонта в Пелопоннесе было известно, что без длительной подготовки Мегалополь не взять.

В этот город потянулись делегации от окрестных городов. Пирр старался обаять всех без исключения. Когда прибыли встревоженные спартанцы, он и к ним обратился с соответствующими речами. «Легенда» была одной и той же: он, Пирр, явился сюда, чтобы освободить города от гарнизонов и ставленников Антигона Обращаясь к спартанцам, он именем Зевса пообещал отправить к ним на воспитание своих младших сыновей, «чтобы они усвоили лаконские нравы и благодаря одному этому превзошли всех царей».

Спартанцы поверили ему — ведь Пирр ни слова не сказал о борьбе против Птолемеев.

Между тем, дождавшись, пока подойдут отставшие части, и присоединив к армии добровольцев-мегалаполитян, давних врагов Спарты, Пирр вступил на землю Лакедемона.

Первой на его пути лежала Белемина, плодороднейшая из земель, оплодотворяемых Эвротом. Вытаптывая поля, вырубая виноградники, армия двигалась по ней, когда к Пирру опять прибыли послы из Спарты. Они были обескуражены и разгневаны, обвиняя царя в том, что он начал военные действия без объявления войны. Пирр ответил на это следующее: «Никогда не доводилось слышать, чтобы вы, спартанцы, открывали кому-нибудь свои намерения»[86].

Его замысел удавался. Хотя спартанцы послали за помощью в Мсссению, Аргос, даже в Коринф к Антигону, мессеняне и аргивяне смогли отправить лишь небольшие отряды. Что касается Антигона, то Пирр был куда ближе к Спарте, чем владыка Коринфа. А уж о своевременном прибытии Арея не могло идти и речи.

Только перед городом царской армии было оказано сопротивление. Спарта находится на нравом берегу Эврота, причем при подходе к ней Тайгетский кряж подступает довольно близко к берегу. Здесь и имело смысл попытаться остановить наступающих. Хотя противоположный берег более равнинный, Пирр не стал тратить время на организацию переправы. Он атаковал лакедемонян и без труда загнал их обратно в город.

Победа казалась близкой. Вооруженных людей в городе было немного, да и тс понесли потери в схватке у северного предместья. О настроениях в Спарте вечером того дня красноречиво говорит Плутарх: «Илоты и приближенные Клеонима (находившиеся в городе. — Р. С.) начали убирать и украшать его дом так, словно на следующий день Пирру предстояло там пировать».

Однако царь не вошел в Спарту сразу после своей победы. Он приказал остановиться на ночлег за ее пределами — и это решение стало его роковой ошибкой.

Ночью и Спарте состоялась сходка ее жителей. Мужчины хотели драться до конца, но прежде отправить на Крит женщин и детей. Однако те воспротивились этому решению. В Совет старейшин явилась одна из богатейших и почтенных жительниц города, Архидамия (кстати, бабушка будущего реформатора Спарты, царя Агиса IV). Она держала в руках меч и заявила, что женщины готовы сражаться рядом со своими мужьями. Они не желают пережить смерть Спарты, наоборот, они готовы умереть вместе с мужчинами.

Тогда лакедемоняне решили постараться провести на угрожаемом, северном, участке еще одну линию укреплений в дополнение к имевшимся. Это был ров, который копали все, в том числе старики и женщины. К утру ров имел глубину более полутора метров, ширину — два с половиной и простирался на четверть километра. По обе стороны от него в землю были врыты по самые ступицы колесницы и телеги — так, чтобы в город не могли проникнуть слоны.

После этого женщины стали готовить для сражающихся метательные снаряды, а Хилонида — одна из косвенных виновниц нашествия Пирра — втайне от остальных приготовила для себя петлю, которой хотела воспользоваться в случае победы врага.

Наутро Пирр вместо делегации с ключами от города увидел перед собой свежевырытый ров и воинственную толпу спартанцев по ту его сторону.

Возникает вопрос почему же он не отдал приказ войти в город несколькими часами раньше? Быть может, царь боялся, что в темноте начнутся грабежи? События в Эгах заставляли его осторожнее относиться к своим галльским наемникам Пирр мог опасаться и прохода растянутой армейской колонны через линию укреплений. Местность на ближайших подходах к Спарте была изрезана оврагами и лощинами, повсюду стояли оставшиеся от вторжений Кассандра и Деметрия палисады, кое-где виднелись сторожевые башни.

Однако куда более вероятной причиной была простая самонадеянность. Легкость победы в открытом бою и малочисленность врага заставили Пирра поверить в то, что завтра сопротивления ему уже оказано не будет.

Хотя протяженность рва и вкопанных в землю колесниц не была значительной, Пирр не мог обойти подготовленные лакедемонянами за ночь укрепления, так как подходы к Спарте с севера ограничивал Тайгет. Обороняющиеся правильно рассчитали, что царь не станет тратить время на марш через горный кряж, а попытается нанести удар по самому короткому пути.

Посчитав, что ров — не такое уж непроходимое препятствие, Пирр двинул прямо через него свою тяжелую пехоту. Одновременно Птолемей с двумя тысячами галатов и отборными воинами из эпирского племени хаонов попытался нащупать слабое место в обороне противника, спустившись вдоль рва к реке.

Поле боя было очень компактным, так что и не участвующие в сражении части эпирской армии, и поднявшееся на крыши домов население Спарты могло видеть все перипетии происходящего.

Царские фалангиты бодро начали атаку, однако края рва осыпались, и они увязли в нем, не сумев выбраться на другую сторону. Хотя Пирр лично несколько раз вел их на спартанцев, тем все-таки удавалось спихивать врага вниз, не позволяя ему подняться на городскую стену у рва. Убитых и раненых тут же заменяли находившиеся сзади воины: узкий фронт атаки позволил лакедемонянам, собравшим здесь всех, кто только мог держать в руках оружие, успешно противостоять противнику.

Лишь однажды Пирру и его щитоносцам удалось прорваться на другую сторону рва. Тут же на него набросились десятки спартанцев, надеясь, что смерть царя прекратит осаду.

Произошла свалка, во время которой погибло множество храбрых воинов и с той и с другой стороны. Спартанская традиция особенно выделяет некоего Филлия, который перебил многих пришельцев, но сам был изранен и, уже теряя сознание от боли и потери крови, отступил за спины товарищей, чтобы умереть среди своих и не дать врагу надругаться над его трупом.

В то же самое время солдаты Птолемея пытались пробиться там, где лакедемоняне вкопали в землю колесницы. Спартанцы со своей стороны всячески препятствовали этому, причем колесницы мешали сражаться и тем и другим.

Наконец галатам удалось вырвать из земли спартанское заграждение и сбросить часть колесниц в реку. Птолемей начал теснить обороняющихся. И здесь схватка протекала беспорядочно, но преимущество атакующих становилось все более очевидным.

В этот момент Акротат, который возглавлял отряд в 300 молодых воинов, очевидно служивший для спартанцев резервом, бегом пересек город, вышел за его пределы и сумел под прикрытием окружающих Спарту холмов обойти Птолемея. Трудно сказать, как это удалось Акротату и что в этот момент делали резервные части Пирра, но так или иначе молодые спартанцы вышли в тыл царскому сыну.

Отряду Птолемея пришлось нелегко. Часть сил царевич был вынужден повернуть назад, и обороняющимся удалось оттеснить его отряд за оборонительную линию. При отступлении пришедшие в беспорядок галаты падали в ров, застревали между оставшихся еще колесниц и были беспощадно избиваемы торжествующими лакедемонянами.

Ближе к ночи Пирр был вынужден остановить наступление. Едва ли его удовлетворили результаты этого дня, однако эпирские войска настолько превосходили численностью и боевым опытом обороняющихся, что царь не сомневался в скором падении Спарты. Лакедемоняне также понимали крайнюю опасность своего положения. Тем не менее сегодняшний успех значительно поднял их настроение. Когда покрытый кровью врагов Акротат возвращался в город, его окружила толпа женщин, которые хвалили выбор Хилониды и призывали царевича тут же взойти на ложе любви, чтобы зачать Спарте достойных ее героев.

Согласно Плутарху этой ночью Пирру приснилось, что он стал подобен Зевсу-громовержцу и мечет громовые молнии на Лакедемон. Вся долина Эврота охвачена огнем, и это необычайно радует его сердце. Как любая весточка от богов, сон имел двоякое толкование. Сам царь полагал, что он предвещает безусловную победу и скорое взятие города. Большинство людей из его окружения соглашались с ним. Лишь предсказатель Лисимах напомнил об италийском веровании, согласно которому на места, в которые ударила молния, человеку ступать нельзя и, следовательно, путь в Спарту для царя закрыт. Пирр рассердился и в ответ на эти слова заявил, что Лисимах слишком падок на всякий суеверный вздор. Его спутникам следует повторять единственную фразу, сжимая оружие в руках:

«Знамения лучшею нет, чем за Пиррово дело сражаться!»

С этой фразой, ставшей крылатой, эпирская армия и пошла в бой. Мы вновь видим лобовые атаки на северном направлении. Пирр так и не предпринял никакого маневра: либо он по-прежнему недооценивал противника, либо нам остается предположить, что значительная часть армии была направлена на разграбление спартанских имений в долине Эврота и царь пока не успел подтянуть ее к своей ставке. В таком случае сил для маневра у него просто не имелось.

На этот раз эпироты, галлы и македоняне шли на приступ, нагруженные фашинами. Они сбрасывали их в ров, заваливая оружие и мертвые тела, оставшиеся со вчерашнего дня. Спартанцы пытались отогнать их, метая копья и стрелы, которые подносили им женщины и дети. Все внимание обороняющихся было сосредоточено на рве.

Пирр решил воспользоваться этим. Возглавив отряд всадников, он направился вдоль спартанских укреплений, но, судя по всему, не к реке, а в противоположную сторону. Здесь почти не было защитников, и конным эпиротам удалось обойти укрепления лакедемонян.

В городе поднялся крик женщин, воины, обороняющие ров, заколебались, навстречу царю бросились последние резервы. Никто не ожидал, что противник решится на конную атаку. Наоборот, эпирские солдаты на другом берегу рва издали торжествующий клич

Царю нужно было только успеть выбраться на открытое место, чтобы смять спешащих преградить ему путь горожан.

Он уже обрушился на первых из спартанцев, когда пущенная кем-то с близкого расстояния стрела вонзилась в брюхо его коня. Тот упал на землю и в предсмертной агонии едва не придавил седока. Царь пытался подняться, но место, где пал его конь, было покатым и скользким, а доспех — тяжелым.

Теперь Пирру грозила смертельная опасность со стороны обступивших его лакедемонян. К счастью, подоспели эпирские воины и помогли царю встать на ноги. В рукопашной схватке он как всегда был непобедим, однако благоприятный момент для развития успеха оказался утерян, атака застопорилась, а лакедемоняне начали настолько точно и густо бить стрелами, что эпироты вернулись назад.

В этот день дело больше не дошло до настоящего сражения. Пирр хотел оправиться от травм, вызванных падением, и надеялся, что лакедемоняне все-таки склонятся к капитуляции: за два дня большинство из них было ранено, многие погибли.

Однако прискорбная непредусмотрительность, характеризующая этот эпизод Пелопоннесского похода Пирра, опять вырвала из его рук добычу. Эпирское войско по-прежнему концентрировалось к северу от города: таким образом, другие подходы к городу остались открыты. На третью ночь осады ими воспользовался присланный Антигоном вождь пиратов Аминий из Фокиды, который привел из Коринфа отряд наемников. Почти тут же появился вернувшийся с Крита Арей с дружиной и срочно набранными критянами. Гарнизон города увеличился на несколько тысяч профессиональных солдат.

Теперь женщины и старики могли разойтись по домам, и наутро Пирр увидел перед собой свежие силы врага.

* * *

Операция под Спартой превращалась в затяжную осаду. Пользуясь топтанием армии Пирра на месте, его враги начали стягивать в Пелопоннес свои войска Тем не менее царя обуревало желание взять город вопреки всему — особенно после получения лакедемонянами подкреплений. Он еще раз попытался повторить приступ, после неудачи которого сообразил, что атаки, направленные на один и тот же пункт, только ослабляют его войска.

Тогда эпирские отряды разлились по долине Эврота, охватывая Спарту с востока и юга. Пирр готов был даже перезимовать в Лакедемоне: по его приказу организовали склады, куда фуражиры собирали провиант в количестве, достаточном для зимовки. Возможно, царь даже желал, чтобы Антигон явился на выручку Лакедемона, дабы получить возможность разбить его еще раз — теперь окончательно.

Сколько простоял Пирр под Спартой и имел ли он еще серьезные столкновения с ее защитниками, мы не знаем. Видимо, дело ограничивалось мелкими стычками, не нарушавшими общего военного равновесия.

Но как часто бывало в судьбе Пирра, едва он оказался в тунике, случай даровал царю возможность резко и неожиданно для врагов изменить ход войны. Вот и на этот раз в его лагерь прибыли посланники от Аристея, одного из знатных жителей Аргоса, боровшихся за власть в своем городе.

Соперником Аристея был Аристипп, слывший другом Антигона. Именно в пику ему Аристей и решил позвать на помощь Пирра.

Поход на Аргос был более приятной перспективой, чем зимовка посреди Лакедемона. Эпирского царя должны были подстегивать и известия об Антигоне. Воспользовавшись отсутствием Пирра и Птолемея, Гонат вступил в Македонию и прогнал эпирские гарнизоны из городов, занятых Эакидами в 274 г. Теперь он сосредоточил свои главные силы на Истме и в любой момент мог войти в Аргос

Потеря Македонии не слишком взволновала Пирра. Он был уверен: новое завоевание этой страны не потребует больших усилий. Но Антигона необходимо было уничтожить, ибо сохранение «гнезда» Антигонидов в любом месте Греции означало бы постоянную угрозу для его власти. Аргос также требовал оперативного принятия решения — и Пирр не стал терять времени.

Армию собрали на левом берегу Эврота и ради сохранения тайны об истинной цели похода объявили, что она выступает против Антигона. Солдаты восприняли это решение спокойно: они тоже не боялись Гоната, пока что показывавшего тыл при любом серьезном столкновении с эпирской армией.

Благодаря «Описанию Эллады», составленному Павсанием, мы можем представить кратчайший путь к Аргосу, который избрал Пирр. Вначале дорога поднималась к Селласии, городку, у которого находился удобный проход, ведущий из Лакедемона на север. Близ этого городка спустя полстолетия спартанский царь Клеомен будет защищать свою родину от натиска македонян и ахейцев.

Отсюда Пирр повернул на восток в местность под названием Карий, где, вероятно, и остановился на ночь. Затем его путь шел на север, мимо одной из самых больших дубовых рощ в Пелопоннесе, именуемой «Мрачной»[87]. Далее Пирр, миновав города Фирея и Гисии, выходил к Навплию, морской гавани Аргоса.

Последний марш-бросок армии Пирра оказался омрачен несчастьем, произошедшим с Птолемеем. Увидев, что вражеское войско сняло осаду города, Арей, взяв войска, приведенные им с Крита, и добровольцев из города, устремился за Пирром по пятам. Где-то на границе Лаконии он устроил засаду и, пропустив главные силы врага, сумел вклиниться между ними и арьергардом.

В арьергарде вместе с галатами шла отборная молосская конница. Здесь никто не впал в панику, но пробиться через спартанские отряды молоссы не могли. Сложилась почти та же самая ситуация, что и во время сражения с мамертинцами в Бруттии. Арей занял очень сильную позицию там, где дорога с лесистых возвышенностей спускалась на равнину, и контролировал ситуацию.

Жрец, совершавший в этот момент жертвоприношения, сообщил Пирру, что предзнаменования неблагоприятны. Если он вступит в бой с врагом, то потеряет кого-то из близких ему людей.

Однако царь не мог бросить свой арьергард Пропустив в суматохе предсказание мимо ушей, он приказал Птолемею взять царских щитоносцев и вместе с ними пробиться к окруженным. Сам царь бросился наводить в войске порядок, чтобы поскорее оказаться на равнина

Птолемей пробился к молоссам и галлам. Но спартанцы узнали его по богатым доспехам и внешнему сходству с царем. Царевич сумел организовать молосскую конницу для решительного удара и, похоже, вывел ее на открытое место. Однако сражение не прекращалось, и вскоре на Птолемея бросился отряд, составленный из лучших спартанских и критских пельтастов во главе с неким Эвалком Македонские телохранители царевича преградили пельтастам путь, но в самый разгар рукопашной сечи легковооруженный критянин по имени Оресс пробрался к Птолемею сбоку и ударом копья сбросил его с коня. Удар пришелся под ребра царевичу и был смертельным.

Гибель Птолемея потрясла молоссов и царских щитоносцев. Они обратились в бегство, и спартанцы преследовали их на протяжении нескольких стадиев, пока не выскочили вслед за беглецами на равнину.

Здесь им довелось столкнуться с Пирром, которому уже сообщили о смерти сына. Царь жаждал мести, он бросил армию, штаб и и одиночку поскакал назад, чтобы кровью спартанцев утолить свое горе. Увидев бегущую молосскую конницу, Пирр остановил ее и развернул назад, на спартанских пельтастов.

Тяжеловооруженные лакедемоняне предусмотрительно остались под прикрытием деревьев, поэтому отряду Эвалка одному пришлось выдерживать силу царского гнева.

Пирр был неудержим. Он направил своего коня прямо в скопище врагов и прошел сквозь него, как нож сквозь масла. Когда сам Эвалк бросился наперерез Пирру и перерубил мечом его поводья, едва не задев левую руку царя, тот ударом копья пробил грудь неприятельского вождя. После этого Пирр спрыгнул с коня и стал сражаться уже пешим. Словно обуянный самим богом войны, Пирр в одиночку изрубил большую часть отряда Эвалка. Вскоре вокруг него валялись горы трупов — как когда-то на стенах Эрикса, а тех, кто в ужасе бежал от царского гнева, добивали опомнившиеся молоссы.

Потери среди отряда Арея были настолько велики, что он больше не пытался напасть на Пирра, следуя в отдалении от царского войска.

Смерть сына задержала стремительное движение Пирра, так как, прежде чем идти дальше, царь организовал над могилой Птолемея пышные поминальные игры. Войска скорбели вместе с царем: солдаты любили Птолемея, самого даровитого и удачливого среди детей Пирра.

Удивительное это было зрелище: жертвоприношения, воинские состязания, печальная тризна, которую справляла армия посреди враждебной страны. Со всех сторон ей грозили Арей, Аминий, Аристсй, Антигон. Но никто даже не попытался помешать похоронным обрядам: такой страх внушил Пирр своим противникам

* * *

Только оплакав Птолемея, царь Эпира направился к Навплию. Место для лагеря было выбрано близ аргосской гавани потому, что Антигон уже занял высоты, господствующие над прибрежной равниной. Однако Аргос не открыл перед ним ворота; его граждане, встревоженные появлением под их стенами ратей обоих царей, не желали нарушать свой нейтралитет. Надеясь, что царская распря обойдет их стороной, они направили и к Пирру, и к Антигону вестников с предложением удалиться от города. Аргивяне утверждали, что желают сохранить дружбу с обоими царями, не подчиняясь ни одному из них.

Антигон согласился отвести армию; в залог своего доброго отношения к Аргосу он отправил в город одного из своих сыновей. Пирр также не возражал против предложения уйти из-под городских стен, но не торопился выполнить свое обещание и даже не заикался о заложниках.

В эти, последние, моменты своей жизни Пирр стремился ввести в заблуждение и аргивян, и Антигона по поводу мотивов своего похода. К Гонату был отправлен гонец, который передал ему от Пирра оскорбительное послание. Эпирский государь предлагал сыну Деметрия не отсиживаться на холмах, но спуститься на равнину и решить их спор в честном бою.

Антигон, прекрасно помнивший, чем заканчивались для него такие «честные бои», ответил отказом. Плутарх в одной фразе сумел передать всю философию, определявшую поступки этого царя: «Антигон ответил, что для него важнее удобный момент, чем сила оружия, и что если Пирру не терпится умереть, то для него открыто множество путей к смерти». Он дожидался прихода Арея (явившегося как раз накануне решающего столкновения) и ошибки своего врага.

В Аргосе царило беспокойство. Опасались Антигона, но Пирра боялись еще в большей степени. Беспокойство только подогревалось чередой страшных предзнаменований. Так, прорицательнице Аполлона Ликейского во время священнодействия привиделся ее город, с улицами, заваленными трупами, а также орел в человеческий рост, который направлялся в кровавую сечу, но неожиданно исчез.

О том, что этот орел означает Аэта Пирра, аргивяне поняли позже. Точно так же и эпирский царь не расшифровал видение, которое пришло к нему перед ночным нападением на город: когда эпирские жрецы приносили в жертву быков, царю и его приближенным показалось, что их отрубленные уже головы высунули языки и стали слизывать собственную кровь.

Несмотря на предзнаменования и охватившее аргивян ожидание подвоха со стороны Пирра, последний все-таки сумел добиться неожиданности. Аристей и его сторонники ближайшей ночью оставили открытыми одни из городских ворот.

О произошедшем дальше красноречивее всего рассказывает Плутарх, пользовавшийся и записками Проксена, и утраченной «Историей» Филарха, где последнему походу Пирра было уделено значительное внимание. Этот рассказ настолько подробен и правдоподобен, что объявлять весь его выдумкой — как сделал это Дройзен в заключительном томе «Истории эллинизма» — нелепа. За древним Аргосом действительно находились высоты, на которых Антигон расположил свою армию. Аргос действительно мог играть на противоречиях между царями и отказываться открывать ворота перед обоими — он был достаточно большим и могущественным городом для этого, да и Афины неоднократно пытались делать то же самое. После захвата Македонии Антигон имел армию явно не меньшую, чем его соперник, и ему не нужно было садиться в осаду в Аргосе при приближении Пирра. Так что едва ли более вероятна та версия произошедшего, согласно которой Пирр осадил Антигона, последний же после прибытия Арея совершил вылазку, завершившуюся гибелью Пирра.

В отличие от Дройзена мы с доверием отнесемся к рассказу Плутарха, очень точно описавшему особенности уличного боя в ночном городе. Что касается последних строк жизнеописания эпирского государя, то создается впечатление, что они основаны на записях прямых очевидцев этих событий.

Предоставим слово Плутарху[88]:

«Пока галаты Пирра крадучись входили в город и занимали (центральную) площадь, им удалось остаться незамеченными. Но слоны не могли пройти в ворота, пришлось снимать с их спин башни, а потом в темноте вновь водружать обратно; это задержало нападающих, и аргосцы, услышав шум, поспешили занять Аспиду и другие укрепленные места[89], отправив гонцов к Антигону. Тот, приблизившись к городу, сам остановился, но послал на помощь аргосцам своего сына и полководцев с большим отрядом[90]. Подошел и Арей с тысячей критян и легко вооруженных спартанцев. Вместе напав на галатов, они повергли их в смятение.

В это время Пирр с шумом и криками входил в город возле Киларабиса[91], и галаты в ответ тоже закричали, но в их крике не было бодрости и уверенности, — всем показалось, что это вопль страха и отчаяния. Тогда Пирр поспешно бросил вперед двигавшихся по главе войска всадников, но те лишь с большим трудом и риском для жизни могли проехать среди каналов, которыми был прорезан весь город[92].

В этой ночной битве нельзя было разобраться ни в действиях войск, ни в приказах начальников. Разобщенные отряды блуждали по узким улицам, во мраке, в тесноте, среди доносившихся отовсюду криков; не было возможности руководить войсками, все медлили и ждали утра. Когда рассвело, Пирр устрашился, увидев Аспиду, занятую вооруженными врагами, и, заметив на площади среди украшений медную статую волка и быка, готовых схватиться друг с другом, он вспомнил давнее предсказание, что ему суждено погибнуть там, где он увидит волка, сражающегося с быком. <…>

Заметив статую и видя к тому же, что ни одна из его надежд не сбывается, Пирр пал духом и решил отступить; опасаясь узких ворот, он послал своему сыну Гелену, оставшемуся со значительными силами вне города, приказ разрушить часть стены и помочь выходящим, если враг будет наседать на них. Однако в спешке и суматохе гонец неясно передал приказ, произошла ошибка, и царевич, взяв остальных слонов и самых сильных солдат, вошел через ворота в город на помощь отцу.

Пирр в это время уже отходил. Сражаясь на площади, где было достаточно места и для отступления и для боя, Пирр, повернувшись лицом к врагу, отражал его натиск. Но его оттеснили в узкую улицу, которая вела к воротам, и там он столкнулся со спешившими на помощь войсками. Пирр закричал, чтобы они повернули назад, но большинство его не услышало, а тем, кто готов был повиноваться, преграждали путь новые отряды, вливающиеся в город через ворота.

Кроме того, самый большой слон, упав поперек ворот, лежал, трубя и мешая отступающим пройти, а другой слон, из тех, что пришли в город раньше, по кличке Никон, ища раненого вожака, упавшего с его спины, несся навстречу отступающим, гоня и опрокидывая вперемешку врагов и друзей, пока наконец не нашел труп и, подняв его хоботом и подхватив обоими клыками, не повернул назад, словно взбесившись, валя наземь и убивая всех встречных.

Сбитые в кучу и плотно прижатые друг к другу, воины не могли ничего предпринять поодиночке: словно единое тело, толпа ворочалась и колыхалась из стороны в сторону. Мало кто бился с врагами, зажатыми между воинами Пирра или наседавшими сзади, — большей частью солдаты ранили друг друга, ибо тот, кто обнажил меч или замахивался копьем, не мог ни опустить руку, ни вложить клинок в ножны: оружие ранило кого придется, и люди гибли от оружия своих же товарищей.

Пирр, оглядев бушевавшие вокруг бурные волны, снял диадему, украшавшую шлем, передал ее одному из телохранителей и, доверившись коню, напал на врагов, следовавших за ним по пятам. Копье пронзило ему панцирь, и он, получив рану, не смертельную и даже не тяжелую, устремился на того, кто нанес удар. То был аргосец, незнатный человек, сын бедной старой женщины. Она в это время, как и остальные аргивянки, с крыши дома глядела на битву и, увидев, что ее сын вступил в единоборство с Пирром, испуганная грозящей ему опасностью, сорвала с крыши черепицу и обеими руками бросила ее в Пирра. Черепица ударила его в голову ниже шлема и перебила позвонки у основания шеи; у Пирра помутилось в глазах, руки опустили поводья, и он упал возле святилища Ликимния[93], почти никем не узнанный. Некий Зопир, воевавший на стороне Антигона, и еще два-три человека подъехали к нему и, узнав, оттащили его в преддверие какого-то дома. Между тем Пирр начал приходить в себя. Зопир вытащил иллирийский меч, чтобы отсечь ему голову, но Пирр так страшно взглянул на него, что тот, перепуганный, полный смятения и трепета, сделал это медленно и с трудом, то опуская дрожащие руки, то вновь принимаясь рубить, не попадая и нанося удары возле рта и подбородка.

Между тем многие услышали о случившемся, и Алкионей, желая убедиться, подъехал и потребовал голову. С нею он ускакал к отцу и бросил се перед царем, сидевшим в кругу приближенных…»

ЭПИЛОГ.

НАСЛЕДСТВО ПИРРА

Вместе со смертью Пирра окончательно завершилась эпоха, начатая некогда Александром. Завершалась она долго, тяжело, болезненно — подобно тому, как умирал от ударов Зопира эпирский государь. Начиналось новое время, когда государственные образования нашли свои естественные границы и идеи универсальной, всемирной монархии надолго оказались забыты. Это потом на божий свет их извлекут римские императоры, пока же истории были нужны не Пирры, а Птолемеи и Антигоны Гонаты.

Мертвый Пирр превратился в объект для оттачивания остроумия. Антигон палками наказал своего сына, так пренебрежительно отнесшегося к трупу его врага, и даже поплакал, горюя над переменчивостью судьбы. Но он же придумал сравнение Пирра с игроком в кости, которое мы приводили выше.

Римляне пошли еще дальше. Уже упоминавшийся Энний написал об эпирском царе следующие строки:

Род туповат Эакидов.

В деле военном сильнее они, а умом послабее…

Люди действительно умные предпочитали насмешке изучение дневника Пирра и его сочинения по тактике, которое стало учебником военного дела для многих полководцев.

Лучше всего поступили аргивяне. Они не стали издеваться над трупом, но торжественно похоронили его, устроив большой погребальный костер прямо посреди своей центральной площади. На месте костра был построен надгробный памятник, украшенный барельефами. На них изображались оружие, которым пользовался Пирр, изобретения его механиков и слоны.

Кости Пирра, поднятые с погребального костра, захоронили в храме Деметры, построенном как раз на том месте, где он нашел свою смерть. Вызвано это было тем, что на следующий день якобы не смогли найти женщину, поразившую царя. Тогда прорицатели сообщили, что это была сама богиня Деметра, под видом старухи явившаяся защитить город.

Еще во II в. н.э. можно было видеть медный щит Пирра, который висел над дверьми святилища.

Но если к телу и памяти Пирра в конце концов отнеслись с достойным его уважением, то этого нельзя сказать о государстве, которое он создавал.

После смерти отца Гелен сразу прекратил сражение и сдался Алкионею. Антигон обласкал эпирского царевича и позволил вернуться в Эпир, однако захватил лагерь и вынудил перейти к себе на службу солдат Пирра

Естественно, теперь не могло идти никакой речи о борьбе за Верхнюю Македонию. Сейчас Антигон был способен одним уларом прекратить существование Эпирского царства — и лишь стремление упрочить свои позиции и навести порядок п только что отвоеванных землях отвлекли его от этой идеи. Однако Эпир все равно, пусть в мягкой форме, но был вынужден признать протекторат Гоната.

В Пелопоннесе все бывшие сторонники Пирра были вынуждены признать право сильного: Антигон окончательно присоединил к своим владениям лишь Мантинсю и Трезены, зато в таких крупных городах, как Аргос, Сикион, Элида и Мегалополь, к власти пришли тираны, которые вели промакедонскую политику.

Уже через несколько лет противоестественный союз между Спартой и Македонией был разорван. Арей, подпитываемый египетскими деньгами, решился на большую войну и был убит при Коринфе в сражении с Антигоном. Его сын Акрог тат также не дожил до седин, погибнув во время войны с аркадянами, и восстановление славы Лакедемона оказалось уделом следующего поколения спартанских царей.

В Италии к 272 г. даже в Таренте эпирская власть была половинчатой. Хотя мы не видим в источниках упоминаний о крупных боевых действиях на юге Апеннин, нет сомнений, что города, отпавшие от Рима в 276–275 гг., а прежде всего Локры, вновь приняли римские гарнизоны. Тарент стал ареной гражданских раздоров, в которые Милон, начальствовавший над эпирским гарнизоном, не вмешивался до тех пор, пока у руля власти не встала партия, стоявшая за мирный договор с Римом. Когда самые отчаянные ее представители напали на Милона, тот попросту разделил город надвое. В одной его части обитали граждане, заключившие сепаратный союз с Римом, а на большей территории господствовали эпироты, которые уже не воевали с римлянами, но и не имели с ними союза.

В 272 г. Рим наконец решил закрыть «тарентское дело». Сенат могла встревожить активная и успешная деятельность Пирра на Балканах, в том числе начало его похода в Пелопоннес, и правители Вечного Города решили лишить эпирского царя его стратегического плацдарма в Италии. А может быть, они получили сведения, что теперь уже практически все тарентинцы готовы выступить против Милона.

Одна из консульских армий под командованием Люция Папирия Курсора была двинута на юг. Когда она подходила к городу, пришла весть о гибели царя. Однако вместе с этим стало известно, что на рейде Тарента появился карфагенский флот. Пуны захотели прибрать к рукам город и обратились с предложением о союзе одновременно к гражданам и к Милону.

Эпирский военачальник рассудил, что соглашение с Римом будет для Тарента меньшим злом, чем переход в руки пулов. Карфагеняне были вынуждены увести корабли (лишь спустя 60 лет в Тарент войдет Ганнибал), а Милон передал город Папирию, получив от того право на свободный выход своего гарнизона.

В Риме были настолько рады завершению конфликта, что даровали Папирию триумф за его бескровную победу. Между тем Тарент оказался вынужден срыть укрепления, выдать военные корабли и ежегодно вносить дань в римскую казну.

После этого началась борьба с кампанцами из Регия. Они держали в страхе уже весь Бруттий, во время одной из экспедиций бывшие легионеры вновь взяли и разграбили несчастный Кротон. Чтобы одолеть их, пришлось потратить немало сил. Вначале кампанцев загнали на самую оконечность «носка» Апеннин, а в 270 г. консул Генунций после долгой осады взял Регий штурмом.

Защищались кампании отчаянно; большая часть осажденных погибла во время последней схватки. Но несколько сотен пленных все-таки привезли в Рим, где народным голосованием было решено казнить их всех. После этого в течение недели кампанцев выводили группами по пятьдесят человек, прилюдно секли розгами и отрубали головы.

Точку в покорении Южной Италии поставили консулы следующего, 269 г., подавившие еще одно восстание самнитов и вынудившие горные общины подписать уже совершенно неравноправный договор.

После смерти Пирра лишь однажды появится реальный шанс высадки и Италии могучей армии с Балкан. Произойдет это во время II Пунической войны, когда Ганнибал заключит антиримский союз с Филиппом V Македонским. Однако педзетеры этого потомка Антигона так и не сядут в корабли, берущие курс на Гесперию.

Ганнибал, кстати, тоже будет вести борьбу в Италии под лозунгами освобождения местных племен и городов от римского владычества. Обратим внимание, что помимо севера Италии, населенного галлами, особенно активно пунов будут поддерживать все те же самниты, бруттий, луканы, греки Кампании и юга Апеннин. В то же время большинство общин средней части полуострова, включая этрусков, сохранят верность Римскому союзу, и это предрешит конечную неудачу гениального полководца пунов

Формально говоря, борьба италиков с Римом на этом не закончится. В 90 г. разразится война, названная историками «Союзнической». В сущности, это было восстание большинства апеннинских общин, объединившихся в конфедерацию под названием «Италия». Однако теперь целью борьбы станет уже не независимость, а равноправие италиков с римскими гражданами в рамках римского же государства.

* * *

Утеряв все внешние владения (после смерти Пирра вновь отпала Керкира) на Балканах, Эпир тем не менее пока сохранял границы, установленные Пирром. Эпир не распался на уделы, хотя когда-то в ответ на вопрос, кому из сыновей он завещает свое царство, Пирр отвечал: «У кого меч будет острее», намекая на возможность будущих междоусобиц. После смерти Птолемея самый острый меч оказался в руках у Александра. Гелена, вернувшегося из Пелопоннеса без отца, армии, денег, отстранили от правления.

История царствования Александра, как и вообще история Эпира после смерти Пирра, нам известна плохо. На рубеже 70–60-х годов Александр воевал с дарданами, начавшими давление на северные рубежи его царства. В конце концов между Эпиром и варварами было заключено мирное соглашение, устроившее обе стороны.

С Антигоном Александр некоторое время жил в мире, понимая, что бороться с мощной державой, созданной Гонатом, у него пока нет сил.

Однако в 264 г, во время Хремонидовой войны (267–261 гг.), когда Антигон оказался связан военными операциями в Греции, Александр неожиданно вторгся в Македонию. Ее верхние области, а также Фессалия мгновенно отпали от Антигона. Гонат двинулся сюда из Греции, но его македонское войско по какой-то причине подняло бунт и переметнулось на сторону сына Пирра. Произошло событие, почти повторившее ситуацию десятилетней давности.

Но это стало последним взлетом эпирского великодержавия. В том же году Деметрий, брат Антигона, нанес поражение эпирскому царю. Не ограничиваясь отвоеванием Македонии и Фессалии, он вторгся в сам Эпир. Александр, потерпев полное поражение, бежал в Акарнанию. Держава Антигонидов была восстановлена (на этот раз вплоть до завоевания ее Римом), причем даже в больших размерах, чем те, которые она имела раньше.

Правда, вскоре Александр был возвращен на престол. Македония не имела пока возможности содержать к западу от Пинда оккупационную армию. Между тем эпироты, как и их союзники (этолийцы?), симпатизировали сыну Пирра. Однако Александр вернулся на престол уже как вассал Македонии и не выходил из-под контроля Антигонидов вплоть до своей смерти в 255 г.

Если сын Пирра по общему мнению современников был настоящим царем, достойным своего отца, то уже дети последнего привели страну в состояние анархии. В течение нескольких лет на престоле сменили друг друга Пирр II, Птолемей, затем Пирр III, внук Александра. Ситуацию в государстве осложняла внутрисемейная борьба. Вдова Александра, Олимпиада, долгое время была регентшей при своих детях. Но когда они подросли, Олимпиада, отдававшая предпочтение младшему сыну, Птолемею, вступила в конфликт со старшим, Пирром II. Дальнейшие события восстанавливаются с трудом. То ли Пирр отравил свою мать и убил Птолемея, то ли, наоборот, она сома извела старшего сына, а младший умер во время какого-то похода.

После короткого правления совершенно незаметного Пирра III власть оказалась в руках Деидамии, внучки (или правнучки?) Александра К этому времени от Эпира уже окончательно отпали Керкира и Акарнания. Сами эпироты, уставшие от власти ничтожных потомков великого Пирра, убивавших друг друга, выказали стремление свергнуть царскую власть. Эпир захватила тяга к созданию федераций, которая в это время определяла состояние дел в Элладе.

Деидамия была вынуждена бежать в Амбракию, где и была убита в одном из храмов в 233 г.

История великого Эпира завершилась. Из его состава окончательно вышли греческие города вокруг Амбракийского залива, молоссы утратили свою роль гегемонов, и эпирские племена вернулись к полудикой жизни полуторастолетней давности. Долгое время они находились в орбите политического влияния Македонии, но после появления на Балканах римских армий, забыв о победах Пирра над римлянами, Эпир почти безропотно перешел под власть Вечного Города.

* * *

Остается еще наследие Пирра в истории военного искусства. Нам доводилось уже писать на эту тему. Война с эпирским царем стала толчком к очередному этапу развития римской армии. Организация марша, постройка лагеря, создание тыла, материальное обеспечение деятельности вооруженных сил были поставлены Пирром на самый высокий — для его времени — уровень. Его стратегические уроки, умение находить самое важное место на театре военных действий станут предметом для подражания. А что касается тактического «обхода во времени», умелого использования резервов, то позже этот принцип займет важнейшее место в образе действий Ганнибала.

Военные открытия Пирра усиливало обаяние его имени. Оно быстро обросло массой легенд, преувеличений, стало притягательным и для историков, и для моралистов.

Однако в куда большей степени Пирра помнили на Западе Средиземноморья, чем в эллинистическом мире. В Риме и Карфагене он воспринимался как великий воин, едва не сломивший власть западных наций. Несмотря на вес ехидство Энния, римляне прекрасно понимали, сколь важный период в истории становления их империи был связан с именем эпирского царя.

На востоке же его оценивали в первую очередь сквозь призму многолетней борьбы с Антигонидами, и здесь значение деятельности Пирра не выходило за пределы Балкан.

Может быть, поэтому именно на Востоке оказались забыты его военные уроки и эллинистические армии быстро потеряли тот блеск, который оставил им в наследство Александр Великий.

После смерти Пирра ни один эллинистический царь или полководец не одерживал над римлянами побед, сравнимых с Гераклеей и Аускулом. В итоге эталоном военного дела станет организация римских легионов.

Но это — уже совсем другая история.

АНТИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

(на русском языке)

об эпохе Пирра и о военном деле Греции и Рима времен походов Александра и борьбы диадохов

1. Аполлодор. Полиоркетика. // Греческие полиоркстики. Вегсций. СПб, 1996.

2. Арриан. Поход Александра. СПб, 1993.

3. Афиней. О машинах. // Греческие полиоркетики. Вегеций. СПб, 1996.

4. Вегсций Флавий Ренат. Краткое изложение военного дела. // Греческие полиоркетики. Вегеций. СПб, 1996.

5. Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Т. I–VI. СПб, 1774–1775 (особенно кн. XV1I–XXI).

6. Ливии Тит. История Рима от основания города. Т. I–III. М, 1988–1992 (кн. VIII–X, а также “Периохи”).

7. Орозий Павел. История против язычников. Т. I–II (кн. III–IV).

8. Павсаний. Описание Эллады. Т. I–II. М, 1994 (кн. I–III).

9. Плутарх. Изречения царей и полководцев. // Плутарх. Застольные беседы. Л, 1990.

10. Плутарх Сравнительные жизнеописания. Т. I–III. М, 1961–1964 (особенно жизнеописания Пирра, Александра, Деметрия, Фокиона).

11. Полибий. Всеобщая история. Т. I–III. СПб, 1994–1995 (кн. VI).

12. Полиэн. Стратегемы. СПб, 2001 (особенно кн. IV, VI).

13. Руф Квинт Курций. История Александра Македонского. М., 1993.

14. Флор Луций Анней. Две книги эпитом римской истории обо всех войнах за семьсот лет. Воронеж, 1977 (см. раздел «Тарентинская война»).

15. Фронтин. Стратегемы. СПб, 1996.

16. Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа». // Вестник Древней Истории. 1954, № 2–4,1955, №1.

«Родовое древо» Пирридов с середины IV в. до прекращения династии молосских царей[94]

ПРИЛОЖЕНИЯ

Иоганн Дройзен.

ИСТОРИЯ ЭЛЛИНИЗМА (фрагмент 1-й книги)

ГЛАВА ВТОРАЯ

280–275

Тарент и коалиция италиков. — Победы Рима. — Тарент в переговорах с Пирром. — Победа при Гераклов. — Пирр под Римом. Отступление. — Переговоры. — Второй год войны. — Битва при Аускуле. — Сицилия и Пуны. — Пирр в Сицилии. — Осада Лилибея. — Мятежи. — Отступление Пирра. — Битва при Беневенте. — Возвращение Пирра в Эпир. — Римляне и карфагеняне под Тарентом. — Вся Италия стала римской.

Коалиция, которую народные вожаки в Таренте возбудили против Рима, состояла из самых воинственных племен Италии, из наиболее ожесточенных врагов Римской республики, уже испытавших жестокость римского владычества; в случае неудачной борьбы им следовало опасаться крайне позорной участи, а потому им необходимо было напрячь все силы, принять все возможные предосторожности, приступить к единодушным действиям И в самом деле, если бы все дружно направили свои силы для одновременного удара, то Рим был бы, пожалуй, доведен до крайности.

Захватив в плен римского посла, луканцы, как кажется, открыли враждебные действия. Римляне поспешили ответить за нанесенную их послам обиду и подать помощь фурийцам. После этого восстали также южные города Этрурии с Вольсиниями во главе; к ним присоединились умбры; хотя сеннонские галлы и находились в союзе с Римом, однако от них прибыло много воинов в качестве наемников на помощь союзникам Они двинулись против Арреция и осадили верный римлянам город. Римляне поспешили отправить на выручку претора А. Цециллия Метелла; поэтому надо полагать, что консульские легионы были заняты в других местах. Брутгии и самниты восстали в одно время с луканцами. Вся Италия взялась за оружие Первая гроза разразилась под Аррецием; претор был совершенно разбит; он сам, семеро трибунов и более 13 000 человек лишились жизни. На место Метелла снаряжен был в качестве претора М. Курий. Он отправил посольство к галлам с целью обменять пленных, а в то же время, вероятно, пожаловаться на то, что сенноны помогают врагам Рима, хотя и состоят с ними в союзе. Но, подстрекаемые Бритомаром, отец которого пал в Этрурии, галлы убили послов, изрубили в куски их трупы. Консул Долабелла находился уже на пути (в Этрурию); узнав об этом ужасном убийстве, он оставил в покое этрусков, поспешил форсированными маршами через владения сабинян и пиценов, напал на сеннонскую область, защитники которой находились большею частью в Этрурии. Оставшиеся дома были легко побеждены; римляне пощадили жизнь одних только женщин и детей, с тем чтобы отвести их в неволю; селения были опустошены и выжжены, хлеб в полях уничтожен, решено было навсегда обезлюдить этот край; для присмотра за пустыней на берегу основана была колония Сена. Таким образом племя сеннонов, овладевшее сто лет тому назад Римом, было уничтожено; но еще несколько тысяч вооруженных воинов этого племени, лишившись родины, имущества, жен и детей, были соединены с этрусками. К ним примкнула могучая боевая сила: бойи, северные соседи сеннонской области, также стали опасаться, как бы им самим не подвергнуться участи сеннонов. Все ополчение их поспешило через Апеннины и соединилось с этрусками и сеннонами; эти войска двинулись прямо на Рим; они дошли прямо до Вадимонского озера. Тут навстречу к ним вышло консульское войско и разбило их наголову. Это был бой не на живот, а на смерть: этруски были большею частью перебиты; из бойев спаслись лишь немногие; уцелевшие после битвы сенноны лишили сами себя жизни.

Мы не знаем, что во время этих решительных побед над этрусками и галлами (283) было учинено против врагов на юге; едва ли что-нибудь значительное, так как пришлось напрячь все усилия, чтобы отразить ужасных галлов. На следующий за тем год луканы вместе с бруттиями осадили Фурии. После вадимонского поражения этруски и бойи стали снаряжаться с тем еще более сильным напряжением; из бойев все, даже подростки, отправились на борьбу с римлянами. Против них двинулся консул К. Эмилий Панн, тогда как товарищ его К. Фабриций Лусцин отправился на выручку Фурий

Эмилий дошел навстречу врагам до Популонии: он только что хотел спуститься с высот в долину, как по стаям вылетевших из лесу птиц догадался, что там что-то творится; высланные туда лазутчики донесли, что бойи засели в засаду. Консул обошел их, враги были окружены и разбиты. После этого поражения бойи стали просить мира. Римлянам было теперь невыгодно преследовать их по ту сторону Апеннин на родной их почве; они удовольствовались тем, что лишили этрусков этой подмоги, а потому и согласились на мир. На севере одни лишь этруски были все еще вооружены.

Между тем Фабриций на юге также удачно воевал. Правда, легионы его, как говорят, пали духом, когда им велено было атаковать более сильное войско луканов и бруттиев, стоявших в боевом порядке перед своим укрепленным лагерем. Тут среди римлян появился юный исполин; он схватил штурмовую лестницу, быстро прошел через неприятельские ряды к укреплениям, взобрался на стену и стал зычным голосом сзывать римлян. Они с неистовым пылом бросились на оробевшего неприятеля, 20 000 врагов было убито, 5000 вместе с полководцем Статилием попали в плен. На следующий за тем день, когда раздавались награды, храбрый юноша не явился для получения стенного венца, тут только догадались, что сам бог Марс повел войско к победе; тогда полководец велел отслужить государственное молебствие. Фурии во всяком случае были освобождены от осады; еще много лет спустя после того воздвигнутая благодарными фурийцами статуя Фабриция свидетельствовала об одержанной победе. За этим главным поражением последовали другие победы над луканами, бруттиями, самнитами: много городов было взято и разрушено, много областей разграблено; тут собрана была такая богатая добыча, что граждане на целый год были освобождены от повинностей и в казну поступило четыреста талантов.

Итак, восставшая против Рима сильная коалиция италийских племен была окончательно рассеяна; этруски, правда, были еще вооружены, но лишились помощи галлов; римляне распространили свои владения до Адриатического моря, основали Сену Галльскую; север и юг Италии были разобщены; благодаря удачной кампании Фабриция рушились преграды, отделявшие римскую область от Тарентинского моря; мало того, хотя самниты, луканы и бруттии не совсем еще покорились, однако то и дело повторявшиеся битвы и опустошения сильно истощили их; в Фуриях, наконец, консул оставил гарнизон. Фурии должны были на юге быть тем же, чем была Сена на севере.

Вот до чего дошли дела благодаря Таренту, успехи Рима стали угрожать самой республике. В Тарентинском море под начальством дуумвира К. Корнелия появился уже флот из десяти кораблей; вопреки договорам он обогнул Лакинский мыс, показался даже перед Тарентом и стал на якорь в виду города. Это случилось во время Дионисий; народ собрался тогда в театре, откуда видна была гавань. Можно ли было предположить, чтобы флот прибыл сюда ни с того, ни с сего? Уж не поддерживал ли Рим тайных сношении в городе? Не замышляла ли враждебная демократии партия предать Тарент римлянам, как то же самое случилось во многих других греческих городах и недавно еще в фуриях? Римское предание гласит, будто демагог Филохар воспользовался этим случаем и возбудил народ до крайне рьяного неистовства. Подстрекаемая злобой толпа во хмелю ринулась к гавани на корабли. Не ожидав такого натиска, римский флот пустился было в открытое море; пять судов успели уйти, остальные были окружены, четыре из них потоплены, одно было захвачено. Дуумвир со многими другими моряками утонули, пленные начальники и солдаты были убиты, а гребцы обращены в рабов. Это был возмутительный поступок.

Однако разве появление римского флота не было самым наглым нарушением договоров, дерзким вызовом, грубой манифестацией властолюбивых замыслов против свободного Тарента? Неужели еще ждать, чтобы римляне, засевшие уже в Фуриях, обрушились также и на Тарент? И в самом деле, горожане вправе были реагировать на этот случай, как на враждебные действия, и считать мир с Римом нарушенным. Согласно с этим и стали действовать; в Фурии отправлено было войско; римский гарнизон сдал крепость, выговорив себе свободное отступление; граждане подверглись жестоким карам: признано было изменой с их стороны то, что они, урожденные греки, прибегли за помощью к Риму и тем подали римлянам повод появиться в здешнем море; знатные граждане были изгнаны, город разграблен.

Рим никак не ожидал такого исхода; он разом лишился всех выгод прошлогодней кампании, утратил важную точку опоры в южной Италии, в тылу освободились луканы, самниты и бруттии, а затем предстояло еще вмешательство Тарента в войну. Благодаря обширным средствам этого богатого греческого города озлобленные, жестоко пострадавшие народы исполнились новыми надеждами, а на севере все еще сопротивлялись этруски. Необходимо было во что бы то ни стало удержать Тарент от участия в войне. Несмотря на раздражение в Риме, там не объявили тотчас же войны, а, ограничившись требованием, чтобы тарентинцы возвратили пленных, предоставили изгнанным фурийцам вернуться, возместили нанесенный их городу ущерб, выдали зачинщиков нападения на римские суда. С такими условиями было отправлено посольство, по главе которого стоял Л. Постумий.

Однако тарентинцы и не думали сожалеть о случившемся и не побоялись войны. Послам долгое время не удавалось повторить свои предложения перед народом; поборники за мир в городе всеми силами пытались образумить демос; если бы им удалось это, то роль коноводов кончилась бы и все дело было бы в их руках. Опять, как гласит римское предание, начались праздники, и шрод собрался в театре. Когда появились важные римские послы в тогах с красною обшивкою, то их встретили грубым смехом, и это возобновлялось всякий раз, как только Постумий, произнося речь, плохо изъяснялся по-гречески. Их называли варварами, кричали, чтобы они вышли из собрания. Когда послы вошли в проход, выводивший из оркестра, то какой-то скоморох, Филонил по имени, находясь все еще под хмельком со вчерашней попойки, протиснулся к Постумию и самым мерзким образом загадил его тогу. Народ хохотал и рукоплескал, а Постумий с истинно римской торжественностью сказал Филониду: «Принимаем это знамение, вы даете нам то, чего мы не требовали». Когда же затем, приподняв загаженное платье, он показал его народу и смех и восторженные крики усилились, то он сказал: «Смейтесь, тарентинцы, пока вас на то станет, потом вам долго придется плакать». Затем, когда на него посыпались угрозы, он прибавил: «А чтобы еще более разозлить вас, скажем тут же, что вы потоками крови смоете грязь с этого платья».

Не в столь драматическом виде, но, вероятно, в более согласном с обстоятельствами дела представляется это событие по другим известиям Когда послы были введены в театр, то они, между прочим, подверглись также оскорблению; однако дабы нисколько не отступить от своих инструкций, предписавших им крайнюю умеренность, они ни словом не упомянули о нанесенном позоре, а высказывали только данное им поручение. Во всяком случае, настроение в Таренте было решительно против римлян; послам, в ответ на их предложения, велели тотчас же покинуть город, с чем они и отправились в море.

Послы вернулись в Рим вскоре после того, как Л. Эмилий Барбула и К. Марций Филипп заняли консульскую должность (апрель 281), и сообщили о нанесенном им оскорблении. Постумий показал свою загаженную тогу. Всех охватила жажда мести; однако ввиду затруднительного положения необходимо было избегнуть войны с Тарентом; начать ее сейчас же было бы крайне опасно. Сенат совещался несколько дней сряду; одни были того мнения, что следует отложить войну с Тарентом до тех пор, пока остальные народы или по крайней мере соседние с Тарентом, самниты и луканы, не будут укрощены; другие требовали, чтобы тотчас же и всеми силами напали на Тарент. Наконец решено было, чтобы консул Марций двинулся в Этрурию и чтобы Эмилий в то же время вместо Самния пошел в Тарентинскую область и возобновил там мирные предложения. Если же опять они будут отринуты, то пусть он энергично приступит к военным действиям.

Появление Эмилия в тарентинской области охладило несколько сильную заносчивость пышного города. Возобновление римских предложений послужило поводом к более спокойным обсуждениям. Следовало бы, конечно, начать войну года три-четыре назад, когда коалиция италийских и галльских народов была в полной силе; теперь же, когда сенноны были уничтожены, бойи вынуждены сохранять мир, соседние племена истощены то и дело повторявшимися поражениями, когда непосредственная связь с единственно еще упорно сопротивлявшимися этрусками оказалась невозможной, теперь пришлось бы вести борьбу с иными совсем жертвами и с меньшей надеждою на успех, многие были того мнения, что следует удовлетворить на самом деле довольно умеренные требования римлян.

Само собой разумеется, что пожилые люди и богачи желали поддержать мир. Однако им совершенно справедливо возразили, что выдача граждан, с тем чтобы римляне наказали их, служит свидетельством признания иноземного господства. Тарентинцы убедились наконец, что, согласившись на римские требования, они только до поры до времени будут пользоваться миром, что римлянам надо только выиграть время, вполне подчинить себе соседние племена, а потом, разобщив с ними Тарент, наверняка погубить его, что именно теперь настал крайний срок воспротивиться распространяющемуся владычеству Рима. В таком случае, однако, необходимо повести войну с напряжением всех сил; не следует вооружать народ и выводить его на борьбу; город должен нанять известного полководца с войсками и поручить ему ведение войны. Наиболее пригодным для этого казался Пирр; он между эллинами слыл за самого храброго и удачливого военачальника; как раз в это время царь ничем не был занят. Однако всем было известно, что Пирр не только вел борьбу из-за обладания Македонией, но некогда готовился даже напасть на запад с завоевательной целью. Вызвав этого могучего, властолюбивого царя, следовало опасаться, как бы он не воспользовался случаем основать для себя царство в Италии: в этом случае независимость Тарента окончательно рушилась. На совещаниях эти опасения высказывались «рассудительными» людьми, но партия, желавшая войны, заглушила их, и они покинули собрание.

Один их них, а именно Метон, если можно верить этому известию, в день окончательного голосования сделал попытку убедить сограждан, которая даст понятие о развращенном состоянии тарентинского народа. Он словно во хмелю, окруженный собутыльниками, с флейтисткой впереди, сам увенчанный и с факелом в руке, как бы прямо с ночной оргии, явился в театр, где собрались для совещания; его приняли восторженными криками: пусть он выйдет на середину и пропоет под звуки флейты. Когда затем все стихло, он произнес «Вы, граждане Тарента, не будете, конечно, препятствовать тому, кто любит покутить и пображничать, пока он на это способен; будьте же рассудительны и поступайте всегда так; берегитесь! Не так будет, когда вы примете царя и гарнизон в город; в таком случае вы все будете рабами». Слова его произвели сильное впечатление, по собранию прошел ропот: Метон сказал правду. Его заставили говорить далее; притворяясь хмельным, он стал пересчитывать все невзгоды, какие причинит им война. Надо уже было опасаться народного решения; если не призовут царя, то мир с Римом был неизбежен; в таком случае следовало выдать Филохара и его пособников; надо было как можно скорее предупредить перемену в настроении собрания. Противники мира стали упрекать народ в том, что он позволяет пьянице насмехаться над собою; они схватили Метопа с товарищами и вывели их вон. Затем стали собирать голоса и народ решил вызвать царя. Тарентинцы тотчас же отправили в Эпир, помимо своих собственных, послов из других греческих городов; один только Регий присоединился к римлянам. Разве союз италиков еще не существовал? Не служило ли его существование оправданием упомянутого выше захвата Фурий тарентинцами?

Теперь, конечно, должна была возникнуть мысль, что греческое племя в Италии вступает в борьбу с римскими варварами; греки освоились уже с идеей о троянском происхождении Рима, а Пирр как потомок Ахилла,был, казалось, более всякого другого призван на новую троянскую войну. Всем этим, по крайней мере, можно было воспользоваться как добрым предзнаменованием и темой для восторженных речей. Помимо соединенных греков и продолжавших все еще воевать бруттиев, луканов, самнитов к союзу примкнули также мессапии и салентины, которых в то время по крайней мере считали полугреками. Добившись столь обширной коалиции, послы едва ли преувеличили, заявив Пирру, что в Италии можно набрать 20 000 человек конницы и 350 000 пехоты; дело, как и говорили они, стало лишь за знаменитым и искусным полководцем

Обратимся к Эпиру. Несколько лет тому назад Пирр в союзе с царями Фракии, Азии, Египта победил царя Деметрия, завладел Македонией и Фессалией; вскоре затем Лисимах отнял у него эти завоевания. Но возник уже известный разлад между Лисимахом и сирийским Селевком, дошедший по смерти Птолемея I (283) до явной вражды. Пирр, конечно, был союзником Селевка; неизвестно, совершил ли он при вторжении последнего в Малую Азию соответственное нападение на Фессалию. Летом 281 года Лисимах готовился к битве при Куропедии. Посольство италиков прибыло к Пирру, вероятно, прежде этого сражения. По одной заметке видно, что сначала он отринул их предложения; ему никак нельзя было покинуть Эпир, пока война в Азии не была еще решена. А тем временем консул Эмилий рьяно приступил к враждебным действиям; он опустошал селения. Тарентинцы отважились вступить с ним в бой, но были разбиты. Консул беспрепятственно разорял и грабил край, взяв несколько укрепленных мест. В то же время, как кажется, другие римские войска поражали самнитов и луканов; впрочем, в Риме не слишком надеялись на быстрый успех. А консул между тем продолжал опустошать край, отовсюду забирал с собой добычу и пленных; но с последними он обращался сверх ожидания кротко, знатных особ отпускал даже без выкупа; казалось, он все еще пытается демонстрацией силы и великодушия побудить город к миру. Эти меры подействовали; тарентинцы назначили уже Агиса, известного друга римлян, стратегом с неограниченной властью. Тут из Эпира прибыли благоприятные вести и помощь.

Селевк одержал победу при Куропедии; везде в горах восстали его сторонники; уступив азиатские земли своему сыну Антиоху, он сам изъявил желание принять царский венец своей родины, Македонии; тогда Македония с полным доверием предалась старому герою. Пирру поэтому нечего уже было надеяться вновь завоевать ее, на востоке занять положение, отвечающее его жажде деятельности и славе; ему надлежало искать нового поприща для своих войск. Война в Италии пришлась как нельзя более кстати. Туда влекла его память Александра Молосского; там он, потомок Ахилла, являлся защитником эллинизма против варваров, против потомков Илиона. Все эллины сочувственно отзовутся на эту войну. Там он встретится в римлянами, храбрость и воинская слава которых были известны настолько, что с ними стоило помериться. Когда он одолеет Италию, то на его долю выпадет благодатная Сицилия, а с Сицилией заодно и известный пунический план Агафокла — легкая победа над Карфагеном, владычество в дальней Ливии. Эти великие надежды, это господство на западе казались ему богатым вознаграждением за несбывшиеся ожидания на востоке.

Итак, он согласился на призыв тарентинцев; однако царь хотел явиться туда не только в качестве полководца без своих войск, как предлагало первое посольство. По нужде тарентинцы охотно согласились на тс условия, какие предъявил Пирр. С целью обеспечить за собою успех, ему предоставлялось именно привести с собою столько войск, сколько он сочтет необходимым: Тарент со своей стороны обязался прислать суда для переправы, назначил его стратегом с неограниченною властью и должен был принять в городе эпирский гарнизон. Наконец было выговорено, чтобы царь оставался в Италии лишь до тех пор, пока это окажется необходимым; такое условие присоединили с целью устранить всякие опасения относительно автономии республики. С этими вестями Пирр отправил в Тарент фессалийца Кинея вместе с некоторыми из прибывших к нему послов, удержав остальных при себе, как бы для того, чтобы воспользоваться их содействием при дальнейших снаряжениях, на самом же деле с целью заручиться ими в качестве заложников ввиду исполнения данных тарентинцами условий.

С прибытием Кинея в Тарент исчезли всякие опасения, всякое побуждение к миру. Агиса лишили стратегии, на его место назначили одного из послов. Милон и 3000 эпиротов также уже прибыли, им поручена была цитадель, они заняли стены города. Тарентинцы рады были избавиться от тягостной сторожевой службы и охотно снабжали чужеземные войска припасами. Настала зима; простояв до сих пор лагерем в Ауканий, римский полководец решился отступить оттуда и расположиться на зимовку в Апулии. Дорога туда шла вдоль берега, неподалеку от западной окраины города. Неприятель прежде уже занял высоты, а флот в то же время стал на якоре вдоль берега, с тем чтобы метательными машинами обстреливать обремененные добычею колонны римского войска. Эмилию, как казалось, предстояло либо подвергнуть свое войско страшному избиению, либо покинуть богатую добычу и стороною пробиться через горы. Он двинулся вперед, разместив однако пленных так, чтобы они прежде всех других подверглись вражеским выстрелам. Вследствие этого неприятельские вожди не решились стрелять из орудий, и Эмилий без помехи прошел на зимние квартиры.

В течение этой зимы, пока Пирр занят был приготовлениями к кампании наступившего года, неожиданно возникли сильные смуты в восточных делах, чрезвычайно повлиявшие на происходящее. Престарелый Селевк, только что перебравшись в Европу, с тем чтобы вступить во владение царством Лисимаха, был умерщвлен. Убийцей был Птолемей Керавн; он вынужден был уступить наследие Египта младшему брату и надеялся посредством такого позорного поступка вознаградить себя венцом Фракии и Македонии. Фракия тотчас же охотно перешла к нему, на Македонию же заявил свои права Антигон, а Антиох подходил уже с целью отомстить за отца, тогда как Птолемей Филадельф охотно поддерживал новые приобретения брата, лишь бы обеспечить за собой Египет.

Отношения были натянуты в высшей степени; все зависело от того, на что решится Пирр. Случай овладеть Македонией благоприятствовал ему теперь, конечно, более чем когда-либо; он отнюдь не думал себя связывать данными Таренту обязательствами; судя по единственной сохранившейся заметке, Пирр готовился к борьбе с Птолемеем. Однако какую выгоду извлек бы Антигон, если бы был побежден Пирром? Да и Антиоху также желательно было по возможности удалить отважного, войнолюбивого царя от восточных дел; Птолемею, наконец, во что бы то ни стало следовало избавиться от этого крайне опасного противника. Самые разнородные интересы соединились для того, чтобы способствовать походу Пирра в Италию. Сам царь наконец убедился, что его надежды на успех в соседней стране невелики; несколько лет тому назад ему уже пришлось испытать гордое отвращение македонян; и что значило овладение истощенной столькими войнами и внутренними переворотами Македонии в сравнении с теми надеждами на западе, в сравнении с богатыми греческими городами в Италии, с Сицилией, Сардинией, Карфагеном, в сравнении со славой одержанной над Римом победы. А потому Пирр и заключил с заинтересованными державами договоры на самых выгодных условиях; Антиох выдал субсидии на войну, Антигон снабдил для переезда в Италию кораблями, Птолемей Керавн обязался предоставить царю на два года 50 слонов, 4000 всадников и 5000 пехотинцев, выдал за него свою дочь, взял на себя гарантию эпирского царства на время отсутствия Пирра.

Эти переговоры и все приготовления были закончены прежде наступления весны 280 г. Не Додонское прорицалище, а скорее собственное сознание своих сил и отборное войско — вот что придало царю уверенность в успехе. Тарентинские корабли прибыли; Пирр поспешил в Италию. Управление царством он поручил своему молодому сыну Птолемею. Не переждав поры весенних бурь, он вышел с войском в море; с ним были 20 000 человек пехоты, 2000 лучников, 500 пращников, 3000 всадников, 20 слонов. Северный ураган настиг флот среди Ионического моря и рассеял его; большая часть судов потерпела крушение на подводных камнях и на мелях, одному только царскому кораблю с большим трудом удалось приблизиться к итальянскому берегу; но высадиться не было никакой возможности; ветер переменился и грозил совсем отнести корабль; тут наступила еще ночь; крайне опасно было вновь подвергнуться бурным волнам и урагану. Пирр кинулся в морс и пустился вплавь к берегу, это был крайне отчаянный поступок; ужасною силой буруна его то и дело отбивало от берега; наконец утром на рассвете ветер и море улеглись, и изнуренный царь волною был выброшен на берег Мессании. Здесь его встретили с радушием. Понемногу стали собираться некоторые из спасшихся кораблей и высадили 2000 человек пехоты, несколько всадников, двух слонов. Пирр поспешил с ними в Тарент; Киней вышел к нему навстречу с 3000 высланных вперед эпирцев; царь при восторженных кликах народа вошел в город Он хотел лишь выждать прибытие унесенных бурей судов, а потом ревностно приняться за дело.

Появление Пирра в Италии произвело там, конечно, чрезвычайное впечатление и придало союзникам уверенность в успехе. Их неудачи происходили оттого, что они, с той поры как восстали, в течение шести лет воевали без связи, разобщенные римскими легионами, колониями и гарнизонами. Теперь же на бой вышел величайший полководец эпохи, преемник того македонского военного искусства, благодаря которому завоеван был мир, с небольшим, правда, но превосходным войском, с громадными животными из Индии; под его знаменем готовы были сплотиться вся ненависть к Риму, вся ярость порабощенных, истерзанных народов и городов Италии. Рим тщетно пытался понудить Тарент к миру, успокоить Этрурию, покорить Самими. Консул Марний Филипп победил, правда, этрусков; однако вольски и вольсинии все еще сопротивлялись, с той поры как прибыл Пирр, с новыми надеждами. Самниты не покидали еще оружия; на апулийцев нельзя было более рассчитывать. Грозная тревога подступала уже к самому Риму, многим городам навязано было ограниченное гражданское право, обидное протекторство. Озлобление усиливалось вследствие тех средств, к каким прибегали для большей верности: из-за размещения гарнизонов в ненадежных местах, денежных взысканий со знатнейших жителей, требования заложников. К городам, заложники которых отведены были в Рим, принадлежал Пренесте; во вторую самнитскую войну он пытался было отпасть. Поскольку древний оракул предрек, что пренестинцы будут владеть казной Рима, римляне отвели пренестинских сенаторов в казначейство и впоследствии умертвили их там.

Все перечисленные меры служили лишь делу победы; напряглись все силы, лишь бы добиться ее. Удивительно, как Рим после столь продолжительных и кровопролитных войн (они с небольшими перерывами длились в течение пятидесяти лет) в состоянии был в таких обширных размерах снарядить новые войска Не считая гарнизонов в самнитских городах, два легиона с консулом Корунканием двинулись в Этрурию, два другие посланы были под начальством прошлогоднего консула А. Эмилия против самнитов, с тем, чтобы воспрепятствовать их соединению с Пирром и поддержать для консула П. Левина с его двумя легионами и союзниками открытый путь в Луканию, а сверх тою два легиона остались под Римом в резерве.

Прежде всего надлежало сразиться с самым опасным врагом, с Пирром, быстрым и решительным натиском предупредить его, прежде чем он успеет подкрепить себя отрядами союзников; удалить войну по возможности от Рима. Сначала позаботились о том, чтобы по всем формальностям римского устава объявить Пирру войну, отыскали какого-то эпиротского перебежчика и заставили его купить себе участок земли, что и было признано эпирской областью; в эту «неприятельскую страну» фециал метнул окровавленное копье. Теперь война была объявлена, и Левин поспешил в Луканию. Царь еще не выступил в поход; Левин без помехи опустошал Луканию, разоряя тамошнее население и предостерегая тем всех других относительно ожидающей их участи. Важно было и то, что Регий, опасаясь как Пирра, так и Карфагена, потребовал римский гарнизон; консул послал туда Деция Вибеллия с 4000 человек кампанского легиона; благодаря этому сношение с Сицилией оказалось во власти римлян. При посредстве Регия и Локр, тоже занятых римским отрядом, бреттийцы в тылу содержались в страхе Консул двинулся по дороге в Тарент.

Лишь только подошли к Таренту рассеянные бурей корабли с уцелевшими остатками эпиротского войска, как царь Пирр приступил к своим военным распоряжениям. Граждане были крайне недовольны уже тем, что у них расположились постоем царские войска; возникало немало жалоб по поводу насилия, которому подвергались женщины и мальчики. Потом последовал набор тарентинских граждан, с тем чтобы пополнить причиненные кораблекрушением пробелы и вместе — заручиться залогом верности остальных граждан. Когда невоинственная молодежь стала спасаться бегством, то ворота были заперты; сверх того запрещены были веселые сисситии, занятия в гимнасиях и гуляния, все граждане призывались к оружию и обучались, наборы продолжались со всей строгостью, а с закрытием театра прекратились также и народные собрания. Тут-то и оправдались все давно предсказанные ужасы; свободный народ стал рабом того, кого он за свои деньги подрядил на войну; после этого стали сильно раскаиваться в том, что призвали его, что не согласились на выгодный мир с Эмилием. Пирр отчасти устранил самых влиятельных граждан, которые могли бы стать во главе недовольных, отчасти отослал их под разными предлогами в Эпир. Один только Аристарх, имевший наибольшее влияние на жителей, был всячески отличаем царем; когда же он все-таки надолжал пользоваться доверием граждан, то царь и его также отправил и Эпир; Аристарх бежал и поспешил в Рим. Вот каково было положение Пирра в Таренте. С презрением смотрел он на этих граждан, на этих республиканцев; их недоверие, их малодушная робость, коварная, подозрительная спесь этих богатых фабрикантов и торгашей тормозили его на каждом шагу. Римское войско форсированными маршами подступало уже к Сирису, а из италийских союзников, обещавших доставить значительное ополчение, никто еще не явился. Пирр счел позорным оставаться еще долее в Таренте, это было бы закатом его славы; на родине царь прослыл орлом; так смело налетал он бывало на врага; а тут наводивший на всех страх неприятель сам шел на него; этот Тарент как бы понудил его изменить своему собственному праву, поставил его с самого начала в ложное положение Он повел войска к Гераклее, однако старался промешкать, пока не подойдут союзники. Царь послал к Левину следующее предложение; он в качестве третейского судьи готов выслушать жалобы римлян на Тарент и решить дело по справедливости. Консул возразил па это: Пирру самому еще следует прежде всего ответить за то, что он пришел в Италию; теперь не до переговоров, дело их решит один только бог Марс Римляне между тем подошли к Сирису и расположились станом. Захваченных неприятельских лазутчиков консул велел проводить в лагерь по рядам своих воинов: если же из эпиротов еще кто-нибудь пожелает взглянуть на его войска, то пусть они приходят, затем он отпустил их.

Пирр расположился на левой стороне реки; он проскакал вверх по берегу; с изумлением смотрел он на лагерь римлян; это были отнюдь не варвары. В виду такого врага необходимо было прибегнуть к предосторожности. Царь все еще выжидал, когда подойдут союзники, а между тем враг в неприятельском крае скоро, пожалуй, подвергнется лишениям; Пирр поэтому избегал битвы. Но самому консулу хотелось заставить его сразиться; для того чтобы подавить в людях страх, наводимый именем Пирра, фалангами, слонами, лучше всего, казалось, атаковать самого врага Река разделяла оба войска Близость одного из неприятельских отрядов препятствовала пехоте переправиться, а потому консул велел своей коннице перейти реку далее вверх по течению и напасть в тыл сказанному отряду. Последний отступил, и римская пехота тотчас же стала переправляться вброд через оставленное без защиты место реки. Царь поспешил двинуть свое войско в боевом порядке со слонами впереди; во главе своих 3000 всадников он ринулся к броду — неприятель по сю сторону уже овладел им. Пирр грянул на римскую конницу, наступавшую сомкнутыми рядами; он сам поскакал вперед и начал кровавую сечу, то и дело врываясь в самую рьяную свалку, руководя в то же время с величайшею осмотрительностью движением своих войск. Один из вражеских всадников на вороном коне, давно уже порываясь к царю, достиг его наконец, пронзил лошадь, и когда вместе с нею Пирр пал наземь, то сам всадник был так же повергнут и пронзен. Однако, увидев павшего царя, часть конницы оградила его полукругом.

Пирр по совету друзей наскоро променял блестящие свои доспехи на более простые Мегакла, и пока последний, носясь по рядам словно царь, вновь возбуждал там ужас, а тут мужество, он сам стал во главе фаланг. Они всею гигантскою мощью ударили на врага; однако когорты выдержали напор, а потом и сами пошли в атаку, но были отражены сомкнутыми фалангами. Пока таким образом воюющие семь раз попеременно то нападали, то отступали, Мегакл служил целью все повторявшихся выстрелов и наконец был поражен насмерть и лишен царских доспехов; их ликуя пронесли по римским рядам: Пирр пал! Открыв свое лицо, проскакав по рядам, заговорив с солдатами, царь едва успел ободрить своих пораженных ужасом воинов, как римская конница двинулась уже, с тем чтобы поддержать новую атаку легионов. Теперь наконец Пирр велел вывести в бой слонов; ввиду свирепости и рева впервые оказавшихся чудовищ люди и лошади с неистовым ужасом обратились в бегство; фессалийские всадники ринулись вслед за ними, мстя за позор первой стычки. Римская конница в своем бегстве увлекла за собою также легионы; началось ужасное побоище; никто, вероятно, не уцелел бы, если бы одно из раненых животных не обратилось вспять и своим ревом не расстроило остальных, так что дальнейшее преследование оказалось невозможным. Левин потерпел решительное поражение; он вынужден был покинуть свой лагерь; остатки его рассеянного войска бежали в Апулию. Там обширная римская Венузия служила убежищем разбитым отрядам и дала им возможность соединиться с армией Эмилия и Самнии. А до той поры консул вынужден был занять позицию, которую в случае крайности можно было отстоять. Пирр одержал победу, но с большим трудом, с тяжкими жертвами; лучшие воины его, около 3000 человек, способнейшие из его начальников, пали. Он недаром говорил поздравлявшим его: «Еще одна такая победа, и мне придется одному вернуться в Эпир». Италики и без того уже боялись имени римлян, а в этой битве царь постиг всю железную крепость их боевого строя и их дисциплины. Посетив на другой день поле битвы и обозрев ряды павших, он не нашел ни одного римлянина, который лежал бы, обратившись тылом к врагу. «С такими солдатами, — воскликнул он, — мир был бы мой, и он принадлежал бы римлянам, если бы я был их полководцем». Поистине, это был совсем иной народ, не то что на востоке; такого мужества не было ни у греческих наемников, ни у надменных македонян. Когда он по обычаю македонских военачальников предложил пленникам поступить к нему на службу, то ни один из них не согласился; он уважил их и оставил без оков. Царь велел похоронить павших римлян со всеми почестями; их насчитывалось до 7000.

Вот какой решительной победой Пирр открыл свою кампанию; он оправдал возбужденные его именем великие ожидания; робевшие доселе враги Рима охотно восстали теперь, с тем чтобы вести борьбу под начальством победоносного полководца. Царь упрекнул их за то, что они не явились ранее и сами не помогли отвоевать добычу, часть которой он уделил им, но в таких выражениях, что это привлекло к нему сердца италиков. Города Южной Италии сдались ему. Локры выдали Пирру римский гарнизон. Вождь кампанского легиона тот же умысел приписывал Регию; он предъявил письма, по которым жители предложили открыть ворота, если Пирр пришлет к ним 5000 воинов; город был передан солдатам на разграбление, мужчин перебили, женщин и детей продали в рабство; Регием овладели словно завоеванным городом; злодеев подстегнул пример их кампанских одноплеменников, мамертинпев в Мессане. После этого насильственного поступка римляне лишились последнего укрепленного места на юге. Пирр мог без помехи двинуться далее, и где бы он ни проходил, везде страна и народ покорялись ему. Он шел на север, как кажется, дорогой близ морского берега. Царь собирался по возможности скорее подойти к Риму, частью для того, чтобы своим появлением побудить отпасть также других союзников и подданных Рима, вместе с тем сократить его боевые средства и в той же мере увеличить свои; частью с тем, чтобы вступить в непосредственную связь с Этрурией. Там известные два города все еще поддерживали борьбу, а появление Пирра, как он полагал, возымеет, вероятно, последствием всеобщее восстание остальных, которые лишь год тому назад заключили мир; в таком случае римлянам не оставалось бы ничего более, как просить мира на каких угодно условиях.

Как мало понимал он еще этих римлян, которым удивлялся. Скорбная весть о Гераклее не лишила их мужества, напротив, она лишь возбудила в них весь избыток нравственной энергии, каковой ни один народ никогда не обладал уже в более высокой степени. Сенаторы, конечно, ревностно совещались, но отнюдь не о мире. «Не римляне, — сказал К. Фабриций, спаситель Фурий, — побеждены, а Левин». Консула однако не сменили; решились послать ему свежие войска. Не лишив его своего доверия, сенат восстановил этим также всеобщее доверие к нему. Решено было снарядить два новых легиона; их предполагалось собрать не рекрутским набором, я из добровольцев. Когда герольд стал вызывать охотников, готовых жертвовать жизнью за отчизну, то народ стал записываться гурьбой. Новые войска немедля отправились в Капую. Город привели в оборонительное состояние; пуще всего пытались высвободить легионы в Этрурии; Вольском и Вольсинию были предложены, без сомнения, самые выгодные условия; необходимо было согласиться на уступки, так чтобы их не соблазняли более ни союз с Пирром, ни возможные от того успехи. Благодаря этому консул Корунканий мог вернуться для обороны города. Все, оказавшиеся на берегах Тибра, были вооружены для встречи царя. Он и в самом деле подходил уже к Капуе. Левин между тем перешел с апулийской границы на север, опередив его; он присоединил к себе два новых легиона и занял Капую. Царь во главе своих войск и соединенных с ним теперь союзных ратей атаковал город, однако не мог взять его. Он напал на Неаполь, но также безуспешно. Пирр не знал еще о заключенном с этрусками мире; он спешил и с ними также войти в непосредственные отношения. Царь прошел но Кампании, опустошая и разоряя край. Минуя путь через Террацину, которую Ленин прикрывал из Капуи, он по латинской дороге направился в страну герников. Поля по берегам Лириса были опустошены и разграблены, Фрегеллы взяты приступом и разрушены. Пирр находился в тех местах, которые двадцать пять лет тому назад за ужасное сопротивление Риму поплатились такою же ужасное карою; тогда расторгнуты были их исконные общины, уничтожено было их политическое существование; они поэтому приветствовали царя как избавителя от позорнейшего рабства. Не подлежит, конечно, сомнению, что все это совершилось таким образом: он вступил в Анагнию; римлянам, по-видимому, не удалось при посредстве гарнизонов и заложников отнять у него мелкие города, лежавшие между Анагнией и Фрегеллами. Он двинулся к Пренесте; сенаторы этого города лишь за несколько месяцев тому назад отведены были в Рим и умерщвлены в казначействе. Цитадель города считалась недоступной, но она сдалась царю. Войска его двинулись уже за город; перед ними раскинулась равнина, а там, менее нежели в четырех милях перед ними, показались холмы Рима. Тут положен был предел греческому оружию.

Пирра известили о том, что этруски заключили мир и что консул Корунканий со своими легионами стоит в Риме. Решиться ли ему на битву у ворот города? Если ему удастся победить, то городские стены все-таки послужат оградою врагу, потом на выручку подойдет еще Левин со всеми предкреплениями, какие успеет присоединить к себе в древних верных местностях по Аппиевой дороге. Пирр сознавал, что ему не справиться с двойным натиском, с отчаянной борьбой таких врагов, с какими он успел ознакомиться на берегах Сириса; если ему не удастся победить, то для него все пропало. А может быть, подходя к Риму, он уже вступил в переговоры; сенат без сомнения отверг их. Не засесть ли Пирру в тех горных местах и, осаждая менее значительные города, не завладеть ли еще большим пространством? В этом виделось мало проку, а остаться здесь долее было бы в высшей степени опасно: местность была опустошена; она не могла долгое время кормить войско, за которым тащилось множество пленных; эпироты утомились от бесплодных переходов и были крайне недовольны; они не щадили даже имущества союзников; дальнейшее пребывание в крае угрожало разладом, даже отпадением, и вследствие возраставшего оскудения добычи нарушалась сама дисциплина в разноплеменном войске. Царь в это время находился между легионами в Риме и в Кампании; мало того, в крайнем случае к ним могли присоединиться еще войска из Самнии, и тогда Пирр внутри Италии был бы отрезан как от юга, так и от моря.

Царь поневоле решился отступить. В таком случае, конечно, граждан Пренесте, Анагнии, герников, всех друзей пришлось предоставить мести Рима; несмотря на отчаянное их положение Пирр, не мог отменить свое решение. Он провел свое обремененное добычею войско назад в Кампанию той же дорогой, по которой пришел. Слоны были уже отправлены вперед, То, что Корунканий со своими легионами шел вслед за ним по кратчайшей Аппиевой дороге и оттуда то и дело тревожил его войска, понятно само собою, хотя авторы и умалчивают об этом.

Когда царь вступил в кампанскую равнину, то увидел, что Корунканий соединился уже с Левином. «Уж не с гидрой ли мы воюем!» — воскликнул Пирр. Он выстроил войско в боевой порядок, велел, как гласит предание, поднять бранный клик и ударять копьями о шиты; трубные звуки и рев слонов вторили этому вызову на бой. Однако римляне отзывались еще более громким, более отважным боевым кликом, и царь счел за лучшее уклониться от битвы со своими за свою добычу опасавшимися воинами; распустили слух, будто жертвы не благоприятствовали. Труднее понять, отчего Левин без помехи пропустил его мимо себя; одно только ужасное воспоминание о гераклейской битве и справедливое опасение в виду соединенных с тех пор с Пирром италиков могло побудить его к такой крайней осторожности. Пирр беспрепятственно двинулся далее и расположился в Кампании на зимние квартиры. Пока воины царя по обычаю родного края прогуливали там свою богатую добычу, в то же время сенат велел разбитым при Сирисе легионам в наказание расположиться станом под Ферептином, прозимовать в палатках и не ожидать никакой помощи, пока они не овладеют городом. Вновь навербованные два легиона остались, вероятно, в Капуе.

Время зимовки прошло в переговорах. Хотя они известны всему свету, однако в отношении подробностей, взаимных условий, хронологии многое остается еще под сомнением. Это были посольства Фабриция и Кинея. О важнейших затруднениях упомянем в примечаниях: самая суть крайне разукрашенных преданий сводится к следующему.

Пирр в эту кампанию захватил много римских военнопленных, частью в битве при Гераклее, частью гарнизоны городов, взятых приступом, вроде Фрегелл, или добровольно сдавшихся, вроде Локр. Сенат решился вступить с Пирром в переговоры касательно обмена или выкупа; для этого он избрал К. Фабриция, спасителя Фурий, П. Корнелия Долабеллу, победителя сеннонов, и К. Эмилия Панна, усмирителя бойев, все консульских сановников, достойных представителей римского имени перед греческим царем. Пирр принял их в Таренте со всеми почестями. Это послание он счел желанием римлян сблизиться с ним и надеялся получить предложения о мире. Однако послам предписано было только переговорить касательно пленных. Пирр совещался со своими доверенными лицами; по свойственному ему нраву он, очевидно, хотел бы отнестись с царским великодушием к народу, которому удивлялся; вместе с тем в эту первую кампанию ему пришлось убедиться, что Рим нельзя уничтожить подобно греческим республикам, ни захватить врасплох, и что было бы выгоднее заключить по возможности скорее мир, чем продлить войну.

Милон был иного мнения; он считал, что не следовало ни возвращать пленных, ни заключать мир; римляне уже почти побеждены, необходимо завершить триумфом удачно начатую борьбу. Он утверждал, что италийские войска, исполненные ненависти и злобы и испытанные боевыми трудами, соединившись с той армией, которая одна одержала победу при Гераклее, и с эллинским военным искусством неминуемо уничтожат римлян.

Иначе судил фессалиец Киней. Он и в Эпире уже был против похода в Италию; в нем, как кажется, с глубоким знанием людей сливалась высокая гуманность эллинского образования. Он советовал возвратить пленных, для того чтобы проявить великодушие победителя и вместе с тем воспользоваться средством повлиять таким путем на настроения римского народа: главной целью должен заключить мир. Относительно решения царя известия противоречат друг другу. Это посольство вообще служило предметом самых разнообразных вымыслов и преданий, средоточием которых являлось достойное удивления великодушие Фабриция. Частью из уважения к нему, частью следуя разумному совету Кинея и влечению собственного, исполненного удивления, чувства, Пирр, как говорят, выдал всех пленных, или по крайней мере отпустил их в Рим отпраздновать сатурналии.

Во всяком случае можно признать вполне достоверным, что он отпустил их именно с целью подготовить таким образом мирные переговоры. Сохранилось одно, хотя единичное известие, которое однако еще более освещает эти отношения. Карфагенский полководец Магон, как говорят, пристал к Остии с флотом в 120 судов и передал сенату. «Карфаген сожалеет о том, что чужеземный царь начал войну с Римом, и потому прислал его с целью предложить иностранную помощь против иностранных врагов». Сенат с величайшею благодарностью отказался от помощи; после чего Магон обратился к Пирру, с тем чтобы выведать его замыслы относительно Сицилии; однако, сказано далее, в это время прибыли римские послы, и Фабриций предложил мир, для заключения которого Киней был послан в Рим.

Понятно, что пуническая политика была встревожена появлением Пирра в Италии: если царь перейдет с войском в Сицилию, то опасности Агафоклова периода усилятся в высшей степени. Оттого-то граждане порабощенного римским легионом Регия при появлении Пирра и стали опасаться, как бы Карфаген не завладел их городом, господствующим над переправой на остров; вот причина блистательной, предлагаемой римлянам помощи: следовало во что бы то ни стало удержать царя в Италии. Однако понятно также, что Рим весьма осторожно отнесся к этому пуническому вмешательству, дело в том, что все еще существовали договоры, в силу которых пунам предоставлялось из завоеванных ими городов Италии, но не подчиненных Риму, вывозить с собою жителей и их имущества. Если теперь карфагеняне явятся пособниками Рима, то они, как легко предвидеть, попытаются утвердиться на италийском побережье; Рим же, господствуя над Италией, должен был избегать всяких отношений, которые сулили ему одну только поддержку. Сенат и ответил в этом смысле: «Народ предпринимает обыкновенно лишь такие войны, которые он в состоянии вести собственными средствами». Понятно, что после этого отказа пунический полководец пытался вступить в непосредственные сношения с Пирром, с тем чтобы узнать о его замыслах. В это самое время Сиракузы были побеждены пунами, и сицилийцы в одном только Пирре чаяли свое спасение. А потому царь и поспешил заключить мир.

Киней был послан в Рим; ему пришлось теперь попытать в Риме столь часто высказанное им искусство убеждать: недаром Пирр сказал про него, что он своими речами завоевал больше городов, нежели сам царь своим мечом. Киней взял с собой богатые подарки, в особенности драгоценные украшения для женщин. Расположение граждан было уже частью подготовлено благодаря возвратившимся без выкупа пленным. Война сильно тяготела над Римом; много общественных и арендованных земель досталось во власть неприятелю, много их подверглось ужасному опустошению; налоги были крайне обременительны. Более того, завоеванные продолжительными войнами области отпали чуть ли не вплоть до самого города; а до сих пор не приходилось еще меряться силами с соединенными силами греков и италиков; впоследствии война должна быть еще ужаснее, нежели в первый год. Вот в каком виде Киней застал настроение в Риме. «На другой день после своего приезда приветствовал он всех сенаторов и всадников по их именам; он навестил их дома; расположил их к себе многими речами, иных, вероятно, своими подарками. Наконец его повели в сенат: в произнесенной торжественной речи он прежде всего высказал удивление своего царя к Риму и его желание вступить в дружеские связи с достойным народом. Касательно предложенных условий не сохранилось никаких достоверных сведений. Затем в сенате несколько дней кряду совещались о предложениях, все неоспоримо склонялись в пользу соглашения. Тут наконец явился Аппий Клавдий, с тем чтобы сказать последнее слово.

Этот старый патриций в былое время с упорной настойчивостью поддерживал величие своего сословия и государства; теперь он одряхлел, ослеп, изнемог и давно уже удалился от существенных дел; но весть о предложении Кинея, о шаткости сенаторов побудила его еще раз поднять свой могучий голос Слуги пронесли Аппия на носилках через форум, сыновья и зятья встретили его у входа в курию; поддерживаемый ими, он, словно римский Чатем, вошел в благоговейно молчавшее собрание. Мощными укоряющими словами он увлек колебавшихся, напомнив им о величине их задачи, о гордом сознании долга. Сенат решил: если Пирр хочет быть другом и союзником римлян, то пусть он покинет сперва Италию, а потом пришлет послов; пока он находится на италийской почве, до тех пор не перестанут с ним воевать до последнего живота. Киней должен был тотчас же покинуть город; и он оставил его, исполненный удивления» «Сам город подобен храму, а сенат — собранию царей». Возвращенные пленники, по указу сената, преданы были позору, так как они сдались с оружием в руках; всадников разжаловали в легионеры, а легионеров в пращники; им велено было стоять на биваках вне лагеря; они могли избавиться от кары лишь тогда, когда захватят добычу двух врагов. Набраны были новые легионы; все охотно шли на службу, в новое консульство помимо П. Сульпиция Саверриона назначен был П. Деций Мус, отец которого пожертвовал собой при Сентине, а дед у Везувия.

Когда предложения были отвергнуты, то Пирр также стал готовиться к новой кампании. Подошли ли к нему новые отряды с родины? В конце истекшего года галаты совершили свое черное нашествие на Македонию, причем убили царя Птолемея; несколько месяцев кряду опустошали они покинутый властителем край. Эпироты сменили неспособного спасти страну брата Керавна, а потом также племянника Кассандра, пока наконец не принял начальства энергичный Сосфен и не изгнал варваров. Однако с наступлением весны возобновились ужасные набеги; в Эпире также опасались нашествия, и край нельзя было лишить защитников, в особенности если подтверждается известие, что волнения возникли в среде самих молоссов Тем обильнее был зато набор между храбрыми италиками. Ввиду этого сам Пирр изменил свою прежнюю тактику; он в своей боевой линии к фаланге в центре присовокупил когорты по флангам; действие сомкнутыми рядами первой в соединении с подвижностью последних придавало, казалось, такому военному строю наибольшую надежду на успех.

Пирр, конечно, собирался принудить римлян к миру, который они отвергали. Ошибка в его прошлогодних операциях состояла в том, что он двинулся на Рим, не обеспечив себя достаточно обширным и надежным базисом, так что легионы из Капуи угрожали его флангу, а из Самнии — тылу. Ему следовало добиться операционной линии, которая простиралась бы от Кампании до Адриатического моря, отрезала бы сношение Рима с важнейшей южной позицией — Венузией, и откуда он затем, обеспечив себя с тыла, мог бы двинуться через присоединившуюся к нему самнитскую область. Ввиду этого царь с наступлением весны двинул войска от зимних квартир по направлению к Апулии; он мог надеяться на отпадение давниев и невкстиев. Пирр проник уже до Аускула, расположенного на краю хребта и господствующего над Апулийскою равниною. Тут два консула с их легионами преградили ему путь. Обе армии несколько дней кряду стояли друг против друга, не решаясь на битву. В стане Пирра распространилась весть, что консул Деций, подобно своему отцу и деду, решился посвятить себя богам преисподней, в таком случае гибель его врагов была бы неминуема; италики с ужасом вспоминали о битвах у Везувия и при Сентине. Пирр велел разъяснить своему войску это фиглярство и известить, в каком одеянии является обыкновенно обрекший себя на смерть, наказав притом, чтобы его не убивали, а схватили живым. Вместе с тем царь велел передать консулу, что он тщетно будет искать смерти, а если его схватят, то он подвергнется каре «фигляра, занимающегося чародейством». Консулы возразили, что им незачем прибегать к таким средствам для того, чтобы справиться с Пирром.

Наконец началась атака со стороны царя, несмотря на то, что река с ее болотистыми берегами затрудняла действие конницы и слонов; он сражался до вечера со значительным уроном На следующий затем день Пирр искусными маневрами принял положение, вследствие которого римляне вынуждены были выступить в открытое поле. Началась ужасная сеча; римляне пытались прорвать фалангу; с мечом в руке кидались они на напиравшие на них саркесы, то и дело возобновляя тщетную борьбу. Наконец там, где сам Пирр ударил на римлян, они обратились в бегство, а в то же время ринувшиеся на них слоны довершили победу. Римлянам было недалеко до лагеря, так что их пало всего 6000 человек, тогда как Пирр со своей стороны в царских мемуарах велел указать 3505 убитых. Таков вкратце рассказ Плутарха, почерпнутый у Иеронима Кардийского.

С этой поры дальнейшая история италийской кампании до выступления Пирра в Сицилию в июне 278 г. крайне неясна. Сохранилось известие, будто Пирр тотчас же вернулся в Тарент; что, впрочем, отнюдь не могло иметь значения стратегического маневра. Если бы после битвы при Аускулуме он и отказался от намерения двинуться опять к Риму, то ему никоим образом нельзя было покинуть занятые им позиции: в целях прочного обладания Южной Италией они оказались для него чрезвычайно важными, пока не был заключен выгодный мир. Правда, в ту же осень 279 г. галлы совершили хищнический набег внутрь Греции до Дельфийского округа и часть отхлынувших ватаг их, возможно, опустошала молосскую область. Если бы, однако, Пирр руководствовался событиями в своей родине, то он вернулся бы не в Тарент, а в Эпир; царь, напротив того, потребовал еще оттуда денег и войска, с целью продолжать в наступавший год кампанию с большей еще настойчивостью.

Какой же военный план мог быть у Пирра в наступавший год? Римляне удержали за собою позицию при Аускуле и заняли зимние квартиры в Апулии. В консулы следующего года избраны были К. Эмилий Панн, который в течение двух лет удачно вел тяжкую войну в Самнии, и К. Фабриций, которому так удивлялся Пирр. Когда они явились в лагерь, то Пирр, как сообщают, не намерен был более воевать. К этому присоединяется еще известный рассказ о покушении на жизнь царя: оба лагеря расположились близко друг от друга; тут кто-то из царской свиты (одни говорят, будто Никий, а другие — будто Тимохар из Амбракии, врач, застольник и друг царя) пришел к консулам и предложил за известную плату отравить Пирра; но консулы сами от себя или по приказу сената выдали злодея царю. Не к чему распространяться здесь о разных подробностях, тем более что во всем этом рассказе подтверждается лишь тот факт, что предлагаемое убийство было отвергнуто римлянами. Не подлежит также сомнению, что вследствие этого Пирр вновь вступил в переговоры с Римом; царь вернул всех пленных, одарив их; вместе с ними опять отправился Киней для переговоров, взяв с собою, как говорят, разного рода подарки, которые однако никем не принимались: пусть Пирр удалится сперва из Италии, а тогда лишь можно будет приступить к переговорам о мире; с этим ответом и с равным количеством тарентинских и других пленников Киней вернулся назад. Римляне продолжали нападать на союзные с Пирром города, а потому приглашение сикелов пришлось ему очень кстати, и он покинул Италию, пробыв в ней два года и четыре месяца.

В этой путанице преданий нет никакой возможности добиться фактической связи. Сохранившийся из той эпохи документ наводит на совершенно иные мысли. Карфаген заключил с Римом новый договор, в котором помимо прежних условий было прибавлено: «Каждое из государств обязуется вступить в дружественный союз с Пирром не иначе как совместно с другой стороной, с тем чтобы в случае воины оказывать друг другу помощь; если одна из сторон будет нуждаться в помощи, то Карфаген должен прислать суда для перевозки и высадки, о продовольствии же войска обязано печься приславшее его государство; в случае нужды Карфаген должен помогать римлянам также на море, но без их согласия экипажу возбраняется высаживаться на берег». Вопреки постановлению прежних договоров, в силу которого римляне не должны были проникать в Сицилию, а карфагеняне в Италию, теперь впервые согласились подавать друг другу помощь везде, где бы ни велась война Этот договор и был заключен в промежутке между битвой при Аускуле и покушением на жизнь Пирра. Когда царь из Кампании угрожал Риму, то предложения карфагенян были отвергнуты; спрашивается, что могло теперь побудить сенат согласиться на договор?

Обратимся к Сицилии. Там по смерти Агафокла все дела были крайне расстроены; а карфагеняне, против которых готовились последние обширные снаряжения престарелого тирана, появились тотчас же. Чтобы воспользоваться сумятицей, они подали помощь его убийце, Менону, который стал во главе наемного войска и двинулся на Сиракузы. Город вынужден был просить мира, выдать четыреста заложников, вновь принять изгнанников. Тираны возникли в Акраганте, Тавромсиии, городе леонтинов; кампанские наемники основали в Мессане разбойничье государство мамертинцев; Гикет захватил власть в самих Сиракузах. Одержанная им над Финтием акрагантским победа внушила ему мужество сразиться также с карфагенянами. Он, однако, был разбит; ему не удалось избегнуть влияния пунов. Разрозненные и истощенные безумным разладом отдельных, подстрекаемых карфагенянами властителей, эллины на острове не в силах были защищаться своими собственными средствами; они возложили свою последнюю надежду на Пирра. Гикет уже умолял его о помощи. Потом он лишен был владычества Фоиноном, а на этого восстал Сострат, захватив притом Акрагант и тридцать других городов; однако он вновь был изгнан из Акраганта, как кажется, Финтием при помощи карфагенян. Фоинон и Сострат с их боевыми ратями в самих Сиракузах то и дело вели борьбу друг против друга.

В это время перед гаванью явились карфагеняне с сотней кораблей; 50 000 карфагенских воинов двинулись к стенам истощенного уже города, тесно обложили его и опустошили весь край. Они заняли уже Гераклею, а в Акраганте находился карфагенский гарнизон. Настал крайний момент, и только помощь извне могла спасти от гибели. Если карфагеняне овладеют Сиракузами, то мелкие города на острове не в силах будут удержаться долее и вся Сицилия будет добычей варваров. Поэтому сикелы изо дня в день посылали к Пирру, и летом 278 г. он последовал их призыву.

Карфагеняне пуще всего опасались появления этого могучего царственного вождя; они заключили союз даже с мамертинцами, лишь бы воспрепятствовать его переправе в Сицилию. Они, хотя никто не просил их, послали римлянам сильную помощь с целью задержать Пирра в Италии. Если он перейдет в Сицилию, то пуны в самой Африке подвергнутся опасности; отважный поход Агафокла в 310 г. указал уже пути; понятно, что Карфаген на всякий случай заключил указанный союз с Римом. Хотя сами римляне и не желали бы, чтобы карфагенское владычество усилилось в Сицилии, однако они нисколько не сомневались в том, что Пирр, овладев Сицилией, будет более опасным врагом; тогда он займет крепкую позицию для беспрерывного возобновления борьбы в Италии и воспользуется неистощимыми средствами острова; тогда он еще более станет поддерживать италийских союзников, будет в состоянии с сицилийским флотом господствовать над Тирренским морем, поднимет новое восстание в Этрурии и, побудив все возмущенные и угнетенные племена напасть на Рим с сущи, нагрянет с моря на римское побережье. И в самом деле, сенату не оставалось ничего более, как заключить упомянутый союз, лишь бы помешать переправе Пирра в Сицилию, а в случае неудачи заручиться поддержкой морской державы, которая одна только была в состоянии устранить возможность сказанных опасных комбинаций.

Само собою разумеется, что Рим, как утверждают некоторые писатели, отнюдь не заключил с Пирром договора, с целью выпроводить его по возможности скорее из Италии. Напротив, на карфагенских судах находился отряд из 500 римских воинов для того, чтобы, переправившись из Сиракуз к Регию, взять приступом занятый возмутившимся кампанским легионом город. Это предприятие не удалось, успели только сжечь сложенный там для постройки судов лес

Эти события бросают также некоторый свет на известные отношения в Италии. Пирр с самого начала имел в виду добиться владычества на юге и в Сицилии; быстрым походом на Рим он хотел лишь понудить его к заключению мира; вторая его попытка не удалась после битвы под Аускулом; Пирр мог убедиться, что этим путем нельзя понудить к миру Рим. Гикет в 279 г. уже просил о помощи; посольство Кинея к сикелам было, вероятно, следствием этого приглашения: в то же самое время и Рим заключил союз с Карфагеном. Затем пуны начали с суши и с моря осаждать Сиракузы. Пирру нельзя было долее мешкать; если Сиракузы сдадутся, то утратится и надежда на Сицилию и возможность поддержать юг Италии против Рима.

Как верно Пирр сознавал значение Сицилии, это видно и из другого факта; после того как пал Птолемей Керавн и Мелеагр и Антипатр вскоре друг после друга лишились владычества, в это время под возобновлявшимся натиском галлов изнемог также благородный Сосфен (на исходе 279 г.). Упомянутый набег на Дельфы не удался, галлы отхлынули назад. Македония лишена была владетеля; Пирру стоило только явиться, чтобы захватить давно желанное владычество над ней и над Фессалией: в таком случае, однако, ему пришлось бы навсегда отказаться от достигнутых им успехов в Италии, и потому он решился предпринять поход в Сицилию.

Пирр мог предъявить даже некоторого рода право на Сицилию; ведь что было распавшееся и подвергавшееся теперь нападкам царство Агафокла, после которого не осталось наследников мужского пола! Но дочь Агафокла в браке с Пирром родила находившегося с царем в Италии Александра. А потому сикелы и предложили ему владычество над всем островом. При таком несомненном расположении сикелов он мог не сомневаться в успехе, лишь бы удалась переправа.

Однако каким образом успел он отступить? Ведь еще весной 278 г. царь стоял лагерем против обоих консулов. Упомянутое покушение на убийство подало, вероятно, повод вновь завязать переговоры; неприятельские действия прекратились. Пирр со своими войсками отступил, приготовил все для переправы, а Киней тем временем вел переговоры о мире и добился по крайней мере размена пленных. Самниты, луканы, бруттии лишились, конечно, помощи Пирра; возвращение их пленных не могло вознаградить их; им пришлось теперь самим оборонятся от римлян, и, судя по триумфальным фастам наступивших затем годов, они не переставали воевать, надеясь, конечно, что благоприятные успехи царя в Сицилии с большей пользою послужат также и для их собственного спасения. Они, вероятно, ожидали даже, что вследствие карфагенского союза значительная часть римских войск отправится в Сицилию. Пирр во всяком случае обещал непременно вернуться из Сицилии на защиту союзников. В некоторых греческих городах остались гарнизоны, а именно в Таренте, где начальство поручено было Милону; граждане, конечно, сильно негодовали по этому поводу, пусть царь или продолжает с римлянами войну, или выведет свое войско из города, если намерен покинуть их край. Их заставили замолчать: они обязаны терпеть до тех пор, пока ему не заблагорассудится вывести войска. Помимо Тарента важнейшим пунктом для охраны Италии служили Локры; тут Пирр поручил начальство своему сыну Александру.

В начале лета 278 года Пирр из Тарента отправился морем со своими слонами и 8000 человек пехоты; по пути он пристал к Локрам; переезд из Регия был прегражден частью карфагенского флота, а мамертинцы препятствовали высадке в Мессанс. Потому Пирр и направился к югу, минуя пролив, прямо к гавани Тавромения, владетель которого, Тиндарион, изъявил готовность открыть ему свой город. Подкрепившись его войсками, Пирр направился морем далее к Катане. Местные жители восторженно приветствовали его и почтили золотым венком Он высадил здесь свое войско; оно сухим путем двинулось к Сиракузам, тогда как готовый к бою флот шел вдоль берега. Отправив тридцать судов от своего флота в Фаро, карфагеняне не решились на битву; корабли царя беспрепятственно вошли в сиракузскую гавань. Враждовавшие в городе друг против друга Фоинон и Сострат призывали царя на помощь; он наконец примирил их. Войска того и другого (у одного Сострата было 10 000 человек), богатые весенние припасы города, в особенности флот, состоявший из 120 покрытых и 20 непокрытых судов, были предоставлены в распоряжение царя; у него набралось таким образом более 200 кораблей. Тиран города Леонтин также поспешил соединиться с ним, передал ему свой город, свои укрепления и велел примкнуть к его войску 4000 человек пехоты и 500 всадников. Тому же примеру последовало много других городов; это было всеобщее восстание подвергавшегося опасности греческого мира.

Прежде всего следовало выручить юг острова. Когда Пирр двинулся, с тем чтобы освободить Акрагант, то явились послы из города; пунический гарнизон был уже изгнан. Сострат предоставил Пирру Акрагант и тридцать других городов, которыми он владел или которые считал своими владениями; состоявшее из 8000 человек пехоты и 800 всадников войско, ни в чем не уступавшее эпирским отрядам, присоединилось к царю. Из Сиракуз подведены были осадные и метательные орудия с целью атаковать укрепленные места карфагенян; Пирр выступил с 30 000 человек пехоты, 2500 всадников и со слонами. Прежде всего пала Гераклея. Греческие города, в особенности Селинунт, Эгеста, охотно присоединились к освободителю. Потом он напал на чрезвычайно крепкий, снабженный сильным гарнизоном Эрикс, обещав Гераклу боевые игры и торжественное жертвоприношение, если тот поможет ему явиться достойным своего происхождения и своего счастия борцом. Сам Пирр первый взошел на стену, после жестокого боя город пал. Потом царь быстро двинулся к Панорму, лучшей гавани северного побережья. Истины отворили ворота города, и Панорм сдался; гора Геиркта с ее крепким замком тоже была взята. Карфагеняне удержали за собой одну лишь твердыню Лилибей. На другом конце острова также были атакованы и разбиты мамертинуы, обложившие податью несколько окрестных городов; их крепости были скрыты, сборщики податей казнены; одна только Мессана держалась еще. Успехи оказались громадными; греки в Сицилии были спасены и освобождены, под начальством героя Пирра они опять стали единой державой; в знак совершившегося наконец объединения появились сиракузские монеты с надписью «Сикелы», монеты «Царя Пирра» с головою Додонского бога, с изображением сицилийской Коры.

Карфагеняне в избытке снабдили свежими войсками из Африки, съестными припасами и метательными орудиями Лилибей, окруженный почти со всех сторон морем и снабженный на узкой косе стенами, башнями и рвами; место казалось неприступным. Карфагеняне предложили царю мир; они требовали лишь оставить в их владении Лилибей, обязались за то признать Пирра владетелем острова, уплатить значительную сумму денег, предоставляли к его услугам свой флот. Этим предложением имелось лишь в виду повредить Риму; несмотря на только что заключенный оборонительный союз, эти народы не доверяли друг другу; карфагенянам показалось подозрительным уже то, что римская сторона не сумела воспрепятствовать выходу Пирра из Италии; а может быть, им не хотелось призывать также римские войска в Сицилию. Рим поспешил воспользоваться отсутствием Пирра в Италии; консул Фабриций на исходе того же года победил луканцев, самнитов, тарентинцев. Гераклея, близ которой два года тому назад эпироты одержали победу, заключила союз с Римом; это было важное приобретение, она рассекала надвое захваченную Пирром южную Италию; после Венузия это был самый важный пункт для дальнейших предприятий.

Надо полагать, что карфагеняне сделали мирные предложения после первой кампании, в начале 279 г. Они были, конечно, соблазнительны: если бы даже Пирр и не захотел воспользоваться карфагенской поддержкой, то флот острова и без того снабжал его средством еще успешнее продолжать борьбу с Римом. Южная Италия во всяком случае была бы тогда спасена, а карфагеняне лишились бы Сицилии до самой западной скалистой оконечности. Организовавшись вновь под начальством энергичного князя, в союзе с италийцами, остров восстановил бы владычество, которое самым роковым образом повлияло бы на судьбы Запада. Однако разве с другой стороны нельзя было предположить, что карфагеняне нарушат договор с Пирром так же, как нарушили его с Римом? В Лилибее они удерживали за собой пункт, откуда могли опять проникнуть в Сицилию тотчас же, как только Пирр отправится в Италию. Пока Карфаген не будет усмирен и совершенно вытеснен в Африку, до тех пор нечего было и думать о борьбе с Римом; чем скорее, чем решительнее Пирр низвергнет Карфаген, тем вернее одолеет он и самый Рим.

Можно было, правда, предвидеть, что, по мере того как карфагеняне будут терпеть поражения, в то же время римляне станут все далее подвигаться в Италии, рассеют союзников Пирра, разгромят италиков, подготовят отпадение греческих городов, и разве можно было поручиться за то, что война на море удастся лучше, нежели испытанная уже сухим путем?

Пирр, казалось, сам колебался, на что решиться. Он стал советоваться с друзьями и с сикелами. Имея в виду лишь интерес своего острова, сикелы требовали, чтобы у карфагенян отняли последний опорный пункт на нем; переправиться в Ливию после падения Лилибея и разграбить богатые края Карфагена казалось друзьям соблазнительнее и увлекательнее, нежели более славная, правда, но более опасная и сулящая меньшую добычу борьба с римлянами и их союзниками. Ядро эпирского войска сократилось; сухопутная армия, какою располагал царь, казалось меньшей, чем та, что была у него в последнюю битву с римлянами. В Сицилии скорее можно было собрать превосходный флот, и Лилибей, казалось, не устоит против энергической атаки. Вследствие этого предложение карфагенян было отвергнуто: с Карфагеном не может быть ни мира, ни дружбы, пока они не покинут окончательно острова.

Тотчас же принялись за дело, с тем чтобы изгнать карфагенян из их последнего форта. Пирр стал лагерем под Лилибеем; приступ следовал за приступом, однако лавина камней и стрел посыпалась на атакующих, все нападения были отражены с большим уроном; осадных снарядов из Сиракуз недоставало; пришлось сооружать новые машины, но все это оказалось тщетным; пытались было подрыть стены, однако они были построены на скальной основе. После двухмесячных напрасных усилий Пирр снял осаду. Тем более ему следовало поторопиться атаковать владычество пунов в самом его корне; необходимо было у ворот Карфагена добиться не только сдачи Лилибея, но даже других уступок.

Вот когда настал решительный поворотный пункт в жизни Пирра; он, конечно, обладал смелостью, высоким боевым талантом, рыцарским духом, поклонялся всему великому и благородному; но в его действиях недоставало того, благодаря чему Тимолеонт некогда, в той же самой Сицилии, достиг больших успехов, того, чем проникся весь организм Рима и вследствие чего он был неодолим, — а именно, энергии и настойчивости великой цели или миссии. Он пришел не с тем, чтобы спасти греческую национальность в Италии и Сицилии, а, напротив, воспользовался лишь призывом на помощь оттуда как случаем и поводом, дабы основать сильное царство, чего так давно уже, но тщетно домогался он в родном крае. И самое владычество это опять-таки не было его конечной целью, а должно было служить лишь средством для удовлетворения его неутолимой страсти к дальнейшим подвигам. Правда, его планы смелы, великолепны, поразительны, но он осуществляет их как бы для того только, чтобы насладиться своей мощью; война с ее ужасами для него не что иное, как отважная, искусная игра, в которой он сознает себя мастером, а отнюдь не суровое средство для достижения великих целей; он, правда, верным взглядом постиг высокую идею освобождения греческой национальности, объединения эллинов, но все это само по себе не составляло для него край-v него и высшего назначения, он пользовался всем этим лишь как стратегическими средствами. Сикелы приняли его с восторгом; когда он явился, кротость, благодушие, доверчивый нрав его все крепче и крепче привязывали к нему людей; нельзя предположить, чтобы к сикелам теперь вдруг вернулись их исконные добродетели преданности, доверия, самоотвержения; однако кротостью и строгостью он мог бы преодолеть зависть, недоверчивость и распри, поддержать подъем возбужденного духа и повести его к великим конечным целям, лишь бы в нем самом жила крепкая и спокойная энергия, нравственная стойкость, отсутствие которой было, конечно, причиною падения греческого мира и обладание которой составляло всесокрушающую мощь Рима.

Он собирался в Африку. Для того чтобы снарядить сотни кораблей, предстояло набрать матросов; такие наборы были крайне невыносимы для свободных городских демократий. Более крутые меры, к которым прибег царь, усилили неудовольствие и протесты; сикелы стали жаловаться, что он из царя сделался деспотом; а озлобленное их настроение в свою очередь заставляло его оградить себя от них, поручить защиту городов верным людям, воинам испытанной приверженности, возложить на них обязанность поддерживать порядок, ограничить права свободных демократий. Вскоре под предлогом охраны от карфагенян города были заняты гарнизонами, затем последовали налоги на имущество и строгий надзор за недовольными; обнаруживались заговоры, сношения с неприятелем; чуть ли не в каждом из городов знатные лица подвергались смертной казни как изменники. Наконец, когда был казнен даже прежде всех присоединившийся к нему Фоинон, когда велено было арестовать Сострата, которому едва удалось спастись бегством, — дело дошло до крайности; города стали прибегать ко всем возможным средствам, чтобы спастись: одни призывали на помощь мамертинцев, другие сдавались карфагенянам.

Вот единственные сведения, какие сохранились о действиях царя в Сицилии; назначенный в Африку флот не состоялся; беглецы из Сиракуз присоединились к наступавшим карфагенянам; мамертинцы стали опять нападать, и Пирр везде встречал только измену, мятеж, всеобщую ненависть. Тут явились послы от самнитов и тарентинцев, с тем чтобы упросить царя вернуться в Италию. Он знал, чего лишался, покидая Сицилию; «какое боевое поприще, — сказал он, — предоставляем мы карфагенянам и римлянам!» Но царь не мог разделить войско оттого, что враги как с той, так и с другой стороны были слишком сильны. Он еще раз со своею мощью напал на напиравших карфагенян и отразил их. Потом покинул Сицилию для того, чтобы спасти Италию.

В течение трех лет народы Италии, в особенности самниты, вели отчаянную борьбу против Рима, — мало того, в течение двух поколений самниты чуть ли не сорок лет подряд подвергались разорительной войне. Но потом, едва успели они за три года вновь возделать свои опустошенные поля, как опять восстали по призыву тарентинцев, не успокоившись даже тогда, когда Пирр подошел к самым стенам Рима. Когда Пирр удалился, они продолжали вести борьбу со страшным противником, хотя безнадежно, но с непоколебимым мужеством и с ненавистью. Одержанные в 278 г. Фабрицием победы не укротили Самний; с наступившим затем годом в стране появились оба консула, П. Корнелий Руфин и К. Юний Брут; они всюду опустошали поля, разрушали взятые ими и покинутые жителями города Самниты увозили в лесистые горы жен, детей и имущество. Консулы отважились было напасть на них, по встретили страшный отпор; римляне большей частью были перебиты или взяты в плен. Вследствие этого поражения консулы перессорились между собою; Брут остался в Самний и продолжал опустошать край, а Руфин двинулся к югу, одержал победу над луканами, бруттиями и пошел к Кротону.

Пример, поданный союзным договором Гераклеи с Римом, всюду настраивал партии в пользу римлян. Эта партия и в Кротоне также противодействовала эпирской; последняя обратилась за помощью к Таренту, тогда как первая призвала консула в город, обещав открыть ворота. Но его предупредил Никомах из Тарента; атака консула была отражена он тщетно осаждал обведенный крепкими стенами город. Тогда Руфин распустил слух, будто направляется в Локры; пытаясь опередить мнимо отступавшего консула, Никомах поспешил туда же кратчайшем путем; Руфин же вернулся и под покровом густого тумана овладел городом. Никомах, правда, поспешил назад, но город был уже взят, дороги находились в неприятельской власти, и он с большим уроном пробился к Таренту. После того была взята также Кавлония и опустошена кампанцами, которые находились в консульском войске. С наступившим затем 276 годом консул Фабий Максим Гургес продолжал войну с самнитами, луканами и бруттиями; его операции простирались до Левкады. Но обращенная к Пирру мольба о помощи более всего свидетельствует об успехах консула: жители извещали, что в городах они едва в состоянии обороняться, что селения находятся во власти врагов и если не подоспеет помощь, то они вынуждены будут сдаться.

Пирр покинул Сицилию, когда Италия была почти совсем утрачена Он вынес с собою несметную добычу, словно возвращаясь восвояси из неприятельского края; 110 военных кораблей эскортировали гораздо более многочисленный транспортный флот; но экипаж его был насильственно навербован в Сицилии; он знал, что, прибыв в Тарент, ему не суждено более вернуться. Этому флоту вынужден был довериться царь; переезд был трудным, так как нельзя было высадиться ни в Локрах, ни в Регии; надлежало по возможности спешить, так как у пролива крейсировал пунический флот. Пирр, однако, не избег его, и карфагенянам досталась легкая победа; 70 кораблей были потоплены, уцелело всего двенадцать судов. А затем грозила еще новая беда; из Сицилии переправились 10 000 мамертинцев, заняли горный проход, через который шла дорога. Тут завязалась ужасная сеча; передовой отряд под предводительством царя успел пробиться, но арьергард подвергся нападению, и все войско пришло в смятение; два слона были убиты, сам царь ранен в голову, все смелее напирали старые ратники из Мессаны, пока наконец царь «с окровавленным лицом и ужас наводящим взором» не ринулся вновь на неприятеля и сильным взмахом своей руки не рассек пополам исполинского вождя врагов. После этого мамертинцы наконец отступили.

Пирр направился в Локры, отворившие ему ворота; быстрая атака на Регий была отражена с уроном. Он вернулся в Локры; лишь теперь последовали суды и казни римских приверженцев. Во время злополучной битвы в проливе самая значительная часть его военной кассы утонула; нужда в деньгах довела его до крайне затруднительного положения, а союзники отказывались вносить денежные субсидии. Тогда его друзья советовали захватить священные сокровища в храме Пересфоны. Но разгневанные боги, как гласит предание, рассеяли флот, везший добычу в Тарент, и занесли корабли со священными дарами и деньгами назад в гавань Локр. Сам Пирр, пораженный чудом, вернул назад захваченные сокровища и пытался умилостивить богиню торжественными жертвоприношениями; когда же они оказались неблагоприятными, то это поразило его еще более и он велел казнить лихих советчиков. Однако гаев мрачной богини преследовал его с этой поры, и счастье покинуло царя; Пирр, как уверяют, сам сознавал это и высказал будто бы в своих записках.

Царь со своим войском, состоявшим из 20 000 человек пехоты и 300 всадников, прибыл в Тарент, как кажется, сухим путем Эпирская партия в городах бруттиев и луканов восстала вновь. По пути войско усилилось новым набором; в Таренте навербованы были наиболее сильные из горожан. С началом весны Пирр в состоянии был вывести довольно много ратников на неприятеля, но вместо эпирских ветеранов у него были большей частью новобранцы, «греческие бродяги и варвары», хотя и храбрые, но неопытные и ненадежные

А все-таки страх по-прежнему предшествовал его имени; в Риме все были поражены новою угрожавшею им опасностью. В прошедший 276 год чума ужасно свирепствовала как в Риме, так и в римской области; зловещие знамения щемили сердца людей; буря сбросила образ Юпитера с вершины Капитолия; нигде не могли найти голову его, что, как думали, предвещало погибель города; наконец, искусству гарусков удалось указать место в Тибре, где она и обнаружилась. Страх держал людей в своей власти; когда новый консул М. Курий Дентат, блистательно завершивший в 290 году самнитскую войну, наскоро приступил к новому набору, то многие не явились на призывные пункты. Тогда Дснтат тотчас же велел забрать имущество первого попавшегося ослушника; последний тщетно обратился за помощью к трибунам, консул продал непослушного со всем его имуществом; это был первый пример подобного рода. Таким образом набор удался; Лентул отправился прикрыть Луканию, тогда как Курий укрепился в Самнии.

Пирру надлежало перенести войну по возможности далее на север Италии, с тем чтобы облегчить участь старых союзников, в особенности самнитов; к нему примкнули, правда, несколько самнитских ратей, но они пали духом, лишились доверия; а все-таки царю во что бы то ни стало следовало спасти их. Он разделил поэтому свою армию; один отряд двинулся в Луканию с целью тревожить консула Лентула, тогда как сам царь повел главное войско против Курия. Консул укрепился на высотах близ Беневента: он хотел уклониться от битвы с превосходными силами неприятеля; ауспиции не благоприятствовали; Курий поджидал своего товарища из Ауканий. Потому-то Пирр и спешил нанести ему решительный удар; положено, чтобы корпус отборных воинов ночью обошел неприятельский лагерь и занял над ним высоты. Говорят, будто сон напугал царя, он хотел отменить трудный маневр, отложить битву, однако по совету друзей и из-за ожидаемого прибытия Лентула битва была решена. Во мраке ночи лучшие войска и самые сильные слоны двинулись с целью занять сказанные высоты; предстоял долгий путь по пересеченным лесистым вершинам; тропы приходилось отыскивать при свете факелов, время и расстояния были дурно рассчитаны, факелов недостало, люди заблудились; день уже настал, когда достигли высот. В римском лагере все оторопели, увидев в тылу и над собою неприятельские отряды, поднялась общая тревога; однако предзнаменования были благоприятны, битва неизбежна. И вот Курий двинулся на врага, который изнемог от усталости и сумятицы после ночного перехода; вскоре опрокинуты были первые ряды, а затем и весь отряд; пало много воинов, римляне захватили двух слонов. Победа увлекла консула в Аррузийскую равнину; Пирр двинул на него оставшиеся внизу отряды; решалась участь дня.

Римляне победоносно напирали с одной стороны; с другой их теснили — в особенности при помощи выдвинутых вперед слонов — до самого лагеря; но тут оставленный для зашиты лагеря отряд встретил животных, начал метать в них пылающие стрелы и погнал назад. Оробев и рассвирепев, они ринулись сквозь ряды своего же войска, увлекая все за собой в страшном смятении. Поражение было решительное и полное. Римляне захватили лагерь царя, убили двух слонов, а восемь остальных были отрезаны со всех сторон в замкнутой местности и вожаки-индусы сдались вместе с ними. Они служили «самым гордым украшением» триумфа, когда Курий в феврале 274 г. вернулся в Рим.

Войско Пирра было совсем рассеяно, так что лишь несколько всадников сопровождали его при бегстве в Тарент. Посланные в Луканию отряды никоим образом не могли удержаться в поле; необходимо было прикрыть Тарент на случай немедленного нападения со стороны римлян.

Крайняя опасность миновала; что же потом? Следует ли Пирру продолжать борьбу? С теми боевыми силами, какие остались у него, это казалось немыслимым. Неужели придется покинуть Италию — как год тому назад Сицилию? Вернуться в Эпир беглецом, без славы, без добычи? А с какими надеждами он отплывал оттуда! Он уже готов был во главе соединенных сил эллинов в Сицилии и Италии осуществить прежние планы Агафокла, Дионисия, Алкивиада, после чего для греков настало бы новое цветущее состояние. Эти надежды рушились вместе с утратою Сицилии; если он теперь покинет также Италию, то греческие города в ней будут не только потеряны для него, но неминуемо станут верной добычей гордого Рима, который затем овладеет Сицилией. Разве после этого море в состоянии будет положить предел римлянам? Ни в родном греческом крае, ни на дальнем эллинизированном Востоке не нашлось более государства, которое имело силы противостоять победителям галлов и самнитов. Пирр, без сомнения, сознавал мрачные пути будущего, когда отправил послов к Антигону в Македонию, к Антиоху в Азию и к другим владетелям на востоке, требуя денег и войска для продолжения войны. Разнесся уже слух, что македонские и азиатские отряды идут на помощь италийским грекам, и консулы не отважились проникать дальше на юг. Лентул также двинулся на самнитов, с тем чтобы в борьбе с ними добиться лишь триумфа, но не окончательного решения.

Однако отдаленные цари не вняли клику о помощи; Антигону предстояло организовать Македонию и защитить ее от галатов; вся Малая Азия трепетала от этих разбойников или терзалась вследствие то и дело возобновлявшейся борьбы династов; Сирия изнемогала под влиянием все подчинявшего себе искусства Лагидовой политики; в Греции царила беспутная сумятица немощи, раздора и взаимной ненависти. Все то же безумное раздробление, своекорыстие и ослепление, которое погубило одну за другой свободные греческие республики и в самом корне подточило дивные завоевания Александра, перешло теперь к эпигонам его державы, к эллинским государствам. Пока греческая национальность терзалась в нескончаемой неурядице и тратила лучшие свои силы на эллинизацию Азии, а эллинистическое господство на востоке, расширяясь без конца, слабело все более и более, римское владычество исподволь, с самой строгой сосредоточенностью, с поразительною непреодолимостью подвигалось вперед, смыкалось все крепче и крепче. Эпирский царь видел римлян в бою, он сознавал, что лишь греческие города в Италии составляют оплот Востока; но никто не внял ему.

Возврат Пирра из Италии изображается, правда, в виде бесславного бегства; получив от царей ответы, в которых заключался отказ в требуемой помощи, он, как рассказывают, прочел знатным эпирцам и тарентинцам отрывки, в которых будто бы содержалось обещание поддержки; но вслед за этим ночью морем отправился восвояси. Царь увез с собой 8000 человек пехоты и 500 всадников, а в Таренте оставил гарнизон 388 Походы царя Пирра

под начальством Милона и поручил ему даже своего сына Гелена, Это не похоже на бегство. Но Пирру ничего более не оставалось, как по возможности сохранить последнее место, которое в состоянии было еще удержаться на италийском побережье, и вернуться на родину, с тем чтобы в новой борьбе добиться владычества, боевых средств, и затем возобновить экспедицию в Италию. Мы увидим, что, возвратившись в Эпир, он тотчас же овладел Македонией, потом поспешил в Пелопоннес; тут постигла его смерть (272). Правда, наследник его Александр обратил было взоры на Италию и Сицилию, однако там слишком быстро изменились все условия.

После девятилетней, поддерживаемой с величайшими усилиями борьбы Рим дал себе отдых всего на один год; начиная с 273 г. он снарядился наконец на решительную войну с несчастными союзниками эпирского царя. Одна из колоний в Посидонии обеспечивала доступ в луканский край; луканы, самниты и бруттии были побеждены; достаточно было, казалось, еще одного напора для того, чтобы подчинить их Риму. В Таренте дело дошло до такой же крайности; Милон управлял, как видно, чересчур строго; против эпирского владычества составился заговор; заговорщики под предводительством Никона напали на Милона, но были отражены; они бросились затем в одно из укрепленных мест в тарентинской области, отправили послов в Рим и заключили со своей стороны мир. Рим убедился в том, что Тарент готов покориться.

Настал великий 272 г. — год роковых событий. В то самое время, как Пирр овладел Македонией, но еще не приступил к злополучному походу в Пелопоннес, в Риме избрали двух консуляров, одержавших двадцать лет тому назад самые блистательные победы над самнитами, А. Папирия Курсора и Сп. Карвилия Максима; опасаясь возвращения Пирра, римляне добивались по возможности скорейшего решения.

Папирий был уже на пути к Таренту, когда пришла туда весть о смерти Пирра; тарентинцы боялись римлян и ненавидели эпиротов; они тайком обратились к пуническим полководцам в Сицилии. Для карфагенской политики было бы крайне выгодно приобрести с Тарентом на италийском берегу такое же укрепленное место, каким для Сицилии был Лилибей. В гавани явился пунический флот, тогда как Папирий расположился под городом; а между тем и другим находился Милон, преданный горожанам, для которых он был единственной охраной. Тогда он предал и их также; Милон уверил горожан, что Папирий готов заключить сносный мир, лишь бы город не достался варварам. Он вступил в переговоры, выговорил себе со своими воинами и со своей казной свободный выход, сдал затем крепость консулу и оставил город на его произвол. Стены были срыты, корабли и военные припасы отобраны; статуи, картины, драгоценные предметы в эллинском вкусе украсили триумф Папирия. Городу даровали мир и свободу, но свободу с ежегодной данью, с сильным римским гарнизоном в крепости.

Из всех южноиталийских врагов удержался лишь возмутившийся легион в Регии; он состоял в союзе с мамертинцами в Мессане, взял приступом Кротон и опустошил его. Наконецто в 270 г. консул Генунций осадил город Вследствие войны в Сицилии Регий лишился помощи мамертинцев; после продолжительной осады и страшной сечи город был взят, остаток некогда римского легиона был отведен в Рим и единогласно приговорен трибами к смерти; затем каждый день по пятидесяти человек были высечены и обезглавлены. Сам Регий был возвращен прежним эллинским жителям, которым удалось вновь собраться после бегства.

В 270 г. Рим завершил покорение Италии. Карфаген же не мог подчинить Сицилию; благородный Гиерон захватил власть в Сиракузах, не без успеха вел борьбу против мамертинцев, доставил осаждавшим Регий римлянам вспомогательное войско и припасы; здесь готовы были уже вспыхнуть новые ужасные войны. Величайшим политическим промахом стало то, что Карфаген не воспрепятствовал падению Тарента. В силу существовавших договоров пуны могли так же вмешиваться в дела Италии, как Рим в дела Сицилии. Но пунический полководец на свой страх явился в гавани Тарента; когда впоследствии Рим предъявил жалобу по этому поводу, то пунический сенат оправдывался, клятвенно подтверждая, что все это произошло без его ведома. Не прошло и шести лет, как Рим напал на карфагенян в Сицилии.

Итак, благодаря войне с Пирром Рим расширил свои политические отношения, которые, примкнув к именам пунов и эллинизма, простерлись от Геркулесовых столбов до Ганга. Год спустя после того, как Пирр покинул Италию, в то самое время, как он завоевал Македонию, второй Птолемей из Египта отправил в Рим послов с предложением дружбы и союза. Рим отплатил за эту знаменательную предупредительность величайшими почестями, какие когда-либо воздавались иноземным государям: в числе трех римских послов находился глава сената К. Фабий Гургес Эти посланники были великолепно приняты; царь по греческому обычаю велел поднести им золотые венки; а послы, дабы соблюсти торжественный обряд и почтить царя, приняли подарки, с тем чтобы возложить их на головы его статуй. Остальные дары, от которых нельзя было отказаться, они, вернувшись, передали сенату, прежде чем дали отчет о посольстве. Но сенат оставил им эти подарки как память о посольстве. Был заключен союз, целесообразность которого подтвердилась сохранением его в течение двухсот лет.

Не менее того знаменательна была также другая связь. Римляне заняли уже Брундизий, служивший местом переправы в Аполлонию. Этот древнеэллинский город, который процветал благодаря своей торговле и славился как в прежние, так и в позднейшие времена своим благоустроенным правлением, отправил в 270 г. посольство в Рим, неизвестно с какой целью; можно, впрочем, догадаться об опасности, какая угрожала городу царь дарданцев Монуний, пользуясь сумятицей галльских набегов, за последнее десятилетие все более и более расширял свое владычество; Диррахий уже подчинился ему, в это самое время он вел войну с Александром Эпирским; если последний победил бы, то Аполлония, вероятно, также подвергнулась бы опасности. Посольство аполлониатов сохранилось в памяти благодаря тому, что знатные римляне оскорбили послов своими грубыми поступками, а когда сенат выдал провинившихся, то аполлониаты отпустили их безнаказанно. Судя по этому обращению с посольством, надо полагать, что Аполлония не вела войны против Александра, иначе послы пользовались бы популярностью в Риме; римляне, напротив того, предполагали, что город связан с Эпиром общими интересами. Однако сенат никоим образом не мог упустить их виду важность дружеских сношений с Аполлонией; строгость, с какою сенаторы отнеслись к делу, доказывает, что они ценили значение этой дружбы; как бы то ни было, но не подлежит сомнению, что между Римом и Аполлонией состоялся союз.

Теодор Моммзен.

ИСТОРИЯ РИМА (фрагмент 2-й книги 1-го тома)

Глава VI.

ИТАЛИКИ В БОРЬБЕ С РИМОМ

В то время как римляне воевали на берегах Лириса и Вольтурна, юго-восток полуострова потрясали другие войны. Богатой тарентинской купеческой республике грозила все более и более усиливавшаяся опасность со стороны луканских и мессанских полчищ; а так как она вполне основательно не полагалась на свой собственный меч, то привлекла со своей старой родины начальников наемных отрядов заманчивыми обещаниями и еще более заманчивым золотом. Спартанский царь Архидам, прибывший с сильным отрядом на помощь к своим соплеменникам, погиб в битве с луканами (416[95]) в тот самый день, когда Филипп одержал победу при Херонее, и, как полагали благочестивые греки, в наказание за то, что за девятнадцать лет перед тем принял со своим войском участие в разграблении дельфийского святилища. Его заменил более могущественный вождь Александр Молосский — брат Олимпиады, матери Александра Великого. Кроме привезенных им с собой войск он соединил под своими знаменами вспомогательные отряды греческих городов, в особенности тарентские и метапонтийские, отряды педикулов (живших подле Руби, теперешнего Ruvo), так же как и греки, опасавшихся нашествий сабеллов; наконец он привел даже луканских изгнанников, свидетельствовавших своею многочисленностью о серьезных внутренних раздорах, происходивших в этом союзе. Таким образом он скоро стал сильнее своих противников. Козенца (Cosenza), которая, как кажется, служила союзным центром для поселившихся в Великой Греции сабеллов, подпала под его власть. Тщетно самниты спешили на помощь к луканам; Александр разбил их соединенную армию подле Пестума и покорил живших подле Сипонта давниев и живших в юго-восточной части полуострова мсссапов; он уже владычествовал от моря до моря и намеревался протянуть руку римлянам, для того чтобы общими силами напасть на самнитов в первоначальных местах их поселения. Но такие неожиданные успехи не нравились тарентинским купцам и наводили на них страх; дело дошло до войны между ними и их полководцем, который пришел к ним в качестве наемника, а теперь вел себя так, как будто намеревался основать на западе эллинское государство вроде тою, какое было основано его племянником на востоке. Перевес был сначала на стороне Александра: он отнял у Tapcimniijeu Гераклею, привел в прежнее положение Фурии и, как кажется, приглашал остальных италийских греков соединиться под его покровительством против Тарента, между тем как в то же время пытался уладить мирное соглашение между ними и сабелльскими племенами. Но его широкие замыслы нашли слабую поддержку со стороны выродившихся и упавших духом греков, а его вынужденный обстоятельствами переход на сторону противной партии оттолкнул от него прежних луканских приверженцев, и он пал подле Пандосии от руки одного луканского эмигранта (422)[96]. С его смертью все опять пошло по-старому. Греческие города снова оказались разъединенными и снова вынужденными охранять свое существование поодиночке то заключением договоров, то уплатой дани, то поминанием к помощи чужеземцев: так, например, Кротон отразил около 340 г. нападение бруттиев при помощи Сиракуз. Самнитские племена опять взяли верх и могли, не обращая внимания на греков, снова обратить свои взоры на Кампанию и на Лациум

Но там произошел в короткий промежуток времени громадный переворот. Латинский союз был взорван и уничтожен, последнее сопротивление вольсков было сломлено, самая богатая и самая красивая из всех стран полуострова — Кампания — находилась в неоспоримом и прочно обеспеченном владении римлян, и второй по значению город Италии находился под римской опекой. В то время как греки и самниты боролись между собой, Рим почти беспрепятственно достиг такого могущества, которого уже не был в состоянии поколебать ни один из живших на полуострове народов и которое всем им грозило порабощением. Совокупными усилиями тех народов, которые не были в состоянии бороться с Римом поодиночке, пожалуй, еще можно бы было порвать цепь, прежде нежели она окончательно закрепилась; но у бесчисленных племен и городских общин, до тех пор живших большею частью во взаимной вражде или не имевших между собою ничего общего, не оказалось необходимых для такой коалиции качеств — прозорливости, мужества и самоотвержения, а если такие качества и оказались, то уже тогда, когда было поздно.

После падения этрусков и ослабления греческих республик самнитский союз был после Рима бесспорно самой значительной силой во всей Италии, и именно ему грозили самой скорой и непосредственной опасностью стремления римлян к завоеваниям. Поэтому ему следовало занять передовое положение и взять на себя самое тяжелое бремя в войне, которую приходилось вести италикам с Римом за свою свободу и национальность. Он мог рассчитывать на содействие небольших сабелльских племен — вестинов, френтанов, марруцинов и других еще более незначительных племен, которые жили уединенной жизнью крестьян среди своих гор, но тем не менее не оставались глухи, когда родственное племя призывало их к оружию для защиты общего достояния. Важнее было бы содействие живших в Кампании и Великой Греции эллинов (в особенности тарентинцев) и могущественных луканов и бруттиев; но частью вялость и беспечность господствовавших в Таренте демагогов и вмешательство этого города в сицилийские дела, частью отсутствие единодушия в луканском союзе, частью и главным образом существовавшая в течение нескольких столетий глубокая вражда между жившими в нижней Италии эллинами и их лукалскими притеснителями не позволяли надеяться, что Тарент и Аукания вместе примкнут к самнитам. Or сабинов и марсов как от ближайших соседей Рима, давно уже живших с ними в мирных отношениях, едва ли можно было нею либо ожидать, кроме вялого сочувствия или нейтралитета, а апулийцы — эти странные и ожесточенные враги сабеллов — были естественными союзниками римлян. Напротив того, можно было ожидать, что дальние этруски примкнут к коалиции, лишь только она одержит первую победу: в этом смысле даже восстания в Лациуме и среди вольсков и герников могли быть приняты в расчет. Но самниты — эти италийские этоляне, в которых врожденные народные силы еще были полны жизни, — должны были прежде всего рассчитывать, что их собственная энергия и стойкость в неравной борьбе дадут другим народам время устыдиться своего бездействия, обдумать, что следует делать, и собраться с силами; тогда было бы достаточно одного успешного сражения, чтобы со всех сторон зажечь вокруг Рима пламя войны и восстания. История не может отказать этой благородной нации и свидетельстве, что она понял;) свой долг и исполнила его. Уже и течение нескольких лег продолжался раздор между Римом и Самниумом, вследствие того что римляне беспрестанно делали шпаты на Лирисе, между которыми последним и самым южным было основание Фрегела (426). Но повод для войны доставили жившие в Кампании греки. С тех пор как Кумы и Капуя сделались римскими городами, римляне стали прежде всего стремиться завладеть греческим городом Неаполем, который господствовал над находившимися в заливе греческими островами и был в сфере римского владычества единственным еще не подчинившимся Риму городом. Узнав о намерении римлян завладеть этим городом, тарентинцы и самниты решили их предупредить, и если тарентинцы не могли привести в исполнение этого плана не столько по причине дальнего расстояния, сколько по причине своей нерешительности, то самниты успели занять город сильным гарнизоном. Римляне немедленно объявили войну (427) — номинально неаполитанцам, а в действительности самнитам — и приступили к осаде Неаполя. После того как эта осада тянулась некоторое время, кампанские греки стали тяготиться застоем торговли и присутствием чужого гарнизона, а римляне, напрягавшие все свои усилия к тому, чтобы посредством отдельных договоров отклонить второстепенные и третьестепенные государства от участия в составлявшейся коалиции, поспешили предложить изъявившим готовность вступить в переговоры грекам выгодные условия — полное равноправие и освобождение от государственной службы, союз на равных правах и вечный мир. На этих условиях и был заключен (428) договор, после того как неополитанцы хитростью отделались от присутствия гарнизона. Сабелльские города, находившиеся к югу от Вольтурна — Нола, Нуцерия, Геркуланум, Помпеи, — были в начале войны на стороне самнитов; но частью вследствие своей неспособности сопротивляться, частью вследствие интриг римлян — которые употребили в дело все средства, доставляемые лукавством и корыстолюбием, чтобы привлечь на свою сторону аристократическую партию в этих городах, и при этом нашли влиятельного адвоката в примере Капуи — эти города вскоре после падения Неаполя или приняли сторону римлян, или объявили себя нейтральными. Еще более важного успеха достигли римляне в Ауканий. Верный народный инстинкт и там внушал необходимость союза с самнитами; но так как этот союз повлек бы вслед за собой и заключение мира с Тарентом, а большая часть луканских правителей не намеревалась прекращать выгодные хищнические набеги, то римлянам удалось заключить с Луканский союз, который был неоценим в том отношении, что создавал затруднения для тарентинцев, а римлянам позволял употребить все их военные силы на борьбу с Самниумом.

Таким образом, Самниум остался в полном одиночестве; ему прислали подкрепления только некоторые из восточных горных округов. В 428 г. военные действия начались на самой самнитской территории; некоторые из городов, расположенных на границе Кампании, как например Руфры (между Венафром и Теаном) и Аллифы, были заняты римлянами. В следующие годы римские войска прошли, сражаясь и грабя, через весь Самниум вплоть до Вестинской области и даже до Апулии, где были приняты с распростертыми объятиями, и повсюду имели решительный перевес Самниты упали духом, а самнитская народная община решила просить у неприятеля мира и, чтобы склонить его на менее тягостные условия, выдала ему самого храброго из своих военачальников; поэтому самниты возвратили римских военнопленных и вместе с ними прислали труп вождя военной партии Брутула Папия, который сам себя лишил жизни, чтобы не попасть в руки римских палачей. Но когда эта смиренноя и почти жалобная просьба была отвергнута римской общиной (432), самниты стали готовиться к крайнему и отчаянному сопротивлению под начальством своего нового полководца Гавия Понтия. Римская армия, стоявшая лагерем подле Калации (между Казертой и Маддалони) под предводительством обоих консулов следующего года (433), Спурия Постумия и Тита Ветурия, получила известие, подтвержденное многочисленными пленниками, что самниты тесно обложили Луцерию и что этот важный город, от обладания которым зависело обладание Апулией, находился в большой опасности. Римляне поспешно выступили в поход Единственный путь, которым можно было вовремя прийти на место, шел по самой середине неприятельской территории, там, где впоследствии было проведено от Капуи через Беневент на Апулию римское шоссе, служившее продолжением Аппиевой дороги. Этот пугь шел между теперешними селениями Арпайя и Монтезаркио (Caudium) по сырой луговине, которая окружена высокими и крутыми лесистыми холмами и доступ к которой при входе и при выходе ведет только через глубокие ущелья. Самниты засели там так, что их присутствие не было заметно.

Римляне беспрепятственно проникли в долину, но нашли, что выход из нее загорожен засеками и занят многочисленным неприятелем; возвращаясь назад, они увидели, что и вход в долину таким же образом загорожен, а между тем горные склоны кругом покрылись самнитскими когортами. Слишком поздно догадались они, что поддались на военную хитрость и что самниты ожидали их не под стенами Луцерии, а в роковых Кандинских ущельях. Дрались они без всякой надежды на успех и без всякой определенной цели; римская армия была совершенно лишена возможности маневрировать и была без боя совершенно разбита. Римские генералы предложили капитуляцию. Только бессмысленные риторы могли утверждать, что самнитскому главнокомандующему не предстояло другого выбора, как отпустить римскую армию или истребить ее; напротив того, он не мог сделать ничего лучшего, как согласиться на предложенную капитуляцию и взять в плен вместе с ее двумя главнокомандующими всю неприятельскую армию, которая заключала в себе в ту минуту все наличные боевые силы римской общины; тогда для него открылся бы свободный путь в Кампанию и в Аацум, а так как его приняли бы в ту пору с открытыми объятиями и у Вольской, и у герников, и в большей части Лациума, то политическое существование Рима подверглось бы серьезной опасности. Но, вместо того чтобы избрать этот путь и заключить военную конвенцию, Гавий Понтий надеялся положить конец всем распрям заключением выгодного мирного договора — потому ли, что он разделял со своими союзниками неблагоразумную жажду мира, ради которой был принесен в предшествовавшем году в жертву Брутул Папий, потому ли, что он не был в состоянии помешать утомленной войною партии уничтожить плоды его беспримерной победы. Предписанные им мирные условия были довольно умеренны: Рим обязался срыть построенные в нарушение договоров крепости Калес и Фрегеллы и возобновить равноправный союз с Самниумом. После того как римские военачальники согласились на эти условия, они выдали в обеспечение точного исполнения договора шестьсот выбранных из конницы заложников и сверх того связали самих себя и всех штаб-офицеров честным словом; тогда римская армия получила свободу, но была обесчещена, так как самнитская армия и опьянении от своего успеха не могла воздержаться от исполнения над ненавистным врагом позорных для него формальностей: она потребовала, чтобы римляне положили оружие и прошли под виселицей. Однако римский сенат, не обращая внимания ни на принесенную офицерами клятву, ни на ожидавшую заложников участь, кассировал договор и ограничился тем, что выдал врагу тех, кто его подписал, как лично ответственных за его исполнение Для беспристрастной истории не имеет важного значения вопрос, отыскала ли в этом случае казуистика римских адвокатов и жрецов возможность не нарушать букву законов или же решение римского сената было нарушением этих законов; с человеческой и с политической точек зрения римляне не заслуживают в этом случае никакого порицания. Совершенно безразлично, был или не был римский главнокомандующий уполномочен формальным римским государственным правом заключать мир без предварительной ратификации общины, так как не подложит сомнению, что по духу и но практическому применению римских государственных учреждений всякий не исключительно военный государственный договор подлежал ведению гражданских властей, а тот главнокомандующий, который заключал мирный договор не по поручению сената и гражданства, превышал свои полномочия. Самнитский главнокомандующий, предоставивший римским военачальникам на выбор гибель их армии или превышение их власти, сделал более крупную ошибку, чем римские военачальники, вина которых состояла и том, что они не имели достаточно величия души, чтобы безусловно отвергнуть предложенные им условия, а то, что римский сенат отверг такой договор, было и справедливо и неизбежно. Никакой великий народ не отказывается от того, чем владеет, иначе как под гнетом крайней необходимости; все договоры, но которым делаются какие-либо уступки владений, служат выражением сознания такой крайней необходимости, но не могут считаться за нравственные обязательства. А если всякая нация справедливо считает долгом чести уничтожение силою оружия позорных для нее трактатов, то мог ли долг чести требовать смиренного исполнения такого договора, как кавдинский, к заключению которого был нравственно вынужден потерпевший неудачу главнокомандующий, да к тому же в такое время, когда недавний позор еще вызывал краску стыда на лице, а физические силы еще не были сломлены?

Таким образом, кавдинский мирный договор принес не спокойствие, которого от него безрассудно ожидали в Самниуме приверженцы мира, а одну войну вслед за другой и ожесточение, усилившееся, с одной стороны, сожалением о пропущенной благоприятной минуте, а с другой — сознанием, что было нарушено торжественно данное слово, что была запятнана воинская честь и что были принесены в жертву боевые товарищи. Самниты не приняли выданных им римских офицеров частью потому, что были слишком великодушны, чтобы вымещать свои неудачи на этих несчастных, частью, потому, что этим путем они признали бы исполнение договора обязательным только для тех, кто скрепил его клятвой, а не для римского государства. Они великодушно пощадили даже заложников, подлежавших по военному праву смертной казни, и тотчас взялись за оружие. Они заняли Луцерию и взяли приступом Фрегеллы (434), прежде чем римляне успели заново организовать свою армию; а чего могли бы достигнуть самниты, если бы не выпустили из рук достигнутых результатов, видно из перехода на их сторону сатриканов[97]. Но силы Рима не были ослаблены, а только на минуту парализованы; под влиянием стыда и ожесточения там собрали всех людей и все средства, какие только находились под руками, и поставили во главе вновь организованной армии Луция Папирия Курсора, который был столь же испытанным в боях солдатом, сколь и славным полководцем. Эта армия разделилась: одна ее часть направилась через Сабинскую область и через адриатическое побережье к Луцерии; другая пошла туда же через самнитскую территорию, преследуя самнитскую армию, с которой успешно вступила в борьбу. Обе армии сошлись под стенами Луцерии, осаду которой римляне повели тем усерднее, что там содержались в плену римские всадники; апулийцы и в особенности арпанцы оказали в этом случае римлянам важное содействие, главным образом тем, что доставляли съестные припасы. Чтобы освободить город, самниты вступили в бой с римлянами, но были разбиты; тогда Луцерия сдалась римлянам (435), а Папирий имел двойное удовольствие — он освободил уже считавшихся погибшими боевых товарищей и отплатил стоявшему в Луцерии самнитскому гарнизону за каидинские виселицы. В течение следующих лет (435–437) война велась не столько в Самниуме[98], сколько в соседних странах. Прежде всего римляне наказали самнитских союзников в областях Апулийской и Френтанской и заключили новые союзные договоры с апулийскими теанинцами и канузинцами. В то же время Сатрик был приведен в покорность и строго наказал за свое отпадение. Затем война была перенесена в Кампанию, где римляне завладели (438) стоявшей на границе Самниума Сатикулой (быть может, теперешней S. Agata de'Goti). Но там военное счастье, по-видимому, снова стало им изменять. Самниты привлекли на свою сторону жителей Нуцерии (438), а вскоре вслед затем и жителей Нолы; на верхнем Лирисе соранцы сами прогнали римский гарнизон (439); авзоны готовились к восстанию и угрожали важному пункту — Калесу, даже в Капуе стала деятельно работать антиримская партия. Самнитская армия вступила в Кампанию и стала лагерем под стенами Капуи в надежде, что ее приближение доставит перевес национальной партии (440). Однако римляне немедленно напали на Сору и снова завладели этим городом, после того как разбили спешившую на выручку Соры самнитскую армию (440). Движение среди авзонов было подавлено с беспощадной строгостью, прежде чем вспыхнуло восстание, и туда был назначен особый диктатор для возбуждения и решения политических процессов против вожаков самнитской партии в Капуе, так что самые влиятельные между ними сами лишили себя жизни, чтобы не попасть в руки римского палача (440). Стоявшая подле Капуи самнитская армия была разбита и принуждена удалиться из Кампании; римляне преследовали ее по пятам, перешли через Матезе и зимой 440 г. стали лагерем под стенами столицы Самниума — Бовиана. Нола была покинута союзниками, а римляне были так осмотрительны, что навсегда отделили этот город от самнитской партии, заключив с ним такой же выгодный для него союзный договор (441), какой заключили с неаполитанцами. Фрегеллы, находившиеся со времени кавдинской катастрофы в руках антиримской партии и служившие для нее главным укрепленным пунктом в области Лириса, наконец также были взяты на восьмом году после их занятия самнитами (441); двести граждан из числа самых знатных членов национальной партии были отправлены в Рим и обезглавлены на открытой площади в предостережение повсюду сильно волновавшимся патриотам. Таким образом, Апулия и Кампания были совершенно во власти римлян. Чтобы окончательно обеспечить свое владычество над завоеванной территорией, римляне построили на ней в промежутке времени между 440 и 442 гг. несколько новых крепостей: в Апулии Луцерию, в которой поставили постоянным гарнизоном пол-легиона ввиду ее изолированного и опасного положения; Понции (нынешние острова Понцы) для обеспечения своего владычества в омывающем Кампанию море; Сатикулу на границе Кампании и Самниума в качестве передового оплота против этого последнего; наконец Интерамну (подле Monte Cassino) и Суэссу Аурунку (Sessa) на дороге из Рима в Капую. Сверх того были поставлены гарнизоны в Кайяции (Cajazzo), в Соре и в других важных в военном отношении пунктах. В довершение мер, принятых для защиты Кампании, была проведена из Рима в Капую та большая военная дорога, которую цензор Аппий Клавдий обратил в 442 г. в шоссе, оградив ее необходимыми плотинами при переходе через Понтийские болота Замыслы римлян становились все более и более очевидными; дело шло о покорении Италии, которую с каждым годом все теснее охватывала цепь римских крепостей и дорог. Самниты уже были опутаны римлянами с двух сторон; непрерывный ряд владений от Рима до Луцсрии отделял северную Италию от южной, точно так же как крепости Норба и Сигния когда-то отделяли вольсков от эквов; и подобно тому как в ту пору Рим опирался на герников, теперь он стал опираться на арпанцев. Италики наконец должны были бы понять, но с падением Самниума все они утратит спою свободу и что следует, не теряя времени, прийти соединенными силами на помощь к храбрым горцам, которые уже и течение пятнадцати лет одни выдерживали неравную борьбу с римлянами.

Самниты, по-видимому, должны были бы найти союзников прежде всего в тарентинцах; но к числу неблагоприятно сложившихся для Самниума и Италии обстоятельств принадлежит именно то, что их судьба находилась в эту решительную минуту в руках этих италийских афинян. С тех пор как первоначальное государственное устройство Тарента, бывшее по древнедорийскому образцу строго аристократическим, превратилось в полнейшую демократию, в этом городе, населенном по преимуществу корабельщиками, рыбаками и фабрикантами, развилась невероятно интенсивная жизнь; не столько знатные, сколько богатые жители Тарента и в мыслях и на деле устраняли от себя всякие серьезные заботы, увлекаясь оживленным разнообразием обыденной жизни и переходя от благородной отваги самых гениальных замыслов к позорному легкомыслию и ребяческим сумасбродствам. Так как здесь речь идет о том, от чего зависело бытие или небытие высокоодаренных и исстари знаменитых наций, то уместно будет напомнить, что Платон, посетивший Тарент лет за шестьдесят перед тем, нашел — как он сам о том свидетельствует — весь город пьяным на празднестве Диониса и что сценическая шутовская пародия, известная под названием «веселой трагедии», в первый раз появилась в Таренте именно в эпоху великой самнитской войны. К этому беспутному образу жизни тарентинских франтов и к этой беспутной поэзии тарентинских писак служила дополнением заносчивая и недальновидная политика тарентинских демагогов, постоянно вмешивавшихся в то, до чего им не было никакого дела, и оставлявших без внимания то, к чему их призывали самые существенные их интересы. Когда римляне и самниты стояли друг против друга в Апулии после кавдинской катастрофы, эти демагоги отправили туда послов, которые обратились к обеим сторонам с требованием положить оружие (434). Это дипломатическое вмешательство в решительную для италиков борьбу, понятно, было не чем иным, как предуведомлением, что Тарент наконец решился выйти из своего прежнего пассивного положения. Он, без сомнения, имел достаточные для того основания; но вмешиваться в войну было для него и трудно и опасно, потому что демократическое развитие его государственного могущества опиралось на морские силы; и между тем как благодаря этим морским силам, опиравшимся на многочисленный торговый флот, Тарент занял первое место между великогреческими морскими державами, его сухопутные военные силы, которым теперь приходилось играть главную роль, состояли только из наемных солдат и находились в глубоком упадке. При таких условиях для тарентинской республики было вовсе не легкой задачей участие в войне, которая велась между Римом и Самниумом, даже если не принимать в растет по меньшей мере стеснительной для Тарента вражды с луканами, в которую его сумела втянуть римская политика. Однако твердая воля, конечно, была в состоянии преодолеть эти затруднения, и в этом смысле было понято обеими воюющими сторонами требование тарентинских послов о прекращении военных действий Самниты как более слабые изъявили готовность исполнить это требование, а римляне отвечали на него тем, что выставили сигнал для боя. Разум и честь предписывали тарентинцам немедленно вслед за властным требованием их послов объявить войну Риму; но тарентинским правительством не руководили ни разум, ни честь, и оно, как оказалось на деле, ребячески относилось к весьма серьезным делам. Тарент не объявил Риму войны, а вместо того стал поддерживать в Сицилии олигархическую городскую партию против Агафокла Сиракузского, который когда-то состоял на службе у тарентинцев, но впал в немилость и был уволен; тогда тарентинцы, по примеру Спарты, отравили в Сицилию флот, который мог бы оказать им более полезные услуги у берегов Кампании (440)i

С большей энергией действовали народы северной и средней Италии, которых, как кажется, особенно встревожило основание крепости Луцсрии. Прежде всех поднялись этруски (443), для которых уже за несколько лет перед тем истек срок перемирия, заключенного в 403 г. с Римом Пограничной римской крепости Сутрию пришлось выдерживать двухлетнюю осаду, а в горячих сражениях, происходивших под стенами этого города, успех постоянно был не на стороне римлян; наконец испытанный в самнитских войнах полководец — консул 444 г. Квинт Фабий Руллиан — не только восстановил в римской Этрурии перевес римского оружия, но даже смело вторгся в собственно этрусскую территорию, до тех пор остававшуюся для римлян почти неизвестной страной по причине различий языка и неудобств путей сообщения. Переход через Циминийский лес, за который еще не проникала ни одна римская армия, и разграбление богатой страны, долго не подвергавшейся бедствиям войны, подняли всю Этрурию на ноги; римское правительство, сильно не одобрявшее эту безрассудно смелую экспедицию и слишком поздно запретившее отважному главнокомандующему переходить через границу, стало с крайней поспешностью собирать новые легионы, для того чтобы быть в состоянии отразить ожидаемый напор всех этрусских военных сил. Но своевременная и решительная победа Руллиана при Вадимонском озере, которая так долго сохранялась и народной памяти, закончила неосторожное предприятие славным геройским подвигом и сломила сопротивление этрусков. В противоположность самнитам, в течение восемнадцати лет не прекращавшим неравной борьбы, три самых сильных этрусских города — Перузия, Кортона и Арреций — уже после первого поражения согласились заключить отдельный мирный договор на триста месяцев (444), а когда римляне в следующем году снова разбили остальных этрусков при Перузии, тогда и жители Тарквиний заключили с ними мирный договор на четыреста месяцев (446); после того и остальные города устранились от участия в борьбе, и в Этрурии на время прекратились военные действия. В то время как совершались эти события, война не прекращалась и в Самниуме. Экспедиция 443 г. ограничилась подобно предыдущим осадой и взятием отдельных самнитских городов, но в следующем году война приняла более оживленный характер. Опасное положение Руллиана в Этрурии и распространившиеся слухи об уничтожении северной римской армии поощрили самнитов к новым усилиям; римский консул Гай Марций Рутил был ими побежден и сам тяжело ранен. Но новый оборот дел в Этрурии разрушил возрождавшиеся надежды. Люций Папирий Курсор был снова поставлен во главе римских войск, посланных против самнитов, и снова вышел победителем из большого и решительного сражения (445), для которого союзники напрягли свои последние силы. Составлявшие цвет их армии солдаты в пестрых одеждах с золотыми щитами и солдаты в белых одеждах с серебряными щитами были при этом истреблены, а блестящие доспехи побежденных украшали с тех пор в торжественных случаях ряды лавок, тянувшиеся вдоль римского рынка Бедственное положение самнитов все усиливалось, а борьба становилась для них все более безнадежной. В следующем году (446) этруски положили оружие, и в то же время сдался римлянам на выгодных условиях последний из городов Кампании, державших сторону самнитов, — Нуцерия, на которую было сделано нападение и с моря и с суши. Хотя самниты нашли новых союзников в северной Италии в лице умбров, в средней Италии в лице марсов и пелигнов, и даже от герников вступило в их ряды много добровольцев, но все это могло бы доставить им решительный перевес над римлянами в то время, когда этруски еще не прекращали борьбы, а теперь лишь способствовало большему успеху римского оружия, не создав для Рима серьезных препятствий. Когда умбры сделали вид, будто намереваются идти на Рим, Руллиан, выступив со своей армией из Самниума, загородил им путь у верховьев Тибра, не встретив к этому препятствия со стороны ослабленных самнитов, и этого было достаточно, чтобы разогнать умбрское ополчение. После того театр войны был перенесен снова в среднюю Италию. Пелигны были побеждены; вслед за ними были побеждены и марсы; хотя остальные сабелльские племена все еще номинально были врагами Рима, но на самом деле Самниум мало-помалу остался с этой стороны в совершенном одиночестве. Впрочем, он получил неожиданную помощь из области Тибра. Союз герников, у которых Рим потребовал объяснений но поводу того, что нашел их соотечественников между взятыми в плен самнитами, объявил Риму войну (448) — правда, не столько по расчету, сколько с отчаяния. Некоторые из самых значительных герникских общин с самого начала отказались от всякого участия в войне, но самый важный из герникских городов, Анагния, привел объявление войны в исполнение. Однако это неожиданное восстание в тылу римской армии, занятой осадою самнитских крепостей, было в военном отношении крайне опасно для римлян. Военное счастье еще раз улыбнулось самнитам: Сора и Кайяция попали в их руки. Но анагницы были неожиданно скоро приведены в покорность посланными из Рима войсками; эти войска освободили и стоявшую в Самниуме армию; тогда все снова было потеряно. Самниты просили мира, но безуспешно, так как два противника не могли договориться насчет мирных условий. Только поход 449 г. привел к окончательной развязке. Две римские консульские армии вторглись в Самниум: одна из них под начальством Тиберия Минуция, а после его гибели под начальством Марка Фульвия, шла из Кампании через горные проходы; другая под начальством Луция Постумия подымалась от берегов Адриатического моря вверх по течению Бифсриа; они сошлись под стенами самнитской столицы Бовиана, одержали решительную победу, захватили в плен самнитского полководца Стация Геллия и взяли Бовиан приступом Падение главного центра самнитских военных сил положило конец двадцатидвухлетней войне. Самниты вывели свои гарнизоны из Соры и из Арпина и отправили в Рим послов с просьбой о мире; их примеру последовали сабелльские племена — марсы, марруцины, пелиты, френтаны, вестины, пиценты. Условия, на которые согласился Рим, были сносны; хотя и потребовались уступки некоторых земель, как например территории пелигнов, но вообще они, как кажется, были не очень значительны. Равноправный союз между сабелльскими республиками и Римом был возобновлен (450). Вероятно, около того же времени и вследствие заключения мира с самнитами был заключен мир между Римом и Тарентом Впрочем, эти два города не вступали в непосредственную борьбу между собой; с начала и до конца продолжительной войны между Римом и Самниумом тарентинцы были пассивными ее зрителями и только в союзе с саллентинцами не прекращали своих распрей с союзниками Рима — луканами. Но в последние годы самнитской войны они еще раз попытались выступить на сцену более энергичным образом Частью вследствие того что беспрестанные нападения луканов ставили их самих в затруднительное положение, частью вследствие того что они все яснее сознавали опасность, которою грозило их собственной независимости окончательное покорение Самниума, они решились еще раз вверить свою судьбу кондотьеру, несмотря на то что обращение к Александру Молосскому не принесло в свое время утешительных результатов. На их призыв явился спартанский принц Клсоним с пятью тысячами наемников, к которым он присоединил набранный в Италии отряд такой же силы, вспомогательные войска мессапов и из некоторых менее значительных греческих городов, а главным образом двадцатидвухтысячную тарентинскую гражданскую милицию. Во главе этой значительной армии он принудил луканов заключить мир с Тарентом и поставить во главе своего управления преданных Самниуму людей, взамен чего, впрочем, отдал им в жертву Метапонт. Когда это случилось, самниты еще не прекращали войны; ничто не мешало спартанцу прийти к ним на помощь и употребить свою сильную армию и свое военное искусство на защиту свободы италийских городов и народов. Но Тарент действовал не так, как стал бы действовать в подобном случае Рим, да и сам принц Клеоним далеко не был ни Александром, ни Пирром. Он не поторопился начинать войну, от которой можно было ожидать скорее неудач, чем наживы, а предпочел вместо того действовать заодно с луканами против Метапонта и проводил приятно свое время в этом городе, поговаривая о походе против Агафокла Сиракузского и об освобождении сицилийских греков. Между тем самниты заключили мир, а когда римляне стали после того серьезнее интересоваться юго-восточною частью полуострова и, например, в 447 г. римский отряд опустошил территорию саллентинцев или, точнее, производил там рекогносцировки по приказанию свыше, тогда спартанский кондотьер сел со своими наемниками на суда и завладел врасплох островом Керкирой, откуда было удобно предпринимать хищнические морские набеги на Грецию и на Италию. Когда тарентинцы были, таким образом, покинуты своим полководцем и в то же время лишились своих союзников в средней Италии, тогда и им, и присоединившимся к ним луканам и саллентинцам, конечно, не оставалось ничего другого, как искать мира, на который римляне и согласились, как кажется, на сносных условиях. Вскоре после того (451) нашествие Клеонима, высадившегося на территории саллентинцев и приступившего к осаде Урии, было даже отражено местными жителями при помощи римлян.

Победа Рима была полная, и он ее использовал вполне. Если самнитам, тарентинцам и другим еще более отдаленным от Рима племенам были предписаны вообще очень умеренные мирные условия, то это было сделано не из великодушия, с которым римляне не были знакомы, а из умного и ясного расчета. Первая и главная задача римлян заключалась не столько в том, чтобы как можно скорее принудить южную Италию к формальному признанию римского верховенства, сколько в том, чтобы довести до конца покорение средней Италии (которое уже было подготовлено во время последней войны проведением военных дорог и основанием крепостей в Кампании и Апулии) и, таким образом, отрезав северную Италию от южной, лишить их всякой возможности действовать заодно в случае войны. К достижению этой цели были направлены с энергичной последовательностью и дальнейшие военные предприятия римлян. Прежде всего римляне воспользовались первым удобным случаем (быть может, ими же созданным), чтобы разом покончить с находившимися в области Тибра союзами эквов и герников, которые когда-то соперничали с римским единовластием и еще не были совершенно преодолены. В том же году, в котором был заключен мир с Самнием (455), консул Публий Семпроний Соф начал войну с эквами; сорок поселений покорились ему в течение пятидесяти дней; все владения эквов, за исключением той узкой ложбины, которая до сих пор носит свое старинное народное название (Cicolano), поступили под власть римлян; в следующем году была построена на северной окраине Фуцинского озера крепость Альба, в которой был поставлен шеститысячный гарнизон и которая, сделавшись передовым оплотом против воинственных марсов, вместе с тем упрочивала владычество римлян над средней Италией; через два года после того была основана на верхнем Турано, ближе к Риму, крепость Карсиоли; оба эти города были союзными общинами на правах латинов. Чтобы уничтожить старинную союзную связь между городами герников, был отыскан желанный повод в том факте, что если не все города герников, то по меньшей мере Апатия принимала участие в последних стадиях самнитской войны. Участь Анагнии, естественно, была гораздо более тяжелой, чем при предшествовавшем поколении участь латинских общин, находившихся точно в таком же положении. Она не только должна была довольствоваться подобно тем латинским общинам пассивным правом римского гражданства, но лишилась подобно церитам и самоуправления; сверх того на одной части ее территории, на верхнем Трерусе (Sacco), был организован новый гражданский округ и одновременно был организован другой на нижнем Анио (455). Римляне сожалели только о том, что три самых значительных после Анагнии герникских общины — Алетрий, Верулы и Ферентин — также не отложились от Рима; вследствие их вежливого отказа на предложение добровольно вступить в римский гражданский союз и вследствие отсутствия всякого благовидного предлога, чтобы принудить их к этому силой, пришлось по необходимости предоставить им не только автономию, но даже право созыва народного собрания и общности браков и таким образом сохранить тень того, что еще напоминало о старинном союзе герников. Соображения этого рода не стесняли римлян в той части территории вольсков, которою до того времени владели самниты. Там поступили и римское подданство города Лрнин и Фрузино, а у этого последнего была отнята третья часть его территории; кроме того, на верхнем Лирисе вольский город Сора, уже ранее того занятый гарнизоном, был в придачу к Фрегеллам превращен в латинскую крепость и занят четырехтысячным легионом. Таким образом, древняя страна вольсков была вполне покорена и пошла быстрыми шагами к романизации. Через местность, отделявшую Самниум от Этрурии, были проведены две военные дороги и обе были защищены крепостями. Северная дорога, из которой впоследствии образовалась фламиниева дорога, прикрывала линию Тибра; она шла через союзный с Римом Окрикул в Нарнию, которую римляне так переименовали из древней умбрийской крепости Неквина, когда основали там военную колонию (455). Южная дорога, впоследствии называвшаяся Валериевой, вела к Фуцинскому озеру через вышеупомянутые крепости Карсиоли и Альбу. Мелкие племена, на территории которых предпринимались эти сооружения, — умбры, упорно защищавшие Неквин, эквы, пытавшиеся снова завладеть Альбой, марсы, нападавшие на Карсиоли, — не были в состоянии поставить Риму преграды на его пути; те две сильные крепости почти беспрепятственно вдвинулись между Самниумом и Эгрурией. О громадных сооружениях дорог и крепостей, обеспечивавших владение Апулисй и в особенности Кампанией, уже было ранее упомянуто; они окружили Самниум цепью римских крепостей с востока и с запада. О сравнительном бессилии Этрурии свидетельствует тот факт, что римляне не нашли нужным обеспечить свое господство над ущельями Циминийского леса посредством проведения шоссейной дороги и постройки крепостей. Сутрий, который был до того времени пограничною крепостью, и впоследствии оставался конечным пунктом римской военной линии; римляне удовольствовались тем, что возложили на близлежавшие общины содержание в порядке той военной дороги, которая вела из Сутрия в Арреций[99].

Благородная самнитская нация поняла, что такой мир был пагубнее самой несчастной войны, и стала действовать согласно с таким убеждением. Именно в то время кельты снова начинали после долгого бездействия шевелиться в северной Италии; кроме того, некоторые из северных этрусских общин все еще вели борьбу с римлянами, так что непродолжительное затишье чередовалось там с жаркими, но бесплодными схватками. Еще вся средняя Италия была в брожении и часть в открытом восстании; постройка крепостей еще была только начата, и сообщения между Этрурией и Самниумом еще не были совершенно прерваны. Быть может, еще было не поздно спасти свободу; но не следовало медлить: с каждым годом, проведенным в мирном бездействии, трудность нападения возрастала, а силы нападающих слабели. Прошло только пять лет со времени заключения мира, и еще не успели закрыться раны, нанесенные сельскому населению Самниума двадцатидвухлетней войной, когда самнитский союз возобновил в 456 г. борьбу. Благоприятный для римлян исход последней войны был в сущности последствием того, что луканы были союзниками Рима, а вследствие того Тарент держался в стороне; пользуясь этим уроком, самниты прежде всего напали всеми своими силами на Ауканию; им удалось поставить там во главе управления людей своей партии и заключить союз между Самниумом и Луканией. Понятно, что римляне немедленно объявили им войну, впрочем, в Самниуме хорошо знали, что иначе и быть не могло. Как были в ту пору настроены умы самнитов, видно из того, что самнитское правительство предупредило римских послов о невозможности поручиться за их личную безопасность, если они вступят на самнитскую территорию. Таким образом, война снова вспыхнула (456), и, между тем как одна римская армия действовала в Этрурии, главные военные силы Рима, пройдя через Самниум, принудили луканов заключить мир и прислать в Рим заложников. В следующем году оба консула уже могли обратить свое оружие против Самниума; Руллиан одержал победу при Тиферне, а его верный боевой товарищ Публий Деций Мус — при Малевенте, и две римские армии простояли лагерем пять месяцев в неприятельской страна. Это было возможно благодаря тому, что тускские государства стали поодиночке вступать в мирные переговоры с Римом. Самниты, без сомнения, с самого начала войны ясно видели, что победа была возможна только при том условии, чтобы вся Италия соединилась против Рима; поэтому они всеми силами старались предотвратить заключение сепаратного мира между Этрурией и Римом; когда же их полководец Геллий Эгнаций наконец предложил этрускам прислать им подкрепления в их собственную страну, тогда этрусский союзный совет решил не уступать и еще раз предоставить решение дела оружию. Самниум употребил крайние усилия на то, чтобы одновременно выставить в поле три армии, из которых одна предназначалась для защиты собственной территории, другая должна была вторгнуться в Кампанию, а третья, самая сильная, должна была идти в Этрурию; действительно, эта последняя без потерь достигла в 458 г. Этрурии под предводительством самого Эгнация, пройдя через территории марсов и умбров, где находила содействие со стороны местного населения. Тем временем римляне завладели несколькими укрепленными пунктами в Самниуме и уничтожили влияние самнитской партии в Ауканий, но походу предводимой Эгнацием армии они не успели воспрепятствовать. Когда в Риме узнали, что самнитам удалось уничтожить все громадные усилия, потраченные на отделение южных италиков от северных, что появление самнитских войск в Этрурии послужило сигналом к почти повсеместному восстанию против Рима и что этрусские общины самым деятельным образом старались приготовить свои ополчения к войне и привлечь к себе толпы галльских наемников, тогда и Рим стал напрягать все свои силы и начал составлять когорты из вольноотпущенников и женатых людей — одним словом, и тут и там сознавали, что приближается окончательная развязка. Однако 458 год, как кажется, прошел в вооружениях и в передвижениях войск. На следующий год (459) римляне поставили двух лучших своих полководцев — Публия Деция Муса и престарелого Квинта Фабия Руллиана — во главе находившейся в Этрурии римской армии, которая была усилена всеми войсками, какие оказались ненужными в Кампании, и доходила по крайней мере до 60 тыс. чел, среди которых более трети было полноправных римских граждан; сверх того были сформированы два резерва — один подле Фалерий, другой под стенами столицы. Сборным пунктом для италиков служила Умбрия, где сходились дороги из земель галльской, этрусской и сабелльской; туда же и консулы двинули свои военные силы частью по левому, частью по правому берегу Тибра, между тем как первый резерв повернул в Этрурию с целью отвлечь этрусские войска от главного места военных действий для защиты их отечества. Первое сражение было неудачно для римлян: их авангард был разбит соединенными силами галлов и самнитов в округе Кьюзи. Но упомянутая выше диверсия достигла своей цели; между тем как самниты самоотверженно проходили мимо развалин своих городов, чтобы вовремя прибыть на назначенное им место, этрусский контингент, напротив того, большею частью отделился от союзной армии, лишь только узнал о вторжении римского резерва в Этрурию; вследствие этого ряды союзной армии сильно поредели, в то время как дело дошло до решительной битвы на восточном склоне Апеннин подле Сентина. Тем не менее это был жаркий бой. На правом фланге римлян, где Руллиан боролся во главе двух легионов с самнитской армией, исход долго оставался нерешенным На левом фланге, где командовал Публиций Деций, римскую конницу привели в расстройство галльские боевые колесницы, и легионы уже начинали подаваться назад. Тогда консул призвал к себе жреца Марка Ливия и приказал ему обречь в жертву подземным богам и голову римского главнокомандующего, и неприятельскую армию; вслед за тем он бросился в самые густые ряды галлов и нашел там смерть, которой искал. Это геройское самопожертвование человека высокой души и любимого военачальника не осталось бесплодным. Спасавшиеся бегством солдаты потратились назад, самые храбрые устремились вслед за своим вождем на неприятельские ряды, для того чтобы отомстить за его смерть или умереть вместе с ним, и в ту же минуту прибыл на помощь расстроенному левому флангу присланный Руллианом консуляр Луций Сципион во главе римского резерва. Дело решила превосходная кампанская конница, напавшая на галлов с фланга и с тыла; галлы обратились в бегство, а вслед за ними пошатнулись и самниты, начальник которых Эгнаций пал у ворот лагеря. Девять тысяч римлян покрывали поле сражения; но купленная дорогой ценой победа стоила такой жертвы. Союзная армия распалась, а вместе с нею распалась и коалиция; Умбрия осталась во власти римлян, галлы разбежались, а остатки самнитской армии возвратились в стройном порядке через Абруццы в свое отечества Кампания, которую самниты наводнили своими войсками во время этрусской войны, была по окончании этой войны снова занята римлянами без больших усилий. Этрурия просила в следующем году (460) мира; Вольсиний, Перузия, Арреций и вообще все города, примкнувшие к союзу против Рима, обязались соблюдать перемирие в течение четырехсот месяцев. Но у самнитов были иные намерения: они стали готовиться к безнадежному сопротивлению с тем мужеством свободных людей, которое хотя и не в силах повернуть на свою сторону счастье, но способно пристыдить его. Когда две консулярные армии вступили в 460 г. в Самниум, они повсюду встречали самое ожесточенное сопротивление; Марк Атилий даже потерпел неудачу подле Луцерии, а самниты успели проникнуть в Кампанию и опустошить территорию римской колонии Интерамны на Лирисе.

В следующем году сын героя первой самнитской войны Луций Папирий Курсор и Спурий Карвилий вступили подле Аквилонии в решительный бой с самнитской армией, главные силы которой состояли из 16 тыс. одетых в белые одежды солдат, принесших священную клятву, что предпочтут бегству смерть. Но неумолимый рок не обращает внимания ни на клятвы, ни на отчаянные мольбы; римляне одержали победу и взяли приступом те крепости, в которых самниты укрылись со своим имуществом. Впрочем, и после этого тяжелого поражения союзники в течение нескольких лет оборонялись с беспримерным упорством в своих укрепленных замках и горах против превосходных неприятельских сил и местами даже одерживали небольшие победы; еще раз римлянам пришлось прибегнуть (462) к опытности престарелого Руллиана, а Гавий Понтий — быть может, сын каслинского победителя — одержал последнюю самнитскую победу, за которую римляне впоследствии отомстили ему низким образом: когда он попался к ним в плен, они казнили его в тюрьме (463). Но в Италии уже никто не шевелился, так как война, предпринятая в 461 г. Фалериями, едва ли заслуживает этого названия. Самниты, быть может, и поглядывали с томительным ожиданием на Тарент, который один был в состоянии помочь им, но помощи оттуда они не получили. Причины бездеятельности Тарента были те же, что и прежде, — дурное управление и то, что луканы снова перешли в 456 г. на сторону римлян; к этому присоединялись небезосновательные опасения, которые внушал тарентинцам Агафокл Сиракузский, именно в ту пору стоявший на вершине своего могущества и начинавший обращать свое внимание на Италию. Около 455 г. Агафокл утвердился на Керкире, откуда Клеоним был прогнан Деметрием Полиоркетом (получившим прозвище «завоевателя городов»); после того Агафокл стал угрожать тарентинцам и с Адриатического моря и с Ионийского. Хотя уступка Керкиры эпирскому царю Пирру и устранила в 459 г. большую часть возникших опасений, тем не менее тарентинцы все еще интересовались положением дел в Керкире (так, например, они помогли в 464 г. царю Пирру отстоять этот остров от нападения Деметрия), а италийская политика Агафокла постоянно внушала им опасения. Когда Агафокл умер (465) и имеете с тем исчезло могущество сиракузян в Италии, было уже поздно; измученный тридцатисемилетней войной Самниум заключил за год перед тем (464) мир с римским консулом Манием Курием Аентатом и формальным образом возобновил союз с Римом, И на этот раз, как и при заключении мира в 450 г, римляне не предписали храброму народу никаких позорных или уничтожающих условий; они, как кажется, даже не потребовали никаких территориальных уступок Римская государственная мудрость сочла за лучшее подвигаться вперед по старому пути и, прежде чем приступить к покорению внутренних стран, все прочнее и прочнее привязывать к Риму побережье Кампании и Адриатического моря. Хотя Кампания уже давно была покорена римлянами, однако дальновидная римская политика нашла нужным упрочить свое владычество на берегах Кампании посредством основания там двух приморских крепостей — Минтурн и Синуэссы (459), а новым общинам этих городов были предоставлены права полного римского гражданства на основании общего правила, установленного для приморских колоний. Еще с большей энергией расширялось римское владычество в средней Италии. Как покорение эквов и герников было непосредственным последствием первой самнитской войны, так и покорение сабинов состоялось немедленно вслед за окончанием второй самнитской войны. Маний Курий — тот самый полководец, который окончательно сломил сопротивление самнитов, — принудил в том же году (464) сабинов прекратить их непродолжительное и бессильное сопротивление и безусловно подчиниться Риму. Большая часть покорившейся страны была взята победителями в непосредственное владение и разделена между римскими гражданами, а оставшиеся нетронутыми общины Коры, Реат, Амитерн, Нурсия были принуждены перейти на права римских подданных (civitas sine suflrsgio). Там вовсе не было основано равноправных союзных городов, а вся страна поступила под непосредственное владычество Рима, который таким образом расширил свои владения до Апеннин и до гор Умбрии. Но Рим уже не довольствовался владычеством по эту сторону гор; последняя война слишком ясно доказала ему, что римское господство над средней Италией будет прочно только тогда, когда оно будет простираться от моря до моря. Владычество римлян на той стороне Апеннин началось с основания в 465 г. сильной крепости Атрии (Atri) на северном склоне Абруцц к пиценской равнине; так как этот город не стоял у самого морского берега, то он получил латинское право гражданства, но он находился вблизи от моря и замыкал там ряд сильных укреплений, который вдвигался клином между северной Италией и южной В том же роде, но еще более важным было основание Венузии (463), где были поселены колонисты в неслыханном числе двадцати тысяч; она была построена на рубеже Сампия, Апулии и Аукании, на большой дороге между Тарентом и Самнием, на весьма хорошо укрепленном месте; ее назначение заключалось в том, чтобы служить опорой для владычества над соседними племенами, и главным образом в том, чтобы прервать сообщения между двумя самыми могущественными врагами Рима в южной Италии. Не подлежит сомнению, что южная дорога, проведенная Аппием Клавдием до Капуи, была в то же время продолжена оттуда до Венузии. Таким образом, после окончания самнитских войн сплошные римские владения, т. е. состоявшие почти исключительно из общин с римским или с латинским правом, простирались к северу до Циминийского леса, к востоку до Абруцц и до Адриатического моря, к югу до Капуи, между тем как два передовых поста, Луцерия и Венузия, поставленные к востоку и к югу на линиях сообщения противников, изолировали этих последних со всех сторон. Рим был уже не только первой, но и господствующей державой на полуострове, когда в конце V века от основания города начали сталкиваться между собою и в государственных делах, и на полях сражений те нации, которые были поставлены милостью богов и собственными достоинствами во главе окружавших их племен; подобно тому как победители в первой очереди на олимпийских играх готовились к вторичному и более серьезному состязанию, так и на более широкой международной арене тогда стали готовиться к последней и решительной борьбе Карфаген, Македония и Рим.

Глава VII.

ЦАРЬ ПИРР В БОРЬБЕ С РИМОМ И ОБЪЕДИНЕНИЕ ИТАЛИИ

Во времена бесспорного всемирного владычества Рима греки часто раздражали своих римских повелителей, выдавая за причину римского величия ту лихорадку, от которой Александр Македонский умер 11 июня 431 г. в Вавилоне. Так как воспоминания о том, что на самом деле случилось, были далеко не утешительны для греков, то они охотно предавались мечтаниям о том, что могло бы произойти, если бы великий царь привел в исполнение то, что замышлял незадолго до своей смерти, — направил свое оружие против Запада и со своим флотом стал оспаривать у карфагенян владычество на морс, а со своими фалангами — у римлян владычество на суше. Нет ничего невозможного в том, что Александр действительно носился с такими замыслами. В кораблях и в войске не было у него недостатка, а с такими возможностями самодержцу трудно не искать повода к войне. Было бы достойно великого греческого царя, если бы он защитил сицилийцев от карфагенян, тарентинцев от римлян и прекратил морские разбои на обоих морях; италийские послы от бруттиев, луканов и этрусков[100], появлявшиеся в Вавилоне в лице бесчисленных послов от разных других народов, доставляли Александру довольно много удобных случаев, чтобы познакомиться с положением дел в Италии и завязать там сношения. Карфаген, у которого было так много связей на Востоке, неизбежно должен был привлечь к себе внимание могущественного монарха, и Александр, по всей вероятности, имел намерение превратить номинальное владычество персидского паря над тирской колонией в фактическое; недаром же подосланный из Карфагена шпион находился между приближенными Александра. Но все равно, были ли это одни мечты или серьезные замыслы, царь умер, не занявшись делами Запада, а вместе с ним сошло в могилу и то, что было у него на уме. Лишь в течение немногих лет грек соединял в своих руках всю интеллектуальную силу эллинизма со всеми материальными силами Востока; хотя труд его жизни — эллинизация Востока — и не погиб с его смертью, но только что созданное им царство распалось, а возникавшие из этих развалин государства хотя и не отказывались от своего всемирно-исторического призвания распространять греческую культуру на Востоке, но среди непрерывных раздоров эта цель преследовалась слабо и заглохла. При таком положении дел ни греческие государства, ни азиатско-египетские не могли помышлять о том, чтобы стать твердой ногой на Западе и обратить свое оружие против римлян или против карфагенян Восточная и западная системы государств существовали одна рядом с другой, не сталкиваясь между собою на политическом поприще; в особенности Рим оставался совершенно в стороне от смут эпохи диадохов. Устанавливались только экономические сношения; так, например, родосская республика — главнейшая представительница нейтральной торговой политики в Греции и вследствие того всеобщая посредница в торговых сношениях той эпохи непрерывных войн — заключила в 448 г. договор с Римом; но это был, конечно, торговый договор, весьма естественный между торговой нацией и владетелями берегов церитских и кампанских. Даже при доставке наемных отрядов, обыкновенно набиравшихся для Италии и в особенности для Тарента в тогдашнем главном центре таких вербовок — Элладе, имели весьма незначительное влияние политические сношения вроде, например, тех, какие существовали между Тарентом и его метрополией Спартой; эти вербовки наемников вообще были не что иное, как торговые сделки, и хотя Спарта постоянно доставляла тарентинцам вождей для войн в Италии, она вовсе не была во вражде с италиками, точно так же как во время североамериканской войны за независимость германские государства вовсе не были во вражде с США, противникам которых продавали своих подданных.

И эпирский царь Пирр был только отважным вождем военных отрядов; несмотря на то, что вел свою родословную от Эака и Ахилла и что при более миролюбивых наклонностях мог бы жить и умереть «царем» маленькой нации горцев, или под македонским верховенством, или в изолированном положении независимого владетеля, он был не более как искатель приключений. Однако его сравнивали с Александром Македонским; и конечно, замысел основать западно-эллинское государство, для которого служили бы ядром Эпир, Великая Греция и Сицилия, которое господствовало бы на обоих италийских морях и которое низвело бы римлян и карфагенян в разряд варварских племен, граничивших подобно кельтам и индийцам с системой эллинистических государств, — этот замысел был столь же широк и смел, как и тот, который побудил македонского царя переправиться через Геллеспонт. Но не в одних только результатах заключается различие между экспедициями восточной и западной. Александр был в состоянии бороться с персидским царем, стоя во главе македонской армии, в которой был особенно хорош штаб; царь же Эпира, занимавшего рядом с Македонией такое же положение, какое занимает Гессен рядом с Пруссией, собрал значительную армию только из наемников и путем союзов, основанных лишь на случайных политических комбинациях. Александр вступил в персидские владения завоевателем, а Пирр появился в Италии в качестве главнокомандующего коалиции, состоявшей из второстепенных государств; Александр оставил свои наследственные владения вполне обеспеченными безусловной преданностью Греции и оставленной в ней сильной армией под начальством Антипатра, а порукой за целость владений Пирра служило лишь честное слово, данное соседом, на дружбу которого нельзя было вполне полагаться. В случае успеха наследственные владения того и другого завоевателя переставали бы служить центром тяжести для вновь образовавшихся государств; однако было бы легче перенести центр македонской военной монархии в Вавилон, чем основать солдатскую династию в Таренте или в Сиракузах. Несмотря на то что демократия греческих республик находилась в постоянной агонии, ее нельзя было бы втиснуть в жесткие формы военного государства, и Филипп имел основательные причины к тому, чтобы не включать греческие республики в состав своего царства. На Востоке нельзя было ожидать национального сопротивления; господствовавшие там племена с давних пор жили рядом с племенами подвластными, и перемена деспота была для массы населения безразличной или даже желательной. На Западе, пожалуй, и можно было бы осилить римлян, самнитов и карфагенян, но никакой завоеватель не был бы в состоянии превратить италиков в египетских феллахов или из римских крестьян сделать плательщиков оброка в пользу эллинских баронов. Что бы мы ни принимали в соображение — личное ли могущество завоевателей, число ли их союзников, силу ли противников, — мы приходим все к одному и тому же убеждению, что замысел македонянина был исполним, а замысел эпирота был предприятием невозможным; первый был выполнением великой исторической задачи, второй был очевидным заблуждением; первый закладывал фундамент для новой системы государств и для новой фазы цивилизации, второй был историческим эпизодом. Дело Александра пережило своего творца, несмотря на его преждевременную смерть, а Пирр видел собственными глазами, как рухнули все его планы, прежде чем его постигла смерть. У них обоих была предприимчивая и широкая натура, но Пирр был не более как замечательным полководцем, а Александр был прежде всего самым гениальным государственным человеком своего времени, и если уменье отличать то, что сбыточно, от того, что несбыточно, служит отличием героев от искателей приключений, то Пирр должен быть отнесен к числу этих последних и имеет так же мало права стоять наряду со своим более великим родственником, как Коннетабль Бурбонский наряду с Людовиком XI. Тем не менее с именем эпирота связано какое-то волшебное очарование, и оно внушает необыкновенное сочувствие частью благодаря рыцарской и привлекательной личности Пирра, частью и еще более потому, что он был первым греком, вступившим в борьбу с римлянами. С него начинаются те непосредственные сношения между Римом и Элладой, которые послужили основой для дальнейшего развития античной цивилизации и в значительной степени для развития цивилизации нового времени. Борьба между фалангами и когортами, между наемными войсками и народным ополчением, между военной монархией и сенаторским управлением, между личным талантом и национальной силой — одним словом, борьба между Римом и эллинизмом впервые велась на полях сражений между Пирром и римскими полководцами; и, хотя побежденная сторона после того еще не раз апеллировала к силе оружия, каждая из позднейших битв подтверждала прежний приговор. Однако, хотя греки и были осилены как на полях сражений, так и в сфере государственной деятельности, все-таки их перевес оказался не менее решительным на всяком другом неполитическом поприще; даже по самому ходу этой борьбы можно было предугадать, что победа Рима над эллинами не будет похожа на те, которые он одерживал над галлами и над финикийцами, и что волшебные чары Афродиты начнут оказывать свое влияние только тогда, когда копье будет изломано, а щит и шлем будут отложены в сторону.

Царь Пирр был сыном Эакида, повелителя молоссов (подле Янины), которого Александр щадил как родственника и верного вассала, но который был втянут после смерти македонского царя в водоворот македонской фамильной политики и при этом лишился сначала своих владений, а потом и жизни (441). Его сын, бывший в ту пору шестилетним мальчиком, был обязан своим спасением правителю иллирийских тавлантиев Главкию; во время борьбы из-за обладания Македонией он, будучи еще ребенком, возвратился в свои наследственные владения при помощи Деметрия Полиоркета (447), но по прошествии нескольких лет был вытеснен оттуда влиянием враждебной партии (452) и в качестве изгнанного из своего отечества царского сына начал свою военную карьеру в свите македонских генералов. Его личные дарования скоро стали обращать на него внимание. Он участвовал в последних походах Антигона, и этот старый маршал Александра восхищался природными военными дарованиями Пирра, которому, по мнению престарелого военачальника, недоставало только зрелых лет, чтобы уже в ту пору сделаться первым полководцем своего времени. Вследствие неудачного сражения при Ипсе он был отправлен заложником в Александрию ко двору основателя династии Лагидов; своим смелым и резким обращением, своим солдатским нравом, презрительным отношением ко всему, что не имело связи с военным делом, он обратил на себя внимание искусного политика царя Птолемея, а своей мужественной красотой, ничего не терявшей от дикого выражения его лица и могучей поступи, он обратил на себя внимание царственных дам. Именно в то время отважный Деметрий основал для себя новое царство в Македонии, разумеется, с намерением предпринять оттуда восстановление Александровой монархии. Нужно было задержать его там и создать для него домашние заботы; поэтому Лагид, отлично умевший пользоваться для своих тонких политических расчетов такими пламенными натурами, как эпирский юноша, не только исполнил желание своей супруги царицы Береники, но осуществил и свои собственные замыслы, выдав за молодого принца свою падчерицу принцессу Антигону и доставив своему дорогому «сыну» возможность возвратиться на родину как своим непосредственным содействием, так и своим могущественным влиянием (458). Когда Пирр возвратился в отцовские владения, вес стало ему подчиняться; храбрые эпироты — эти албанцы древности — привязались с наследственной преданностью и с новым воодушевлением к мужественному юноше — к этому «орлу», как они его прозвали. Во время смут, возникших после смерти Кассандра (457) из-за наследственных прав на македонский престол, эпирот расширил свои владения; он мало-помалу захватил земли у Амбракийского залива с важным городом Амбракисй, остров Керкиру, даже часть македонской территории и, к удивлению самих македонян, оказал сопротивление царю Деметрию, несмотря на то что располагал гораздо менее значительными военными силами. А когда Деметрий вследствие собственного безрассудства был свергнут в Македонии с престола, там было решено предложить этот престол рыцарскому противнику Деметрия и родственнику Александридов (467). Действительно, никто не был более Пирра достоин носить царскую корону Филиппа и Александра. В эпоху глубокого нравственного упадка, когда царственное происхождение и душевная низость становились почти однозначащими словами, особенно ярко выделялись личная безупречность и нравственная чистота Пирра. Для свободных крестьян коренной македонской земли, хотя уменьшившихся числом и обедневших, но не заразившихся тем упадком нравственности и мужества, который был последствием владычества диадохов в Греции и в Азии, Пирр, по-видимому, был именно таким царем, какой был нужен: у себя дома и в кружке друзей он подобно Александру открыл для всех человеческих чувств доступ к своему сердцу, никогда но придерживался столь ненавистного в Македонии образа жизни восточных султанов и подобно Александру считался норным тактиком своего времени. Но царствованию эпирского царя скоро положили конец слишком напряженное чувство македонского патриотизма, предпочитавшее самого бездарного македонского уроженца самому даровитому иноземцу, и то безрассудное нежелание македонской армии подчиниться какому бы то ни было вождю не из македонян, жертвою которого пал величайший из полководцев александровской школы кардиец Эвмен. Сознавая невозможность управлять Македонией так, как желали македоняне, и будучи недостаточно сильным, а может быть и слишком великодушным, для того чтобы навязывать себя народу против его воли, Пирр после семимесячного царствования оставил страну на жертву ее внутренней неурядице и возвратился домой к своим верным эпиротам (467). Но человек, который носил корону Александра, был шурином Деметрия, затем Лагида и Агафокла Сиракузского и высокообразованным стратегом, писавшим мемуары и ученые рассуждения о военном искусстве, не мог проводить свою жизнь только в том, чтобы проверять раз в год отчеты управляющего царским скотным двором, принимать от своих храбрых эпиротов обычные приношения быками и овцами, снова выслушивать от них у алтаря Зевса клятву в верности, со своей стороны повторять клятву о соблюдении законов и для большей прочности всех этих клятв проводить со своими подданными всю ночь за пирушкой. Если не было для него места на македонском троне, то ему было не место и на его родине; он мог быть первым и, стало быть, не мог быть вторым. Поэтому он устремил свои взоры вдаль. Хотя цари, оспаривавшие друг у друга обладание Македонией, не были согласны между собою в других случаях, но все они были готовы сообща содействовать добровольному удалению опасного соперника; а в том, что верные боевые товарищи пойдут за ним повсюду, куда он их поведет, он был вполне уверен. Именно в ту пору положение дел в Италии приняло такой оборот, что снова могло казаться исполнимым то, что замышлял за сорок лет перед тем родственник Пирра, двоюродный брат его отца, Александр эпирский, и то, что замышлял незадолго до самого Пирра его тесть Агафокл; поэтому Пирр решился отказаться от своих македонских планов и основать на Западе новое царство и для себя и для эллинской нации.

Спокойствие, доставленное Италии заключением в 464 г. мира с Самниумом, было непродолжительно; побуждение к образованию новой лиги против римского господства исходило на этот раз от луканов. Так как во время самнитских войн этот народ, приняв сторону римлян, сдерживал тарентинцев и тем значительно содействовал развязке борьбы, то римляне предоставили ему в жертву все греческие города, находившиеся в районе его владений; поэтому, лишь только был заключен мир, луканы стали сообща с бруттиями завоевывать эти города один вслед за другим. Фурийцы, будучи доведены до крайности неоднократными нападениями луканского полководца Стения Статилия, обратились с просьбой о помощи к римскому сенату, точно так же как когда-то кампанцы просили у Рима защиты от самнитов и без сомнения также взамен отречения от своей свободы и самостоятельности. Так как после постройки крепости Венузии Рим уже мог обойтись без союза с луканами, то римляне исполнили желание фурийцев и потребовали от своих союзников удаления из города, который отдался во власть римлян. Когда луканы и бруттии узнали, что их могущественный союзник хочет лишить их условленной доли из общей добычи, они завязали отношения с самнитско-тарентинской оппозиционной партией с целью организовать новую италийскую коалицию; а когда римляне отправили к ним послов с предостережениями, они задержали этих послов в плену и начали войну против Рима новым нападением на Фурии (около 469), в то же время обратившись не только к самнитам и к тарентинцам, но также к северным италикам, этрускам, умбрам и галлам с приглашением присоединиться к ним в войне за свободу. Действительно, этрусский союз восстал и нанял многочисленные полчища галлов; римская армия, которую претор Луций Цецилий привел на помощь к оставшимся верными арретинцам, была уничтожена под стенами их города сенонскими наемниками этрусков, и сам военачальник был убит вместе с 13 тыс. своих солдат (470). Так как сеноны принадлежали к числу римских союзников, то римляне отправили к ним послов с жалобой на доставку врагам Рима наемных солдат и с требованием безвозмездного возвращения пленников. Но по приказанию своего вождя Бритомара, желавшего отомстить римлянам за смерть своего отца, сеноны умертвили римских послов и открыто приняли сторону этрусков. Таким образом, против Рима взялась за оружие вся северная Италия, т. с. этруски, умбры и галлы, и можно было бы достигнуть важных результатов, если бы южные страны воспользовались этой благоприятной минутой и если бы восстали против Рима также и те из них, которые до того времени держались в стороне. Всегда готовые вступиться за свободу самниты действительно, как кажется, объявили римлянам войну; но они были так обессилены и так окружены со всех сторон, что не могли принести союзу большой пользы, а Тарент по своему обыкновению колебался. Между тем как противники заключали между собой союзы, устанавливали условия о субсидиях и набирали наемников, римляне действовали. Сенонам прежде всех пришлось испытать на себе, как опасно побеждать римлян. В их владения вступил с сильной армией консул Публий Корнелий Долабелла; все оставшиеся в живых сеноны были изгнаны из страны, и это племя было исключено из числа италийских наций (471). Такое поголовное изгнание всего населения было возможно потому, что это племя жило преимущественно тем, что ему доставляли стада; изгнанные из Италии сеноны, по всей вероятности, способствовали образованию тех гальских отрядов, которые вскоре после того наводнили придунайские страны, Македонию, Грецию и Малую Азию. Ближайшие соседи и соплеменники сенонов, бойи, были так испуганы и ожесточены столь быстро совершившейся страшной катастрофой, что немедленно присоединились к этрускам, которые еще не прекращали войны, а служившие в рядах этрусков сенонские наемники стали сражаться с римлянами уже не из-за платы, а из желания отомстить за свое отечества Сильная этрусско-гальская армия выступила против Рима с целью выместить не неприятельской столице истребление сенонского племени и стереть Рим с лица земли не так, как когда-то сделал вождь тех же самых сенонов, а окончательна Но при переходе через Тибр, недалеко от Вадимонского озера, союзная армия была совершенно разбита римлянами (471). После того как бойи еще раз попытались через год вступить в бой с римлянами и по-прежнему не имели успеха, они покинули своих союзников и заключили с Римом сепаратный мирный договор (472). Таким образом самый опасный из членов лиги, гэльский народ был побежден отдельно от всех, прежде чем лига успела вполне образоваться, а это обстоятельство развязало римлянам руки для борьбы с нижней Италией, где война велась в 469–471 гг. без большой энергии. До той поры слабая римская армия с трудом держалась в Фуриях против луканов и бруттиев, а теперь (472) перед этим городом появился консул Гай Фабриций Лусцин с сильной армией; он освободил Фурии, разбил луканов в большом сражении и взял их главнокомандующего Статилия в плен. Мелкие греческие города недорийского происхождения, смотревшие на римлян как на избавителей, добровольно отдавались в их руки, римские гарнизоны были оставлены в самых важных пунктах — в Локрах, Кротоне, Туриях и в особенности в Регионе, на который, как кажется, имели виды и карфагеняне. Римляне повсюду имели решительный перевес. С истреблением сенонов осталась во власти римлян значительная часть Адриатического побережья, и римляне поспешили обеспечить свое владычество как над этими берегами, так и над Адриатическим морем без сомнения потому, что уже тлела под пеплом распря с Тарентом, а Эпирот уже грозил нашествием. В портовый город Сену (Sinigaglia), бывший главный город сенонского округа, была отправлена в 471 г. гражданская колония, и в то же время римский флот отплыл из Тирренского моря в восточные воды, очевидно для того, чтобы стоять в Адриатическом море и охранять там римские владения.

С тех пор как был заключен договор 450 г, тарентиниы жили в мире с Римом: они были свидетелями продолжительной агонии самнитов и быстрого истребления сенонов и допустили без всякого протеста основание Венузии, Атрии, Сены и занятие Фурий и Регия. Но когда римский флот на своем пути из Тирренского моря в Адриатическое достиг Тарента и стал на якоре в гавани этого дружественного города, давно назревавшее озлобление наконец вышло наружу; выступившие перед народом ораторы напомнили собранию граждан о старых договорах, воспрещавших римским военным судам проникать на восток от Лакинского мыса; толпа с яростью устремилась на римские военные корабли, которые не ожидали такого разбойничьего нападения и после горячей схватки были разбиты; пять кораблей были захвачены тарентинцами; их матросы были казнены или проданы в рабство, а римский адмирал был убит во время битвы Это постыдное дело объясняется только крайним безрассудством и крайней бессовестностью, свойственными владычеству черни. Те договоры, о которых шла речь, принадлежали эпохе, уже давно пережитой и забытой; не подлежит сомнению, что они уже не имели никакого смысла, с тех пор как были основаны Атрия и Сена, и что римляне вошли в залив с полным доверием к существовавшему союзу: ведь из дальнейшего хода событий ясно видно, что в интересах римлян было не подавать тарентинцам никакого повода для объявления войны. Если государственные люди Тарента решились объявить Риму войну, то они сделали только то, что должны были бы давно сделать, а если они предпочли мотивировать объявление войны не настоящей его причиной, а формальным нарушением договора, то на это можно только заметить, что дипломатия во все времена считала для себя унизительным говорить простые вещи простым языком. Но напасть без всякого предупреждения на флот с оружием в руках, вместо того чтобы пригласить адмирала удалиться, было в такой же мере безумием, в какой и варварством; это было одно из тех ужасных деяний, в которых нравственная дисциплина внезапно утрачивает свою обязательную силу и низость выступает перед нами во всей своей наготе, как бы для того чтобы предостеречь нас от ребяческой уверенности, что цивилизация в состоянии с корнем вырвать зверство из человеческой натуры. И как будто этого еще было мало — тарентинцы напали после этого геройского подвига на Фурии (стоявший там римский гарнизон был захвачен врасплох и капитулировал зимой 472/73 г.) и жестоко наказали фурийцев за их отпадение от эллинской партии и за их переход на сторону варваров — тех самых фурийцев, которых тарентинская политика отдала на произвол луканов и тем принудила отдаться в руки римлян.

Однако варвары поступили с умеренностью, которая при таком могуществе и после таких оскорблений возбуждает удивление В интересах Рима было как можно долее пользоваться нейтралитетом Тарента; поэтому люди, руководившие решениями сената, отвергли предложение раздраженного меньшинства немедленно объявить тарентинцам войну. Со стороны Рима же была изъявлена готовность сохранить мир на самых умеренных условиях, какие только были возможны без унижения римского достоинства, с тем чтобы пленникам была возвращена свобода, чтобы Фурии были отданы римлянам и чтобы им были выданы зачинщики нападения на флот. С этими предложениями были отправлены (473) в Тарент послы, а чтобы придать вес их словам, в то же время вступила в Самниум римская армия под предводительством консула Дуция Эмилия. Тарент мог согласиться на эти условия без всякого ущерба для своей независимости, а ввиду того, что этот богатый торговый город всегда питал нерасположение к войнам, в Риме могли основательно надеяться, что соглашение еще возможно. Однако попытка сохранить мир оказалась безуспешной — вследствие ли оппозиции тех тарентинцев, которые сознавали необходимость воспротивиться римским захватам и полагали, что чем ранее это будет сделано, тем лучше, вследствие ли неповиновения городской черни, которая со свойственным грекам своеволием позволила себе нанести личное оскорбление послу. Тогда консул вступил на тарентинскую территорию; но, вместо того чтобы немедленно начать военные действия, он еще раз предложил мир на прежних условиях; когда же и эта попытка осталась безуспешной, он хотя и стал опустошать пахотные поля и усадьбы, а городской милиции нанес поражение, но знатных пленников отпускал на свободу без выкупа и не терял надежды, что гнет войны доставит в городе перевес аристократической партии и этим путем приведет к заключению мира Причиной таких проволочек было опасение римлян, что город будет вынужден отдаться в руки эпирского царя. Виды Пирра на Италию уже не были тайной. Тарентинские послы уже ездили к Пирру и возвратились, ни до чего не договорившись; царь требовал от них более того, на что они были уполномочена. Однако нужно было на что-нибудь решиться. Тарентинцы уже имели время вполне убедиться, что их ополчение умело только обращаться в бегство перед римлянами, поэтому им оставалось выбирать одно из двух — или мир, на заключение которого римляне все еще соглашались при справедливых условиях, или договор с Пирром на таких условиях, какие предпишет царь, другими словами — или римское владычество, или тиранию греческого солдата. Силы двух противоположных партий почти уравновешивались; в конце концов взяла верх национальная партия под влиянием того основательного соображения, что если необходимо кому-нибудь подчиниться, то лучше подчиниться греку, чем варварам; сверх того демагоги опасались, что римляне, несмотря на свою вынужденную тогдашним положением дел умеренность, отомстят при первом удобном случае за гнусное поведение тарентинской черни. Итак, город вошел в соглашение с Пирром. Эпирскому царю было предоставлено главное командование войсками тарентинцев и другими италиками, готовыми вступить в борьбу с Римом; сверх того ему было дано право держать в Таренте гарнизон. Что военные расходы взял на себя город, разумеется само собой. Со своей стороны Пирр обещал не оставаться в Италии долее, чем нужно, — по всей вероятности разумея это обещание в том смысле, что от его собственного усмотрения будет зависеть назначите срока, до которого его пребывание в Италии будет необходимо. Тем не менее добыча его не ускользнула из его рук. В то время как тарентинские послы, без сомнения бывшие вожаками партии войны, находились в Эпире, настроение умов внезапно изменилось в городе, который сильно теснили римляне; главное начальство уже было возложено на сторонника римлян Атаса, когда возвращение послов с заключенным ими договором и в сопровождении доверенного Пирра, министра Кинеаса, снова отдало власть в руки сторонников войны. Но бразды правления скоро перешли в более твердые руки, которые положили конец этим колебаниям. Еще осенью 473 г. Милон, один из генералов Пирра, высадился с 3 тыс. эпиротов и занял городскую цитадель; затем в начале 474 г. прибыл и сам царь после бурного морского переезда, стоившего многих жертв. Он привез в Тарент значительную, но разношерстную армию, состоявшую частью из его собственных войск — из молоссов, феспротов, хаонов, амбракийцев, — частью из македонской пехоты и фессалийской конницы, предоставленных македонским царем Птолемеем по договору в распоряжение Пирра, частью из этолийских, акарнанских и афаманских наемников; в итоге насчитывалось 20 тыс. фалангитов, 2 тыс. стрелков из лука, 500 пращников, 3 тыс. всадников и 20 слонов; стало быть, эта армия была немного менее той, с которой Александр переправился через Гелеспонт на пятьдесят лет раньше. В то время как прибыл царь, дела коалиции находились не в цветущем положении. Хотя римский консул отказался от нападения на Тарент и отступил в Апулию, лишь только ему пришлось иметь дело не с тарентинской милицией, а с солдатами Милона, но за исключением тарентинской территории почти вся Италия находилась во власти римлян. В нижней Италии коалиция нигде не могла выставить в поле армию, а в верхней Италии не прекращали борьбы одни этруски, которые в свою последнюю кампанию (473) постоянно терпели поражения. Перед тем как царь отплыл в Италию, союзники поручили ему главное начальство над всеми своими войсками и объявили, что будут в состоянии выставить армию из 350 тыс. пехоты и 20 тыс. конницы; но действительность представляла неутешительный контраст с этими громкими цифрами. Оказалось, что еще нужно создать ту армию, над которой было вверено начальство Пирру, а все средства к тому покуда заключались в собственных военных силах Тарента. Царь приказал набирать италийских наемников на тарентинские деньги и потребовал военной службы от способных носить оружие граждан. Но тарентинцы не так поняли договор, который они заключили с Пирром Они воображали, что купили на свои деньги победу, точно так же как покупается всякий другой товар, и находили, что заставлять их самих одерживать победу было со стороны царя чем-то вроде нарушения договора. Чем более радовались граждане прибытию Милона, освободившего их от тяжелой службы на сторожевых постах, тем неохотнее становились они теперь под царские знамена; тем из них, которые медлили, пришлось угрожать смертной казнью. Этот результат служил в глазах каждого оправданием для сторонников мира, и, как кажется, уже тогда были завязаны сношения с Римом. Заранее приготовленный к такому сопротивлению Пирр стал с тех пор распоряжаться в Таренте, как в завоеванном городе: солдатам были отведены квартиры в домах; народные собрания и многочисленные общества были запрещены, театр был закрыт, вход на публичные гулянья был заперт, городские ворота были заняты эпиротской стражей. Некоторые из самых влиятельных людей были отправлены заложниками за море, некоторые другие избегли такой же участи бегством в Рим Эти строгие меры были необходимы, потому что на тарентинцев нельзя было ни в чем полагаться, и только после того как царь мог опереться на обладание этим важным городом, он приступил к военным действиям.

И в Риме ясно сознавали важность предстоящей борьбы .С целью прежде всего упрочить верность союзников, т. е. подданных, в ненадежных городах были поставлены гарнизоны, а вожаки национальных партий — как, например, некоторые из членов пренестинского сената — были арестованы или казнены. Приготовления к войне делались с самыми напряженными усилиями: был введен военный налог; от всех подданных и союзников потребовали доставки полных контингентов; даже не обязанные нести военную службу пролетарии были призваны к оружию. В столице была оставлена римская армия в качестве резерва. Другая армия вступила под начальством консула Тиберия Корункания в Этрурию и усмирила города Вольски и Вольсинии. Главные военные силы естественно назначались для нижней Италии; их торопили с выступлением в поход, для того чтобы задержать Пирра на тарентинской территории и воспрепятствовать присоединению к его армии самнитов и других приготовившихся к войне с Римом южно-италийских ополчений. Временной преградой против успехов эпирского царя должны были служить римские гарнизоны, стоявшие в греческих городах нижней Италии. Однако бунт стоявших в Регии войск лишил римлян этого важного города, не отдавши его и в руки Пирра. Взбунтовавшиеся войска состояли из одного легиона, набранного из живших в Кампании римских подданных и находившегося под начальством местного уроженца Дсция. Хотя одной из причин бунта без сомнения была национальная ненависть кампанцев к римлянам, тем не менее Пирр, пришедший из-за моря для оказания защиты и покровительства эллинам, не мог принять в союзную армию войска, перерезавшие в Регии своих хозяев в их собственных домах; поэтому взбунтовавшийся легион стал действовать сам по себе в тесном союзе со своими единоплеменниками и сообщниками по преступлению — мамертинцами, т. е. кампанскими наемниками Агафокла, таким же способом завладевшими лежащей на противоположном берегу Мессаной; он стал грабить и опустошать на свой риск и для своей собственной пользы соседние греческие города, как например Кротон, где перебил римский гарнизон, и Кавлоний, который разрушил. Зато достигшему луканской границы небольшому римскому отряду и стоявшему в Венузии гарнизону удалось воспрепятствовать присоединению луканов и самнитов к армии Пирра, между тем как главные военные силы, состоявшие, как кажется, из четырех легионов и, стало быть, насчитывавшие вместе с соответствующим числом союзных войск по меньшей мере 50 тыс. чел., двинулись под начальством консула Публия Левина против Пирра. Царь, желая прикрыть тарентинскую колонию Гераклею, занял позицию между этим городом и Пандосией[101]. имея при себе и свои собственные вошки и тарентинские (474). Римляне переправились под прикрытом своей конницы через Сирис и начали сражение горячей и удачной кавалерийской атакой. Царь, сам предводивший своей конницей, упал с лошади, а приведенные в замешательство исчезновением своего вождя греческие всадники очистили поле перед неприятельскими эскадронами. Между тем Пирр стал во главе своей пехоты и вступил в новый, более решительный бой с римлянами. Семь раз легионы сталкивались с фалангой, а исход сражения все еще оставался нерешенным. Между тем один из лучших офицеров Пирра Мегакл был убит, а так как он носил в этот день царские доспехи, то армия вторично вообразила, что ее царь убит; тогда ее ряды поколебались, а Левин, будучи уверен, что победа уже несомненно на его стороне, направил всю свою кавалерию во фланг греков. Но Пирр воодушевлял упавших духом солдат, обходя с непокрытой головой ряды своей пехоты. Против конницы были выведены слоны, которых до той минуты еще не употребляли в дело; лошади пугались их, а солдаты, не знавшие, как поступить с громадными животными, обратились в бегство. Рассыпавшиеся кучки всадников и шедшие вслед за ними слоны наконец расстроили и сомкнутые ряды римской пехоты; а слоны вместе с превосходной фессалийской конницей стали страшно истреблять ряды бегущих. Если бы один храбрый римский солдат по имени Гай Минуций, служивший старшим гастатом в четвертом легионе, не нанес одному из слонов раны и тем не привел в замешательство преследовавшие войска, то римская армия была бы совершенно истреблена, а теперь ее остаткам удалось перебраться за Сирис Ее потери были велики: победители нашли на поле сражения 7 тыс. убитых или раненых римлян и захватили 2 тыс. пленников; сами римляне определили свой урон в 15 тыс. чел., конечно, включая в это число и унесенных с поля сражения раненых. Но и армия Пирра пострадала не намного менее; около 4 тыс. его лучших солдат легли на поле сражения, и он лишился многих из своих лучших высших офицеров. Он сам сознавал, что утраченных им старых опытных солдат гораздо труднее заместить, чем римских ополченцев, и что он был обязан своей победой только внезапному нападению слонов, которое не могло часто повторяться; поэтому понятно, что царь, будучи сведущим критиком по части стратегии, впоследствии называл эту победу похожей на поражение, хотя и не был так безрассуден, чтобы опубликовать эту критику на самого себя в надписи на выставленном им в Таренте жертвенном приношении — как это было впоследствии выдумано на его счет римскими поэтами. В политическом отношении не имел важного значения вопрос о том, каких жертв стоила победа; во всяком случае счастливый исход первого сражения с римлянами был для Пирра неоценимым успехом Его дарования как полководца обнаружились блестящим образом на этом новом поле сражения, и если что-либо могло вдохнуть единодушие и энергию в захилевшую коалицию италиков, то это конечно была победа при Гераклее. Но и непосредственные последствия победы были значительны и прочны. Лукания была утрачена римлянами; Левин стянул к себе стоявшие там войска и отступил в Апулию. Бруттии, луканы и самниты беспрепятственно присоединились к Пирру. За исключением Регия, томившегося под гнетом кампанских бунтовщиков, все греческие города подпали под власть царя, а Локры добровольно выдали ему римский гарнизон, так как были убеждены, и основательно убеждены, что он не отдаст их в жертву италикам. Сабеллы и греки перешли, следовательно, на сторону Пирра; впрочем, на этом остановились последствия его победы. Латины не обнаружили никакого желания освободиться при помощи иноземного династа от римского владычества, как ни было оно тягостно. Венузия, хотя и была со всех сторон окружена врагами, тем не менее непоколебимо стояла за Рим. Рыцарственный царь окружил самым большим почетом взятых им на Сирисе пленников за их храброе поведение и потом, по греческому обыкновению, предложил им поступить на службу в его армию; но тогда он узнал, что имел дело не с наемниками, а с народом. Ни один человек, ни из римлян, ни из латинов, не поступил к нему на службу.

Пирр предложил римлянам мир. Он был слишком дальновидным воином, чтобы не сознавать невыгоду своего положения, и слишком искусным политиком, чтобы не воспользоваться своевременно для заключения мира такой минутой, когда он находился в самом благоприятном для него положении. Он надеялся, что под влиянием первого впечатления, произведенного великой битвой, ему удастся склонить Рим к признанию независимости греческих городов Италии и затем создать между этими городами и Римом ряд второстепенных и третьестепенных государств, которые были бы подвластными союзниками новой греческой державы; из этой мысли исходили предъявленные им требования: освобождение из-под римской зависимости всех греческих городов — стало быть, именно тех, которые находились в Кампании и Аукании, — и возвращение владений, отнятых у самнитов, давниев, луканов и бруттиев, т. е. в особенности уступка Луцерии и Венузии. Если бы трудно было избежать новой войны с Римом, то все-таки было желательно начать ее только после того, как западные эллины будут соединены под властью одного повелителя, и после того, как будет завоевана Сицилия, а может быть и Африка Пользовавшийся особым доверием Пирра его министр фессалиец Киней был снабжен инструкциями в этом смысле и отправлен в Рим. Этому искусному парламентеру (которого современники сравнивали с Демосфеном, насколько возможно сравнение ритора с государственным человеком, царского слуги — с народным вождем) было поручено всячески выставлять на вид уважение, которое победитель мри Гераклес действительно питал к тем, кого победил, намеюгуть на желание царя лично побывать в Риме, располагать умы в пользу царя при помощи столь приятных из уст врага похвал и лестных уверений, а при случае и подарков, одним словом, испробовать на римлянах все те хитрые уловки кабинетной политики, какие уже были испробованы при дворах александрийском и антиохийском. Сенат колебался; многие находили благоразумным сделать шаг назад и выждать, пока опасный противник побольше запутается или совсем сойдет со сцены. Тогда престарелый и слепой консуляр Аппий Клавдий (цензор 442 г, консул 447 и 458 гг.), уже давно удалившийся от государственных дел, но в эту решительную минуту приказавший принести себя в сенат, пламенной речью вдохнул в сердца более юного поколения непоколебимую энергию своей мощной натуры. Царю дали тот гордый ответ, который был в этом случае произнесен в первый раз, а с тех пор сделался основным государственным принципом, — что Рим не вступает в переговоры, пока чужеземные войска стоят на италийской территории, а в подтверждение этих слов послу было приказано немедленно выехать из города. Отправка посольства не достигла своей цели, а ловкий дипломат, вместо того чтобы произвести эффект своим красноречием, сам был озадачен таким непоколебимым мужеством после столь тяжелого поражения; по возвращении домой он рассказывал, что в этом городе каждый из граждан казался ему царем, и это понятна ведь царедворцу в первый раз пришлось стоять лицом к лицу с свободным народом. Во время этих переговоров Пирр вступил в Кампанию, но лишь только узнал, что они прерваны, двинулся на Рим с целью протянуть руку этрускам, поколебать преданность римских союзников и угрожать самому городу. Но римлян было так же трудно запугать, как и задобрить. После сражения при Гераклее юношество стало толпами сходиться на приглашение глашатая «записываться в солдаты взамен павших»; Левин, ставший во главе двух вновь сформированных легионов и вызванных из Ауканий войск, располагал еще более значительными силами, чем прежде, и шел вслед за царской армией; он прикрыл от Пирра Капую и сделал тщетной его попытку завести сношения с Неаполем Римляне действовали с такой энергией, что за исключением нижнеиталийских греков ни одно из значительных союзных государств не осмелилось отпасть от союза с Римом. Тогда Пирр пошел прямо на Рим Продвигаясь вперед но богатой стране, возбуждавшей в нем удивление своим цветущим состоянием, он достиг Фрегелл, которыми завладел врасплох; затем он с бою завладел переправой через Лирис и подступил к Анагнии, находившейся не более чем в восьми немецких милях от Рима. Никакая армия не спешила ему навстречу; но вес города Лациума запирали перед ним свои ворота, и вслед за ним, не отставая, шел из Кампании Левин, между тем как консул Тиберий Корунканий, только что заключивший с этрусками своевременный мир, вел с севера другую армию, а в самом Риме приготовились к борьбе резервы под начальством диктатора Гнея Домиция Калвина. При таких условиях нельзя было рассчитывать на успех, и царю не оставалось ничего другого, как возвратиться назад. Он простоял несколько времени в бездействии в Кампании, имея перед собой соединенные армии обоих консулов; но ему не представилось никакого удобного случая нанести неприятелю решительный удар. Когда наступила зима, царь очистил неприятельскую территорию и разместил свои войска по дружественным городам, а сам поселился на зиму в Таренте. Тогда и римляне прекратили военные действия; их армия заняла зимние квартиры подле Фирма в Пиценской области, а разбитые на Сирисе легионы в виде наказания простояли, по приказанию сената, всю зиму в палатках.

Так кончился поход 474 г. Впечатление, которое произвела победа при Гераклее, большею частью уравновешивалось тем, что Этрурия заключила в решительную минуту сепаратный мир с Римом и что неожиданное отступление царя совершенно разрушило пылкие надежды италийских союзников. Италики роптали на бремя войны, в особенности на слабую дисциплину размешенных у них по квартирам солдат, а царь, которому надоели препирательства из-за мелочей и столь же неполитичный, сколь невоинственный образ действий его союзников, начинал догадываться, что выпавшая на его долю задача, несмотря на успехи его военной тактики, невыполнима в политическом отношении. Прибытие римского посольства, состоявшего из трех консуляров, между которыми находился и одержавший победу при Фурии Гай Фабриций, на минуту снова пробудило в нем надежду на мир; но скоро оказалось, что эти послы были уполномочены только на ведение переговоров о выдаче или об обмене пленных. Пирр отказал в этом требовании, но отпустил для празднования Сатурналий всех пленников на честное слово; что эти пленники сдержали свое слово и что римский посол отклонил попытку подкупить его, было впоследствии предметом самых непристойных похвал, которые свидетельствовали не столько о честности тех древних времен, сколько о нечестности позднейшего времени. Весной 475 г. Пирр снова стал действовать наступательно и вступил в Апулшо, куда двинулась ему навстречу и римская армия. В надежде, что одна решительная победа поколеблет римскую симмахию в этой стране, царь предложил римлянам вторичную битву, и они не отказались от нее. Две армии сошлись подле Аускула (Ascoli di Puglia). Под знаменами Пирра сражались кроме его эпирских и македонских войск италийские наемники, тарентинские ополченцы — так называемые «белые щиты» — и его союзники луканы, бруттии и самниты — всего 70 тыс. чел. пехоты, в числе которых было 16 тыс. греков и эпиротов, с лишком 8 тыс. всадников и 19 слонов. На стороне римлян сражались в этот день латины, кампанцы, вольски, сабины, умбры, марруцины, пелигны, френтаны и арпаны; они также насчитывали более 70 тыс. чел. пехоты, в числе которых было 20 тыс. римских граждан и 8 тыс. всадников. Обе стороны ввели перемены в своем военном устройстве. Пирр, с проницательностью воина сознавший преимущества римского манипулярного строя, заменил на флангах растянутый фронт своих фаланг новым построением в виде отдельных отрядов по образцу когорт, быть может, не менее по политическим, чем по военным, соображениям он поставил тарентинские и самнитские когорты между отрядами, состоявшими из его собственных солдат; в центре стояла только эпиротская фаланга в сомкнутом строю. Для отражения слонов римляне устроили нечто вроде боевых колесниц, из которых на железных копьях торчали жаровни и на которых были укреплены оканчивавшиеся железным острием подвижные мачты, устроенные так, что их можно было опускать вниз, — это было нечто вроде тех абордажных мостов, которым пришлось играть такую важную роль в первую пуническую войну. По греческому описанию этой битвы, как кажется, менее пристрастному, чем дошедшее до нас римское описание, греки были в первый день в проигрыше, потому что на крутых и болотистых берегах реки, где они были вынуждены принять сражение, они не могли ни развернуть строя, ни употребить в дело конницу и слонов. Напротив, на второй день Пирр успел прежде римлян занять неровную местность и благодаря этому достиг без потерь равнины, где мог беспрепятственно развернуть фалангу. Отчаянное мужество римлян, бросившихся с мечами в руках на сариссы, оказалось бесплодным; фаланга непоколебимо выдерживала все нападения; однако и она не могла принудить римские легионы к отступлению. Но когда многочисленный отряд, прикрывавший слонов, прогнал сражавшихся на римских боевых колесницах солдат, осыпав их градом стрел и каменьев, когда он перерезал постромки у этих колесниц и затем пустил слонов в атаку на римскую боевую линию, эта последняя заколебалась. Отступление отряда, прикрывавшего римские колесницы, послужило сигналом к общему бегству, которое, впрочем, обошлось без больших потерь, так как беглецы могли укрыться в находившемся недалеко оттуда лагере. Только римское описание битвы упоминает о том, что отряд арпанов, действовавший отдельно от главных сил римской армии, напал во время сражений на слабо защищенный эпиротский лагерь и зажег его; но, если бы это и была правда, все-таки римляне не имели основания утверждать, что исход сражения был нерешителен. Наоборот, оба описания сходятся в том, что римская армия перешла обратно через реку и что поле сражения осталось в руках Пирра. По греческому рассказу, число убитых доходило со стороны римлян до 6 тыс., со стороны греков до 3505[102]; в числе раненых находился и сам царь, которому метательное копье пронзило руку, в то время как он по своему обыкновению сражался среди самой густой свалки. Пирр бесспорно одержал победу, но ее лавры были бесплодны; она делала честь царю как полководцу и как солдату, но достижению его политических целей она не способствовала Пирру был нужен такой блестящий успех, который рассеял бы римскую армию и послужил для колеблющихся союзников поводом и стимулом к переходу на сторону паря; но так как и римская армия и римский союз устояли против его нападений, а греческая армия, ничего не значившая без своего полководца, была надолго обречена на бездействие вследствие полученной им раны, то его кампания оказалась неудавшейся, и он был вынужден возвратиться на зимние квартиры, которые на этот раз занял в Таренте, между тем как римляне заняли их в Апулии. Становилось вес более и более очевидным, что военные ресурсы царя далеко уступали римским, точно так же как в политическом отношении слабая и непокорная коалиция не выдерживала сравнения с прочно организованной римской симмахией. Конечно, новые и энергичные приемы греческого способа ведения войны и гений полководца могли доставить еще одну такую же победу, как при Гераклее или Авскуле, но каждая новая победа истощала средства для дальнейших предприятий, а римляне, очевидно, уже в ту пору сознавали превосходство своих сил и с мужественным терпением выжидали той минуты, когда перевес будет на их стороне. Эта война не была той тонкой игрой в солдаты, какую обыкновенно вели и умели вести греческие полководцы; об упорную и мужественную энергию народного ополчения разбивались все стратегические комбинации. Пирр понимал настоящее положение дел; его победы ему прискучили, своих союзников он презирал; а если он все-таки не отказывался от своего предприятия, то делал это только потому, что военная честь не позволяла ему удалиться из Италии, прежде чем взятые им под свою защиту нации не будут ограждены от варваров. Ввиду его нетерпеливого характера можно было заранее предсказать, что он воспользуется первым предлогом, чтобы сложить с себя эту тяжелую обязанность, а положение дел в Сицилии скоро доставило ему повод для удаления из Италии. После смерти Агафокла (465) сицилийские греки остались без всякого сильного руководства. Между тем как в отдельных эллинских городах неспособные демагоги и неспособные тираны сменяли одни других, старинные обладатели западной оконечности Сицилии — карфагеняне — беспрепятственно расширяли свое владычество. Когда им удалось завладеть Акрагантом, они полагали, что настало время наконец сделать последний шаг к достижению той цели, которую они постоянно имели в виду в течение нескольких столетий, и подчинить весь остров своему владычеству, поэтому они и предприняли нападение на Сиракузы. Этот город, когда-то оспаривавший и на суше и на море у карфагенян обладание Сицилией, был доведен внутренними раздорами и слабым управлением до такого глубокого упадка, что был принужден искать спасения в крепости своих стен и в помощи иноземцев — а эту помощь мог доставить только царь Пирр. Пирр в качестве мужа Агафокловой дочери, а его шестнадцатилетний сын Александр в качестве Агафоклова внука были во всех отношениях естественными наследниками широких замыслов бывшего владетеля Сиракуз, а если свободе Сиракуз уже настал конец, то вознаграждением за нее могла служить перспектива со временем сделаться столицей западноэллийского государства. Поэтому сиракузяне подобно тарентинцам и на аналогичных условиях добровольно предложили (около 475 г.) власть царю Пирру, и по странному стечению обстоятельств как будто все само собой клонилось к осуществлению грандиозных планов эпирского царя, основанных главным образом на обладании Тарентом и Сиракузами. Понятно, что ближайшим последствием этого соединения италийских и сицилийских греков под одною властью было то, что и их противники теснее соединились между собою. Тогда Карфаген и Рим заменили свои старые торговые договоры оборонительным и наступательным союзом против Пирра (475); между ними было установлено, что если Пирр вступит на римскую или на карфагенскую территорию, то неатакованный союзник должен доставить атакованному подкрепления на территорию этого последнего и содержать вспомогательные войска на свой счет; что в этом случае Карфаген должен доставлять транспортные суда и оказывать римлянам содействие своим военным флотом, но что экипаж этого флота не обязан сражаться за римлян на суше; сверх того оба государства обязались не заключать сепаратного мира с Пирром. При заключении этого договора римляне имели в виду облегчить для себя возможность нападения на Тарент и отрезать Пирра от его родины — а ни того, ни другого нельзя было достигнуть без содействия пунического флота; со своей стороны Карфаген имел в виду удержать царя в Италии, для того чтобы беспрепятственно осуществить свои виды на Сиракузы[103]. Поэтому в интересах обеих держав было прежде всего утверждение их владычества на море, отделяющем Италию от Сицилии. Сильный карфагенский флот из 120 парусных судов направился под начальством адмирала Магона в Сицилийский пролив из Остии, куда Магон прибыл, как кажется, именно для заключения вышеупомянутого договора Мамертинцы, которым пришлось бы понести заслуженное наказание за их злодеяния над греческим населением Мессаны, в случае если бы Пирр завладел Сицилией и Италией, тесно примкнули к римлянам и к карфагенянам и обеспечили для этих последних владычество на сицилийской стороне пролива. Союзникам очень хотелось завладеть и лежавшим на противоположном берегу Регием; но Рим не мог простить того, что было сделано кампанским гарнизоном, а попытка соединенных римлян и карфагенян силою завладеть городом не удалась. Оттуда карфагенский флот отплыл к Сиракузам и блокировал этот город с моря, между тем как сильная финикийская армия приступила одновременно к его осаде с суши (476). Давно уже пора было Пирру появиться в Сиракузах; но положение дел в Италии было вовсе не таково, чтобы там могли обойтись без его личного присутствия и без его войск. Два консула 476 г. — Гай Фабриций Лусцин и Квинт Эмилий Пап, — оба опытные полководцы, энергично начали новую кампанию, и хотя в этой войне римляне постоянно терпели поражения, однако не они, а победители чувствовали себя утомленными и желали мира. Пирр еще раз попытался достигнуть соглашения на сколько-нибудь сносных условиях Консул Фабриций отослал царю обратно одного негодяя, который предложил консулу отравить царя за хорошее вознаграждение. В благодарность за это царь не только возвратил всем римским пленникам свободу, не требуя выкупа, но был так восхищен благородством своих храбрых противников, что был готов из признательности согласиться на мир на чрезвычайно удобных и выгодных для них условиях. Киней, как кажется, еще раз ездил в Рим, и Карфаген серьезно опасался, что Рим примет мирные предложения. Но сенат был непоколебим и повторил свой прежний ответ. Если царь не желал, чтобы Сиракузы попали в руки карфагенян и чтобы вместе с тем рухнули его широкие замыслы, то ему не оставалось ничего другого, как предоставить своих италийских союзников их собственной участи и пока ограничиться владычеством над важнейшими портовыми городами, в особенности над Тарентом и Локрами. Тщетно умоляли его луканы и самниты не покидать их, тщетно требовали от него тарентинцы, чтобы он или исполнял обязанности полководца, или возвратил им их город. На жалобы и упреки царь отвечал утешениями, что когда-нибудь настанут лучшие времена, или резким отказом; Милон остался в Таренте, царский сын Александр — в Локрах, а сам Пирр еще весной 476 г. отплыл с главными силами из Тарента в Сиракузы.

Удаление Пирра развязало римлянам руки в Италии, где уже никто не осмеливался вступать с ними в открытую борьбу, и их противники укрылись частью в своих крепостях, частью в лесах. Однако борьба не кончилась так скоро, как можно было бы ожидать; причиной этого были частью самый характер войны, которая заключалась в осаде крепостей или в борьбе среди гор, частью истощение римлян; о том, как были велики понесенные ими потери, свидетельствует тот факт, что список граждан уменьшился с 473 по 479 г. на 17 тыс. чел. Еще в 476 г. удалось консулу Гаю Фабрицию склонить самую значительную из тарентинских колоний Гераклею к сепаратному миру, который был заключен на самых выгодных для нее условиях. Во время кампании 477 г. стычки происходили в разных местах Самниума, где римлянам стоило больших потерь легкомысленно предпринятое нападение на укрепленные высоты; затем война была перенесена на юг Италии, где были одержаны победы над луканами и над бруттиями. С другой стороны, Мило», выйдя из Тарента, расстроил намерение римлян овладеть врасплох Кротоном; находившийся там эпиротский гарнизон даже сделал удачную вылазку против осаждающих. Тем не менее консулу наконец удалось при помощи военной хитрости побудить этот гарнизон к отступлению и завладеть беззащитным городом (477). Еще важнее было то, что локрийцы, которые раньше выдали царю римский гарнизон, теперь вырезали гарнизон эпирский, искупая одну измену другой; тогда весь южный берег за исключением Регия и Тарента оказался в руках римлян. Однако все эти успехи в сущности не принесли большой пользы. Нижняя Италия уже давно была неспособна сопротивляться; но Пирр еще не был побежден, пока в его руках находился Тарент, доставлявший ему возможность возобновить войну, когда ему вздумается, а об осаде этого города римляне не могли и помышлять. Помимо того, что при усовершенствованном Филиппом Македонским и Деметрием Полиоркетом способе защиты крепостей римляне находились бы в невыгодном положении, имея дело с опытным и отважным греческим комендантом, им было бы необходимо для осады Тарента содействие сильного флота, а хотя договор с Карфагеном и сулил римлянам морские подкрепления, но положение самих карфагенян в Сицилии было вовсе не таково, чтобы они могли доставить обещанную помощь. Высадка Пирра в Сицилии, совершившаяся беспрепятственно, несмотря на карфагенский флот, разом изменила там положение дел. Он тотчас освободил осажденные Сиракузы, в короткое время соединил под своею властью все свободные греческие города и, сделавшись главою сицилийской конфедерации, отнял у карфагенян почти все их владения. Эти последние при помощи своего флота, господствовавшего в ту пору без соперников на Средиземном море, с трудом удержались в Лилибее, а мамертинцы сохранили Мессану, но и то при беспрестанно возобновлявшихся неприятельских нападениях При таком положении дел скорее на Риме лежала в силу договора 475 г. обязанность помогать карфагенянам в Сицилии, чем на Карфагене — обязанность помогать своим флотом римлянам для завоевания Тарента; но вообще ни та, ни другая стороны не обнаруживали расположения упрочивать или даже расширять владычество союзника. Карфаген предложил римлянам свое содействие только тогда, когда существенная опасность уже миновала, а римляне со своей стороны ничего не сделали, чтобы воспрепятствовать отъезду царя из Италии и падению карфагенского владычества в Сицилии. Карфаген в явное нарушение договора даже предлагал царю заключить с ним сепаратный мир и взамен бесспорного обладания Лилибеем отказаться от своих остальных владений в Сицилии; мало того, он даже предлагал царю снабдить его деньгами и военными кораблями, понятно, для того чтобы он переехал в Италию и возобновил войну с Римом Между тем не подлежало сомнению, что с удержанием в своей власти Лилибея и с удалением царя карфагеняне очутились бы в Сицилии почти в таком же положении, в каком находились до высадки Пирра, так как предоставленные самим себе греческие города не были в состоянии сопротивляться и карфагенянам было бы нетрудно снова завладеть утраченной территорией. Поэтому Пирр отверг предложения, которые были вероломны и по отношению к нему и по отношению к римлянам, и приступил к сооружению своего собственного военного флота. Только безрассудство и недальновидность могли впоследствии порицать это предприятие; оно было столь же необходимо, сколько легко исполнимо при тех средствах, которые имелись на острове. Помимо того что владетель Амбракии, Тарента и Сиракуз не мог обойтись без морских военных сил, флот был ему нужен для того, чтобы завладеть Лилибеем, чтобы охранять Тарент и чтобы нападать на собственную территорию Карфагена, как это делали с большим успехом и до и после него Агафокл, Регул и Сципион. Никогда еще не был Пирр так близок к своей цели, как летом 478 г, когда карфагеняне смирились перед ним, когда Сицилия была в его власти, когда, обладая Тарентом, он стоял твердой ногой в Италии и когда в Сиракузах стоял готовым к отплытию вновь созданный им флот, который должен был соединить в одно целое, упрочить и расширить все эти приобретения.

Самой слабой стороной в положении Пирра была его ошибочная Внутренняя политика. Он управлял Сицилией точно так же, как на его глазах управлял Египтом Птолемей; он не имел никакого уважения к общинным учреждениям, назначал на высшие городские должности своих доверенных людей, когда хотел и на какой срок хотел, возводил своих царедворцев в судьи взамен местных присяжных, присуждал по своему произволу к конфискации, к ссылке и к смертной казни даже тех, кто самым деятельным образом способствовал его приезду в Сицилию, ставил в городах гарнизоны и владычествовал над Сицилией не как глава национального союза, а как царь. Нет ничего невозможного в том, что по восточноэллинским понятиям он считал себя добрым и мудрым правителем и действительно был таким; но греки выносили это пересаждение системы диадохов в Сиракузы с нетерпением народа, отвыкшего от всякой дисциплины во время продолжительной агонии его свободы; безрассудный народ очень скоро пришел к убеждению, что карфагенское иго легче выносить, чем новый солдатский режим. Самые значительные города завязывали сношения с карфагенянами и даже с мамертинцами; сильная карфагенская армия осмелилась снова появиться на острове и, повсюду находя содействие со стороны греков, стала делать стремительно быстрые успехи. Хотя в сражении, которое дал этой армии Пирр, счастье было по обыкновению на стороне «орла», но по этому случаю стало вполне ясно, на чьей стороне были симпатии населения и что могло и должно было бы случиться, если бы царь удалился из Сицилии.

К этой первой важной ошибке Пирр прибавил вторую: вместо того чтобы отправиться со своим флотом в Лилибей, он отправился в Тарент. Ввиду брожения умов среди сицилийцев он, прежде чем заняться положением дел в Италии, очевидно, должен был бы окончательно вытеснить карфагенян из Сицилии и тем отнять у недовольных последнюю опору; в Италию ему незачем было спешить, так как его власть в Таренте была достаточно прочна, а до других союзников, которых он когда-то сам покинул, ему тогда было мало дела. Понятно, что, будучи в душе воином, он желал «своим блестящим возвращением загладить воспоминание о не делавшем ему большой чести отъезде 476 г. и что его сердце обливалось кровью, когда он выслушивал жалобы луканов и самнитов. Но задачи вроде той, за которую взялся Пирр, могут быть разрешены только железными натурами, способными заглушить в себе не только чувство сострадания, но и голос чести, а натура Пирра не была такова.

Роковое отплытие совершилось в конце 478 г. Новому сиракузскому флоту пришлось выдержать на пути жаркую схватку с карфагенским флотом, причем он лишился значительного числа судов. Для падения сицилийской монархии было достаточно отъезда царя и известия об этой первой его неудаче; все города немедленно отказали отсутствующему царю в деньгах и в войсках, и это блестящее государство разрушилось еще быстрее, чем возникло, частью потому, что сам царь заглушил в сердцах своих подданных те чувства преданности и любви, на которых зиждется всякий общественный строй, частью потому, что у народа недостало самоотверженности, чтобы отказаться — по всей вероятности лишь на короткое время — от свободы ради спасения своей национальной независимости. Таким образом, предприятие Пирра рухнуло, и ему пришлось проститься с тем, что было целью его жизни; с той минуты он обращается в искателя приключений, который сознает, что когда-то был велик, а теперь стал ничто, и который ведет войну уже не для достижения определенной цели, а для того, чтобы забыться в азартной игре и найти в разгаре сражения достойную солдата смерть. Высадившись на италийский берег, царь начал с того, что попытался завладеть Регием; но кампанцы отразили это нападение при помощи мамертинцев, а во время происходившего подле города жаркого сражения сам царь был ранен в ту минуту, когда сшиб одного неприятельского офицера с коня. Зато он завладел врасплох Локрами, жители которых тяжело поплатились за избиение эпиротского гарнизона, и ограбил там богатую сокровищницу храма Персефоны, чтобы наполнить свою пустую казну. Таким образом он достиг Тарента, как утверждают, с 20 тыс. пехоты и 3 тыс. конницы. Но это уже не были прежние испытанные в боях ветераны, а италики уже не приветствовали в их лице своих избавителей; доверие и надежда, с которыми встречали царя за пять лет перед тем, исчезли, и у союзников не нашлось ни денег, ни солдат. Царь выступил весной 479 г. в поход на помощь сильно теснимым самнитам, на территории которых римляне провели зиму 478/79 г, и принудил консула Мания Курия принять сражение подле Беневента на Аррузийском поле, прежде чем Маний успел соединиться с шедшим к нему на помощь из Ауканий товарищем. Но отряд, который должен был напасть на фланг римлян, заблудился при ночном переходе в лесах и остался в решительную минуту в бездействии; после горячей борьбы исход сражения снова решили слоны, но на этот раз в пользу римлян, так как эти животные были приведены в замешательство прикрывавшими лагерь стрелками и устремились на сопровождавшую их прислугу. Победители заняли лагерь; они захватили 1300 пленников, четырех слонов, которые были первыми слонами, виденными в Риме, и громадную добычу; на деньги, вырученные от продажи этой добычи, впоследствии был сооружен водопровод, но которому воды реки Анио направлялись из Тибура в Рим Не имея ни войск для продолжения войны, ни денег, Пирр обратился к своим союзникам, к царям Македонии и Азии, помогавшим ему предпринять экспедицию в Италию; но на родине его уже перестали бояться и на его просьбу отвечали отказом. Утратив всякую надежду победить римлян и раздраженный полученными отказами, Пирр оставил гарнизон в Таренте и в том же году (479) возвратился в Грецию, где для отчаянного искателя приключений было более шансов на успех, чем при неизменном и правильном положении дел в Италии. Действительно, он не только скоро вернул все, что было оторвано от его владений, но еще раз и не без успеха предъявил свои притязания на македонский престол Однако и его последние замыслы рушились по причине хладнокровной и осмотрительной политики Антигона Гоната и в особенности по причине его собственной горячности и его неспособности обуздывать свое высокомерие; он еще выигрывал сражения, но не достиг никакого прочного успеха и был убит в пелопоннеском Аргосе (482) во время ничтожной уличной схватки.

С битвой при Бенсвенте окончилась война в Италии, и последние судорожные движения национальной партии стали мало-помалу замирать. Но пока еще был жив тот царственный воин, который осмелился своею мощной рукой остановить течение судьбы, он охранял тарентинскую твердыню от римлян даже в то время, когда находился в отсутствии. Несмотря на то что после отъезда царя в городе взяла верх мирная партия, командовавший там от имени Пирра Милон отверг ее требования и дозволил расположенным к Риму горожанам, построившим для себя на тарентинской территории особый замок, заключить с римлянами мир на свой собственный риск, но все-таки не отпер городских ворот. Но когда после смерти Пирра карфагенский флот вступил в гавань и Милон узнал о намерении граждан отдать город во власть карфагенян, тогда он решился сдать укрепленный замок римскому консулу Луциго Папирию (482) и тем купить для себя и для своей армии право свободного отступления. Для римлян это было огромным счастьем. Судя по опыту, вынесенному Филиппом под Перинфом и Византией, Деметрием перед Родосом, Пирром перед Лилибеем, можно сомневаться в том, чтобы тогдашняя стратегия была в состоянии принудить к сдаче город, который был хорошо укреплен и защищен и к которому был открыт доступ с моря, а какой оборот приняли бы дела, если бы Тарент сделался для финикийцев в Италии тем же, чем был для них Лилибей в Сицилии! Но того, что случилось, уже нельзя было изменить. Когда карфагенский адмирал увидел, что укрепленный замок находится в руках римлян, он объявил, что прибыл в Тарент только для того, чтобы согласно договору оказать союзникам содействие при осаде города, и затем отплыл к Африке; а римское посольство, отправленное в Карфаген для требования объяснений и для заявления неудовольствия по поводу попытки завладеть Тарентом, возвратилось с формальным и клятвенным подтверждением дружественного намерения оказать содействие римлянам, чем эти последние временно удовольствовались. Тарентинцам, вероятно но ходатайству их эмигрантов, было возвращено римлянами право самоуправления, но они были принуждены выдать оружие и корабли, а их городские стены были срыты. В том же году, в котором Тарент подпал под власть римлян, им наконец подчинились самниты, луканы и бруттии, причем эти последние были принуждены уступить половину доходного и важного для кораблестроения леса Силы. Наконец и в течение десяти лет распоряжавшаяся в Регие шайка была наказана как за нарушение военной присяги, так и за избиение регийских граждан и кротонского гарнизона. В этом случае Рим защищал против варваров и общие интересы всех эллинов; поэтому новый владетель Сиракуз Гиерон помогал стоявшим под стенами Регия римлянам присылкой съестных припасов и подкреплений и одновременно с римским нападением на Регий предпринял нападение на их единоплеменников и сообщников но злодеянию — живших в Мессане мамертинцев. Осада этого последнего города затянулась надолго; но Региий, несмотря на упорное и продолжительное сопротивление тамошних мятежников, был взят в 484 г. римлянами приступом; все, которые уцелели от гарнизона, были высечены и обезглавлены» Риме на публичной площади, а прежние жители были приглашены возвратиться в город и были по мере возможности снова введены во владение своей прежней собственностью. Таким образом, вся Италия была покорена в 484 г. Только самые упорные из врагов Рима — самниты, — несмотря на официальное заключение мира, продолжали борьбу в качестве «разбойников», так что в 485 г. пришлось еще раз послать против них обоих консулов. Но и самое возвышенное народное мужество и самая отчаянная храбрость имеют свой конец; меч и виселица наконец восстановили спокойствие и среди самнитских гор. Для обеспечения этих громадных приобретений снова был основан ряд колоний: в Ауканий — Пест и Коза (481); для господства над Самнием — Беневент (486) и Эзерния (около 491); в качестве передового поста против галлов — Аримин (486); в Пиценской области — Фирм (около 490) и гражданская колония Castrum Novuin; затем были сделаны приготовления к продолжению большой южной шоссейной дороги до гаваней Тарента и Брундизия, причем крепость Беневент должна была служить промежуточной станцией между Капуей и Венузией; кроме того, предполагалась колонизация Брундизия, который был избран римской политикой в соперники и в преемники тарентинского торгового рынка. Постройка новых крепостей и проведение новых дорог послужили поводом для войн с мелкими племенами, вследствие того лишившимися некоторой части своей территории, как-то: с пицентами (485–486), которые были частью переселены в окрестности Салерна, с жившими вблизи от Брундизия салентинцами (487–488) и с умбрийскими сассинатами (487–488), которые, как кажется, заняли после изгнания сенонов область Аримина. Эти крепости и дороги распространили владычество Рима на внутренние страны нижней Италии и на весь италийский восточный берег от Ионийского моря до кельтской границы.

Прежде чем приступить к описанию политической системы, по которой управлялась из Рима объединенная Италия, мы должны еще обозреть положение морских держав в IV и V вв. Борьба из-за владычества в западных морях велась в ту пору в сущности между Сиракузами и Карфагеном, и, несмотря на значительные успехи, которые были временно достигнуты на море Дионисием (348–389), Агафоклом (437–465) и Пирром (476–478), перевес остался в конце концов на стороне Карфагена, а Сиракузы все более и более спускались на ступень морской державы второго разряда. Этрурия уже совершенно утратила свое значение морской державы; прежде принадлежавший этрускам остров Корсика поступил если не совершенно во владение карфагенян, то в зависимость от их морского могущества. Тарент, когда-то игравший некоторую роль, утратил всякое значение после занятия города римлянами. Храбрые массалиоты еще держались на своем узком водном пространстве, но не принимали серьезного участия в том, что делалось на омывающих Италию морях. Остальные приморские города едва ли стоили того, чтобы обращать на них серьезное внимание. И Рим не избег такой же участи; на его собственных водах также господствовал чужеземный флот. Однако он с древних пор был приморским городом и в эпоху своей цветущей молодости никогда не изменял своим старым традициям до такой степени, чтобы вовсе не заботиться о своем военном флоте, и никогда не был так безрассуден, чтобы довольствоваться ролью только континентальной державы. Лациум доставлял для судостроения великолепный лес, далеко превосходивший своими достоинствами знаменитые леса нижней Италии, и уже из постоянного существования в Риме доков ясно видно, что там никогда не отказывались от намерения иметь свой собственный флот. Однако во время опасных кризисов, вызванных в Риме изгнанием царей, внутренними раздорами в среде римско-латинского союза и неудачными войнами против этрусков и кельтов, римляне не могли сильно интересоваться тем, что делалось на Средиземном море, а при постоянно усиливавшемся стремлении римской политики к завоеванию италийского континента морские силы римлян пришли и совершенный упадок. До самого конца IV века вовсе не (шло речи о латинских военных кораблях, за исключением того случая, когда на римском корабле был отправлен в Дельфы жертвенный дар из добычи, захваченной в Вейях (360). Правда, анциаты все еще вели свою торговлю на военных судах, а при случае занимались и морскими разбоями, так что захваченный около 415 г. Тимолеонтом «тирренский корсар» Постумий легко мог быть родом анциат; но Анциум едва ли считался в то время морской державой, и даже если бы считался, то при тогдашних отношениях Анциума к Риму это вовсе не послужило бы на пользу римлян. До какого упадка дошли около 400 г. морские силы римлян, видно из того факта, что греческий, и как можно догадываться, именно сицилийско-греческий военный флот опустошал в 405 г. берега Лациума, между тем как толпы кельтов в то же время собирали контрибуцию с внутренних латинских стран. Через год после того (406), и без сомнения под непосредственным влиянием этих печальных событий, римская община и карфагенские финикийцы заключили от своего имени и от имени подвластных им союзников договор о торговле и мореплавании; это самый древний римский документ, содержание которого дошло до нас, хотя, конечно, только в греческом переводе[104].

По этому договору римляне обязывались не плавать в водах «Красивого мыса» (Cap Bon) у берегов Ливии, иначе как в случае крайней необходимости; зато они получили наравне с туземцами право свободно заниматься торговлей в Сицилии в пределах карфагенского владычества, а в Африке и в Сардинии по меньшей мере право продавать свои товары по цене, установленной при участии карфагенских должностных лиц и при поручительстве карфагенской общины. Карфагенянам, как кажется, было предоставлено право свободной торговли во всяком случае в Риме, а быть может и во всем Лациуме, но только с обязательством не обижать подвластных Риму латинских общин; в случае если бы они появились на латинской территории в качестве врагов, не оставаться там на ночлег, т. е. не распространять морских разбоев на внутренние страны и сверх того не строить на латинской территории крепостей. Вероятно, к тому же времени относится ранее упомянутый договор между Римом и Тарентом, о времени заключения которого известно только то, что он состоялся задолго до 472 г; по этому договору римляне обязались — за какое вознаграждение со стороны Тарента, не сказано — не плавать в водах к востоку от Лакинского мыса; этим вполне запирался для них доступ в восточный бассейн Средиземного моря. Это были такие же тяжелые поражения, как и поражение при Аллии; по-видимому, так смотрел на них и римский сенат, который воспользовался с большой энергией благоприятным для Рима оборотом дел в Италии, наступившим вскоре после заключения унизительных договоров с Карфагеном и с Тарентом, и поспешил улучшить стесненное положение римлян в отношении мореплавания. Самые значительные приморские города были населены римскими колонистами, а именно: гавань церитов Пирги, колонизация которой, по всей вероятности, относится к этому времени; на западном берегу Лнциум в 415 г; Таррацина в 421 г.; остров Понция в 441 г.; а так как в Ардее и в Цирцеях уже ранее были поселены колонисты, то оказывается, что все значительные приморские города на территории рутулов и вольсков сделались латинскими, или гражданскими, колониями; кроме того, были населены колонистами на территории аврунков Минтурны и Синузсса в 459 г, на луканской территории Пестум и Коза в 481 г. и на адриатическом побережье Sena Gallica и Castrum Novum около 471 г, Аримин в 486 г.; сюда же следует отнести и занятие Брундизия, состоявшееся тотчас вслед за окончанием войны с Пирром. В большей части этих мест, пользовавшихся правами гражданских, или приморских, колоний[105], молодежь была освобождена от службы в легионах и была обязана только охранять берега. В то же время было оказано вполне обдуманное предпочтение нижнеиталийским грекам перед их сабелльскими соседями, а именно значительным общинам — Неаполю, Регию, Локрам, Фуриям, Гераклее, которые на тех же условиях также были освобождены от службы в ополчении; этим была доведена до копна римская цепь, протянутая вокруг берегов Италии. Но руководители римской общины обнаружили в этом случае такую политическую дальновидность, которая могла бы служить уроком для следующих поколений: они поняли, что укрепление и охрана берегов будут недостаточны, если военный флот не будет приведен в такое состояние, которое внушало бы к нему уважение. Основанием для заведения такого флота послужили после покорения Анциумт (416) военные галеры, отведенные в римские доки. Однако одновременное распоряжение, запрещавшее анциатам вести какие-либо морские сношения[106], ясно доказывает, что римляне еще вполне сознавали в ту пору свое бессилие на море и «по вся их морская политика ограничивалась занятием приморских укрепленных пунктов. Когда же под римский протекторат поступили южноиталийские греческие города и прежде всех других Неаполь (428), снова было положено начало для основания римского флота, так как каждый из этих городов обязался доставлять римлянам военные корабли в качестве союзного контингента. Потом, в 443 г, вследствие особого постановления гражданства были назначены два начальника морских сил (duoviri navalcs), и этот римский флот участвовал во время самнитской войны в осаде Нуцерии. Может быть, к тому же времени относится упоминаемая в написанной Теофрастом около 446 г. «Истории растений» замечательная отправка римского флота из 25 парусных судов для основания колонии на Корсике. Но о том, как были ничтожны достигнутые результаты, свидетельствует состоявшееся в 448 г. возобновление договора с Карфагеном. Между тем как были оставлены без изменения те статьи договора 406 г., которые касались Италии и Сицилии, римлянам было воспрещено кроме плавания в восточных водах и прежде дозволенное плавание по Адриатическому морю, равно как ведение торговых сношений с подданными Карфагена в Сардинии и в Африке и наконец, по всей вероятности, также основание поселений на Корсике[107], так что для их торговли остались открытыми только подвластная Карфагену часть Сицилии и сам Карфаген. В этом сказалась зависть господствовавшей на морях державы — зависть, которая усиливалась, по мере того как расширялось римское владычество вдоль морских берегов. Карфаген заставил римлян подчиниться его запретительной системе и отказаться от посещения западных и восточных торговых рынков; с этим находится в связи и рассказ о публичной награде, присужденной тому финикийскому моряку, который пожертвовал своим собственным судном, для того чтобы загнать на мель римское судно, шедшее вслед за ним в Атлантическом океане; таким образом мореплавание римлян было ограничено узким пространством западной части Средиземного моря, насколько это давало им возможность охранять их берега от грабежей и обеспечить их старинные и важные торговые сношения с Сицилией Римляне поневоле подчинились этим условиям, но они все-таки не переставали заботиться о приведении своих морских сил в лучшее положение. Решительным шагом к этой цели было назначение в 487 г. четырех флотских квесторов: первый из них должен был жить в приморской гавани города Рима — Остии; второй должен был наблюдать из бывшего в ту пору главным городом римской Кампании Калеса за портовыми городами Кампании и Великой Греции; третий должен был наблюдать из Аримина за гаванями, находившимися на той стороне Апеннин; сфера деятельности четвертого неизвестна. Эти новые постоянные должностные лица были назначены если не исключительно, то между прочим для того, чтобы надзирать за берегами и организовать для защиты этих берегов военный флот. Римский сенат, очевидно, замышлял восстановить независимость римского мореплавания и частью отрезать морские сообщения Тарента, частью запереть вход в Адриатическое море для приходивших из Эпира эскадр, частью освободиться от карфагенского владычества. Признаки этих замыслов обнаруживались уже в ранее описанных отношениях Рима к Карфагену во время последней италийской войны. Хотя царь Пирр еще раз, и притом в последний, вызвал заключение наступательного союза между двумя великими городами, но холодность и вероломство этих союзников, попытки карфагенян утвердиться в Регии и в Таренте, занятие римлянами Брундизия немедленно вслед за окончанием войны явно доказывают, до какой степени уже в то время сталкивались интересы обеих сторон. Понятно, что Рим искал опоры против Карфагена в эллинских морских державах. Его старинные тесные дружеские сношения с Массалией поддерживались без перерытой Жертвенный дар, отправленный из Рима в Дельфы после завоевания города Вейи, хранился там в сокровищнице массалиотов. После взятия Рима кельтами в Массалии делался в пользу погорельцев сбор пожертвований, в котором прежде всех приняла участие городская казна; в знак благодарности римский сенат предоставил массалиотским купцам некоторые льготы по торговле, а во время праздничных игр отводил массалиотам почетное место на площади рядом с сенатской трибуной. Такое же значение имели торговые и дружественные договоры, заключенные римлянами около 448 г. с Родосом и вскоре после того со стоявшим на берегу Эпира значительным торговым городом Аполлонией, а в особенности очень неприятное для Карфагена сближение Рима с Сиракузами, состоявшееся немедленно вслед за окончанием войны с Пирром. Итак, хотя развитие римского могущества на море очень далеко отстало от огромного развития римских сухопутных сил и хотя римский военный флот далеко не соответствовал географическому и торговому положению государства, однако этот флот стал мало-помалу выходить из того полного ничтожества, до которого он дошел около 400 г., а при обильных ресурсах, которые доставляла Италия, понятно, что финикийцы следили с тревожной заботливостью за этими усилиями римлян.

Кризис, касающийся господства на италийских водах, уже приближался, но на суше борьба уже закончилась победой. Италия была в первый раз соединена в одно государство под владычеством римской общины. Какие политические права были при этом отняты римской общиной у всех остальных италийских общин и удержаны ею исключительно за собой, т. е. какое понятие о государственном праве лежало в основе этого римского владычества, мы ниоткуда не видим с достаточной ясностью; для этого понятия даже не существовало общеупотребительного выражения, что очень знаменательно и свидетельствует о мудрой предусмотрительности[108]. Положительно известно, что к числу отнятых прав принадлежали объявление войны, заключение договоров и чеканка монеты, так что ни одна из италийских общин не смела объявлять войну иностранному государству или только вступать с ним в переговоры и не смела выпускать какую-либо ходячую монету; напротив того, всякое исходившее от римской общины объявление войны и всякий заключенный ею государственный договор были обязательны для всех остальных италийских общин, а римская серебряная монета была по закону общеупотребительной монетой для всей Италии; далее этого по всей вероятности не шли ясно формулированные привилегии руководящей общины, но на практике с ними неизбежно соединялись гораздо более широкие верховные права. Отношения италиков к первенствующей общине были до крайности неодинаковы; в них следует различать кроме прав полного римского гражданства три различных разряда подданных. Даже права полного римского гражданства были расширены настолько, насколько это было возможно, не отнимай у римской общины значения городской республики. Старинная гражданская территория до того времени расширялась главным образом путем раздачи отдельных земельных участков; этим способом перешли в руки римских поселян южная Этрурия вплоть до Цере и до Фалерий, отнятые у герников земельные участки по берегам Сакко и Анио, большая часть Сабинской территории и значительная часть прежней территории вольсков, в особенности Помптинская равнина; для этих поселенцев были большею частью организованы новые гражданские округа. То же самое было сделано из уступленного Капуей фалернского округа на Вольтурне Все эти поселившиеся вне Рима граждане не имели ни собственного общинного устройства, ни собственной администрации; на отведенной территории возникали самое большее местечки (fora et conciliabula). В таком же положении находились граждане, которые были отправлены в вышеупомянутые так называемые приморские колонии; они также сохраняли за собою права полного римского гражданства, и их самоуправление не имело значения, Напротив того, в конце этого периода римская община начала с того, что стала предоставлять права полного гражданства ближайшим общинам пассивных граждан, принадлежавших к одной с нею или к родственной национальности; это было сделано по всей вероятности и прежде всего для Тускула[109] и также для остальных находившихся в собственно Лациуме общин с пассивным гражданским правом, а затем, в конце второго периода (486), то же преимущество было распространено на сабинские города, которые в ту пору без сомнения уже вполне латинизировались, а во время последней тяжелой войны дали достаточные доказательства своей преданности. Эти города сохранили и после своего вступления в римский гражданский союз прежде принадлежавшее им право ограниченного самоуправления; таким образом, скорее среди полноправных римских граждан или в морских колониях стали впервые возникать особые общины, а из этого порядка вещей с течением времени развилось римское муниципальное устройство. Итак, страна, населенная полноправными римскими гражданами, простиралась в конце этой эпохи к северу до окрестностей Цере, к востоку до Апеннин, к югу до Таррацины; впрочем, о точном определении этих границ, конечно, здесь не может быть и речи, так как внутри их находилось несколько союзных городов, пользовавшихся латинским правом, как например Тибур, Пренесге, Сигния, Норба, Цирцеи, а вне их пользовались полными правами римского гражданства жители Минтурн, Синуэссы, Фалернской области, города Sena Gallica и некоторых других местностей, и уже в ту пору, вероятно, были рассеяны по всей Италии семьи римских крестьян, жившие поодиночке или целыми селениями. К подвластным общинам принадлежали пассивные граждане (rives sine suflragio), которые по своим правам и обязанностям стояли наравне с полноправными гражданами, отличаясь от них только тем, что не участвовали в выборах ни активно, ни пассивна. Их правовое положение было регулировано постановлениями римских комиций и издававшимися для них римским претором нормами, причем без сомнения в основу было положено их прежнее внутреннее устройство. За них постановлял решения римский претор или его «заместители» (fraefecti), которых он ежегодно посылал в отдельные общины. Те из них, которые были поставлены в более выгодное положение, как например город Капуя, сохранили самоуправление и вместе с тем употребление местного языка и собственных должностных лиц, заведовавших набором рекрутов и переписью. У общин, поставленных в худшее положение, как например у Цере, было отнято даже самоуправление, и это без сомнения была самая тяжелая из всех форм подданства. Однако, как замечено выше, в конце этого периода уже обнаруживается намерение включать эти общины и состав полноправного гражданства, по крайней мере поскольку они фактически латинизировались. Самый привилегированный и самый важный разряд подвластных общин составлял латинские города; его значительно расширяли многочисленные автономные общины, основанные Римом внутри и даже вне Италии и известные под названием латинских колоний, и он все более и более расширялся благодаря основанию новых общин этого рода. Эти новые городские общины римского происхождения, но на латинском праве все более и более становились настоящими опорами римского владычества над Италией. Это были уже не те латаны, с которыми римляне боролись при Регильском озере и при Трифане, — не те старинные члены альбанского союза, которые искони считали себя равными с римскою общиною, если не лучше ее, и для которых римское владычество было тяжелым игом, как это доказывают и чрезвычайно строгие меры предосторожности, которые были приняты против Пренесге в начале войны с Пирром, и очень долго не прекращавшиеся раздоры, в особенности с пренестинцами. Этот древний Лациум в сущности или подчинился Риму, или слился с ним, и в нем осталось немного политически независимых общин, которые за исключением Пренесте и Тибура были вообще незначительны. Наоборот, Лациум позднейших времен республики состоял почта исключительно из таких общин, которые издавна чтили Рим как свою столицу и метрополию. Будучи окружены племенами, говорившими на иных языках и иначе управлявшимися, они были привязаны к Риму сходством языка, законов и нравов; играя роль мелких тиранов окрестной страны, они были принуждены ради собственной безопасности примыкать к Риму, как примыкают передовые отряды к главной армии; наконец вследствие постоянно возраставших материальных преимуществ римского гражданства они извлекли немало выгод даже из своего урезанного равноправия с римлянами: так, например, им обыкновенно отводили в пользование часть римских государственных земель и их допускали наравне с римскими гражданами к участию в государственных откупах и подрядах. Тем не менее и предоставленная им самостоятельность имела опасные для римлян последствия. Принадлежавшие ко временам Римской республики надписи, которые были найдены в Венузий и очень недавно в Беневенте[110], доказывают нам, что Венузия, точно так же как и Рим, имела свое плебейство и своих народных трибунов и что в Беневенте высшие должностные лица носили титул консулов по крайней мере во время войны с Ганнибалом. Обе эти общины принадлежали к числу самых младших среди латинских колоний, пользовавшихся старыми правами; из приведенных фактов видно, какие в них проявлялись стремления около половины V века. И эти так называемые латины, происшедшие от римского гражданства и сознавшие свое с ним равенство во всех отношениях, уже начали тяготиться своим союзным правом низшего разряда и стремиться к полному равноправию. Поэтому, как ни были важны для Рима эти латинские общины, римский сенат старался по возможности урезывать их права и привилегии и превращать их из союзников в подданных, насколько это было возможно без разрушения преград, отделявших их от нелатинских общин в Италии. Мы уже ранее говорили о том, как был уничтожен союз латинских общин, как вместе с тем было уничтожено прежнее полное равноправие этих общин и как они утратили самые важные из своих политических прав; после окончательного покорения Италии был сделан дальнейший шаг и было приступлено к ограничению до сих пор неприкосновенных личных прав отдельных латинов и прежде всего к ограничению права свободно переселяться с одного места на другое. Основанной в 486 г. общине Аримину и всем другим, позднее основанным, автономным общинам было предоставлено только то преимущество перед остальными подданными, что они были уравнены с римской общиной в области частного права — в том, что касалось торговли, мены и наследственного, права[111]. Вероятно, около того же времени предоставленное старинным латинским общинам право полной свободы передвижения, т. е право каждого из их граждан приобретать полные права гражданства при переселении в Рим, было для позднее основанных латинских колоний ограничено теми лицами, которые у себя на родине достигали высших должностей; только им было разрешено менять свое колониальное гражданское право на римское. Из этих фактов ясно видно, что положение Рима совершенно изменилось. Пока Рим был хотя и первой общиной между многочисленными италийскими городскими общинами, но все-таки принадлежал к их числу, даже вступление в число полноправных римских граждан вообще считалось выгодным для той общины, которая приобрела новых граждан, поэтому негражданам всячески облегчали переход в гражданство и даже налагали на них обязанность такого перехода в виде наказания. Но с тех пор как римская община одна господствовала, а все остальные сделались ее слугами, установились обратные отношения: римская община стала ревниво оберегать свои гражданские права и поэтому прежде всего положила конец старинному неограниченному праву переселения; впрочем, государственные люди того времени были достаточно дальновидны, для того чтобы оставить доступ в римское гражданство открытым по закону по крайней мере для самых выдающихся и для самых даровитых членов тех подвластных общин, которые принадлежали к высшему разряду. Стало быть, и латинам пришлось убедиться в том, что Рим, покоривший Италию главным образом благодаря их содействию, теперь уже не нуждался в них, как прежде. Наконец положение нелатинских союзных общин понятным образом подводилось под самые разнообразные нормы, которые устанавливались отдельными союзными договорами. Некоторые из этих заключенных на вечные времена договоров, как например те, которые были заключены с общинами герников, Неаполем, Нолой, Гераклеей, предоставляли этим последним сравнительно очень широкие права, между тем как другие договоры, как например те, которые были заключены с тарентинцами и самнитами, были похожи на принятие в подданство. Можно признать за общее правило, что не только союзы латинов и герников, о которых до нас дошли достоверные сведения, но и все вообще италийские союзы, и в том числе союзы самнитский и луканский, были лишены прав законодательным актом или были лишены всякого политического значения и что ни одной из италийских общин не было дозволено вступать с другими италийскими общинами в соглашение относительно торговых сношений и браков или только сообща совещаться и постановлять решения. Далее были приняты меры, хотя и не повсюду одинаковые, чтобы военные и податные силы всех италийских общин находились в распоряжении господствующей общины. С одной стороны, гражданская милиция, а с другой — контингенты «латинского имени» считались главными и нераздельными частями римской армии, которая таким образом сохраняла свой национальный характер. Однако в состав этой армии включали также не только пассивных римских граждан, но, без сомнения, и членов нелатинских союзов: они или обязывались доставлять военные корабли, как это требовалось от греческих общин, или же вносились в списки италиков, обязанных доставлять вспомогательные войска (formula togatorum), как это было сразу или постепенно установлено для апулийцев, сабеллов и этрусков. Размер этих вспомогательных войск, точно так же как и размер тех, которые доставлялись латинскими общинами, как кажется, имел определенную норму, однако это не мешало господствующей общине требовать в случае надобности и более значительных подкреплений. С этим находилось в связи и косвенное обложение налогами, так как каждая община была обязана снаряжать и содержать своей контингент на собственный счет. Поэтому не без умысла были возложены на латинские и нелатинские союзные общины те воинские повинности, которые требовали самых значительных издержек; так, например, военный флот содержали большею частью греческие города, а к конной службе союзники привлекались — по крайней мере в более позднюю пору — втрое сильнее, чем римские граждане, между тем как для пехоты еще долго оставался в силе или считался общим правилам тот старый принцип, что союзный контингент не должен быть более многочислен, чем гражданское ополчение

Система, на которой было основано это устройство, в своих подробностях и в своей Внутренней связи уже не может быть выяснена из тех немногих сведений, какие дошли до нас. Даже нет возможности хотя бы приблизительно определить, в каком численном отношении находились между собой три разряда подданства и в отношении полноправных граждан[112].

Даже географическое распределение отдельных категорий по Италии известно нам не вполне. Напротив того, главные соображения, на которых были основаны эти порядки, так очевидны, что едва ли нужно их объяснять. Прежде всего, как уже было ранее замечено, сфера непосредственного господства общины была расширена частью путем основания колоний из полноправных граждан, частью путем дарования пассивных гражданских прав. Это расширение заходило так далеко, как только было возможно без абсолютного уничтожения централизации римской общины, которая все-таки была и должна была оставаться городской общиной. Когда система инкорпорации достигла своих естественных пределов и даже, быть может, перешагнула через них, тогда всем вновь присоединившимся общинам пришлось довольствоваться положением подданных, так как чистая гегемония не могла долго служить нормой для определения взаимных сношений. Поэтому не вследствие самовольного захвата верховной власти, а вследствие неизбежного тяготения к одному центру образовалась рядом с категорией господствующих граждан вторая категория подданных. Между орудиями владычества естественно главную роль играло разъединение подданных посредством уничтожения италийских союзов и образования многочисленных, сравнительно менее значительных общин, равно как распределение внешнего гнета по степеням сообразно с различными категориями подданных. Как Катон заботился в своем домашнем быту о том, чтобы рабы не жили между собой слишком дружно, и с намерением возбуждал между ними раздоры и разделение на партии, так и римская община делала то же в более широких размерах; хотя этот прием и был искрасив, но он вел к цели. Лишь дальнейшим применением того же средства были преобразование организации всех зависимых общин по римскому образцу и передача управления в руки зажиточных и знатных семейств, которые стояли и естественной, более или менее резкой, оппозиции к народной массе и как ради своих материальных интересов, так и ради интересов общинного управления необходимо должны были искать для себя опоры в Риме. Самым замечательным примером в этом отношении может служить обхождение Рима с Капуей, которая была единственным из италийских городов, способным соперничать с Римом, и потому, как кажется, издавна была предметом подозрительной осторожности. Аристократия Кампании получила привилегированное судебное устройство, особые места для собраний и вообще во всех отношениях особые от всех права. Ей даже были назначены из общинной кассы Кампании довольно значительные пенсии, а именно 1600 ежегодных пенсий по 450 статеров (около 200 талеров). Это были те самые кампанские всадники, которые своим неучастием в великом латинско-кампанском восстании 414 г. много способствовали его неуспеху и которые своей храбростью решили в 459 г. битву при Сентине в пользу римлян; напротив того, стоящая в Регионе кампанская пехота прежде всех отложилась от римлян во время войны с Пирром. Обращение римлян в 489 г. с Вольсиниями представляет другой замечательный пример того, какие выгоды умели извлекать римляне из возникавших в зависимых общинах сословных распрей благодаря тому, что располагали аристократию в свою пользу. Там, точно так же как и в самом Риме, шла борьба между старыми и новыми гражданами, и эти последние достигли законным путем политического равноправия. Вследствие этого старые граждане Вольсиний обратились к римскому сенату с просьбой восстановить их старый строй. Господствовавшая в городе партия понятным образом сочла эту попытку за государственную измену и подвергла просителей законному наказанию. Римский сенат принял между тем сторону старых граждан, а так как город не обнаружил желания подчиниться его воле, то присланная туда военная экзекуция не только уничтожила действовавшую по закону общинную конституцию Вольсиний, но даже срыла до основания старинную столицу Этрурии, ясно доказав на этом примере италикам, как было страшно не подчиняться владычеству Рима. Однако римский сенат был достаточно благоразумен, чтобы понимать, что единственное средство упрочить основанное на насилии владычество — сдержанность самих властителей. Поэтому зависимым общинам была оставлена или дарована автономия, заключавшая в себе некоторую тень самостоятельности, некоторую долю участия в военных и политических успехах Рима и главным образом свободное общинное устройство. Таким образом, на всей территории, принадлежавшей италийскому союзу, не было ни одной общины гелотов. По той же причине Рим, быть может с беспримерными в истории прозорливостью и великодушием, с самого начала отказался пользоваться самым опасным из всех правительственных прав — правом облагать подданных податями. Уплату дани, быть может, и налагали на зависимые кельтские округа, но в пределах италийского союза не было ни одной обложенной податями общины. Наконец по той же причине воинская повинность хотя и была возложена на независимых членов союза, но вовсе не была снята с римских граждан. Наоборот, римские граждане, по всей вероятности, участвовали в ополчении сравнительно гораздо более, чем члены союза, а латины со своей стороны участвовали гораздо более, чем латинские союзные общины. Поэтому присвоение себе лучшей части военной добычи сначала Римом, а вслед за ним латинами представлялось до известной степени справедливым делом. Трудную задачу надзора и контроля над всей массой италийских общин, обязанных доставлять вспомогательные войска, римское центральное правительство исполняло частью при помощи четырех италийских квестур, частью посредством распространения римской цензуры на все подвластные города. Флотские квесторы должны были помимо своих ближайших обязанностей собирать доходы с вновь приобретенных государственных земель и контролировать доставку вспомогательных войск от новых членов союза; они были первыми римскими должностными лицами, для которых место пребывания и сфера деятельности были назначены законом вне Рима, и они составляли необходимую среднюю инстанцию между римским сенатом и италийскими общинами. Сверх того, как это видно из позднейшею муниципального устройства, высшие должностные липа каждой италийской[113] общины, какое бы они ни носили название, должны были производить перепись в каждый четвертый или пятый год. Мотивы этого постановления, конечно, могли возникнуть только в Риме, и оно, конечно, могло иметь только одну цель — доставлять сенату через римских цензоров сведения о военных и податных силах всей Италии. С этим военно-административным объединением всех племен, живших по эту сторону Апеннин вплоть до Япигского мыса и до Регийского пролива, наконец находится в связи и появление нового, общего для всех них названия «носителей тоги», которое было древнейшим термином римского государственного права, или название италиков; оно первоначально было в ходу у греков, а потом вошло в общее употребление. Жившие в этих странах различные народы стали впервые сознавать свое единство и сближаться между собою, вероятно, отчасти в противоположность грекам, отчасти и главным образом потому, что оборонялись совокупными силами от кельтов; конечно, могло случиться, что какая-нибудь из италийских общин действовала заодно с кельтами против Рима и пользовалась этим удобным случаем, чтобы восстановить свою независимость, но с течением времени все-таки брало верх здоровое национальное чувство. Подобно тому как галльская земля считалась до позднейшей поры юридической противоположностью италийской земли, так и «носители тоги» получили это название в противоположность с кельтскими «носителями штанов» (bracati). Отражение кельтских нашествий сыграло, вероятно, важную роль и как причина и как предлог при централизации военных сил в руках Рима. Между тем как римляне играли роль руководителей в великой национальной борьбе и заставили сражаться под своими знаменами этрусков, латинов, сабеллов, апулийцев и эллинов внутри тех границ, которые будут сейчас указаны, до той поры шаткое и скорее внутреннее единство сделалось более тесным и получило государственную прочность, а название Италии, которое еще у греческих писателей V в, как например у Аристотеля, обозначало лишь теперешнюю Калабрию, сделалось общим названием страны, в которой жили «носители тоги». Древнейшие границы этого великого, предводимого Римом оборонительного союза, или Новой Италии, доходили на западном побережье до окрестностей Ливорно вниз от Лрно[114], а на восточном — до Эзиса вверх от Анконы; находившиеся вне этих границ колонизованные италиками местности, как например Sena Gallica и Аримин на той стороне Апеннин и Мессаиа в Сицилии, считались географически лежащими вне Италии, даже если некоторые из них, как например Аримин, были членами союза или, как например Сена, даже были римскими гражданскими общинами. Еще менее могли быть причислены к «носителям тоги» кельты, жившие на той стороне Апеннин, хотя, быть может, уже в ту нору некоторые из кельтских округов находились под римской клиентеллой. Таким образом, Италия достигла политического единства; но она уже вступала на тот путь, который ведет и к единству национальному. Господствующая латинская национальность уже ассимилировала сабинов и вольсков, а отдельные латинские общины уже были рассыпаны по всей Италии; это было лишь развитием зачатков, когда латинский язык со временем делался, родным языком для всякого, кто имел право носить латинское верхнее платье. Что римляне уже в ту пору ясно сознавали эту цель, видно из того, что они распространяли латинское имя на всех членов италийского союза, обязанных доставлять вспомогательные войска[115]. Все, что нам известно об этом величественном политическом здании, свидетельствует о высокой политической мудрости его безыменных строителей, а необыкновенная прочность, которую впоследствии сохраняла под самыми тяжелыми ударами эта конфедерация, сплоченная из такого множества разнородных составных частей, наложила на великое произведение этих строителей печать успеха. С тех пор как все нити этой так искусно и так прочно обвитой вокруг всей Италии сети соединились в руках римской общины, эта община сделалась великой державой и вступила в систему средиземноморских государств вместо Тарента, Ауканий и других государств среднего и мелкого размера, исключенных последними войнами из ряда политических держав. Чем-то вроде официальной санкции нового положения, которое занял Рим, была отправка двух торжественных посольств, ездивших в 481 г. из Александрии в Рим и из Рима в Александрию, и хотя при этом имелось в виду главным образом регулирование только торговых сношений, но без сомнения этим был подготовлен и политический союз.

Как Карфаген боролся с египетским правительством из-за Кирены и скоро должен был вступить в борьбу с римским правительством из-за Сицилии, так и Македония оспаривала у первого из этих правительств решительное влияние на Грецию, а у второго — пока только владычество над берегами Адриатического моря. Со всех сторон готовившиеся столкновения неизбежно должны были вызвать постоянное вмешательство и завлечь Рим в качестве обладателя Италии на ту широкую арену, которую победы Александра Великого и замыслы его преемников превратили в арену непрерывной борьбы.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Пирр

Александр Македонский

Лисимах

Деметрий Полиоркет

Птолемей I Сотер

Птолемей II Филадельф

Филипп II

Александр Великий

Монета, отчеканенная Пирром в Сиракузах

Антипатр

Филипп-Арридей

Лисимах

Селевк

Карта I

Кампания 317–16 гг. в Фессалии и Македонии

Карта II

Битва при Иссе (333 г.)

Карта III

Камлания 302 г. в Малой Азии

Карта IV

Битва при Ипсе (301 г.)

Карта V

Походы Пирра на Балканах в 295–294 гг.

Карта VI

Итальянские кампании 280–279 гг.

Карта VII

Битва при Гераклее (280 г.) (первый этап)

Карта VIII

Битва при Гераклее (280 г.) (второй этап)

Карта IX

Походы Пирра в Сицилии

Карта X

Итальянские кампании 276–275 гг.

Карта XI

Сражение при Венесепте (275 г.)

Карта XII

Пелопоннеский поход Пирра (272 г.)

* * *

Примечания

1

Российские историки Пирра вниманием баловали не часто. Чаще всего имя его упоминалось в курсах по римской истории или в популярных переложениях Плутарха. Серьезные работы об истории Эпира можно пересчитать по пальцам. Только в последние годы в научной литературе интерес к Пирру стал поддерживать своими статьями С.С. Казаров. Пользуясь случаем, отмстим также труды В.Н. Токмакова, который активно пишет о римской армии республиканской эпохи.

2

По Страбону в Эпире насчитывалось 14 племен.

3

Восточные области Эпира обычно находились под прямым контролем Македонии.

4

«Ученое» уточнение загадочность «Фтии тенистой» (так ее обычно называли греческие поэты) заключается в том, что до настоящего момента не установлено ее точное расположение: несмотря на тот факт, что в Фессалии послемикенской эпохи существовал город Фтия, есть основания утверждать, что Гомер говорит о другом месте. Эта неуловимость «исторической родины» Ахилла и Неоптолема подтолкнула ряд ученых XX столетия посчитать Фтию метафорой страны мертвых, Ахилла — царем преисподней (многие греки и действительно были убеждены, что после смерти Ахилл правит душами погибших героев на некоем острове Левка, расположенном где-то на далеком севере), а племя мирмидонян, которое он возглавлял, — демонами преисподней.

5

Гераклиды возглавили переселение дорийцев на Пелопоннес

6

Все даты — до н.э.

7

Правда, по сообщению Фукидида, большинство гоплитов не имели полного вооружения: поход совершался «налегке».

8

Ближайшими другими царя, служившими в своеобразной конной лейб-гвардии (см. о ней ниже).

9

Зато несколько раз пыталась плести интриги его жена Евркдика — кстати, внучка Филиппа II, то есть племянница Арридея. В царских домах Македонии и Эпира в это время царила персидская традиция кровосмесительных браков.

10

Определяющим в этом выборе стало то, что Полисперхонт принадлежал к военачальникам «старомакедонской» партии: во время Индийского похода Александра он даже вызвал недовольство царя своими насмешками под его восточными манерами и едва не попал под суд.

11

Фермопильский проход можно было с равным успехом защищать как фронтом на север, так и фронтом на юг.

12

По традиционному толкованию пентера — корабль с пятью рядами весел. См. о греческих военных судах ниже. Есть свидетельство, что на этом корабле в Пидну прорвался посланник от Полисперхонта.

13

По-видимому, весной 316 г. Полисперхонт и его сын Александр эвакуировал свой лагерь и отправились в западный Пелопоннес, где у них имелось немало сторонников и где они продержались еще многие годы, но уже никогда не приобрели того значения, которое имели в 319–317 гг.

14

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Пирр. Перевод С.А. Ошерова,

15

Эта книга стала «первой ласточкой» особого военного жанра «полиоркетик» — книг, посвященных осаде крепостей.

16

Деметрий, постоянно подчеркивавший свою «божественность», намекал, что спустя тысячу лет после Троянской войны владыка Эллады вернулся на родину.

17

Это была уже третья жена Деметрия. Сын Антигона Одноглазого ни и грош не ставил греческий обычай единобрачия, женившись вначале на Филе, дочери Антипатра (еще при жизни последнего), а затем — на Евридике, вдове правителя области Кирена, расположенной на территории современной Ливии. При этом предыдущий брак не расторгался: Деметрий попросту узаконил полигамию в царских семействах. Что положено Юпитеру…

18

Еще один греческий (в данном случае — лакедемонский) полководец, который был приглашен Тарентом для борьбы против племенного объединения луканов и который попытался создать в бассейне Адриатики собственное государство. См. о нем главу VII.

19

В некоторых случаях, ради придания удару большей массы, встречались и более глубокие построения — по 10, 15 и даже 25 человек.

20

Точно так же герои Гомера, прежде чем взяться за мечи, метали в соперника свои копья; копье долгое время рассматривалось именно как метательное оружие, будучи фактически длинным дротиком.

21

Мы имеем в виду эпоху конных дружин, составленных из аристократических слоев, сражавшихся, например, во время первой общегреческой Лелантской войны (VIII–VII вв.)

22

О длинных копьях у всадников говорил еще Ксенофонт, однако он, вполне в духе своего времени, утверждал, что два коротких лучше одного длинного. Одно можно метнуть, а другом колоть в разные стороны — так и поступала восточная конница в случае необходимости ведения ближнего боя.

23

Иногда утверждается, что у гетайров не было щитов.

24

Правда, и численность войск увеличилась, что также вело к усложнению внутренней структуры армии.

25

Варварские отряды, вооруженные на гоплитский манер. Во время сражения выяснилось, что их боевая ценность равна нулю.

26

Точно так же в 1512 г. н. э. испанцы остановят во время сражения при Равенне вооруженную пиками французскую пехоту благодаря рву, имевшемуся перёд их позициями. Описания обоих событий, несмотря на наличие в начале XVI века огнестрельного оружия, совпадают почти полностью.

27

Перевод С.П. Маркиша.

28

Впрочем, при описании той же битвы при Гидаспе античные историки говорят, что индийский царь Пор, сидевший на огромном «царском» слоне, был одет в доспех, покрывавший все его тело, кроме правого плеча.

29

Если уж быть совершенно точным — Великой Фригии, так как имелась еще «Малая», или «Геллеспонтская», Фригия, находившаяся на северо-западе Малой Азии близ Проливов.

30

То же самое сделает после битвы при Ипсе и Селевк.

31

Впрочем, при Гидаспе Селевк командовал одним из таксисов педзетеров.

32

Напомним, Александр, перед тем как маршировать на юг, уничтожил полевую армию персов.

33

Этот город будет известен в военной истории как место, где 1 июля 1097 г. рыцарское ополчение во время Первого крестового похода разгромит армию турок-сельджуков.

34

См. об античных метательных орудиях. — катапультах, камнеметах, гастрафетах — при описании осады Лилибея.

35

Одно, достаточно смутное, свидетельство Фронтина в его книге о военных хитростях («Стратегемы») можно понять так, что Лисимах для этого засыпал свои тройные рвы: с северной стороны в его лагере не было ворот, вот почему подобного маневра Антигон не ожидал.

36

Правда, Демстрий оговорил, что договор будет считаться имеющим силу лишь после его утверждения Антигоном.

37

Город Амастрида, располагавшийся примерно в 100 км к востоку от Гераклеи Понтийской. Жизнь самой Амастриды закончилась трагически: в 288 г. она была по непонятной причине убита своими сыновьями от Дионисия, Клеархом и Оксафром. Лисимах отомстил за свою бывшую жену, взяв Гераклею штурмом и казнив матереубийц.

38

Хотя Селевку было далеко до условий, в которых Ганнибал провел своих слонов через Альпы.

39

Перевод М. М. Холода.

40

Хотя Плутарх и говорит: «В большой битве при Ипсе, где сражались все цари…»

41

А иначе откуда взялась бы та легкая конница, которая начала нападать со всех сторон на фалангу Антигона? Называть ее «остатками» фланга Антиоха, как это иногда делается, было бы странно, так как «остатки конницы Антиоха» в это время во всю прыть удирали с поля боя.

42

О гигантомании, охватившей в это время эллинских судостроителей, см. главу X.

43

Которую он уже в 299 г. благополучно отнял у Пленстарха, брошенного на произвол судьбы Селевком.

44

На сочинениях Проксена (к настоящему моменту утерянных) базировались многие античные историки, писавшие об эпохе Пирра, в частности — Плутарх.

45

Перевод С.А. Ошерова

46

Восстание, правда, оказалось локальным и затронуло только Беотию, поскольку Антигон Гонат, сын Деметрия, командовавши» македонскими оккупационными поисками в Греции, разбил фиванцев в полевом сражении и запер их в городе еще до подхода отца. Этолийцы ограничились занятием Фокиды, так и не спустившись с гор на помощь фиванцам.

47

Говорят, что, услышав, как его называют Орлом, Пирр ответил своим солдатам: «Как же иначе? Не ваши ли мечи служат мне маховыми перьями?»

Возможно, прозвище Аэт было вызвано не только доблестью Пирра, но и орлиными перьями, украшавшими его шлем. Вообще, согласно античным историкам, шлем Пирра, помимо султана из орлиных перьев, был увенчан козлиными рогами (символ Диониса). Иногда царь надевал на него венок из дубовых листьев — напоминание о Дрдонском святилище Зевса. Правда, на самом известном из имеющихся изображений Пирр (мраморная голова с виллы Пизонов, раскопанной в Геркулануме) запечатлен в шлеме, являющемся разновидностью фессалийской кавалерийской каски, снабженной защитным козырьком и нащечниками, напоминающими о фракийском шлеме. Единственным украшением этой, весьма скромной, каски является венец из лубовых листьев.

48

Впрочем, о. Саламин, а также афинские гавани остались во власти Антигонидов, державших таким образом афинян под постоянной угрозой.

49

Именно Филетер стал основателем в будущем знаменитого и могущественного Пергамского царства.

50

Гесперия, то есть западная земля, — одно из литературных наименований Италии.

51

Киней имеет в виду поход Агафокла в 310 г. К этому моменту почти вся Сицилия оказалась в руках карфагенян и они уже осаждали Сиракузы. Однако Агафокл сумел вырваться из города и, высадившись в Африке, захватил большинство юродов, подчиненных Карфагену, одержал несколько сухопутных побед и даже собирался штурмовать столицу пунов (так римляне и италийцы называли карфагенян). Хотя в итоге африканская кампания Агафокла закончилась неудачей, ему удалось отвлечь внимание карфагенян от греческих городов Сицилии и установить там свою власть.

52

Фокида — область, на территории которой находилось Дельфийское святилище. В 356 г. во время обострения отношений с Фивами фокидяне разграбили храм и, используя полученную добычу, создали первоклассную армию, значительную часть которой составляли наемники, в том числе из Спарты. Общегреческим постановлением Фокиде была объявлена Священная война. В ней приняли участие Фивы, некоторые города Средней и Северной Греции и, что важно, Филипп Македонский, впервые открыто вмешавшийся в греческие дела. Окомарх, знаменитый полководец фокидян, разгромил фиванцев, а затем — дважды — Филиппа. Однако в 353 г. на Крокусовом поле в приморской Фессалии Филипп разгромил фокидян. Труп погибшего в битве Ономарха Филипп приказал распять, а 3000 пленных — утопить.

Подобное отношение к фокидянам сохранялось в течение всей войны. Однако, даже воюя против половины Греции, те держались до 346 г, а по условиям капитуляции их армия во главе с сыном Ономарха Фалеком получила право свободно уйти из Фокиды. Фокидские наемники направились в Спарту. Именно они составили ядро войска Архидама.

53

Рим, судя по всему, мог «добить» самнитов уже во время этой воины, но орды Клеонима внушили опасения его политикам, поэтому они предложили самнитам относительно мягкие условия.

54

Как раз к этому моменту в будущем Вечном Городе были ликвидированы последствия очередного социального взрыва. В 287 г. плебейское ополчение, мечами которого были одержаны все недавние победы, «вышло» из Рима и, переправившись на другой берег Тибра, заняло холм Яникул. Плебеи посчитали, что их права народных собраний и выборов были нарушены сенаторами. Срочно назначенному диктатору Квинту Гортензию удалось найти решение, удовлетворившее обе стороны.

55

Великие Дионисии праздновались в конце февраля (по современному исчислению месяцев), а новый год начинался у греков 1 марта. Таким образом, захват римской эскадры следует датировать на 282, а началом 281 г.

56

Следовательно, тарентинцы наносили удары таранами — то есть все признаки морского боя налицо. Этого не произошло бы в случае, если бы греки просто взяли штурмом пришвартованные к пристани суда.

57

По сути Метон повторял аргументы Кинея (см. выше)..

58

Вероятно, в течение 280–279 гг., то есть до начала галатского нашествия, в Италию переправлялись новые отряды, выделенные Керавном. По крайней мере, слоны у Пирра имелись даже в 275 г, хотя именно этот род войск обычно выбывал в первую очередь.

59

Еще одна фантастическая деталь, заставляющая сомневаться во всей истории драматической переправы Пирра в Италию.

60

«Обход во времени» в случае Канн будет заключаться в сознательном удерживании от участия в бое на первом его этапе двух колонн тяжеловооруженных африканских солдат, которые дождались, пока масса римских легионеров «промяла» строй галлов и иберов, а затем нависли над ее флангами.

61

Всадники, приданные каждому легиону, делились на 10 «взводов»-турм по 30 кавалеристов в каждой.

62

По крайней мере, наручи, особенно прикрывающие правое предплечье, в архаическое время были популярны в Этрурии и Лациуме.

63

10 человек в шеренге — это данные по легиону времен Полибия, то есть II в., когда манипулы гастатов и принципов были вдвое больше. Возможно, во времена Пирра во фронте манипула стояло 5 человек — дабы имелась достаточная глубина построения.

64

Греки также стремились испрашивать совета высших сил перед началом сражения, так что римляне не были исключением. Правда, эллины предпочитали более жестокий способ: используя практику этрусских гаруспиков, они гадали по печени жертвенных животных. Плутарх рассказывает, что во время битвы при Платеях (479 г.) спартанцы продолжительное время терпели обстрел со стороны персов только потому, что печень животных, заколотых их предводителем Павсанием, не была чистой. Лишь когда к ставке командующего прорвалось несколько конных варваров и окружение полководца было вынуждено отбиваться от них палками (ведь боги все еще запрещали брать в руки оружие!), Павсанию попалось здоровое животное.

65

Так утверждает Фронтин. Тит Ливий и Дионисий Галикарнасский говорят о «цивилизовнной» казни через усекновение головы.

66

Знаменитые «римские орлы» стали знаками легионов ко временам Гая Мария. До этого значками могли быть медведь, бык и даже Минотавр — наследие тотемных покровителей племен, из которых образовался римский народ.

67

Как один из вариантов можно предположить ложное отступление, в сторону от брода, чтобы до переправляющихся легионов могли добраться фалангиты. По крайней мере, Плутарх всячески хвалит Пирра за его управление конницей, но чуть ниже говорит, что римляне заставили врага отступить. Возможно, притворное отступление врага римская историография предпочла расценить как свой успех.

68

Августин Блаженный сохранил оракул в ином варианте «Dico te, Pyrre, vincere posse Romanos», который, правда, по существу не отличается от первого. Другое дело, что вся эта история может быть мистификацией: Пифия давала оракулы только на греческом, а еще Цицерон утверждал, что ни в одном греческом сборнике оракулов такого предсказания нет.

69

Спустя 59 лет тот же маневр повторит Ганнибал, который попытается выманить римскую армию из ее укрепленного лагеря под Капуей.

70

Известно, что знаменитый «баррит» — крик, подражающий реву слонов, легионеры стали использовать только во времена Пунических войн, так что остается гадать о том, каков был их боевой клич осенью 280 г.

71

Римляне относились к людям ученым настороженно даже во времена расцвета своей культуры. Философов, например, неоднократно изгоняли из Италии, причем вместе с астрологами. Для указа об изгнании было достаточно того факта, что и те и другие наблюдают за звездами. При этом не принимали в расчет, что астрологи смотрят на небеса, гадая о будущем императора, а философы — ради занятий астрономией.

72

Перевод Н. В. Брагинской.

73

Эта цифра не должна нас удивлять: Рим «расплодился» к тому времени в достаточной степени, чтобы выставить значительную полевую армию. Помимо самого Вечного Города по всей Италии было разбросано большое количество римских колоний, где также происходил набор новобранцев. В 276 г. во время очередной переписи было установлено, что число римских граждан (то есть совершеннолетних свободнорожденных мужчин) насчитывает 271 000 человек. Через 50 лет, перед битвой при Каннах, уже после нескольких поражений, в том числе гибели одной из консульских армий близ Тразименского озера, Рим был в состоянии выставить 16 легионов.

74

Часто подвергают сомнению использование римлянами при Аускуле подобных колесниц. Поскольку устройство мачты с крюком напоминает будущие абордажные мостики на римских кораблях, все это описание считают более поздней фантазией, где смешались старинные легенды и вошедшие в обиход во время I Пунической войны «вороны». Однако III столетие было временем инженерной выдумки, и римляне, знакомые с большими кельтскими колесницами, вполне могли придумать что-нибудь подобное. А уже потом флот Гнея Корнелия Сципиона (морская кампания 260 г.) был снабжен абордажными мостками, схожими с изобретением Деция и Сульпиция.

75

Известно, что, в отличие от Македонии, Фессалии, Этолии и других областей Северной и Средней Греции, Эпир не пострадал от галатского нашествия. Возникает подозрение, что между кельтами-галлами Северной Италии и балканскими кельтами-галатами существовала какая-то координация действий. Последние специально не тревожили владения Пирре, поскольку тот воевал с Римом, смертельным врагом галлов.

76

Вторжение карфагенской армии на Сицилию однозначно было скоординировано с походом персидского Ксеркса в 480 г. на Элладу. «Атлантисты» карфагеняне были стратегическими союзниками «евразийцев» персов со времен Кира Древнего, освободившего иудеев и финикийцев из вавилонского пленения. Персидские государи поддерживали прекрасные отношения с финикийскими городами, в том числе Тиром, метрополией Карфагена.

77

Так в Самниуме и Кампании называли Марса.

78

Быть может, вожди таких отрядов стали основателями многих этрусских династий, в том числе правивших в Кампании после ее завоевания. Во всяком случае, многие филологи убеждены, что слово «тиран», обозначающее человека, получившего власть незаконным путем, пришло в греческий язык именно из этрусского.

79

Скорее всего, римляне просто воспользовались дренажными канавами, проходившими в Вейях под землей, увеличив одну из них так, чтобы по ней мог пробраться вооруженный человек.

80

Интересно, что несколько лет спустя, когда Гай Фабриций стал цензором, он исключил из состава сената Корнелия Руфина, обнаружив в имуществе того большое количество серебряных изделий — видимо, добычи, захваченной во время его похода в Ауканию и Бруттий. Согласно строгим нравам того времени, сенатор не имел права заниматься стяжательством.

81

Маний Курий — одна из самых известных фигур в военной истории Рима. Он трижды был удостоен триумфа и трижды избирался консулом. К тому же он отличался подчеркнуто скромным характером, что так нрaвилось античным моралистам. Плутарх рассказывает, что однажды к Манию прибыли самнитские послы и застали его варящим себе репу. Удивившись бедности обстановки, самниты предложили Манию много золота. На это Дентат ответил, что для того, кто довольствуется подобной пищей, в золоте нужды нет и что ему, Манию, приятнее побеждать владельцев золота, чем самому им обладать.

82

В случае поражения Бренн едва ли мог столь спокойно чувствовать себя во время похода в Северную и Среднюю Грецию.

83

Арей I. Правил в 309–265 гг.

84

В этот период Эврипонтиды играли пассивную роль в истории Спарты. Поэтому их цари, в частности Эвдамид II, правивший как раз во время похода Пирра, в большинстве источников не упоминаются.

85

Будет править в 265–262 гг.

86

Один из спартанцев якобы ответил на своем, лаконском, наречии: «Если ты бог, то с нами не случится ничего худого, мы ничем против тебя не пригрешили. А если ты — человек, то найдется и кто-нибудь посильнее тебя».

87

Из-за непроницаемой тени, создаваемой сплошным пологом из дубовых ветвей. Здесь же был расположен храм Зевса Скотита («Мрачного»).

88

Перевод С.А. Ошерова.

89

Аспида (греч. «щит») — одна из высот, находившихся внутри города. Ее склоны были крутыми, а вершина — укрепленной. Название «щит» она получила из-за медного щита, который вешали на ней во время местного праздника (т. к. «Герси»). Одним из элементов этого праздника было состязание аргивских юношей, каждый из которых старался первым взобраться на холм и захватить щит.

Помимо Аспиды к укрепленным местам в Аргосе относился местный акрополь (Лариса), театры, некоторые гимнасии. При сложности внутренней планировки большинства греческих городов сопротивляющаяся сторона всегда могла создать нечто вроде фортов внутри города, заставляя проникшие в город колонны сбиваться с пути, разделять силы, а кое-где и отступать. Чего стоят одни Афины, умудрявшиеся годами сохранять независимость и вести активную хозяйственную жизнь в то время, когда целые городские районы (Пирей, Мунихий) были заняты неприятельскими гарнизонами!

90

В город пошел сын Антигона Алкионей. Антигон воздержался от введения всего поиска потому, что на городских улицах лучше было действовать не массой, а небольшими отрядами, а также потому, что владыка Македонии видел: большая часть армии Пирра во главе с Геленом осталась в поле и может нанести удар, когда его подразделения начнут втягиваться в городские ворота.

91

Гимнасий, поспященный местному герою Киларабу. Близ него находились еще одни городские ворота — видимо, существенно большего размера, чем «Проходные», открытые Аристеем. По этой причине Пирр и перебросил отряды, предназначенные для занятия Аргоса, именно сюда. В принципе, от Киларабиса начиналась улица, ведущая в прямо в городской центр.

92

Плутарх говорит не о каналах в современном смысле этого слова, а, скорее, о канавах, которые имелись в каждом городе и исполняли самые разные функции — от водоотводов на случай дождя до канализации.

93

Легендарная фигура, дядя Геракла, погибший от руки Тлеполема, который приходился ему внучатым племянником. Масса погибших от руки Геракла и его потомков мифологических персонажей были в Элладе обожествлены.

94

В таблицу включены лишь основные представители Пирридов, упоминаемые в нашей книге

95

Все даты в тексте даны по римскому летоисчислению (от основания Рима). — Прим. ред.

96

Не лишним будет напомнить, что все, что нам известно об Архидаме и Александре, извлечено ш греческих летописей и что синхронизм этих летописей с римскими в том, что касается описываемой нами эпохи, установлен лишь приблизительно. Поэтому следует воздерживаться от попытки установить во всех подробностях вообще трудно уловимую связь между событиями западно-италийскими и восточно-италийскими.

97

Это были жители не того Сатрика, который находился подле Анция, а другого Вольского города того же имени, находившегося подле Арпина и получившего организацию римской гражданской общины без права голоса.

98

Более чем неправдоподобно мнение, будто в 436–437 гг. между римлянами и самнитами существовало формальное перемирие на два года.

99

Военные действия во время кампании 537 г. и в особенности проведение в 567 г. шоссейной дороги из Арреция в Бононию доказывают, что еще ранее этого периода была проведена дорога из Рима в Аррепий. Однако эта дорога еще не могла быть в эту пору римской военной шоссейной дорогой, так как, судя по ее позднейшему названию «Кассиевой», она не могла быть проведена в качестве via consularis ранее 583 г; мы убеждаемся в этом из того, что между Спурием Кассием, который был консулом в 252, 261 и 268 гг. и о котором, конечно, не может быть и речи в данной связи, и Гаем Кассием Лонгином, который был консулом в 583 г, не встречается в списках римских консулов и цензоров пи одного Кассия.

100

Рассказ о том, что и римляне отправляли послов к Александру в Вавилон, основан на свидетельстве Клитарха (Plinius Hist Nat, 3, 5, 57), от которого без сомнения заимствовали этот факт и другие упоминавшие о нем писатели (Аристон и Асклепиад у Арриака, 7,15, 5; Мемнон, гл. 25). Правда, Клитарх был современником этих событий, но написанная им биография Александра тем не менее должна быть бесспорно отнесена скорее к числу исторических романов, чем к числу настоящих исторических повествований, а ввиду молчания достоверных биографов (Арриан, в вышеуказанном месте; Liv, 9,18) и некоторых совершенно фантастических подробностей, как, например, что римляне поднесли Александру золотой венок и что он предсказал будущее величие Рима, рассказ Клитарха об отправке римских послов к Александру, конечно, должен быть отнесен к числу тех прикрас, которые этот писатель часто вносил в историю.

101

Подле теперешней Anglona; ее не следует смешивать с более известным городом того же имени в области Козенцы.

102

Эти цифры, по-видимому, достойны доверия. По римскому рассказу, каждая из двух сторон лишилась 15 тыс. чел. — конечно как убитыми, так и ранеными, — а, по словам другого, позднейшего, рассказа, римляне лишились 5 тыс. чел. убитыми, а греки 20 тыс. чел. Так как здесь представляется один из редких случаев, когда проверка цифр возможна, то мы сочли уместным привести вышеуказанные цифры в доказательство почти постоянной недостоверности цифровых данных, о которых лживость летописцев возрастает с быстротою лавины.

103

Позднейшие римляне, а вслед за ними и историки нового времени придавали этому союзу тот смысл, что римляне будто бы с намерением отклонили помощь, которую могли им оказать карфагеняне в Италии. Это было бы неблагоразумно, и против этого говорят факты. Что Магон не высадился в Остии, объясняется не этого рода предусмотрительностью, а просто тем, что Лациуму не угрожала никакая опасность от Пирра, и потому там вовсе не нуждались в помощи карфагенян; но под Регием карфагеняне несомненно сражались за Рим.

104

Доказательством того, что приведенный Полибием (3, 22) документ относится не к 245, а к 406 г, можно найти в моей Хронологии.

105

То были Пирги, Остия, Лнциум, Таррацина, Мишурны, Синуэсса, Sena Gallica и Castrum Novum.

106

Этот факт так же ясно засвидетельствован (Liv, 8,14: interdictura man Antiati populo est), как и сам по себе правдоподобен, потому что в Анциуме жили не одни колонисты, но также прежние граждане, воспитанные во вражде к Риму. Конечно, этому противоречат греческие рассказы, будто Александр Великий (431) и Деметрий Полиоркет (471) обращались в Рим с жалобами на морские разбои анциатов. Но первый из этих рассказов одного достоинства с рассказом о посольстве, отправленном римлянами в Вавилон, и, быть может, исходит из одного с ним источника. К характеру Деметрия Полиоркета больше подходит попытка прекратить указом морские разбои на Тирренском море, которого он никогда не видел собственными глазами, и нет ничего неправдоподобного в том, что анциаты, даже сделавшись римскими гражданами, не переставали при случае заниматься своим старым ремеслом, несмотря на запрещение; но и к этому второму рассказу нельзя относиться с большим доверием.

107

По свидетельству Сервия (комментарии к Энеиде, 4, 628), римско-карфагенскими договорами было постановлено, что ни один римлянин не должен ступать на карфагенскую территорию и ни один карфагенянин на римскую (тем более запрещалось там селиться); но Корсика должна была оставаться нейтральной для тех и других (ut neque Romani ad litora Carthaginicnsium ncccclcrent ncquc Cartnaginiensed ad litora Romanorum — Corsica esset media inter Romanes ct Carthaginienscs). Это, по-видимому, относится к той же эпохе, о которой здесь идет речь, и колонизация Корсики, как кажется, была воспрещена именно этим договором.

108

То условие, что зависимый народ обязывался «дружески соблюдать верховенство римского народа» (maiestatem populi Romani comiter coscrvare), служило как бы техническим выражением для этой самой мягкой формы подданства, но оно появилось по всей вероятности в гораздо более позднюю пору (Cic, Pro Balbo, 16, 35). И заимствованное из сферы частного права слово «клиентела», хотя, вероятно, выражает взаимные отношения именно благодаря своей неопределенности (Dig, 49,15,7,1), но едва ли официально употреблялось в древние времена.

109

Что Тускул, получивший прежде всех пассивное право гражданства, также прежде всех променял его на полные гражданские права, само по себе правдоподобно; вероятно, в этом последнем значении, а не в первом Цицерон («Pro Mur.», 8,19) называет этот город municipium antiquissimum.

110

V. Cervio A.E. consol dedicavit и Junonei Quiritei sacra. C Falcilius L.E. consol dedicavit.

111

По свидетельству Цицерона (Pro Саес., 35), Сулла представил волатерранцам прежнее право Лримина, т. с, прибавляет оратор, право «двенадцати колоний», которые хотя и не принадлежали к римскому гражданству, по имели полное право общения (commercium) с римлянами. Немного есть таких вопросом, которые возбуждали бы столько же толков, как вопрос о значении этого права двенадцати городов; однако его разрешение вовсе не трудно. В Италии и в Цизальпинской Галлии было основано, кроме нескольких скоро исчезнувших, тридцать четыре латинских колонии; здесь идет речь о двенадцати младших из них — об Аримине, Беневенте, Фирме, Эзернии, Брундизии, Сполеции, Кремоне, Плапенции, Копии, Валенции, Бононии, Аквилее, так как Аримин был старшей из этих колоний и именно той, для которой были введены эти новые порядки, а может быть, отчасти и потому, что это была первая римская колония, основанная вне Италии, городское право этих колоний и было основательно названо ариминским. Этим доказывается и то, что уже и по другим соображениям весьма правдоподобно, что все колонии, основанные в Италии (в широком смысле) после Аквилеи, принадлежали к числу гражданских колонии. Впрочем, мы не в состоянии с точностью определить, в какой мере были ограничены права младших латинских городов сравнительно с правами более старых. Если общность браков, как это вероятно, хотя и вовсе не доказано (Диодор, стр. 590, 62, fr. Vat, стр. 130, изд. Динд.), входила как составная часть в первоначальное федеральное равноправие, то она во всяком случае не была предоставлена младшим общинам.

112

Приходится сожалеть о том, что мы не в состоянии дать удовлетворительные указания об этих численных отношениях. Число способных косить оружие римских граждан может быть определено для позднейшей эпохи царского периода приблизительно в 20 тыс. Но со времени падения Альбы до завоевания города Вейи собственно римская территория не получила значительного приращения; с этим вполне согласуется и тот факт, что со времени первоначальной организации двадцати одного округа около 259 г, не обнаруживающей никакого или сколько-нибудь значительного расширения римских границ, вплоть до 367 г. не было учреждено новых гражданских округов. Затем, как бы ни было велико приращение населения от перевеса рождающихся над умирающими, от новых пришельцев и вольноотпущенников, все-таки пет возможности согласовать с узкими пределами территории, едва ли имевшей 30 квадратных миль, тс сообщаемые преданиями цифры ценза, по которым число способных носить оружие римских граждан колебалось во второй половине III века между 104 и 150 тыс., а в 362 г, насчет которого есть особые указания, доходило до 152 573. Эти цифры следует отнести к одному разряду с 84 700 гражданами сервисного ценза; и вообще все древнейшие списки ценза, отличающиеся изобилием числовых данных и доходящие вплоть до четырех люстров Сервия Туллия, принадлежат к разряду тех лишь с виду достоверных указаний, которые сообщают подробные числовые данные и тем обличают свою несостоятельность. Только со второй половины IV века начинается приобретение обширных территорий, вследствие чего список граждан должен. Был внезапно и значительно увеличиться. Предания достоверно свидетельствуют, да и само по себе правдоподобно, что около 416 г. насчитывали 165 тыс. римских граждан; с этим согласуется и тот факт, что за десять лет перед тем, когда вся милиция была призвана к оружию для войны с Лациумом и с Галлией, первый призыв состоял из десяти легионов, т. е. из 50 тыс. чел. После больших территориальных приобретений в Этрурии, Лациуме и Кампании насчитывали в V в. средним числом 250 тыс. способных носить оружие граждан, а непосредственно перед началом первой пунической войны — от 280 тыс. до 290 тыс. Эти цифры достаточно достоверны, но для исторических выводов не совсем годны по другой причине: здесь по всей вероятности смешивались римские полноправные граждане и в отличие от кампанцев не служившие в легионах «граждане без права голоса», как например цериты, между тем как эти последние должны быть решительно отнесены к разряду подданных («Rom. Forschungen», 2, 396).

113

А не только каждой латинской общины, потому что цензура, или так называемый «квинквенналитет», встречается, как известно, и у таких общин, которые были организованы не по латинской схеме.

114

Эту древнейшую границу, вероятно, обозначали два маленьких местечка ad fines, из которых одно находилось к северу от Ареццо на дороге во Флоренцию, и второе — на берегу моря недалеко от Ливорно. Ручей и долина Валы, находившиеся немного южнее этого последнего местечка, и до сих пор называются fiume della fine, valle della fine (Targioni Tozzetrj, Viaggi, 4, 430).

115

В точном долотом языке этого, конечно, не встречается. Самое полное определение италиков находится в аграрном законе 643 г, строка 21: [ceivis] Romanus sociumve nominisve Latini quibus ex formula togatorum [milites in terra Italia imperare solent]; там же, на строке 29, Latinus отличается от peregrinus, а в сенатском постановлении о Вакханалиях от 568 г. сказано: ne quis ceivis Romanus neve nominis Latini neve socium quisquam. Но в обычном употреблении очень часто выпускается второй или третий из этих трех членов и наряду с римлянами упоминаются или одни Latini nominis, или одни socii [Weissenborn, ком к Ливию, 22, 50, 6] без всякого различия в смысле. Выражение homines nominis Latini ас socii Italia (Sallust, Jug, 40), как оно ни правильно само по себе, неупотребительно на официальном языке, которому знакома Italia, но незнакомы Italici.

Content

Роман Светлов
ВОЙНЫ АНТИЧНОГО МИРА
ПОХОДЫ ПИРРА

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ГЛАВА I. ПРЕДЫСТОРИЯ

ГЛАВА II. ПРОВИНЦИАЛ

ГЛАВА III. ГИГАНТОМАХИЯ (1)

ГЛАВА IV. ГИГАНТОМАХИЯ (2)

ГЛАВА V. ИЗ ЗАЛОЖНИКОВ В ЦАРИ

ГЛАВА VI. ВЛАДЫКА ЭПИРА И МАКЕДОНИИ

ГЛАВА VII. ГЕСПЕРИЯ

ГЛАВА VIII. ЛУКАНСКИЕ КОРОВЫ

ГЛАВА IX. ПИРРОВА ПОБЕДА

ГЛАВА X. СОЮЗ АТЛАНТИСТОВ И ЕВРАЗИЙЦЕВ

ГЛАВА XI. АРУЗИЙСКИЕ ПОЛЯ

ГЛАВА XII. ЛЕВ ЗИМОЙ

ЭПИЛОГ. НАСЛЕДСТВО ПИРРА

АНТИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Иоганн Дройзен. ИСТОРИЯ ЭЛЛИНИЗМА (фрагмент 1-й книги)

Теодор Моммзен. ИСТОРИЯ РИМА (фрагмент 2-й книги 1-го тома)

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания