Энциклопедия тайн и сенсаций

Спецслужбы и войска особого назначения

Сост. и общ. ред. Т. И. Линник, П. В. Кочетковой

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мы живем в мире, полном тайн, большинство которых никогда не будет разгадано.

На протяжении веков спецслужбы воздействовали на ход истории значительно больше, чем принято думать. Не менее сильно влияли они на психику людей.

Соединение профессионально-разведывательных функций с подрывной деятельностью, а также с функцией политической полиции находит наиболее яркое выражение в деятельности спецслужб. Так гитлеровская Германия создала систему «тотального шпионажа». В соответствии с поставленной задачей завоевания всего мира фашисты старались сделать всех немцев, проживающих за границей, своей «пятой колонной». Создавались специальные школы диверсантов и разведчиков в Германии. Специалисты по взрывам, поджогам, убийствам рассылались по всем уголкам земного шара. Вся Европа оказалась в сетях, сплетенных германскими спецслужбами, и началась вторая мировая война… Деятельности спецслужб посвящено огромное количество литературы.

Авторы «Очерков истории российской внешней политики» ведут историю российских спецслужб от Посольского приказа, созданного Иваном IV в 1549 году, когда еще не делалось различий между дипломатией и разведкой. При Иване Грозном начались и репрессии против разведчиков. В 1570 году казнили посольского дьяка Ивана Висковатого, заподозренного в измене и заговоре против трона.

Царь Алексей Михайлович создал Приказ тайных дел, которому была передана разведывательная служба. Характерно, что Приказ тайных дел вскоре стал заниматься и обеспечением безопасности царской семьи. Начальник спецслужбы, который состоял тогда не в генеральском звании, а был просто дьяком, сопровождал царя на охоту и богомолье, иногда подписывал за царя указы. Одновременно с этим появляется первый перебежчик на Запад, «подлинные документы Тайного приказа, в общем, подтвердили данную им характеристику этого «загадочного» учреждения. Промышленный шпионаж также ведется от Приказа тайных дел: знаменитый разведчик граф Николай Игнатьев начал свою карьеру с того, что просто украл в Лондоне новейший образец патрона, выставленный в Британском музее.

Один из самых первых российских разведчиков Афанасий Ордин-Нащокин открыл универсальный метод вербовки агентов — не жалеть золота. Петр I не жалел денег на подкуп иностранных дипломатов. В те времена агенты рублями не брали, для этой цели использовалась иная «твердая валюта» — шкурки горностаев и соболя. Это называлось «дачными делами» — от слова «давать». Но не всегда высокая оплата тайных услуг является единственным или главным стимулом. Увлекает и авантюризм профессии. Есть и патриоты.

Дипломатия и разведывательная служба переплетаются самым тесным образом. Они идут часто по одному и тому же ведомственному руслу. Требуется выдающийся ум, чтобы разгадать замысел враждебного государства, раскрыть тайны, в которые посвящен лишь самый тесный круг людей.

Сын уездного предводителя дворянства Яков Толстой, которому Пушкин посвятил «Стансы», предложил правительству покупать французскую прессу, чтобы она благоприятно писала о России.

Изучение деятельности спецслужб во время войны — задача исключительно важная и куда более важная, чем удовлетворение интересов потребителей шпионских романов. Понять истинный смысл крупнейших военно-политических решений воевавших держав возможно лишь тогда, когда известно: что действительно знали — или не знали — эти державы о своих противниках.

Проведение операций, подготовленных спецслужбами (спецакций), невозможно без секретных подразделений. В США каждый, кто интересуется службой элитных подразделений, знает о профессионалах из «Силз» (команда «воздух-земля-море») и ему подобных. Эти подразделения во всех странах считаются элитными, и попасть в них далеко не просто.

Современные секретные подразделения способны действовать не только на воде, суше и в воздухе, но и под землей. В то же время все секретные подразделения действуют только по приказу. Планированием акций занимаются аналитики из спецслужб.

Как человек может попасть в спецслужбы? По-разному. Владимир Медведев, возглавлявший охрану Брежнева и Горбачева, так ответил на этот вопрос: «КГБ время от времени набирал молодежь, отслужившую в армии. Я работал фрезеровщиком в Серпухове, был план поступать в институт, но тут женился, дочка родилась, и я не мог позволить себе сидеть на шее у родителей. Вызвали в военкомат, предложили: служба военная, зарплата 160 рублей, надуваешь — позвони. Соглашаться не хотелось, но на заводе я получал 90 и перспектив никаких… Позвонил, думал, опять в военкомат идти, оказалось — в Кремль, я смутился, но отказываться было уже поздно. Приехал, спросили: почему решил? Я врать не стал: зарплата. Еще полгода меня проверяли, так я попал в «девятку», 9-е управление КГБ, охранявшее руководство. Со всеми людьми, которые знали, что я пошел в КГБ, навсегда расстался, даже мать и отец не знали, чем занимаюсь.

Своей наукой я овладевал всю жизнь, слава Богу, что не пригодились навыки стрельбы навскидку, из завалов, укрытий, на скорости, в окружении людей, по движущейся цели, с балкона. Стрелять — дело последнее, значит плохо сработали. Работа телохранителя тоньше, прикрыть охраняемого, но не стеснять движений, не касаться его рук, но уберечь их от возможных наручников или рук прокаженного. Как-то на Ставрополье Горбачев выходил из магазина, все здоровались с ним, а один схватил за шею и крепко поцеловал. Всем эта картина показалась трогательной, но для нас — упущение. Учились на ошибках своих и на ошибках других.

В Архангельске в семидесятых годах во время демонстрации на трибуну ворвался бандит и расстрелял из автомата нескольких человек, милиция просто растерялась, какой-то военный исхитрился выбить у бандита автомат. Мы учитывали этот «опыт». (Совершенно секретно. — 1996. — № 5.)

Спецслужбы — очень деликатная сфера деятельности, она прячет свое оружие, но должна иметь свою философию. Опыт спецслужб подлежит изучению как пример умелого использования глубин сознания и подсознания человека. Не менее интересна эта сфера и с точки зрения морали.

Аллен У Даллес (1893–1969) долгое время возглавлявший ЦРУ, считается одним из создателей «философии американской спецслужбы», основные позиции которой он изложил в книге «Искусство разведки». В деятельности спецслужб может быть много аморального, но кто точно скажет, можно ли эксплуатировать тягу человека к свободе? Это к вопросу о перебежчиках Аллен У Даллес писал: «Выведывание секретов за «железным» и «бамбуковым» занавесами для Запада значительно облегчалось с помощью «добровольцев», которые являлись сами и предлагали свои услуги. Нам не всегда нужно самим добывать секретные сведения об интересующем нас объекте. Данные о нем могут поступить от людей хорошо с ним знакомых, которые перешли на нашу сторону.

Сотрудники советской секретной службы или спецслужб стран-сателлитов, конечно, лучше, чем другие осведомлены, каким образом можно вступить в контакт с «противной стороной» на Западе.

Каждое дезертирство офицера разведки противника раскрывает перед западной контрразведкой большие возможности. Зачастую с точки зрения добычи секретной информации оно равноценно прямому агентурному проникновению во враждебный центр. Ценность сведений, к сожалению, ограничивается только моментом, когда совершен переход. Но один такой «доброволец», случается, может не на один месяц парализовать деятельность шпионской службы. От него мы получаем точные данные о структуре разведки, ее деятельности, методах, приемах. Он дает развернутые характеристики многих своих бывших сослуживцев и данные о разведывательном персонале за рубежом, действующем под различными прикрытиями. И что самое главное, он может сообщить информацию об операциях, которые проводятся в данный момент. Жаль только, что ему обычно не удается раскрыть много агентов по той причине, что все разведслужбы строят свою работу так, чтобы их сотрудники знали личные дела только тех информаторов, с которыми они непосредственно связаны.

Для аналитиков, изучающих деятельность разведывательных служб Кремля, роль последних в советском обществе и влияние на властные структуры неудивительны. Неудивительно также, что офицеры разведки имеют возможность заглянуть за кулисы режима, что доступно лишь немногим, узнать о зловещих методах специальных операций, маскируемых разглагольствованиями о социалистической законности. У интеллигентных и посвятивших себя целиком делу правопорядка коммунистов такие сведения вызывали глубокий нравственный шок. Так, один из перебежчиков рассказал нам, что утратил свои иллюзии, когда узнал: Сталин и НКВД, а не немцы повинны в катыньской резне (убийство около десяти тысяч польских офицеров во время второй мировой войны). В результате это привело его к бегству на Запад. Как только советский человек узнает об истинном положении дел, он теряет доверие к системе, для которой он трудится, и к государству, в котором он живет».

Спецслужбы не прекращают своей деятельности и тогда, когда враждующие армии заключают мир.

ГРЕЦИЯ

«ТАК Я ЛИШИЛАСЬ РОДИНЫ»

В августе 1971 года греческие власти арестовали вдову Александра Флеминга, известного ученого, открывшего пенициллин. Ее обвинили в попытке устроить побег из тюрьмы Александра Панагулиса, который был приговорен к смертной казни за покушение на премьер-министра Пападопулоса. Опасаясь возмущения мировой общественности, палачи из греческой военной полиции не решились подвергнуть Амалию Куцуру-Флеминг физическим пыткам. Ее не подвешивали за ноги, ей не загоняли иголки под ногти. Тем, кто испытал это, уже не писать в газетах и не разговаривать с корреспондентами. Они молчат…

После моего возвращения в Англию многие спрашивают меня: «Что такое пытки? С чего они начинаются?» — «С того, что стараются растоптать человеческое достоинство», — обычно отвечаю я. Чтобы люди могли представить, какая участь ждала противников греческой военной хунты, я хочу рассказать о горьком месяце пребывания в специальном следственном центре греческой военной полиции (ЭСА). Тот день, 31 августа 1971 года, я буду помнить всю жизнь. Начало уже светать, когда я подъехала к моему дому и остановила машину. В ту же секунду в лицо мне уставились дула автоматов неизвестно откуда выскочивших мужчин. Грубый рывок — и я на тротуаре.

— Кто вы?!

— Молчать!

— Что вы от меня хотите?

— Ты что, оглохла? Тебе сказано молчать!

В спину больно уперся автоматный ствол По телу зашарили грубые руки.

— Но в чем дело?

— Военная полиция. Поедешь с нами. Не вздумай поднимать шум.

Сильный толчок, лязг захлопнувшейся дверцы, и машина на бешеной скорости понеслась по пустынным улицам. Вскоре мы въезжали в ворота специального следственного центра ЭСА, в самом центре Афин, рядом с американским посольством. Перед входом в мрачный корпус издевательский плакат: «Добро пожаловать в ЭСА». Подгоняемая тычками, я даже не заметила, как оказалась в комнате, полной офицеров. В глаза бросилось знакомое лицо: сам начальник военной полиции майор Теофилояннакос. С ним я уже встречалась,

…Казалось, все старались перекричать друг друга, но громче остальных надрывался майор. Вопросы-обвинения сыпались градом. В ту минуту меня больше всего беспокоила судьба двух моих друзей. Ночью должен был попытаться бежать из тюрьмы Александрос Панагулис, приговоренный к смертной казни за покушение на премьер-министра Пападопулоса. Двое друзей должны были поджидать Панагулиса неподалеку от учебного центра военной полиции в районе Гуди, а затем отвезти его в надежное место. Я знала об этом плане и даже договорилась с одним американским студентом, чтобы тот нанял машину. Сама я всю ночь не могла уснуть и утром отправилась посмотреть, не видно ли на улицах каких-нибудь признаков побега — солдат, полицейских патрулей.

— Дайте мне воды…

— Нет.

А обвинения сыпались со всех сторон: я пыталась помочь бежать Панагулису, я поджидала его в автомобиле, чтобы переправить в подготовленное укрытие; и я раньше приезжала к тюрьме, чтобы на месте все прикинуть. Да, я знала о готовящемся побеге и всей душой хочу, чтобы Панагулис оказался на свободе. Все остальное чепуха.

Меня подтащили к столу, сунули в руки лист бумаги и карандаш.

— Напиши все, что делала за последние сутки. Это приказ.

Я отбросила бумагу.

— Вот видно, что ты коммунистка, — злорадно ухмыльнулся один из офицеров. — По инструкции Москвы они должны были вести себя именно так…

Час за часом продолжался допрос, причем обвинения становились все более фантастическими — винтовки, бомбы, убийства, а угрозы все более грубыми и страшными. Наступил полдень, когда следователи собрались уходить. И хотя я ни в чем не призналась, майор Теофилояннакос выглядел довольным. Он явно считал, что и без моих признаний сможет упрятать меня в тюрьму.

Его ненависть ко мне началась в 1969 году, когда я выступала свидетелем защиты на суде над 34 интеллигентами. Позднее ее, видимо, подогрела наша личная встреча в специальном следственном центре, куда меня вызвали для дачи показаний о связях с либералами. Я сидела к кабинете следователя, когда в дверях возникла его фигура: полный мужчина среднего роста, лет пятидесяти, в плохо сидящем коричневом костюме, с изрытым оспой лицом.

Представившись — о, я уже знала, что он пользуется страшной славой палача-садиста! — майор принялся потчевать меня комплиментами: «Нам известен ваш патриотизм, леди Флеминг, и то, как много вы сделали для Греции в годы войны». Он даже предложил мне в подарок фотографию премьер-министра: повесить дома на стену. Я, естественно, отказалась.

— Почему вы против нас? — притворно удивился он. — Ведь армия старается ради всей страны.

— При чем здесь армия? — возразила я, — просто группа офицеров захватила власть. А что вы сделали с народом?

К концу разговора майор Теофилояннакос от ярости совсем потерял рассудок. Он угрожал повыдергать мне все зубы и сгноить в тюрьме. Он был похож на зверя, почуявшего кровь.

Теперь он решил рассчитаться со мной.

Когда следователи-офицеры вышли из комнаты, меня окружил десяток солдат. Я чувствовала, что еще минута, и меня стошнит, и попросила отвести в туалет. Нет, нельзя, не приказано. Голова раскалывалась от боли. Пытаясь унять ее, я прижалась горячим лбом к доскам стола. Тогда солдаты — совсем еще зеленые юнцы — решили немного развлечься… Они столпились по оба конца стола и принялись раскачивать его так, чтобы ящики, выскакивая из гнезд, били меня в живот.

Каким же бесчеловечным должен быть сам режим, сама эта власть, чтобы из юношей делать садистов!

Часа через два следователи вернулись. Они плотно пообедали — в последующие семь дней пребывания в тюрьме у меня во рту не было маковой росинки! — и допрос возобновился.

Честно говоря я оказалась вовлеченной в политику не по своей воле. По образованию я врач-бактериолог. В годы войны участвовала в греческом

Сопротивлении, была арестована и попала в тюрьму. В 1946 году как стипендиатка я уехала в Англию, где работала под руководством моего будущего мужа Александера Флеминга в Паддингтоне. После его смерти вернулась в Афины и скромно жила в своей однокомнатной квартирке с пятью кошками и множеством цветов. До тех пор, пока к власти не пришли «черные полковники».

Моя оппозиция их режиму началась буквально с первого же дня: мне было стыдно, что в Греции воцарилась диктатура, что кучка самозванцев «спасает нас» без нашего разрешения, хотя никто моей родине не угрожал, что этот режим держится на пытках и запугивании. Например, я точно знала, что Панагулиса — человека, которому мы хотели помочь, — непрерывно пытают с 1968 года.

Ничего не добившись, тюремщики вечером отправили меня в камеру — крошечную душную и омерзительно вонючую каморку с наглухо привинченными к стене стулом и столиком. На целый месяц она станет моей скорбной обителью. Но в этот вечер я этого еще не знала. «Что с друзьями?» Эта мысль настойчиво билась в голове. Прошло, видимо, часа два, как в камеру вошли солдаты. Новый допрос, ничем не отличавшийся от первых. Я твердо решила: что бы ни было, не делать никаких признаний. Скорее всего тюремщики поняли это, а может быть, просто устали, потому что ближе к полуночи меня отправили в камеру. Грязный вонючий матрац, полуистлевшее одеяло да цементный пол — вот и вся постель. В глаза бьет нестерпимо яркий свет. Прошу выключить его. Нельзя, не приказано. И все же уснула. Тогда я даже не догадывалась, что впереди ждут мучительные дни, когда не удастся сомкнуть глаз хотя бы на час…

На следующий день все началось сначала: я зря запираюсь, все известно, попалась с поличным, сгноят в тюрьме… Убедившись, что крики и угрозы не оказывают желаемого эффекта, майор Теофилояннакос изменил тактику.

— Мы не собираемся держать тебя в камере. Нет Мы тебя отпустим, но зато возьмем других. И будем пытать. Их матери и жены будут приходить к тебе и рассказывать об их мучениях, потому что ты толкнула этих людей на то, что они сделали. Ты будешь на свободе и будешь знать, что другие страдают…

Я вернулась в камеру, и тут началась новая пытка: комары. Окно было наглухо закрыто, и дышать в этой вонючей духовке было нечем. Но откуда в камере оказалось столько комаров! Один их них уселся на руку и уставился на меня. Казалось, он издевается: «Думаешь, я просто комар? Как бы не так. Я ЭСА, комар военной полиции. Я здесь для того, чтобы делать свое дело — мучить тебя».

На третий день майор Теофилояннакос заявил, что он советовался с премьер-министром и они решили выслать меня из Греции. Неважно, что я напишу в газетах. Им на это наплевать. Но вот мне на всю жизнь придется лишиться родины, стать отверженной.

— Значит, вы хотите, чтобы я отказалась от греческого гражданства?

— Конечно, — издевательская ухмылка.

— Ни за что в жизни.

День сменяет ночь, ночь день, но допросы не прекращаются. Все так же нестерпимо режет глаза яркий электрический свет в камере. Притупившееся обоняние уже не воспринимает вони и духоты, а бесконечные угрозы проходят мимо сознания. Постепенно я утрачиваю чувство реальности, перестаю даже различать время суток.

На этот раз в кабинете майора Теофилояннакоса еще двое: Бабалис и Малиос. Шеф ЭСА. Конечно, чудовище, но эти двое намного превосходят его своей изощренной жестокостью. Особенно Малиос. Он напоминает робота, с механическим равнодушием изрыгающего отвратительнейшие ругательства и с таким же хладнокровием изощренно пытающего людей.

— Вы подложили бомбу, убившую полицейского у статуи Трумэна… Вы подложили бомбу в американском магазине… Вы подложили бомбу в редакции газеты «Эстиа». Признавайтесь, — следует залп ругательств.

— Нет. И вы это прекрасно знаете.

— Признавайтесь!

Все начинается сначала. Оказывается, я руководитель подпольной организации, я закладываю бомбы, я организую заговоры. Мне устраивают очную ставку с двумя людьми, которых я хорошо знаю. Оба похожи на ходячих мертвецов. Оба забито озираются и признаются бог знает в каких преступлениях, которых не совершали.

— Как можно относиться к власти, которая доводит людей до сумасшествия, лжет, клевещет, устраивает провокации? — не выдерживаю я. — Как можно относиться к вам, олицетворяющим эту власть? Больше вы не услышите от меня ни слова.

Убедившись, что угрозы не действуют, майор Теофилояннакос решил испробовать новое средство: лишить меня сна. Едва я начинала дремать, как раздавался удар в дверь и в замок с лязгом вставлялся ключ. Я вскакивала, ожидая, что меня поведут на допрос, но в камеру никто не входил. Так продолжалось всю ночь. На треть или четвертые сутки, когда от усталости я уже перестала реагировать на стук, в коридоре около камеры стали пытать мужчину. На следующую ночь его сменила женщина, чьи крики и стоны разносились по всему зданию.

На очередном допросе Бабалис опять начал требовать, чтобы я раскрыла мои связи с подпольем.

— Оставьте ваши глупые трюки, я не девочка, — взорвалась я. — Меня вы не запугаете и не одурачите. Вы сами прекрасно знаете, что я не связана ни с каким подпольем…

— Хорошо, внезапно изменил тон Бабалис, — тогда подпишите заявление, что вы не коммунистка.

Он протянул мне отпечатанный на машинке листок, под которым я должна была поставить свою подпись.

— Я этого не подпишу.

— Но почему, если вы не коммунистка?

— Потому что это несовместимо с человеческим достоинством.

Впрочем, позднее, на суде, полиция представила «свидетеля», который клятвенно утверждал, что я закоренелая коммунистка и связана с подпольной организацией, причем детали, относящиеся к данному вопросу, нельзя раскрывать по соображениям безопасности. Пока же в наказание за отказ подписать клеветническое заявление меня на 20 часов лишили воды, зная, что для диабетика это настоящая пытка.

Когда и это не помогло, майор Теофилояннакос испробовал другой прием. Он предложил мне… пост министра просвещения.

— Вы же печетесь о благе народа, — убеждал он, — почему бы вам не стать министром? Просвещения или социального обеспечения. Помогите нам. Помогите нам сделать Грецию процветающей страной. Почему вы отказываетесь?

— Потому что вы никогда не сделаете Грецию не только процветающей, а хотя бы прогрессивной страной. Вы ее отбросили на 50 лет назад. Как вообще вы можете управлять страной? Ведь это же не армейский полк. Единственное, чего вы хотите, так это запугать греков вашими танками…

На этом разговор закончился. Вновь в ход пошли крики и угрозы. Меня будут пытать, пока я не заговорю. Короче, все сначала. И все же, как это ни парадоксально, сам майор помог мне выстоять. Как-то в ходе допроса у него вырвалось любопытное признание: «Ну как я смогу объяснить, что ничего не добился от тебя, если другие делают все, что я приказываю?» Было ясно, что из-за боязни международного скандала — ведь предстоял суд, и молчать бы на нем я не стала — меня запрещено подвергать слишком явным физическим пыткам.

27 сентября начался судебный процесс. Исход его был предрешен заранее, хотя приговор и оказался неожиданно мягким: 16 месяцев тюрьмы в строгой изоляции. Впрочем, полностью отбыть срок заключения мне не пришлось. Сыграли свою роль протесты мировой общественности и вмешательство английского правительства (я, к счастью, имела и английский паспорт). 15 ноября меня под конвоем полицейских доставили на аэродром и, не смотря на мои протесты, втолкнули в самолет. Так я лишилась родины.

(А. Куцуру-Флеминг. Так я лишилась родины //Вокруг света. — 1972. — № 5.)

БРАЗИЛИЯ

ЭСКАДРОН СМЕРТИ

«Если на вас напали грабители, ни в коем случае на кричите: вы рискуете привлечь внимание полиции», — так писал бразильский сатирик Фернандес.

Рио-де-Жанейро, 9 октября 1968 года. Поздняя ночь. Дежурный редактор уже подписал в набор последнюю полосу выпуска газеты «Ултима Ора». Дежурный репортер Кловис и парнишка-практикант Магриньо играют в карты. За окном завывает последняя электричка. Наступившую вслед за этим тишину разрывает телефонный звонок. Кловис снимает трубку:

— Ночная редакция «Ултима Ора».

— Говорит Красная Роза, — раздается в трубке. Редактор хватает карандаш и блокнот. Голос в трубке продолжает:

— Очередной «окорок» вы найдете на седьмом километре Виа-Дутра, по левой стороне, метрах в трехстах от бензоколонки «ЭССО» под мостом. Желаю удачи.

Редкие гудки сигнализирует, что на том конце провода повесили трубку. Уже через пять минут Магриньо трясется в кабине «джипа» рядом с Кловисом и фотографом Луисом.

Машина минует памятник автоводителю, от которого начинается Виа-Дутра. Еще через минуту мелькает пост проверки, возле которого, рассказывает стажеру бывалый Кловис, разбил машину и угробил в катастрофе тещу футболист Гарринча.

Еще через пару минут водитель резко тормозит у километрового столбика с отметкой «7». Сзади виднеется красно-голубая реклама «ЭССО». Впереди в свете фар чернеет небольшой мост. Бригада выскакивает из «джипа», бежит к мосту, спускается вниз. Посветив фонариком, Кловис быстро находит то, ради чего они мчались сюда из редакции, где задержан в ожидании их репортерка последний номер газеты. Луис выхватывает из сумки свой «никои». Синие вспышки озаряют мокрые своды моста. Магриньо отходит в сторону, его тошнит. Бывалый Кловис снисходительно улыбается, набрасывая детали, которые завтра появятся на первой полосе «Ултима ора»:

«Как видно по нашим фотографиям, труп, лежащий на спине, с запрокинутой на левый бок головой, хранит на себе следы пыток, обычных для случаев, о которых сообщает Красная Роза. Результаты медицинской экспертизы мы опубликуем в завтрашнем номере, однако уже сейчас можно предположить, что смерть наступила в результате удавления жертвы нейлоновой веревкой. Что касается пулевых ранений, обнаруженных нами, то они, по всей вероятности, явились следствием выстрелов, сделанных по уже мертвому телу. Как всегда в таких случаях, к телу была приколота записка со словами «Я — преступник» и подписью из двух букв «Э. М.»

Закончив работу, бригада садится в «джип» и едет обратно. У бензоколонки «ЭССО» машина останавливается. Пока Магриньо, Луис и водитель Жозе пьют кофе, услужливо предложенный заспанным мулатом в голубом комбинезоне, Кловис идет к телефону, набирает номер:

— Полиция? Вторая делегация? Это ты, Марио? Дежуришь? Ну, ну… Как дела дома? Как Лурдес?

В порядке? А дочка? Хорошо. Завтра идешь на футбол?

Побеседовав с приятелем минуть пять, Кловис закругляется: — Да, чуть не забыл: я звоню тебе с — седьмого километра Виа-Дутра. Тут мы нашли еще один «окорок». Да, да. «Эскадрон». Можешь выезжать, мы уже кончили…

Не буду преувеличивать и не стану утверждать, что вышеописанный эпизод потряс Бразилию. На следующий день, когда мы пили пиво в редакционном буфете, Магриньо жаловался, что его боевое крещение завершилось лишь короткой хроникальной заметкой в нижнем углу полицейской полосы. Даже без фотографии. Бывалый Кловис, прихлебывая пенящуюся «Браму», философски заметил, что иного в наше время и ожидать не следует.

Конечно же, он бы прав: в те. дни — в конце 1968 года — такие факты уже перестали кого-то потрясать или даже волновать. Регулярно поздно ночью в редакциях газет раздавался телефонный звонок, и бархатный голос, именовавший себя Красной Розой (в Рио-де-Жанейро) или Белой Лилией (в Сан-Паулу) — под этим псевдонимом скрывались агенты «Эскадрона смерти» по связям с общественностью, — сообщал точные координаты очередной жертвы. Туда выезжали репортеры, фотографировали труп для завтрашнего номера газеты, стремясь, чтобы в кадре на первом плане всегда виднелась традиционная «визитная карточка» убийц: листок бумаги с изображением черепа, двух скрещенных костей и букв «Э. М.».

Затем приезжала полиция, составляла протокол, отправляла тело в морг, и на этом все и заканчивалось. «Эскадрон смерти» стал настолько заурядным явлением, что для того, чтобы сообщения о деятельности этой организации заинтересовали читателя, нужно было нечто сенсационное. Автомобильная гонка по городу с перестрелкой из автоматического оружия. Либо пикантные подробности освещающие происшествие с «сексологической» точки зрения. Дело дошло до того, что на рубеже 1968 и 1969 годов рио-де-жанейрский отряд «Эскадрона» позволял себе уйти на рождественские каникулы в связи с начавшейся жарой, которая, конечно же, не способствовала столь хлопотливому занятию, как охота за жертвами.

Вынужденный простой заставил часть репортеров полицейской хроники переключиться на освещение предкарнавальных репетиций и ремонта городской канализационной сети. Но дальновидный Кловис, понимая, что это затишье лишь временное, засел вместе с Магриньо за подготовку фундаментального редакционного досье на «Эскадрон». Было интересно наблюдать за их работой и еще интереснее знакомиться с ее результатами. Распухавшая день за днем папка содержала вырезки, фотографии, записи, интервью — превосходный газетный «задел», содержащий всю историю «Эскадрона». Читая ее как роман Агаты Кристи, я узнал, что фактически «Эскадрон» появился в Рио еще в конце 50-х годов.

Тогда, в 1958 году, была создана так называемая «Специальная полиция», использовавшая для разгона демонстраций, ареста особо важных преступников, в том числе «политических». Отбирались в это подразделение естественно, отличники полицейского дела, сумевшие не на словах, а на деле доказать, что они безукоризненно владеют огнестрельным оружием, приемами кулачного боя и самыми совершенными методами убийства и вместе С тем полностью лишены таких недостойных настоящего мужчины слабостей, как жалость, чувство справедливости, уважение к человеческой личности.

Возглавлял этих черносотенцев некий Милтон Ле Кок, человек, именем которого чернокожие няньки пугали господских детей и чьи подвиги вошли в эпос бразильских тюрем и полицейских «делегаций». Бандит в полицейском мундире ошибся всего лишь один раз в жизни, но эта ошибка была роковой: преследуемый им налетчик по кличке Лошадиная Морда всадил в грудь Ле Кока пулю, тем самым превратив главаря «Специальной полиции» в великомученика и страстотерпца. Возмездие постигло Лошадиную Морду ровно через неделю, в его теле насчитали свыше сотни пулевых ранений. А поскольку над гробом Ле Кока коллеги-полицейские дали торжественную клятву рассчитаться за гибель любимого шефа в пропорции один к десяти, заодно с Лошадиной Мордой было пристрелено еще… около тридцати преступников. Клятва, таким образом, была выполнена на триста процентов.

Репортаж о погоне за Лошадиной Мордой оказался боевым дебютом Кловиса на ниве полицейской хроники. А спустя несколько дней он присутствовал на торжественной церемонии, положившей начало существованию новой полицейской организации — это было нечто вроде братства или ордена, названного именем героя: «Отряд Ле Кока» и унаследовавшего герб «Специальной полиции» — череп с двумя скрещенными костями и надпись между ними «Э. М.».

В 1960 году губернатором Рио-де-Жанейро стал честолюбивый политик Карлос Ласерда, рассматривавший губернаторский дворец как трамплин к президентскому креслу. В качестве первого шага на этом пути Ласерда решил удивить соотечественников образцово-показательным отношением к своим губернаторским обязанностям и повелел разработать грандиозный план превращения Рио в остров счастья и благоденствия.

Одним из пунктов этого плана явилась очистка города от нищих. Операция была распланирована по-военному четко: каждую ночь на улицы города выезжали полицейские машины, собиравшие нищих на улицах города и скверах. Бедняги не противились, ибо знали, что такая уборка улиц — дело не столь уж редкое в Рио. Обычно в результате этой косметической операции нищие вывозились в так называемый «Центр по возрождению», где их мыли, кормили похлебкой, а затем выпускали на все четыре стороны, поскольку у казны не было средств для дальнейших воспитательных мер. На сей раз уборка оказалась иной: полицейские машины вывозили нищих за город на мост через речку Гуанду. Здесь их либо удавливали веревками, либо для быстроты расстреливали. Трупы сбрасывались в реку.

Операция в буквальном смысле слова случайно выплыла наружу, когда одному нищему удалось выбраться из реки. В досье Кловиса я нашел пожелтевшие репортажи из зала суда. Как и следовало ожидать, пострадали «стрелочники»: водители машин и рядовые полицейские. Они были осуждены на разные сроки заключения, самым рекордным из которых стал приговор Милтону Гонсалесу да Силва — водителю одного из «черных воронов»: скрупулезно подсчитав количество жертв, прошедших через его машину, суд приговорил его в совокупности к 317 годам тюремного заключения… плюс один год в качестве «меры безопасности». Этот последний год Милтону предстояло отбыть под надзором полиции, а уже потом выйти на свободу. Как видим, даже в такой ситуации возможна нотка юмора. Правда, могильного.

Последним документом в досье Кловиса оказалась фотографий худощавого молодого мужчины с нервным лицом и пронзительным взглядом. Он был одет в элегантный костюм. Из тех, что покупаются в ультрадорогом «Виндзоре» на Копакабане. Длинные тонкие пальцы и рассыпавшаяся по лбу прядь волос делали его похожим на пианиста.

— Запомните лицо этого человека, — сказал Кловис.

— Бандит? — спросил я.

— Нет, полицейский.

— А почему он в досье?

Кловис умолк, набивая трубку. За окном тревожно вскрикнула уходящая к Мадурейре электричка. И откликнулась сирена машины из соседней пожарной команды. Было жарко, и от канала Манге даже сюда доносились запахи гнили и нечистот.

Раскурив трубку, Кловис постучал обкусанный ногтем по фотографии «пианиста».

— Запомните имя этого человека: Адемар Аугусто де Оливейра. Кличка — Фининьо. Или я ничего не понимаю в моей работе, или мне придется об этом человеке много писать.

В марте 1969 года в редакции «Ултима ора» вновь раздался телефонный звонок, и, услышав знакомый голос Красной Розы, дежуривший по полицейской полосе Магриньо со свойственной ему аккуратностью застенографировал извещение «Эскадрона»: «Убийства в Рио-де-Жанейро были временно прекращены, поскольку ребята находились в отпусках. Но все мы уже вернулись, побронзовевшие и отдохнувшие. И у всех у нас указательные пальцы чешутся от нетерпения». Предвкушая сенсацию, редактор распорядился сообщить о возвращении «Эскадрона» с каникул на первой полосе.

Слух об этом поверг в уныние предместья и фавелы Рио. В поселке Дюке де Кашиас погребальная контора «В добрый путь» (вероятно, только в Бразилии погребальная контора может быть официально и без тени улыбки зарегистрирована под таким названием!) привела в порядок свои транспортные средства и объявила о переходе на круглосуточное дежурство. В газетах Рио появились сообщения о том, что некий Северино Инасио да Роша, по кличке Стальная Грудь, делает бизнес на производства пуленепробиваемых жилетов, получая дополнительные суммы за сохранение в тайне имен заказчиков. Чуть ли не ежедневно в редакциях газет раздаются ночные телефонные звонки. Взмыленные, репортеры фотографируют трупы, разбросанные в предместьях Рио и Сан-Паулу. За несколько месяцев досье Кловиса вдвое увеличивается в объеме. А Магриньо уже чувствует себя в бурных водах полицейской хроники бывалым морским волком.

В середине июля 1970 года активность сподвижников Красной Розы и Белой Лилии достигает апогея. После того как в схватке с преступниками погибает полицейский Агостиньо Гонсалес, начинается варфоломеевская ночь, в ходе которой уничтожается убийца Гури, а вместе с ним еще одиннадцать подвернувшихся под пистолеты «Эскадрона» «преступных элементов». На их трупах все тот же череп со скрещенными костями и буквы «Э. М.».

Этот кровавый «фестиваль» порождает волну негодования. Впервые в полемику вступает представитель юстиции: Нельсон Фонсека, судья одного из трибуналов Сан-Паулу, заявляет, что именно полиция является главным виновником «событий, которые мы наблюдаем», и что его удивляет молчание «руководящих органов, которые не пытаются каким бы то ни было образом реагировать на происходящее». В заключение судья категорически заявляет: «Мы располагаем неопровержимыми доказательствами того, что членами «Эскадрона смерти» являются полицейские. Мы располагаем свидетельскими показаниями лиц, ускользнувших от этих преступников…»

Перчатку, брошенную судьей, подымает секретарь по безопасности Сан-Паулу полковник Данило да Кунья Мело, являющийся верховным начальником всех полицейских органов штата. Собрав у себя в кабинете репортеров, он гневно заявляет, что «опрометчивые заявления судьи Фонсеки не могут прояснить вопрос о деятельности так называемого «Эскадрона». А затем полковник, желая, видимо, заткнуть глотку не только судье, но и газетам, и прочим разоблачениям, покушающимся на доброе имя полиции, грозно рычит, что-«скандал, вызванный подобными заявлениями, наносит ущерб как штату Сан-Паулу, так и Бразилии в целом».

Полковника поддержал губернатор Сан-Паулу Абреу Содре на одной из пресс-конференций, которые он периодически проводит в своем дворце на холме Морумби. После добросовестно выслушанных нами губернаторских речитативов о дорожном строительстве, канализационных правительствах и народе вверенного ему штата кто-то задает губернатору вопрос, ради которого мы все и пришли на эту встречу: «Как ваше превосходительство относится к сообщениям об активизации «Эскадрона смерти»?

Уткнувшись неподвижным взглядом в серо-коричневый гобелен на стене, Абреу Содре с величавостью, отметающей любые сомнения в правоте сказанного, изрекает, что слухи об «Эскадроне» являются «досужей выдумкой газетчиков, стремящихся опорочить доброе имя полиции, неустанно пекущейся о спокойствии бразильской нации».

Разумеется, после таких заявлений, сделанных из столь авторитетных уст, у многих пропало желание произносить даже шепотом критические замечания в адрес «Эскадрона». И возможно, грозному полковнику и строгому губернатору действительно удалось бы замять скандал в своей епархии, если бы к этому времени дело уже не ускользнуло из под их контроля: разоблачения преступников-полицейских приобрели характер неуправляемой цепной реакции, выйдя на страницы мировой прессы. Фотографии их жертв потрясли общественное мнение зарубежных стран. Едва ли не самым сенсационным из этих разоблачений явилось опубликование в парижской «Франс суар» интервью с... шефом рио-де-жанейрского «Эскадрона» детективом Эуклидесом Нассименто.

Разумеется, на следующий день после того, как это интервью было перепечатано бразильскими газетами, разгневанный детектив выступил с опровержением. Кипя благородным негодованием, Эуклидес заявил, что он знать не знает никакого французского репортера, никогда не давал никаких интервью, не имеет никакого отношения к «Эскадрону», а возглавляет «Отряд Ле Кока».

Он распинался долго и нудно, бил себя в грудь кулаком и брызгал от чрезмерного усердия слюной. Все это происходило 26 августа 1970 года в его кабинете, куда он пригласил журналистов, в «делегасии» (отделении), что находится на улице Бамбина в квартире Ботафого в Рио. Надо было видеть эту картину! Тучный детина с физиономией мясника, восседающий за длинными темными бюросекретарем. На стене бланк «акта о сопротивлении», который должен заполнить полицейский в том случае, если преступник при аресте был убит, и почетный диплом губернатора штата, который Эуклидес был награжден за заслуги перед отечеством. На другой сцене — прямо над его головой — черными буквами начертано: «Зал имени детектива Ле Кока». В правом углу — национальный желто-зеленый бразильский флаг, в левом — белый стяг «Отряд Ле Кока», шефом которого является Эуклидес. На стене герб — герб отряда: череп со скрещенными костями и буквы «Э. М.». На бюро — пепельницы, тоже в форме черепов. Я вижу, что Магриньо потрясен помпезностью этого антуража.

А Кловис чувствует себя как рыба в воде.

— Что представляет собой «Отряд Ле Кока»?

— Мы объединяем лучшие полицейские кадры.

В нашу организацию входят также наши друзья: журналисты, чиновники… словом, друзья полиции.

— И каковы цели вашей организации?

— Чтить память Ле Кока, во-первых. Мы стремимся также защитить наши профессиональные интересы. Возвеличить доброе имя бразильского полицейского и укрепить узы, связывающие нас с нашими друзьями из гражданского населения.

— Итак, вы утверждаете, что отряд не имеет никакого отношения к «Эскадрону»?

— Да.

— Но почему тогда на трупах жертв эскадрона мы всегда находили эмблему отряда — череп и кости?

— Простое совпадение. Возможно, бандиты из двух соперничающих групп сознательно используют нашу эмблему, чтобы бросить на нас тень подозрения.

— Что означают буквы «Э. М.»?

— Аббревиатуру слов «Эскадрон моторизадо». То есть моторизованный эскадрон. Так иногда именуется наш отряд.

— А почему «Эскадрон смерти» расписывается этой же аббревиатурой на трупах своих жертв?

— Не знаю. Вероятно, это совпадение…

Правда, не успела еще высохнуть типографская краска на страницах газет, публиковавших опровержения, как в Рио-де-Жанейро появились два очередных трупа с пометкой «Э. М.».

Магриньо не упустить случая сострить по этому поводу, объясняя, что члены «Эскадрона» газет не читали и еще не успели узнать, что их не существует… Кловис не улыбнулся этой шутке. Кловис показал мне только что появившуюся в его досье свежую вырезку из журнала «Вежа», сообщавшую о том, что в ходе опроса полицейских чиновников репортером журнала восемь из каждых десяти опрошенных оправдали существование «Эскадрона» и признали его деятельность «полезной».

Сказать по правде, меня не очень ошеломили эти цифры. В конце концов все эти не слишком обремененные интеллектом офицеры и комиссары полиции, одобряя убийства, совершаемые «Эскадроном», могли искренне руководствоваться самыми благородными, с их точки зрения, побуждениями: заботой о «благе общества», о его «очистке» от преступников, от «врагов законности и порядка». Тем более что бразильская юстиция, славящаяся своим фантастическим бюрократизмом, удивительной неповоротливостью в рассмотрении дел, отнюдь не преуспевала в борьбе с преступностью. Конечно же, раздосадованные судейскими крючкотворцами боевые кадры полиции с удивительной легкостью постарались забыть о том, что их функции ограничены только поимкой преступников, и поддались соблазну взять в свои руки миссию «защиты устоев» и «наведения порядка».

Не укладывались в голове результаты иного опроса, проведенные среди обывателей Рио и Сан-Паулу, среди 210 представителей различных слоев населения этих городов и опубликованного тем же журналом «Вежа». 46 процентов опрошенных — почти половина! — оправдали существование «Эскадрона». Более трети опрошенных в Сан-Паулу заявили, что, по их мнению, правительство должно поощрять деятельность «Эскадрона»…

Сообщая об этих цифрах как еще об одном свидетельстве того, какой вред приносит постепенное «привыкание» людей к насилию, журнал задавался вопросом «Куда мы идем?»

Да, ущерб, причиняемый «Эскадроном» бразильской нации, определяется не только статистикой его непосредственных жертв. Не менее страшно было то, что он, возвеличивая культ полицейского «борца за справедливость», постепенно приучал обывателя к мысли о законности беззакония, праве сильного на свой суд, скорый, свободный от» бюрократических церемоний, упрощенный и эффективный!

Статистику «Вежи» прочел, конечно, и прокурор Элио Бикудо, взявшийся за расследование преступлений «Эскадрона» в Сан-Паулу. Уже сам факт появления человека, который решился на этот шаг, был сенсационный, достойной первой полосы. И все репортеры полицейской хроники ринулись из Рио в Сан-Паулу, чтобы увидеть этого новоиспеченного Давида, бросающего вызов Голиафу бразильской полиции.

Давид оказался крошечным, тщедушным человечком с рыжими линялыми усиками, лысеющим черепом и изможденным лицом человека, страдавшего от ревности или несварения желудка. Он отказался отвечать на наши вопросы, а когда мы попытались аргументировать нашу настойчивость «традиционными правами прессы на доступ к источникам информации, представляющей общественный интерес», Бикудо поморщился и, словно извиняясь, объяснил, что сохранение тайны обуславливается самим характером этого дела: обилием подозреваемых, их зачастую весьма высоким служебным положением и другими обстоятельствами, «которые я позволю себе, с вашего разрешения, сеньоры, пока не называть…»

Возможно, если бы Бикудо знал, чем кончится его расследование, он не взялся бы за него. Но человеку свойственно переоценивать свои возможности. С беспредельным терпением прокурор принялся выслушивать сотни свидетельских показаний, пытаясь найти улики против подозревавшихся в принадлежности к «Эскадрону» полицейских. Нашлись очевидцы преступлений. Начались очные ставки. Среди опознанных свидетелями соучастников «Эскадрона смерти» появились имена таких известных фигур, как Сержио Флери, обвиненный в нескольких убийствах, Элио Таварес, растлитель малолетних, и Адемар Аугусто де Оливейра, по кличке Фининьо, — тот самый «пианист» из досье Кловиса, которого Бикудо обвинил в связи с контрабандистами наркотиков, и ряд других. Так постепенно, шаг за шагом таинственно-безликий «Эскадрон» начал обретать плоть, обрастать именами вполне реальных лиц. И тут мы подходим к главному. Оказалось, что многие из его «героев» — в первую очередь Сержио Флери — давно уже прославились не столько в войне с уголовниками, сколько на поприще борьбы с политическими преступниками, с «подрывными элементами» и «внутренними врагами». А это придавало делу совершенно иной характер: если расстрел полицейскими какого-нибудь контрабандиста или налетчика заслуживал осуждения, то уничтожение «врагов нации» придавало «Эскадрону» облик почти героический, выдвигало его в первые ряды борцов за демократию, спасителей страны.

Сразу же отметим, что рассказывать об этой стороне деятельности «эскадрона» гораздо труднее, чем о его борьбе с уголовниками: война с «политическими «ведется обычно втихую, и уничтожение врагов производится в этих случаях без опереточного антуража и записок с черепами.

Революция 1964 года создала громадный репрессивный аппарат. О размахе его говорит уже выборочный перечень функционирующих в Рио-де-Жанейро служб: «Национальная служба информации» (СНИ), «Департамент Федеральной полиции» (ДПФ), «Секретариат безопасности», «Секретная служба военной полиции», «Департамент охраны политического и социального порядка» (ДОПС), Каждый их этих органов стремится доказать, что недаром ест свой хлеб, и из кожи вот лезет, демонстрируя свою важность, свою незаменимость. В условиях острого соперничества изобретательская мысль работает на полный ход, и это приводит зачастую к самым невероятным результатам.

Рио-де-Жанейро. Центр города. 12 июня 1971 года. Два часа ночи. Темно. Высокое серое здание тюрьмы Допс на улице Реласао. На верхнем этаже в окне камеры номер четыре сильная рука тихо сгибает подпиленный прут оконной решетки. Затем сквозь образовавшуюся в решетке брешь с трудом протискивается человек. Свесив ноги, он встает на узкий карниз, выступающий на тридцатиметровой высоте.

Прижавшись телом к стене, он делает шаг влево, освобождая место для своего товарища. Тот протискивается следом и тоже становится на карниз. Они трогают друг друга руками, словно проверяя, все ли в порядке. Потом начинают медленно передвигаться по карнизу, цепляясь пальцами за чуть заметные выступы штукатурки. Один неверный шаг и…

Проделав так метров сорок, они добираются до угла дома, переводят дух, затем следуют дальше. Еще через полсотни метров они останавливаются у какой-то хорошо знакомой им точки. Тот, кто шел впереди, достает из-под рубашки самодельную веревку, изготовленную из связанных друг с другом простынь и полотенец.

С помощью этого традиционного приспособления, воспетого еще Дюма и Стендалем, оба беглеца спускаются на крышу соседнего дома, примыкающего к зданию тюрьмы. Проходят по крыше, спрыгивают с трехметровой высоты на крышу еще одного дома. Затем спускаются по водосточной трубе во двор небольшого домика, переводят дух и., видят, как дверь, Ведущая на веранду, открывается. Из дома, зевая, выходит тщедушный человек в белой рубахе и потертых шортах. Все пропало?

Нет. Один из беглецов спокойно лезет в карман, достает удостоверение, на котором крупными красными буквами отпечатано слово «полиция» и говорит, поигрывая удостоверением:

— Эй, ты! А ну иди сюда.

Человек робко подходит к двум странным людям, оказавшимся в его саду в половине третьего утра. Еще темно, и воздух довольно прохладен. Человек поеживается, не зная, что и думать.

— Мы из полиции, — говорит ему один из незванных гостей и тычет в нос удостоверение. — Только что отсюда, — он показывает пальцем себе за спину, где стоит тюрьма ДОПС, — сбежали двое государственных преступников. Они не проходили здесь?

— Нет, нет, сеньоры, — уверяет человек в шортах. — Я ничего не видел.

— И дома у тебя никого нет?

— Конечно, конечно. Вы можете посмотреть…

Он пятится задом, теряет шлепанец и босой ногой распахивает дверь, приглашая их войти.

— Ну ладно, — говорит тот, с удостоверением. — Мы тебе верим. Иди выпусти нас на улицу.

Подобострастно наклонив голову, человек в шортах семенит к воротам, вытаскивает металлический брус и распахивает створку, за которой бледнеет асфальт улицы Инвалидов.

Его ночные гости подходят к воротам, останавливаются, выглядывают. Слева, метрах в тридцати от них, стоит солдат с автоматом. Он уже слышал звук отпираемого засова и вопросительно смотрит в их сторону.

Они не пугаются, ибо знают, что он стоит здесь. В этом квартале, рядом с тюрьмой ДОПС, солдаты натыканы через каждые сто метров.

— А ну иди спроси у него, не видел ли он тут двух подозрительных людей? — говорит жильцу тот, что показывал удостоверение.

Человек в шортах семенит к солдату:

— Эти двое из полиции. Ищут кого-то, говорят — сбежал из тюрьмы этой ночью. Спрашивают, не проходил ли здесь кто-нибудь за последние полчаса.

— Нет, никого, — отвечает солдат и лезет в карман за сигаретами.

— Нет, никто не проходил, — запыхавшись, повторяет человек, вернувшись к воротам.

— Ну ладно* — говорит ему строго все тот же, с удостоверением. — Если что услышишь, немедленно кричи солдату.

Они выходят из ворот, поворачивают направо и быстрым шагом, почти бегом, идут к перекрестку улиц Инвалидов с улицей Сената;

Человечек в белой рубашке и шортах начинает закрывать створку ворот и слышит удаляющийся голос одного из них:

— Но где же машина, черт побери! Где машина?

Он снова смотрит им вслед и только тут замечает, что они оба босые.

«Полицейские босиком?» — мелькает у него в голове, и он, словно ужаленный еще не понятным страхом, бежит к солдату, раскуривающему сигарету.

Те двое еще не скрылись за углом, еще не поздно их окликнуть, но в этот драматический момент я позволю себе прервать повествование и, пообещав продолжить его, возвращаюсь к «Эскадрону смерти»…

Вы, очевидно, не забыли о том, что прокурор Элио Бикудо приступил к расследованию нескольких наиболее тяжких преступлений. И хотя Международная комиссия юристов, протестуя против самосудов «Эскадрона», обратила внимание мировой общественности на политический характер этойпреступной организации, Бикудо ограничивает круг своих поисков исключительно уголовными делами.

Он не пытается расследовать, например, убийство Сальвадоро Толезано, председателя профсоюза банковских служащих Сан-Паулу, задушенного в окрестностях городка Сорокаба в январе 1970 года. Его не интересует таинственное убийство руководителя профсоюза металлургов штата Сан-Паулу Олава Хансена, который был арестован неизвестными лицами в военных мундирах на спортивном рабочем празднике, организованном профсоюзом 1 мая 1970 года с разрешения властей 8 мая его тело со следами страшных пыток было обнаружено в окрестностях города. Бикудо не интересует судьба бывшего депутата бразильского парламента Рубенса Пайва, арестованного 20 января 1971 года в своем собственном доме группой армейских офицеров и бесследно исчезнувшего после этого.

Бикудо, повторяем, расследует лишь убийства уголовных преступников. С первых же шагов своей работы он ощущает непонятное сопротивление, чувствует, как какая-то невидимая, но властная рука оберегает обвиняемых им полицейских. Доказав, например, причастность Сержо Флери к нескольким убийствам, он не может добиться его ареста: этот полицейский комиссар по-прежнему, руководит своей бригадой и активно участвует в очередной военно-полицейской кампании, известной как «Операция Бандейрантес» Она проводилась в октябре 1970 года в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро и явилась одной из самых массовых и крупных облав в истории страны: 30 тысяч солдат и полицейских в течение нескольких дней ловили «подрывных элементов» посредством повальных обысков, массовых арестов.

И все же настойчивость Элио Бикудо начинает приносить результаты. На скамью подсудимых отправляются первые «жертвы»

И хотя, как и в деле с нищими в Рио, это всего лишь жалкие «стрелочники» — низшие полицейские чины, чье участие в пытках и убийствах уголовников доказано почти бесспорно, все же «дело об «Эскадроне смерти» сдвигается с мертвой точки: в январе 1971 года двух полицейских осуждают на 65 лет тюрьмы за совершенное в апреле 1969 года беспричинное убийство двух молодых людей. Вскоре Бикудо направляет в канцелярию министерства юстиции материалы о связи группы полицейских с торговцами наркотиками.

Эти успехи, как ни странно, осложняют положение прокурора. Если сначала никто не верил, что он сможет чего-то добиться, то теперь бандиты почувствовали, что запахло жареным. На квартире Бикудо раздаются анонимные телефонные звонки с угрозами: «Если не прекратишь следствие, сам станешь «окороком». Теперь Бикудо не расстается с пистолетом и ходит в сопровождении телохранителя. У его дома постоянно дежурит полицейская машина. Впрочем, нам, репортерам, пытающимся интервьюировать его, Бикудо сухо отвечает, что не верит в заговор против себя и не считает, что его жизни угрожает опасность. Этот маленький педантичный человек продолжает свое дело, хотя как по команде несколько весьма влиятельных полицейских чинов вновь выражают сомнения в том, что он сможет добиться успеха.

Бикудо запрашивает новые ордера на арест, но получает отказ со ссылкой на необоснованность и слабость предъявленных им улик. А там, где прокуратура штата вынуждена признать улики обоснованными, она тоже отказывает в разрешении на арест, реагируя поразительным по цинизму заключением: «Поскольку речь идет о государственных служащих, они могут давать объяснения Бикудо, не прерывая своей служебной деятельности…»

Флери и его сообщники многозначительно намекают на «неосмотрительность» Бикудо. Неожиданно в газетах Сан-Паулу появляются статьи, ставящие под сомнение его репутацию. Речь в них идет о работе Бикудо в одной из государственных фирм несколько лет назад, о казенных суммах. В статьях нет никаких доказательств, они полны недомолвок и многоточий, намеков и вопросов, на которые никто не дает ответа. В одной из газет появляется сообщение о том, что Бикудо связан с подрывными элементами. Тут же, правда, выясняется, что прокурор является другом не коммуниста, а бывшего депутата парламента, лишенного политических прав.

Бикудо чувствует, что за ним следят. Однажды, придя утром на работу, он обнаруживает, что его столы ночью были обысканы. Исчезли кое-какие бумаги.

28 июня 1971 года один из полицейских сообщает Бикудо о подслушанном им разговоре трех своих коллег (комиссаров полиции и двух следователей), в котором излагался план убийства прокурора в ближайшие дни: Бикудо попадает по дороге, домой в автомобильную катастрофу, после чего его «мерседес» будет прошит несколькими пулеметными очередями. Одним из участников покушения явится — помните досье Кловиса и его просьбу запомнить э то имя?! — Адемар Аугусто де Оливейра — Фининьо, который пока что сидит в специальном камере ДОПС, но которому друзья уже готовят побег. После убийства Бикудо Фининьо должен будет эмигрировать в одну из соседних стран. Паспорт для него уже приготовлен.

Обо всем этом Бикудо докладывает начальству и просит принять меры. Меры принимаются: 29 июня у прокурора исчезает единственный охранник, а спустя некоторое время кто-то из вышестоящих чинов извещает Бикудо, что неявка охран* ника мотивирована «мерами общего характера» по сокращению организационно-штатных расходов. Через несколько часов в кабинете прокурора звонит телефон, и взволнованный голос его друга — судьи Нельсона Фонсеки сообщает о том, что из специальной камеры ДОПС только что бежал… Фининьо.

Уже через несколько минут приемная перед кабинетом Бикудо до отказа набита репортерами. Секретарша с красными пятнами на щеках пытается объяснить нам, что прокурор «к сожалению, не имеет возможности принять сейчас уважаемых представителей прессы». Мы кричим, что не уйдем отсюда, пока'он не уделит нам хотя бы пяти минут. Какой-то чиновник грозит вызвать полицию. Суматоха завершается появлением в дверях маленького Бикудо. Вспыхивают блицы. Вопросы градом обрушиваются на прокурора.

— Кто помог бежать Фининьо?

— Какие меры приняты для его поимки?

— Кто сообщил о заговоре?

— Известны ли имена сообщников Фининьо, которые готовили вместе с ним покушение на вас?

Последний вопрос, когда прокурор уже поворачивался, чтобы уйти, выкрикиваю я:

— Ну а теперь, сеньор Бикудо, вы признаете, что вашей жизни угрожает опасность?

Он на мгновение задерживается, достает из кармана отутюженный носовой платок, вытирает пот со лба, кладет платок в карман и говорит:

— Да, признаю.

И уходит…

События, как видим, развертываются по всем правилам хорошо закрученного детективного фильма, с учетом всех законов жанра и с одной только разницей: все это было не в кино, а в жизни. И на карту была поставлена не судьба лихого кинематографического детектива, а трудная жизнь вполне конкретного человека, страдающего одышкой, отца четырех дочерей, идеалиста-правдоискателя, решившего доказать, что он не даром ест государственный хлеб.

Не буду испытывать терпение читателя и продолжать изложение подробностей отчаянной и безнадежной борьбы этого Дон-Кихота с ветряными мельницами безликой полицейской машины. Сразу же сообщу о развязке.

Нет, Бикудо не убили. В августе 1971 года «бразильский Дон-Кихот» был без объяснения причин отстранен от работы.

Так мудро и просто решили власти проблему «этого беспокойного Бикудо», избавив себя от необходимости выслушивать его нудные доклады, его жалобы и требования. Заодно были сэкономлены расходы по охране прокурора. И самое главное, репутацию страны оградили от неприятных и компрометирующих разоблачений.

На этом фактически заканчивается недолгая история поисков «Эскадрона» в Сан-Паулу, но не заканчивается наша повесть.

За несколько недель до отстранения Элио Бикудо, который, напоминаем, работал в Сан-Паулу, в Рио-де-Жанейро открывается еще один следственный процесс по делу об «Эскадроне» Его ведет следователь Силвейра Лобо, высокий полный мужчина средних лет, имеющий за плечами богатый опыт расследования самых неразрешимых и загадочных убийств. Силвейра Лобо поначалу не слишком верит в «Эскадрон». На своей первой пресс-конференции он сообщает нам, репортерам, что, по его мнению, трупы с пометками «Э. М.» являются делом рук соперничающих между собой банд преступников, пытающихся запутать следы и бросить тень на полицию. А что касается существования «Эскадрона», как организованного в недрах полиции «синдиката смерти», то это попросту «противоречит бразильскому национальному духу».

Я думаю, эту точку зрения не разделял земляк следователя некий Жорже Антуньес Перейра, куда менее подкованный в абстрактных вопросах национальной психологии, но куда более знакомый с некоторыми ее конкретными проявлениями… На глазах у Жорже трое полицейских забили до смерти его жену, портниху Терезу. Нам с Кловисом удалось прочитать протокол его допроса в комиссариате. Жорже рассказал, что бандиты в полицейских мундирах ворвались ночью в его убогий барак в фавеле, подняли Жорже и Терезу с постелей, втолкнули в полицейскую радиопатрульную машину и повезли куда-то.

Прямо в машине, на ходу полицейские убили Терезу. Почему? Да потому, что она оказалась случайной свидетельницей убийства полицейскими одного из жителей своей фавелы. Неудобную свидетельницу нужно было «убрать». И ее «убрали» на глазах у мужа. Сам Жорже спасся чудом: связанными за спиной руками ему удалось открыть потихоньку замок, запиравший дверцу «черного ворона». И когда, перешагнув бездыханное тело Терезы, трое полицейских двинулись к нему, Жорже выбросился наружу. По счастью, машина в этот момент проходила по краю заросшего кустарником и лесом обрыва. Туда и вылетел Жорже на вираже.

Была темная ночь. Взвизгнув разгневанно тормозами, полицейская машина встала. Жорже искали, но не нашли. И он стал первым свидетелем, который помог Силвейре Лобо избавиться от своих заблуждений насчет «Эскадрона»

Вторым оказался некий Нельсон Флоренсио — внештатный полицейский осведомитель. Один из тех, кого детективы и полицейские инспектора за небольшую плату засылают в качестве своих агентов в воровские шайки, подпольные игорные дома и организации контрабандистов.

Магриньо — этот мальчишка уже приобрел кое-какие профессиональные навыки! — раздобыл копию его показаний, получив ее у дежурного писаря за блок американских сигарет «Филипп Моррис». Флоренсио рассказал под присягой, как однажды участвовал в обычном патрульном объезде одного из кварталов Рио. Вместе с ним в радиопатрульной машине находилось двое полицейских, Арлиндо Домингос да Крус и Силвио Карнейро, известный среди своих коллег под кличкой Силвиньо. (Бразильские полицейские любят именовать себя кличками, и это всегда озадачивает читателей газетной уголовной хроники: клички полицейских и уголовников часто совпадали, и нужно уметь ориентироваться в этом мире Лошадиных Морд, Огненных Пистолетов и Длинных Ножей).

Возвращаясь в участок после окончания дежурства, Силвиньо и Домингос увидели идущую по шоссе молодую пару. Силвиньо остановил около них машину и схватил девушку за руку. Парень попытался защитить ее и был застрелен. Девушку втащили в машину, изнасиловали по очереди, а затем, проехав километр-полтора, выкинули из машины.

После этого Силвиньо и Домингос затеяли долгий спор, пытаясь выяснить, каким номером в перечне их жертв должен значиться только что застреленный юноша: сорок первым или сороковым?

«Они ругались так яростно, что Силвиньо перестал следить за дорогой и на полном ходу задавил какого-то старика, пытавшегося перейти улицу, — рассказывал Нильсон Флоренсио. — Этот убогий старик примирил их, они развеселились и, решив присвоить ему сорок второй номер, вернулись в делегасию»

Кстати, писарь оказался, видимо, не дурак и продал копии этих показаний не только Магриньо: через пару дней они появились на страницах журналов «Вежа», и Магриньо горько жалел о своих сигаретах.

Силвейра Лобо, получив распоряжение начальства заняться «Эскадроном», увидел, что его ждет непочатый край работы: несколько сот дел о неразгаданных убийствах в течение десяти с лишним лет пылились в архивах, дожидаясь своего часа. Прокурор решил начать с наиболее простого и самого свежего дела: с обвинения, выдвинутого Нильсоном Флоренсио против Силвиньо и Домингоса. Показания осведомителя подтвердились данными экспертизы и материалами допросов других свидетелей. Дело начало продвигаться непривычно быстрыми для бразильской юстиции темпами.

Уже через несколько дней после своего запроса Силвейра Лобо добился разрешения на арест Силвиньо и Домингоса. Тут же они были водворены за решетку. Взволнованно засуетились, предвидя сенсацию, репортеры уголовной хроники. Газеты покрылись ликующими «шапками»: «Карающий меч правосудия угрожает «Эскадрону», «Немезида проснулась», «Пробил час правосудия!»

Слушание дела было назначено на 12 июля 1971 года в 1-м трибунале присяжных Рио-де-Жанейро. На предстоящем процессе аккредитовались корреспонденты газет, радио и телевидения Рио-де-Жанейро. Прибыли спецкоры из Сан-Паулу и других городов страны. И даже за границей узнали о том, что «час возмездия пробил»: информацию на эти темы отпускали из Рио-де-Жанейро телетайпы агентств БПИ, Рейтер и Франс Пресс.

К сожалению, неожиданно заболел Кловис. Его положили в больницу, и он страшно сожалел, что за ходом процесса ему придется следить по телевидению. А Магриньо распирала гордость: его назначили вместо Кловиса шефом бригады, освещающей процесс. Впервые он получил, возможность отличиться самостоятельно, без отеческой опеки Кловиса.

Слушание дела было назначено, повторяем, на 12 июля 1971 года, на десять часов утра.

А за восемь часов до этого произошел эпизод, описанием которого я начал эту главу.

Позволю себе теперь дописать его.

…Когда растерянный человек в серых шортах услышал слова Силвиньо: «Но где же машина, черт побери? Где машина?» — и заметил, что оба его ночных гостя босы, он бросился к часовому, который все еще раскуривал сигарету недалеко от' ворот:

— Смотрите, они босые! Ведь это и есть сбежавшие преступники!

Солдат спокойно поглядел вдогонку исчезнувшей за углом паре босоногих людей и махнул рукой:

— Иди спать, старик. Если бы кто-то сбежал, давно дали бы сирену…

Обуреваемый сомнениями старик, ворча что-то себе под нос, закрыл ворота, шаркая стоптанными шлепанцами, взобрался на веранду и вошел в дом, закрыв покрепче дверь. Все затихло. Спустя еще полторы минуты, когда он ложился в постель, за окном раздался оглушительный рев сирены: охрана тюрьмы ДОПС извещалась о побеге…

Вот, собственно, и вся история поисков «Эскадрона». Можно, конечно, дополнить ее некоторыми новыми деталями. Рассказать о том, как жаловался Силвейра Лобо, когда мы требовали объяснений: «Побег стал возможен только потому, что им помогала охрана и кое-кто еще…» Как оказались безуспешными попытки выяснить, кто передал Силвиньо в камеру пилу для распиливания решетки, почему у него не было отобрано при аресте полицейское удостоверение и кто задержал подачу сигнала тревоги до того момента, когда беглецы уже были вне опасности. Можно было бы рассказать о фиаско, которое потерпел в своем следующем деле, тоже казавшемся поначалу очень легким: об убийстве портнихи Терезы — жены Жорже Антуньеса, о котором я рассказал выше. Один из ее убийц, опознанный мужем Терезы, ускользнул из той же тюрьмы ДОПС в январе 1972 года.

Можно было бы рассказать о многих иных эпизодах бесславной войны немощной, юстиции против неуловимого «Эскадрона». Но стоит ли делать это? Думается мне, что правильнее всего будет поставить меланхолическое многоточие в конце этого — увы, неоконченного! — повествования и вновь вспомнить трезвое предупреждение Фернандеса, которым оно было начато: «Если на вас напали грабители, ни в коем случае не кричите: вы рискуете привлечь внимание полиции».

(А. Сантос. Эскадрон смерти //Вокруг света. — 1972. — № 9.)

ДЕЛО ПАРАСАР

Скандально знаменитое «дело ПАРАСАР» всколыхнуло общественное мнение Бразилии осенью 1968 года.

В том году внутренняя ситуация в стране крайне обострилась. В Рио и других городах прошли манифестации, требовавшие восстановления демократических свобод, забастовали студенты, оживилась парламентская оппозиция, подняли голову, казалось бы, задавленные железным контролем правительственных наместников профсоюзы. В качестве одного из орудий подавления этих выступлений военные власти решили использовать ПАРАСАР — специальное подразделение бразильской военной авиации, предназначенное для… спасения человечества и оказания помощи терпящим бедствие. На подразделение, призванное выполнять столь гуманную миссию, возлагалась задача участвовать в подавлении демонстраций. Солдаты ПАРАСАР, переодетые в штатское, должны были смешиваться с колоннами демонстрантов, выявлять и запоминать «зачинщиков», чтобы затем ликвидировать их…

Если демонстрация протекала спокойно, «парасаровцы» были обязаны провоцировать беспорядки: громить витрины магазинов, швырять камни в полицию, которую, таким образом, получала предлог для активных действий по наведению порядка. Гориллы из министерства военно-воздушных сил дошли до того, что решили сбрасывать свои жертвы с самолетов ПАРАСАР в океан…

Все эти идеи родились в разгоряченном мозгу Жоао Пауло Бурнье, шефа «Информационного центра военно-морских сил» (СЕНИМАР). Бравый офицер не учел, однако, что далеко не все из его коллег и подчиненных являются сторонниками столь радикальных мер. Одним из высших чиновников министерства, бригадейро Итамар Роша, которому ПАРАСАР был подчинен, узнав об этих планах, попытался воспрепятствовать использованию своих подчиненных в столь необычной роли. Разгорелся скандал.

Три дня мы атаковали пресс-атташе министерства ВВС, пытаясь получить какие-то сведения о развязке этой истории. Потом получили лаконичное уведомление: «за разглашение служебной тайны» Итамар Роша изгнан из рядов бразильских ВВС. А автор плана Жбао Пауло Бурнье, продемонстрировавший столь незаурядный ум и столь беспредельную готовность служить родине, получил повышение — должность командующего авиацией одного из округов.

Кроме официальных органов репрессий, в стране было создано и немало добровольческих отрядов. Среди них — ККК («Команда охоты за коммунистами»), МАК («Антикоммунистическое движение») и другие. Своих контактов с полицией они не скрывают. Так, руководителем «Команды охотников за коммунистами» является официальный агент уже упоминавшегося нами «Департамента по охране политического и общественного порядка» (ДОПС) Рауль Ногейра Лима, по кличке Карека. По этому поводу один из шефов сан-паульского департамента ДОПС сделал журналистам следующее заявление, которое я не могу отказать себе в удовольствии привести дословно и полностью: «Я признаю, что один из наших агентов, известный как Рауль Карека, является одним из лидеров ККК. Однако я не могу осудить его за то, что он доступными ему способами защищает демократию…»

Комиссаром этого же департамента ДОПС является Сержио Флери, один из главарей «Эскадрона смерти». Этот неандерталец, по недоразумению появившийся на свет в XX веке, заслуживает более подробного описания.

В 1969 году он со своими подчиненными принимает активное участие в организации репрессий последовавших за похищением группой террористов посла США Чарльза Элбрика. Когда бразильское правительство, уступая требованию террористов, отпускает из Бразилии группу политических заключенных, а похитители освобождают посла, в стране начинается беспрецедентный разгул террора. Вводится смертная казнь. Тысячи людей бросают в тюрьмы. Облавы, обыски, репрессии приобретают повальный характер.

Активнейшим участником этих операций становится бригада Сержио Флери, Он собственноручно пытает арестованных. Громадную славу приносит ему убийство Карлоса Маригеллы — руководителя одной из оппозиционных организаций боровшихся против диктатуры.

Маригеллу предал один из сообщников. На маленькой улочке, где Маригелла должен был встретится со связным, была организована засада. Переодетые в штатское полицейские буквально наводнили окрестности. Одна группа под видом рабочих разгружала стройматериалы. На скамейках сидели фальшивые пары влюбленных, где роли дам играли полицейские чиновницы. В автомашине, стоявшей против «фольксвагена» к которому должен был подойти Маригелла, сидел, обнимая свою «даму сердца», сам Сержио Флери. Он первым и выстрелил в упор в Маригеллу. В течение нескольких секунд все было кончено…

Убийство Маригеллы выдвинуло Флери в ряды наиболее прославленных борцов против «врагов нации». Его оплывшая физиономия с глубокими залысинами и длинными кучерявыми баками не сходит со страниц газет и журналов. Не мудрено, что настойчивые попытки прокурора Бикудо посадить Флери на скамью подсудимых расцениваются в салонах аристократического «Кантри-клуба» и в комментариях репортеров светской хроники как покушение на незапятнанную честь любимца нации и одного из ее самых выдающихся сынов.

(А. Сантос. Эскадрон смерти //Вокруг света. — 1972. — № 9.)

ИТАЛИЯ

СЛУЖБА «ДОСЬЕ»

В 1959 году было основано агентство печати Монтечиторио, в структуре которого с 1 января 1964 года начала работать «служба досье». Согласно циркуляру ее главы, Анджело Маннони, она была «техническим аппаратом для оказания помощи ежедневным и прочим периодическим изданиям, пресс-центрам, частным и общественным предприятиям в получении информации о политически активном населении за период с 1935 года по настоящий день». И чтобы не возникало дальнейших вопросов, автор циркуляра добавляет: «На каждого итальянского политического деятеля любого уровня заведено наиболее полное досье, в котором представлена вся официальная и неофициальная информация, имеющая к нему отношение».

В своей штаб-квартире на улице Панеттериа, 36, агентство взяло «под колпак» политическую сферу жизни страны, наладив сбор и обмен информацией, в которые втянулись многие депутаты парламента и сенаторы, участвующие в политических междоусобицах. Но не только парламентарии черпали из «информационного кладезя» агентства: среди его клиентов находился и генерал разведывательной службы вооруженных сил Де Лоренцо. Это подтверждает фотокопия письма, появившаяся в феврале 1968 года на страницах еженедельника «АБЦ». «Дорогой генерал, прилагаю к настоящему письму 32 биографии, относящиеся к разделу «Итальянская социал-демократическая партия». Материал о коммунистах будет готов в течение месяца… напоминаю Вам, что расходы за проделанную работу могут быть включены в членский взнос Службы, что же касается двух фотокопий документов, полученных от известного лица, то они должны быть оплачены отдельно». Эти несколько строк дают довольно ясную картину взаимоотношений генерала и агентства. Особенно красноречивы слова о «членском взносе». Что еще показательно, так это дата письма — 12 июля 1964 года: именно в это время полным ходом шла подготовка плана «Соло».

СИФАР (разведывательная служба вооруженных сил) практически подрядила агентство Дель’Амико на создание солидной доли из тех 34 тысяч незаконных досье, ставших позже предметом специального парламентского расследования. В этом свете понятен ужас, который наводило это агентство на политиков между 1964 и 1969 годами: нередки случаи, когда в результате его «деятельности» рушились политические карьеры.

В 1969 году Дель’Амико выступил с инициативой создания Национальной ассоциации агентств печати, которая объединила 80 из 400 действующих в Италии агентств. Президентом стал Даниель Каметти Аспри, владевший в то время девятью небольшими агентствами. Вступая в должность, он сказал со всей откровенностью: «Тут слишком абстрактно трактуются функции журналиста агентства печати. Одни утверждают, что он — артист, другие называют его мастеровым. Для меня же он не кто иной, как торговец информацией». Вице-президентом, разумеется, стал Ландо Дель’Амико.

Некоторое время спустя он будет вызван в суд для дачи разъяснений в связи со следствием по делу о взрыве на площади Фонтана. Причиной вызова окажется письмо, направленное им зятю нефтепромышленника Монти, Бруно Риффезеру, в котором он писал: «Я передал, как было договорено, 18 500 000 лир… Поскольку деньги были взяты из бюджета Монтечиторио, я должен буду возместить эту сумму путем обычной процедуры перевода в конце месяца со счета «Эридании»… Я выслал в Болонью сведения для депутата Прети… К сожалению, они недостаточно полны, однако точны». Письмо датировано 18 сентября 1969 года. При обыске, проведенном миланскими судьями, обнаружилось, что на счет «Эридании» 30 сентября поступил вклад в сумме 18 432 000 лир. Между 1972 и 1975 годами Дель’Амико несколько раз менял свои показания, относящиеся к этому письму: то настаивал на том, что никогда не писал его, то подтверждал его достоверность, то вновь отрицал свое авторство, что и привело к его аресту.

По окончании следствия главный прокурор Алессандрини высказал подозрение, что письмо Дель’Амико является фальшивкой, состряпанной теми, кто мог быть заинтересован приписать Раути несуществующие преступные связи с целью отвлечь внимание от действительно существующих групп, в недрах которых действовал Раути». Произнося заключительную речь, судья Д’Амброзио сказал еще более конкретно: «…Любое следствие, направленное на выяснение, пр чьему поручению Дель’Амико подписал это письмо-фальшивку, вылилось бы в выяснение, кто стоял за спиной Раути в террористической деятельности, проводившейся его группой в 1969 году».

С 1974 года Дель’Амико отходит в тень. Его имя вновь всплывает в ноябре 1979 года в связи с арестом за участие в гигантской афере, нанесшей огромный ущерб «Банко ди Наполи». Банда мошенников похитила из банка сотни миллиардов лир, использовав для этого сложную электронную систему, подключившую частный терминал к компьютеру в штаб-квартире банка. Скандал разразился огромный, но быстро выдохся: так и осталось тайной, какая же сумма была похищена столь изобретательно.

В следующем году Дель’Амико возвращается к своей обычной деятельности: открывает агентство печати «Республика», не имеющее, разумеется, ничего общего с одноименной ежедневной газетой. Уже сама цена его годовой подписки — 1 200 000 лир — красноречиво демонстрировала, на какой контингент читателей ориентировалось агентство. Что касается, его политической окраски, то она была явно демохристианской, что означало конец так долго длившегося союза Дель’Амико с социал-демократами.

Начиная с октября 1981 года агентство «Республика» — в авангарде фронтального наступления на начальника спецслужбы вооруженных сил (СИСМИ) генерала Лугарези. 3 ноября агентство «проговорилось» о предстоящем обыске сотрудниками службы квартиры специалиста по торговому праву Джанни Кьерегато, друга депутата Пикколи. Это была явная провокация, тем не менее началась кампания по диффамации (от лат. diffamo — порочу, распространение компрометирующих слухов) генерала, длившаяся почти два месяца. Первым органом массовой информации, подхватившим это известие, явился еженедельник «Тутторома» издание, отражавшее позиции группы депутатов-демохристиан. Тезис, который муссировали и агентство, и еженедельник, состоял в том, что СИСМИ затеяла операцию в квартире юриста с целью завладеть личными бумагами депутата Пикколи.

Операция эта, как вытекало из реплики агентства, была сорвана лишь благодаря заблаговременно опубликованному известию о предстоящем «налете». За этим следовал вывод, подхваченный другими органами печати: под руководством. Лугарези СИСМИ вернулась к противозаконной практике, характерной для службы в прошлые годы.

При этом агентство «Республика» и «Тутторома» сделали поворот на 180 градусов по отношению к занимаемой прежде позиции. Если до этого они выступали сторонниками слияния всех спецслужб под эгидой СИСМИ, постоянно и остро критикуя за «некомпетентность» сотрудников армейской спецслужбы (СИСДЭ), то теперь «неожиданно» они превратились в активных заступников СИСДЭ, превознося ее эффективность, в то время, как, по их словам, СИСМИ оказалась в глубоком кризисе.

Дело кончилось тем, что Ландо Дель-Амико был арестован 13 декабря 1981 года по обвинению в клевете на полковника Мезину, которого агентство называло непосредственным организатором предполагаемого «налета» на квартиру Кьерегато. Это был энный по счету арест Дель’Амико, чувствовавшего себя в таких обстоятельствах как рыба в воде: уже за много месяцев до этого ответственным директором агентства «Республика» стал его сын У го.

(Д. Де Лутиис. История итальянских секретных служб. — М., 1989.)

ГРУППА «ПАЛАДИН»

«Риск — не проблема для нас. Группа «Паладин» выполняет наши приказания на национальном и международном уровнях, включая зоны, Лежащие за «железными» и «бамбуковыми» занавесами. Полная секретность гарантируется. Находящиеся в нашем распоряжении великолепные специалисты готовы отправиться куда угодно для выполнения наших приказов. Обращаться по адресу: группа «Паладин», Доктор Г. X. Шуберт, «Панорама», Албуферете, Аликанте, Испания». Такое платное объявление несколько раз между 1972 и 1974 годами появлялось на страницах «Генерал трибюн», выходящей в Париже на английском языке.

Группа «Паладин», так непринужденно рекламирующая собственный «искушенный опыт» в делах, поданных лишь намеком, являлась' детищем «черного интернационала», возникшего в 1945 году для обеспечения надежных маршрутов для бегства нацистских преступников и комфортабельные убежища, где они могли бы укрыться от ответа за содеянное. Источником финансирования «интернационала» служили богатства, награбленные третьим рейхом и предусмотрительно хорошо запрятанные в 1944 году. Основатель группы «Паладин» Герхард Хермут фон Шуберт был среди самых усердных учеников Геббельса. В дни краха гитлеризма он бежал в Аргентину, где несколько лет жил, пользуясь особым расположением Перона. — Здесь же сдружился с Иоханнесом фон Леерсом, еще одним высокопоставленным нацистским чиновником. Позже, когда режим Перона был свергнут, оба бежали на Ближний Восток, предложив свои услуги некоторым арабским правительствам.

В 1971 году фон Шуберт взялся за задуманное: собрал вокруг себя большое количество бывших нацистов, беспринципных и готовых за деньги взяться за любое поручение. Затем он перебирается в Испанию, в Аликанте, основывает здесь штаб-квартиру своей организации и отсюда начинает плести по всему миру агентурную сеть. Нет никаких сомнений: чтобы подобная организация имела возможность действовать, необходима по меньшей мере терпимость к ней со стороны правительств стран, где существовали ее филиалы. Как станет известно позже, «Паладин» пользовался протекцией ряда правительств, заключивших с группой тайные соглашения.

«Независимая позиция агентства превратила его в идеальный инструмент для проведения самых грязных операций, собственное участие в которых могло бы скомпрометировать правительства», — так высказался по поводу «Паладина» Луис Мануэль Гонсалес-Мата («Лье до» — Лебедь) — бывший агент испанских спецслужб, сообщавший еженедельнику «Эуропео» много интересного об агентстве и его тайных делах, совершенных в Италии в 70-е годы. Одним из них был террористический акт в аэропорту Фьюмичино 17 декабря 1973 года. В тот день, в 12.40, вооруженная группа из семи человек поднялась на борт «Боинга-707» компании «Панам», вылетавшего в Бейрут с 59 пассажирами и 9 членами экипажа, бросила в салон две бомбы и скрылась. В результате погибло 30 человек. Еще одна группа из 5 человек, убив служащего таможни, преградившего ей путь, ворвалась в самолет компании «Люфтганза», прихватив в качестве заложников 6 агентов национальной безопасности служащего аэропорта, которого позже убили в Афинах, где самолет совершил первую посадку. В конце концов террористы сдались властям Кувейта. Оба акта были совершены, несмотря на неоднократные предупреждения об их подготовке, полученные секретными службами накануне.

Газеты тотчас же подняли шум: «Эуропео» опубликовал ряд доказательств, что израильские секретные службы заранее предупредили СИД о возможном нападении на аэропорт; в свою очередь «Эпока» привела свидетельство офицера спецслужбы ВВС, у которого во время нападения погиб брат, рассказавшего, что в начале декабря сама СИД предупредила министерство внутренних дел, а также министерство обороны о возможных террористических актах в аэропорту Леонардо да Винчи.

Спустя несколько месяцев, 22 августа, скандал вспыхнул с новой силой: генерал Малетти в одной из бесед с журналистами заявил: «За три для до нападения на Фьюмичино, осмыслив данные, полученные из различных дел, сделали вывод о том, что такое может случиться». Это заявление произвело сенсацию. На следующий день министр внутренних дел Тавиани ответил пространным коммюнике, суть которого сводилась к тому, что в предупреждении СИД указывались совсем иные цели нападений, а о Фьюмичино не было и речи. По этому поводу судья Сика, выяснявший в то время международные связи итальянского терроризма, потребовал как от СИД, так и от министра внутренних дел соответствующие документы. Тавиани тотчас же прислал копии рапорта СИД от 14 декабря 1973 года и информации, присланной израильскими коллегами вечером 13 декабря.

Сведения эти, по утверждению министра, были слишком неопределенными, чтобы принимать какие-либо срочные меры: речь в них шла о том, что какие-то три человека покинули Канарские острова с целью совершить террористический акт против одного из самолетов «Эль Ал».

Через несколько дней свою документацию представила на судье и СИД. Одна полагала, что ее содержание было достаточно серьезным, чтобы привести в состояние боевой готовности специальные войска охраны.

Как бы там. ни было, ясно одно: секретные службы были хорошо осведомлены о предстоящей акции. «Эуропео» опубликовал документ, переданный ему Луисом Гонсалес-Матой, в котором рассказывалось о целой серии телефонных переговоров между Испанией и римской компанией электронного оборудования, считавшейся итальянским отделением «Паладина».

Из документа следовало, что СИД была проинформирована, помимо израильских, испанскими секретными службами, но этих сведений в министерство внутренних дел не передала. В частности «Эуропео» рассказал, что Генеральная дирекция безопасности (ГДБ) 16 декабря направила в Рим магнитофонную кассету с записью телефонного разговора, происшедшего днем раньше, между неким сеньором Кадиром и неизвестным. лицом из «фирмы электронного оборудования».

В ходе разговора испанский собеседник сообщил своему «визави» следующее: «Мы рассчитываем вылететь 17 числа, но не все вместе, так как не удалось купить билеты на всех… Встретимся в транзитном зале… в условленном месте».

В сопроводительной бумаге к кассете ГДБ содержалось множество подробностей, относившихся к беседовавшим: оба были хорошо известны испанской полиции. «Особенно опасным» был назван человек из Рима, которого просил к телефону Кадир. Речь шла о неком Абу Саббе. ГД Б сообщала СИД, что Абу Асмарон Саббе числится в списках наиболее опасных террористов, он замешан в кровавых событиях сентября 1972 года в Мюнхене.

Информация была достаточно подобрана, но СИД не отреагировала. Больше того, в те же самые часы, когда лилась кровь во Фьюмичино, во Дворце правосудия несколько судей под сильным нажимом секретных служб и политических властей приняли решение об освобождении пяти арабских террористов, схваченных несколькими месяцами раньше в Остии с миниатюрной ракетной установкой, нацеленной на взлетную полосу Фьюмйчино.

Скандал вновь вспыхнул в июне 1976 года в результате серии разоблачений, связанных с предполагаемой деятельностью «параллельной» террористической группы, состоящей из сотрудников общественной безопасности и замешанной во взрыве в поезде «Италикус» и кровопролитии во Фьюмичино. Газета «Республика» опубликовала статью, в которой говорилось: «Есть подозрение, что вся эта акция была согласована с соответствующими отделами СИД, руководители которой позволили выйти на свободу пяти террористам и предоставили в их распоряжение военный самолет (возвращаясь из Ливии, самолет с экипажем из семи итальянцев неожиданно рухнул в море). Подозрение появилось после того, как стало известно, что четверо сотрудников общественной безопасности, дежуривших в аэропорту в день налета, были сразу же после него переведены в другие места службы».

Дабы завершить картину, напомним, что, согласно многим свидетельствам, шестеро агентов общественной безопасности, захваченные в качестве заложников, были разоружены без какого-либо сопротивления с их стороны, а в полученных следственной комиссией, руководимой заместителем начальника полиции Ли Донни, показаниях капитана общественной безопасности Луиджи Каччаторе говорилось: «Во время нападения террористов постовой общественной безопасности Кампаниле Антонио, находящийся на террасе западного аэровокзала, мог оказать противодействие нападающим, открыв огонь из автомата, которым был вооружен, однако выстрелил всего два раза».

(Д. Де Лутиис. История итальянских секретных служб. — М., 1989.)

РУМЫНИЯ

СЕКУРИТАТЕ

Следует отметить, что мощная секретная полиция была характерна и для довоенной Румынии. Умерший в 1965 году генеральный секретарь Георгиу-Деж расширил ее функции, превратив Секуритате в инструмент государственного управления. В то же время он привлек в ее ряды старых коммунистов, многие из которых вышли из среды интеллигентов.

После смерти Дежа Чаушеску сполна использовал свой шанс. По мере обострения проблем внутри страны Чаушеску все больше опирался на Секуритате не только как на сторожевого пса режима, но и как на экономическую силу, способную поддержать бюджет. Жизненный опыт Чаушеску сделал его приверженцем «конспиративной теории» исторического развития, и Секуритате успешно подогревала эту параноидальную идею. В глазах простых румын тайная полиция представала всевидящим, всезнающим многоруким монстром, следящим за каждым мигом их жизни. Не нужно, однако, впадать в ошибку, приписывая все зигзаги политики Кондукатора исключительно деятельности Секуритате. Его провалы во внутренней политике лишь потому так долго игнорировались или замалчивались, что на международной арене он обнаружил глубокое понимание расстановки сил. Его мировоззрение было деформированным, отношение к людям крайне презрительным, вера в сталинскую систему незыблемой, но он блистательно эксплуатировал «диссидентский» имидж Румынии, ухитряясь мирно сосуществовать и с арабами, и с израильтянами, обольщать и капиталистов, и новых лидеров третьего мира. И лишь тогда, когда Советский Союз сбросил оковы многолетнего оцепенения, Чаушеску мгновенно и безнадежно устарел.

По мере развития культа личности Чаушеску состав и качество руководства в средних и верхних эшелонах власти претерпевали драматические изменения. В 1968–1971 годах многие уважающие себя политики еще верили, что игра в пестование гениальности Чаушеску стоит свеч. Даже после 1971 года тех, кто не желал больше мириться с удушающей атмосферой низкопоклонства и угодничества — вплоть до ухода в отставку и даже полного разрыва с режимом — было весьма немного. В этом отношении довольно показательна судьба Иона Илиеску. Стартовав с поста первого секретаря румынского комсомола, где он успешно провел операцию по «чистке» студенческой среды,’ за что и удостоился благосклонности Чаушеску, он сделал молниеносную карьеру и стал членом заветного круга приближенных Кондукатора, где и пребывал До осени 1971 года, покуда не осмелился покритиковать некоторые аспекты культурной политики Чаушеску. В это время он был ключевой фигурой ЦК, ответственным за культурные связи. После 1971 года его понизили в должности и подвинули в сторону. Его дальнейшая карьера включала в себя посты районного партсекретаря в Тимишоаре и других округах, а также второстепенные министерские должности (вроде министра водоснабжения). В декабре 1989 года его назначили директором ведущего издательства технической литературы «Эдитура Тзхникэ».

«Политика Чаушеску в отношении диссидентов была довольно тонкой, — считает Эмануэль Валериу. — У нас на этот счет была поговорка: он оставлял всех плавать в аквариуме с золотыми рыбками».

Несколько рыбок, правда, повыловили, но с течением времени «заветный круг» стал превращаться в ревниво и зорко охраняемый заповедник доступный лишь родственникам и подхалимам.

«Социализм в рамках одной семьи», — говаривали румыны.

Помимо Елены Чаушеску ключевые государственные посты занимали два ее зятя, а также племянник. Георге Петреску, Гогу, в ранней юности прозванный «болваном», стал заместителем премьер-министра, Илие Чаушеску, старший брат Николае, — заместителем министра Обороны. Николае-Андруцэ, другой брат, генерал-лейтенантом и ключевой фигурой в министерстве внутренних дел. Несколько родственников стали министрами или членами ЦК. Нику, беспутный младший сын Елены и Николае, возглавлял сначала комсомол, стал членом ЦК, и затем — первым секретарем областного комитета партии в Сибиу и кандидатом в члены священного Исполнительного комитета ЦК.

С каждым годом петля затягивалась все туже. В начале 80-х годов обладателей пишущих машинок обязали зарегистрировать свои «орудия производства» в полиции и получить специальное разрешение на их хранение, иначе машинки конфисковывались без предупреждения и без права возврата. На государственных предприятиях, имевших множительную технику, были введены строжайшие до идиотизма ограничения на ее использование. В отличие от других стран Восточной Европы Румыния не пережила самиздатовского бума. Индивидуальная закупка большого количества писчей бумаги могла запросто обернуться для покупателя доносом продавца магазина в Секуритате, с последующим пристрастным дознанием. Всеобщая запуганность, ужас перед Секуритате обусловили полную покорность населения, под конец переросшего в глубокую апатию. Румыния не явила миру ни своего Сахарова, ни своего Вацлава Гавела, и почти никого из той славной диссидентской гвардии, которая в Польше, Венгрии, Чехословакии и Советском Союзе зажгла и пронесла сквозь темные 60-70-е годы факел духовной и политической свободы. Сказался также и румынский национальный характер, помноженный на специфические особенности режима Чаушеску, в том числе и на атмосферу всеобщей подозрительности и засилье стукачей. Тирания была всеобъемлющей, но победила она минимальными усилиями, во всяком случае в интеллектуальной среде; «исторический» разрыв между интеллектуальной верхушкой и остальным населением существенно облегчил задачу охранке.

Надо признаться, Чаушеску проявил куда большую изощренность, чем Мао или Ким Ир Сен, в усмирении тех, кто осмелился протестовать против его политики «мини-культурной революции». Хотя, как и следовало ожидать, новая культурная политика разъярила интеллектуальную элиту, Чаушеску весьма успешно погасил волну протестов, избрав — по крайней мере на первый порах — тактику утоворов и отеческой укоризны. По воспоминаниям Пауля Гомы, гнев, охвативший писателей, излился в бурных речах и яростных нападках на сторожевых псов культурной политики Чаушеску — Думитру Попеску, Думитру Гише, Василе Николеску, в чью задачу входило непосредственное осуществление директив Кондукатора. «Мы, как дети, специально проверяли, насколько далеко можно зайти, не получив шлепка, — рассказывал Гома. — Наши собрания в Союзе писателей по буйству и свободе самовыражения доходили почти до карикатурных масштабов. Мы оскорбляли этих шавок, мы обзывали их убийцами, могильщиками культуры, дерьмом. Они смиренно подставляли нам другую щеку. Помню, как после очередного собрания в Союзе, окончившегося чуть ли не потасовкой, я, выходя вместе с Гише, спросил его: «Ну что, вы уже вызвали “воронок”?» — «Отнюдь нет, товарищ, — ответил он. — Очень хорошо, что вы немного повыпускали пар. Внутри Союза можете болтать что угодно, но если вы, ребята, откроете рот за порогом этого здания, все будет совсем-совсем иначе».

Подобный же подход к «заблудшим овцам» распространился (правда, в несколько меньшей степени) и на саму партию. Внутри ЦК и его подкомитетах негласно действовал принцип «парламентской неприкосновенности». Секретарь ЦК по культурным связям Илиеску был смещен с должности и переведен на худшую работу, но его не арестовали, не допрашивали и не преследовали. Чаушеску инстинктивно понимал, что такая слегка двусмысленная форма репрессии наиболее эффективна в румынских условиях. Даже в последние годы, когда Кондукатор был в состоянии, близком к клиническому безумию, он все же не терял инстинкта самосохранения. После своего поразительно смелого шага, прямо-таки вызова, брошенного Чаушеску в 1977 году, Гома ожидал карательных мер. Причину сравнительно мягкой реакции Секуритате на его проделку писатель усматривал в нежелании Чаушеску ссориться с Джимми Картером, с которым у него установились теплые отношения и который был убежденным сторонником прав человека. Конечно, годы, предшествовавшие декабрьской революции 1989 года, были отмечены и гнусными расправами, и избиениями, и даже несколькими случаями насильственной депортации мятежных шахтеров и профсоюзных деятелей. Но эти жестокие меры проводились выборочно, с целью посеять страх в душах людей, так сказать «убить цыпленка ради устрашения обезьяны». Репрессивность режима стремительно возрастала, но апологеты Чаушеску не без основания утверждали, что в Румынии политических заключенных куда меньше, чем в Югославии. Как неоднократно повторяли румынские интеллектуалы после декабря 1989 года, «Георгиу-Деж был более жесток и чаще прибегал к лагерям, тюрьмам и военным трибуналам, но Чаушеску пас нас куда лучше».

Если воспользоваться ритуальной фразеологией наемных писак, вроде Георге Иордаке или поэта с явным антисемитским душком Корнелиу Вадима Тудора, годы правления Чаушеску были «светоносными годами». Данная фраза стала расхожей шуткой, когда ради экономии топлива были урезаны нормы расходования электричества и горячей воды, запретили холодильники и пылесосы, квартиры зимой едва отапливали и продавали только 40-ваттовые лампочки (специальные инспекции зорко следили за тем, чтобы соблюдалось правило «одна комната — одна лампочка»).

Ко всем этим неудобствам румыны привыкли и, в общем, смогли бы их как-нибудь пережить. Хуже всего было то, что из-за внезапного отключения электричества шахтерам приходилось в кромешной тьме вылезать из шахт по приставной лестнице, а хирургам — отменять в последний момент операцию. Еще ужасней были судьба несчастных младенцев когда отключалась аппаратура, поддерживающая их жизнь, удел пациентов, когда останавливалось искусственное дыхание, перспективы людей старше 60-ти лет, которым отказывали в серьезном хирургическом лечении и обрекали на смерть, положение беременных женщин, которых подвергали унизительным осмотрам, чтобы не допустить абортов. Разумеется, с теми, кто обладал партийными связями, обращались иначе. Румыны обо всем этом знали, но, как выразилась племянница Чаушеску Надя Бужор, «слова не имели никакой связи с нашей действительностью: Была жизнь, каковой она должна быть, и жизнь как она есть».

Красноречивый пример перерождения РКП в бездумную «клаку» продемонстрировал партийный съезд 1979 года. В последний день его работы председатель призвал к единодушному голосованию за переизбрание Николае Чаушеску на пост генерального секретаря. Тут неожиданно встал тщедушный старичок, 84-летний коммунист с немыслимым стажем Константин Пырвулеску, и закричал, что но уже который раз просит слова, но его намеренно игнорируют. Председатель возразил, ссылаясь на завершение дискуссий, но Чаушеску произнес: «Пусть говорит».

Пырвулеску подошел к трибуне. «Вчера, — произнес он, вы позволили этому шуту Пэунеску невесть сколько торчать на трибуне. Что я, хуже него, что ли?» И объяснил, что будет голосовать против кандидатуры Чаушеску: «Я поражен подготовкой этого съезда. Он был созван лишь для того, чтобы переизбрать Чаушеску. Ни одна из насущных проблем страны здесь не обсуждалась».

По знаку Елены Чаушеску весь съезд единодушно поднялся и принялся неистово аплодировать Кондукатору. Некоторые делегаты выкрикивали в адрес Пырвулеску оскорбления, но тот отвечал им убийственным презрением, повторяя: «Я не буду голосовать за Чаушеску» Один из операторов румынского ТВ записал этот эпизод на пленку, но его никогда не транслировали по ЦТ и в официальном отчете о работе съезда даже не упоминали. Смелое одинокое противостояние Пырвулеску было тем более поразительным для многих партийных «реформаторов», что все хорошо помнили его прошлое. Как подчеркнул профессор Арделяну, фигура Пырвулеску всегда ассоциировалась с советским вариантом коммунизма. В 1917–1920 годах Пырвулеску служил добровольцем в Красной Армии, затем в течение долгого времени учился в Советском союзе. Его откровенно просоветская ориентация обнаружилась в 1958 году, когда он, единственный из всего ЦК, убеждал ГеогриугДежа не просить Хрущева о выводе советских войск из Румынии.

То, что произошло позже, наглядно пЬказывает как степень, так и пределы мстительности Чаушеску. Он изгнал мятежника из Большой благоустроенной квартиры и поселил в убогой клетушке в маленьком провинциальном городке, вдобавок посадив его под домашний арест Когда по западногерманскому телевидению показали позорное поведение делегатов съезда, Чаушеску пришел в ярость. Оператор, на которого пало подозрение в передаче пленки за границу, был уволен и тоже попал под наблюдение Секуритате Однако неукротимый Пырвулеску остался жив: выступая, вскоре после смерти Чаушеску, по румынскому ТВ, он рассказал, что был чрезвычайно смущен, когда присутствующий на съезде председатель Советского Союза демонстративно пожал ему руку. Меры, принятые Чаушеску в отношении вероотступника, показывают, что хотя Кондукатор крайне болезненно реагировал на критику, он все-таки предпочитал запугивание уничтожению. Трусость румынского истеблишмента была такова, что Пырвулеску в одночасье превратился в парию, ходили даже слухи (возможно, распространенные самой Секуритате), что его «пустили в расход». История с Пырвулеску не получила большого международного резонанса: из всех газет, пожалуй, только «Монд» уделила инциденту пристальное внимание. По нашему мнению, гораздо важнее, нежели сам факт показательной расправы Чаушеску с «еретиком», была реакция на это событие политически «просвещенного» класса. В Восточной Германии или Чехословакии Пырвулеску мог стать символом сопротивления, в Румынии он просто канул и небытие.

В глазах Запада в последние годы Чаушеску был подлинным исчадием ада, кровожадным тираном, вампиром, сошедшим с киноленты о Дракуле. Между тем годы его правления характеризуются не столько жестокостью, сколько довольно мелочным коварством. Секуритате достаточно было массированно распустить слух о том, что все телефоны прослушиваются, — и у парализованных страхом местных диссидентов опускались руки. Именно из-за отсутствия сопротивления Чаушеску и пришел в последние годы к? выводу, что ему все позволено, — «мамалыга не взрывается». Такова первопричина тех испытаний, которые выпали на долю румынского народа в «золотую эпоху».

Говорят, будто в последние годы Чаушеску впал в паранойю. Но он не столько был безумным, сколько потерял контакт с реальностью, пал жертвой льстивой и отфильтрованной по приказу его жены информации. Уже из транслировавшихся по телевидению судебных процессов над офицерами Секуритате было видно, какое разложение царило даже в репрессивном аппарате. «Режим Чаушеску на последнем этапе был не жестоким, а смешным, — сказал видный румынский журналист Ион Кристою. — Он походил на Австро-Венгерскую империю, описанную Гашеком. Централизованное управление было доведено до абсурда, вплоть до того, что Чаушеску сам определял длину иголок, высоту зданий и формат журналов. Комиссия из десяти человек во главе с секретарем ЦК ежедневно до эфира просматривала все телепрограммы, а потом этот несчастный секретарь не спал всю ночь, так как Елена Чаушеску устроила скандал из-за того, что некая певица вышла на сцену в платье с цветочками!»

И все же Чаушеску практически никогда не прибегал к насилию, если мог достигнуть цели иным способом — запугиванием, обманом, коррупцией. По крайней мере, до последних лет он придерживался мудрого правила: не создавать мучеников. С другой стороны — бывшие соратники чувствовали себя как вы «в резерве», были заложниками собственных надежд на возвращение, а значит — оставались сообщниками диктатора. Такая форма контроля над обществом оказалась гораздо эффективнее, чем жестокость Дежа.

Подготовка к последнему публичному выступлению Николае Чаушеску велась в полном согласии с давно освященной традицией. Накануне вечером несколько тысяч «проверенных» рабочих были свезены на автобусах в Бухарест, где и провели ночь в заводских общежитиях и гостиницах под неусыпным надзором партии. Утром 21 декабря, пока толпа прибывала, две партийные шестерки, в чью обязанность входило воодушевлять собравшихся, привычно заклеймили «контрреволюционных подстрекателей», ответственных за все беды Румынии, и вновь подтвердили свою несокрушимую верность Кондукатору. Стоя на балконе здания ЦК, расположенного в центре Бухареста, Чаушеску, окруженный ощетинившейся армией микрофонов, начал свою речь. Она лилась под привычный аккомпанемент «стихийного» волнения заученных аплодисментов, завершавших банальные, набившие за последние годы оскомину фразы о торжестве «научного социализма» и блестящих достижениях Румынии во всех мыслимых областях.

Так продолжалось минут восемь, и вдруг где-то в глубине 100-тысячной толпы началось волнение совсем иного рода: послышались святотатственные свист и шиканье, а затем скандирование: «Ти-ми-шо-а-ра» (а Тимишоаре всего несколько дней назад антиправительственные манифестации закончились человеческими жертвами и беспорядками).

Румынское телевидение, благодаря неподвижно установленным в нескольких точках площади камерам, продолжало трансляцию митинга. Взорвалось несколько гранат со слезоточивым газом, и' гневный ропот толпы неудержимо нарастал: раздались крики «Чаушеску, народ — это мы!», «Долой убийц!», «Румыния, проснись» и воодушевленные пение запрещенных довоенных патриотических песен. Все это телекамеры передали в эфир, они же зафиксировали и замешательство на балконе: запинающегося, сбитого с толку Чаушеску и его жену Елену, прошептавшую: «Пообещай им что-нибудь». Явно обеспокоенный, Чаушеску прервал брань в адрес хулиганов и всенародно возвестил о повышении зарабЪтной платы, пенсий и денежных пособий малоимущим семьям, а также об увеличении студенческих стипендий «на 10 лей» (что по рыночному валютному курсу составляло тогда 2–3 американских цента). Шум и свист усилились, и Чаушеску абсолютно не готовый к подобному поведению толпы, вообще замолчал. В телекамерах отразился его озадаченный, затравленный взгляд. Телезрители увидели, как плотный человек в военной форме подошел к Чаушеску, взял его под руку и увел с балкона. Непостижимым образом именно в этот самый момент экраны погасли, когда же три минуты спустя она заработали снова, перед зданием ЦК уже бушевал кромешный ад.

Новости о случившемся мгновенно разлетелись по всему Бухаресту и тысячи людей высыпали на улицы города. «Мы сразу поняли, что это конец, — рассказывала музейная работница Михаэла Филип, смотревшая последнее выступление Чаушеску по телевидению. — Весь город был охвачен волнением». Манифестации продолжались всю ночь, и тогда же снайперы из Секуритате принялись стрелять в людей без разбору. В ту же ночь в бухарестские больницы поступило 85 человек с огнестрельными ранениями, убитых было еще больше. Как и в Тимишоаре, молва преувеличила количество жертв в десять, в двадцать, в сотню раз. Невзирая на стрельбу, людские толпы скопились вокруг партийных зданий, на Университетской площади (между зданием университета и гостиницей «Интерконтиненталь») и перед румынским телецентром, расположенным в тихом предместье Бухареста. Стрельба продолжалась всю ночь, но определить, Кто виновник — убийцы из Секуритате или им вторят также и армейские подразделения, — было совершенно невозможно. Царила полнейшая неразбериха, усугубляемая еще и тем, что некоторые части тайной полиции носили военную форму. Ходили упорные слухи, что Чаушеску бросил в бой десантно-диверсионный отряд, укомплектованный арабами, проходившими под руководством Секуритате «военно-террористическую» подготовку в Румынии. Слух этот так и не подтвердился, но он отражал типично атавистический рефлекс: ну конечно же, снайперы, убивающие без разбору людей на улицах, не могут быть румынами…

Тогда еще мало кто знал, что основная масса и без того колеблющихся румынских вооруженных сил (за исключением лишь некоторых подразделений Секуритате) перешла в ту ночь на сторону демонстрантов. Этому предшествовали следующие события: 16 декабря, после нескольких недель крайней напряженности, в Тимишоаре вспыхнули яростные антиправительственные демонстрации. На следующий день (17 декабря) Чаушеску обвинил министра обороны Василе Милю в неповиновении и пригрозил ему отставкой в случае, если он не отдаст румынским войскам приказ стрелять в народ. Генерал вроде бы подчинился, но, как оказалось, только в присутствии Чаушеску. Он не издал приказа — и к вечеру 21 декабря был обнаружен мертвым; официальная версия назвала это «самоубийством», неофициальная — расправой, санкционированной Чаушеску. Даже спустя месяцы подлинные обстоятельства его смерти оставались невыясненными. Несомненно было только одно — смерть Мили заставила высший командный состав всех трех родов войск осознать (если они еще не сделали этого), что отныне Чаушеску — битая карта. Глава Секуритате, генерал Юлиан Влад, по-видимому, уже пришел к подобному заключению. Утром 22 декабря, т. е. на следующий день после злополучного выступления Чаушеску, солдат, взобравшись на танк, стоявший на Университетской площади, демонстративно отстегнув магазин от автомата и помахал ими толпе. С этого момента по всей Румынии пронесся новый клич: «Армия — с нами».

(Э. Бэр. Целуй руку, которую не можешь укусить /''Иностранная литература. — 1992. — № 4.)

ТАЙНАЯ ПОЛИЦИЯ И СЕМЕЙНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

Несмотря на суровый контроль, засилье стукачей и жесточайшую «информационную диету», румыны тем не менее были прекрасно осведомлены о всех домашних неурядицах в священном семействе. Сплетни разносили сведения о разрыве Валентина с семьей, о бурной личной жизни Зои, о женитьбе Нику и его пристрастии к автомобильным гонкам в пьяном виде и дебошам в ночных ресторанах. Отсутствие прямой информации и свободной прессы порождало кривотолки и необоснованно преувеличивало как грехи Нику, так и количество любовных приключений Зои. В свете нынешнего дня можно определенно сказать, что все трое детей Чаушеску были скорее жертвами, нежели баловнями системы. Но культ личности изо всех сил пытался насадить идеалистический образ семейной жизни Чаушеску, например в «Омаджиу» мы читаем:

«С восхищением и уважением взираем мы на гармонию его (т. е. Чаушеску) семейной жизни. Мы придаем особое 'этическое значение тому факту, что вся его жизнь — бок о бок с его верной помощницей, бывшей ткачихой, комсомольской активисткой, членом партии с подпольных времен, а ныне Героем Социалистического Труда, членом Центрального комитета РКП, товарищем Еленой Чаушеску — является образцовым примером судеб двух коммунистов… Трое детей президента, следуя заветам родителей, как и мы все, трудятся на благо победы социализма в Румынии. Все это свидетельствует о том, что труд и личный пример являются основными заповедями в семье Чаушеску».

При чтении этой ахинеи всеведущие румыны давились от смеха и ярости. Всем было хорошо известно, что жена Валентина Чаушеску — Иордана Борилэ (наполовину еврейка) — была изгнана из «заветного круга», и в результате супруги лишились почти всех номенклатурных привилегий, жили в маленькой двухкомнатной квартире. Валентин, которого в итоге разлучили с Иорданой и сделали членом ЦК, добровольно сдался новообразованному Фронту национального спасения прямо в день бегства своего отца. Его арестовали. Лидеры Фронта, особенно Петре Роман и президент Ион Илиеску, прекрасно знали, что их привилегии при жизни Кондукатора были куда большими, нежели у Валентина. Валентин Чаушеску с полным основанием мог утверждать, что его отношения с родителями были крайне напряженными, а его ненависть к Елене — неподдельной. В институте ядерной физики, где он работал после окончания Лондонского университета, у него осталось много сторонников.

Аналогичными образом складывалась и судьба Зои. Еще будучи студенткой математического факультета, она поняла истинную суть режима, созданного ее родителями, и возненавидела его. В 1974 году она убежала из дома, и все силы Секуритате были брошена на ее поимку. Супруги Чаушеску вызвали к себе на личный допрос Надю Бужор, в девичестве Надю Бэрбулеску (племянницу Николае, дочь его младшей сестры Елены), поскольку они знали, что Зоя и Надя подруги. «Николае осыпал меня проклятиями, кричал, что бросит в тюрьму, если Я не скажу, где она, — вспоминала Надя. — Елена действовала хитрее и вкрадчивым голосом увещевала меня: «Я думала, что ты наш друг» Эта сцена так испугала Надю, что когда Зоя вернулась в лоно семьи, она, страшась за свою жизнь, предложила больше не встречаться. «Жизнь Зои была постоянным кошмаром, — вспоминала Надя. — Она хотела вырваться из «заветного круга», но понимала, что обречена, куда бы она ни скрылась, длинная рука Секуритате все равно настигла бы ее. Она часто с горечью восклицала: «Господи, что же мне делать в этой жизни?» Николае и Елена были убеждены, что это Надя подбила Зою на мятеж. Надя училась на психологическом факультете Бухарестского университета, и они обвиняли ее в том, что она «подвергла Зою психоанализу».

Неудачный побег Зои обернулся для румынского ученого мира подлинной катастрофой. Зоя работала в весьма престижном математическом институте, и Чаушеску, считая институт главным виновником «богемного мировоззрения» дочери, распустил его, распылив научный состав по многочисленным научно-исследовательским организациям. Вследствие этого, по словам бывшего министра образования Мирчи Малицы, «свыше двухсот первоклассных математиков покинули страну и в итоге осели: в США; это была самая масштабная перекачка мозгов в послевоенной истории европейской страны». Используя семейные связи, Зоя помогла многим своим коллегам достать выездные визы, и это еще больше взбесило родителей. В конце концов в 1977 году был закрыт и факультет психологии. Арестованные после смерти их отца Валентин и Зоя через 8 Месяцев были выпущены на свободу.

(Э. Бэр. Целуй руку, которую не можешь укусить //Иностранная литература. — 1992. — № 4.)

КИТАЙ

КТО ОХОТИЛСЯ ЗА НЕУЛОВИМЫМ ЧЖОУ?

Все поездки Мао Цзедуна были окружены глубокой тайной. Когда шел его спецпоезд, прекращалось любое движение, вокзалы по пути следования пустели, вдоль насыпи цепью выстраивали солдат. Поезду Мао надлежало немедленно останавливаться, лишь только Кормчий начинал дремать. А поскольку режим его был непредсказуем, на восстановление графика железнодорожного движения после каждого путешествия вождя уходили недели. Зато эти причуды и вытекающие из них правила спасли ему жизнь в 1971 году, когда мятежный Линь Бяо попытался взорвать спецпоезд Председателя Мао. Точно так же режим секретности сохранил жизнь и второму после Мао лидеру КНР, премьеру Госсовета Чжоу Эньлаю.

В 1955 году — говорится в ставшем сенсацией исследовании гонконгского историка Стивацзана — тайваньские спецслужбы, действовавшие в тесном контакте с ЦРУ, взорвали самолет, в котором, по их предположению, должен был лететь Чжоу.

Индийский лайнер «Принцесса Кашмира» 14 апреля вылетел из Гонконга и взял курс к побережью Индонезии. На высоте 5 тысяч метров за бортом раздался взрыв: в топливном баке под правым крылом образовалась брешь. В иллюминаторах показались языки пламени. Командир корабля отключил правый двигатель и связался с Джакартой,

Запрос, полученный им в ответ на тревожный сигнал, был чудовищным. Джакарта интересовалась, на борту ли Чжоу Эньлай? Госпремьера среди пассажиров не было.

«Принцесса Кашмира» была зафрахтована для доставки в Индонезию участников Бандунгской конференции. И Чжоу первоначально действительно предполагал добираться на форум на этом самолете. Но затем он неожиданно и тайно изменил свои планы. Премьер покинул Китай лишь через три дня после теракта, отправившись в Бандунг через Рангун. Есть веские основания предполагать: он знал про готовящееся покушение.

До Джакарты оставалось около часа лету, когда командир горящего лайнера принял решение садиться на воду. Но попав в холодный поток воздуха, у самой поверхности самолет правым крылом зацепил воду и развалился на три части. Пилота, штурмана и инженера отыскали быстро подоспевшие спасатели. 16 пассажиров — журналисты из Австрии, Польши, Вьетнама, КНР и несколько китайских функционеров — погибли.

МИД Китая немедленно приписал этот акт «спецслужбам США и Чан Кайши». Но только спустя 11 лет комиссия сената США, расследовавшая некоторые операции ЦРУ, узнала о заговоре с целью уничтожения «одного из азиатских лидеров, участвующего в международной конференций 1955 года». Впоследствии бывший офицер американской разведки Уильям Корсон в своей книге «Армия невежества» назвал его имя: Чжоу Эньлай.

Он же рассказал и о втором плане устранения премьера КНР. На банкете в Банлунге агент ЦРУ собирался подмешать ему в рис яд, действующий через 48 часов после принятия, — к этому времени Чжоу Эньлай должен был вернуться в Китай. Реализации плана помешало назначение в тот момент заместителем директора ЦРУ Люсьена Траскотта. Когда ему доложили об операции, Траскотт выступил против и добился от шефа Аллена Даллеса ее отмены.

Но кто же уничтожил «Принцессу»? В марте 1955 года тайваньская разведка завербовала уборщика гонконгского аэропорта Чоу Цэмина. Ему предложили огромную по тем временам сумму 600 тысяч гонконгских долларов (теперь — 78 тысяч долларов США) и, в случае необходимости, убежище на Тайване.

Обреченный самолет сел в Гонконге для дозаправки и оставался на площадке местного аэропорта около 80 минут. За это время Чоу Цэмин доставил взрывное устройство и закрепил его под крылом в полости, куда убирается стойка шасси. Часовой механизм был заведен также в Гонконге.

Но на этом охота на китайского премьера не закончилась. В 1971 году неугомонные тайваньцы сделали ставку на пса-камикадзе Келли. Собака с прилаженной к ней бомбой с дистанционным управлением должна была приблизиться к Чжоу Эньлаю в одном из парижских отелей и взорвать его. Не тут-то было: Чжоу Эньлай опять в последний момент изменил свои планы.

(Кабанников А. Кто охотился за неуловимым Чжоу //Комсомольская правда. — 1995. — 22 июля.)

ЯПОНИЯ

ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПРЕДПОЧИТАЮТ ОБЕЗОРУЖИВАТЬ ПРЕСТУПНИКОВ В РУКОПАШНОЙ СХВАТКЕ

В любом преступлении задействованы три стороны: сам преступник, общество, против которого преступление совершено, полиция, обязанная раскрыть преступление.

Начнем с полиции.

После окончания второй мировой войны Япония была оккупирована американскими войсками, американские эксперты выступали в качестве советников по проведению крупномасштабных реформ. Естественно, что и полиция была одним из объектов преобразований. Исходя из собственного опыта и культурных традиций, американцы рассуждали приблизительно так: раз США — демократическая страна, а цель реформ как раз в утверждении демократии, чтобы силы правопорядка охраняли ее от посягательств тоталитаризма, то и все социальные институты, включая полицию, должны быть устроены на американский манер.

Безоружный полицейский — вещь немыслимая в Америке. Там полицейскому вменяется в обязанность ношение револьвера даже в свободное от работы время, и он применяет его при малейшей опасности. И потому глава оккупационной администрации генерал Макартур приказал, чтобы каждый полицейский имел при себе револьвер — впервые в японской истории. Приказ фактически не был выполнен. И хотя ныне каждый полицейский формально имеет табельное оружие, подавляющее большинство служащих полиции за все время службы так ни разу и не вынимали его из кобуры — за исключением, разумеется, учебных стрельб.

Полицейский в Японии стремится решать свои проблемы в рукопашной схватке — если уж возникла необходимость в применении физической силы. Эта традиция восходит по крайней мере ко второй половине XIX века. Именно в то время формировались новые полицейские силы. Самураи тогда были лишены своих сословных привилегий* в том числе и самого очевидного из них — ношения мечей. Вынужденные искать средства к пропитанию (воинские дружины феодалов были распущены), многие самураи пополнили ряды полиции. Они принесли с собой и кодекс самурайской чести, согласно которому «настоящий мужчина» должен противостоять сопернику в честном и равном противоборстве. Поскольку же владение огнестрельным оружием в Японии строжайшим образом регламентировано, то преступники, как правило, огнестрельным оружием не располагают и вооружены ножами, цепями и т. д. Применение полицией огнестрельного оружия в этих условиях считается морально неоправданным. Хорошо тренированные в дзюдо и кэндо (фехтование на деревянных мечах), японские полицейские предпочитают обезоруживать преступника в рукопашной схватке с применением дубинок — резиновых, металлических и деревянных.

Нежелание, с которым силы охраны общественного порядка прибегают к огнестрельному оружию, может быть проиллюстрировано на примере драматических обстоятельств — знаменитой осады виллы Асама-Сансо.

В феврале 1972 года полиция предприняла ряд операций, направленных на обезвреживание молодежных левацких группировок, которым удалось совершить несколько террористических актов. Одна из операция проводилась в заснеженных горах центральной Японии, где находилась база террористов. После длительного преследования полицией пятеро из них ворвались в виллу Асама-Сансо, взяв в заложники жену сторожа.

Преступники были вооружены и немедленно открывали огонь при приближении полиции. Поскольку главным предметом для беспокойства было сохранение жизни заложницы, полиция оставила планы прямой атаки и приступила к длительной осаде. Предпринимались отчаянные попытки, чтобы узнать судьбу женщины. Преступники отказывались от любого контакта. Подслушивающие устройства, размещенные в стенах виллы, не дали ожидаемого эффекта. Рассматривалась возможность анализа мочи, поступавшей с виллы (чтобы определить, находится ли там женщина), но к коллектору подобраться не удалось. Прямые репортажи телевидения держали в напряжении всю страну, и в полицию поступало множество предложений (включая весьма экзотические) о том, каким образом можно занять здание, не причинив при этом ущерба заложнице. Кто-то предлагал снять крышу виллы с помощью вертолета, кто-то подсыпать в водопровод снотворное. Все эти планы были отвергнуты как ненадежные.

Полиция применила другую тактику. Были насыпаны брустверы. Каждый день прибывали специализированные автомобили, которые запускали в дом слезоточивый газ с дымом и потоки воды. Муж заложницы и матери двух подростков, находившихся в здании обращались к террористам через громкоговоритель. Время от времени запускались магнитофонные пленки, имитирующие приготовления к атаке. Ночью, чтобы лишить террористов сна, на полную мощь транслировались завывания сирен, грохот поезда, шум моторов, крики демонстрантов.

И только на десятый день, когда все средства убеждения и психологического давления были исчерпаны, приняли решение о штурме. Рано утром' подогнали мощный кран, который стал разрушать верхний этаж здания с помощью массивной «бабы». Штурмовой отряд, получив строгое приказание не использовать оружие, ворвался в дом. Через полтора часа после начала атаки один полицейский был застрелен. Тогда только нападавшим разрешили использовать оружие внутри виллы. В конце концов террористы сдались. И хотя в результате было убито двое полицейских, а еще пятнадцать — ранено, ни один из преступников не пострадал, а заложницу нашли живой и невредимой.

Для полиции чуть ли не всех остальных стран мира терпение, проявленное японцами, просто немыслимо. Ведь заранее было известно, что придется иметь дело с безжалостными убийцами, что и подтвердилось во время штурма. Тем не менее решение о применении оружия принято было только после того, как среди сил охраны порядка появилась первая жертва.

Не вняли японцы и другому совету оккупационных властей — максимально использовать патрульные машины. Их сирены и проблесковые огни (наряду с револьвером) также считаются американской полицией неотъемлемой частью ее повседневной жизни. Однако в узких улочках японских городов скоростные преимущества автомобиля сводятся почти на нет (только 13 % токийских улиц пригодно для двустороннего движения). Но даже не это самое важное.

В Японии вооруженный и моторизованный страж порядка воспринимается обывателем скорее как нарушитель спокойствия, нежели его охранитель. И самое главное: при автомобильном патрулировании неизбежно ослабляется контакт между полицией и населением. А именно это принято полагать наиболее важным в работе полиции. Считается, что для стабильности в обществе важнее предупреждение преступности, ибо само понятие «преступник» появляется уже после того, как преступление совершено, т. е. полиция не сумела его предотвратить. Поэтому работа японского полицейского чрезвычайно рутинна и лишена ореола детективной романтики.

Организационная основа японской полиции — так называемый кобан («будка») — небольшой полицейский участок, расположенный среди жилых кварталов. Полицейский каждодневно обходит свой участок, беседует с жителями, многих из которых он знает в лицо, фиксирует мельчайшие изменения в своем околотке, обращает внимание на неправильно припаркованные автомобили, на подозрительных личностей и т. п. Такая тактика показала себя очень эффективной — 40 % преступников выявляется полицией во время пешего патрулирования. Пеший образ жизни полицейского закреплен и в обращении, ему адресуемом — «омавари-сан» — «господин-обходящий-округу».

Все это создает почти деревенскую атмосферу особой доверительности — в случае малейшей необходимости жители без колебаний обращаются в полицию. Причем они предпочитают это делать не по общеполицейскому телефону 110, а прямиком направляются к своему участковому, чтобы в личном контакте оповестить о случившемся.

Помимо ежедневного пешего патрулирования еще одной привычной обязанностью полицейского является опрос жителей околотка. Дважды в год в каждый японский дом стучится страж порядка и предлагается ответить на длинный список вопросов. Сколько здесь проживает людей? В каких отношениях они состоят? Сколько им лет? Где они работают? Имеется ли автомобиль? Какой марки? Какой у него номер? Какие ценные вещи имеются в доме? Появились ли новые люди в квартале? Замечено ли что-нибудь подозрительное? Не беспокоят ли соседи? Довольны ли вы муниципальными службами? Полицейский может также осмотреть запоры на дверях и окнах и дать надлежащий совет.

Так поддерживается постоянная обратная связь между населением и полицией. Полицейские в других странах часто жалуются, что по большей части им приходится иметь дело с весьма неприятными персонами — алкоголиками, проститутками, скандалистами, ворами, хулиганами, грабителями и т. д. Опыт японского полицейского совершенно противоположен — обычно он общается с нормальными людьми й только сравнительно редко — с нарушителями порядка. Дэвид Бейли, американский специалист по криминалистике, метко заметил, что полицейский в США подобен пожарному — он действует, когда уже что-то случилось: японский же полицейский больше похож на мирного почтальона.

(А. Мещеряков. Преступление и наказание: японский вариант //Иностранная литература. — 1992. — № 11–12.)

ИЗРАИЛЬ

АДОЛЬФ ЭЙХМАН БЫЛ ПОХИЩЕН И КАЗНЕН

Питер Малкин живет в Манхэттене. Он, считается «Консультантом по организации службы безопасности и борьбе с терроризмом». Но неизвестно, кого он «консультирует», с какими агентствами или фирмами связан. Известно, однако, что Малкин — тот самый человек, который похитил в I960 году из Буэнос-Айреса нацистского преступника Адольфа Эйхмана, руководившего «окончательным решением еврейской проблемы» — уничтожением евреев. Эйхман был казнен в Израиле пять лет назад. Спустя четверть века после его казни Питер Малкин впервые дал интервью. Он рассказал корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» Питеру Керру о себе и своей роли в операции по похищению Эйхмана.

Питер Малкин родился в Палестине. В 1939 году его родители поехали вместе с ним навестить многочисленную родню в Польше. Это было незадолго до вторжения нацистских и советских войск в Польшу. Малкины вернулись в Палестину. Однако в Польше осталась старшая сестра Питера с тремя детьми.

— Мать сказала мне: «Попрощайся с ними сердечно, ты больше никогда их не увидишь!» Так и произошло, — рассказывает Малкин.

Когда Питеру было четырнадцать лет, он включился в подпольную борьбу против англичан. В первой арабо-израильской войне (в 1943 году) он возглавил подразделение саперов. После провозглашения независимости Израиля Малкин был уже опытнейшим оперативным сотрудником разведки.

Руководители израильской разведки не случайно выбрали Малкина в состав команды, которой было поручено похитить Эйхмана. Во-первых, Питер прекрасно владел каратэ, во-вторых, он обладал даром перевоплощения. Накануне вылета в Аргентину Питер поехал к матери, загримировавшись. Он изменил не только внешность, но и голос. Войдя, отрекомендовался матери как иностранный студент, друг ее сына. Когда Питер открылся, мать была потрясена. «У меня будет разрыв сердца!» — воскликнула она.

Поздно вечером, когда они остались вдвоем, мать сказала: «Я знаю, ты уезжаешь далеко. У тебя опасное задание». И хотя Питер это отрицал, мать повторяла, что не верит ему и знает, что он уезжает». В конце концов Питер признался: «Да, уезжаю. «Даже тайный агент не может обмануть еврейскую мать», — заметил Малкин. Но он не сказал матери, куда уезжает и зачем.

Правительство Израиля считало, что Эйхмана следует похитить, потому что что Аргентина наверняка откажется выдать преступника. Эйхман жил в Аргентине с 1950 года под именем Рикардо Клемента. Его выследили агенты израильской разведки. Его решили похитить, когда он возвращался с работы в свой загородный дом.

Весной 1960 года в Аргентину прилетели из разных европейских городов агенты израильской разведки. Они установили наблюдение за домом Эйхмана. Малкин вспоминает как вечерами он наблюдал в бинокль за гостиной, в которой Эйхман играл со своим шести летним сыном.

— Я представлял его себе не таким. Он совсем не был похож на убийцу, — рассказывает Малкин.

Вечером І1 мая две машины с агентами остановились поблизости от дома Эйхмана. Схватить преступника поручили Малкину. Вот Эйхман вышел из автобуса и направился к дому. Малкин догнал его: «Задержитесь на минуту!» Эйхман повернулся и уже через секунду лежал на земле. Еще через несколько секунд агенты втолкнули Эйхмана в машину.

На тайной квартире в Буэнос-Айресе Малкин провел с ним несколько дней.

— Иногда я брал его за руку, — вспоминает Малкин, — и думал, как могло случиться, что вот эта рука подписывала приказы и распоряжения. Я пытался представить шесть миллионов евреев, шестимиллионную очередь ожидающих погрузки у поезда. Я не мог представить себе это…

Я сказал ему: «У вас прекрасный мальчик, я видел через окно, как вы играете с ним. Он напоминает мне другого мальчика, который мог быть его братом. То был сын моей сестры. Но этого мальчика уже давно нет».

Эйхман ответил мне: «Это не моя вина. Он был евреем. Я ничего не имею против евреев. Я даже люблю евреев». И он начал вспоминать молитву на иврите, с которой евреи шли в газовые камеры…

Малкин и его партнеры ждали самолета компании «Эл-Ал», который должен был доставить Эйхмана в Израиль. В назначенный день и час Эйхмана переодели в форму стюарда авиакомпании. Малкин попросил его подписать заявление, что он летит в Израиль добровольно. Эйхман подписал.

Через несколько лет после того, как Эйхмана казнили и его прах развеяли над Средиземным морем, Малкина вызвали в одну из больниц Хайфы, где умирала его мать. В то время лишь посвященные знали о роли Малкина в похищении Эйхмана, даже для большинства знавших об этом Питер Малкин был Эли Ювалом. Но от умирающей матери сын не смог ничего скрывать: «Мама, — сказал он, — это я похитил Эйхмана. Я захватил Эйхмана».

(Крамер Р. Адольф Эйхман был похищен и казнен // Алиби. — 1995. — № 14.)

«ПРАВОСУДИЕ — ЭТО НЕ МЕСТЬ» (ОХОТНИК ЗА НАЦИСТАМИ)

«Маншети», Рио-де-Жанейро.

Симон Визенталь, узник гитлеровских концентрационных лагерей времен второй мировой войны, последние четыре с лишним десятилетия неутомимо охотится за фашистскими палачами, которые расползлись по всему миру. В Париже вышла в свет и имела успех его книга «Правосудие — это не месть», а затем был снят фильм о его жизни (в создании фильма, он принимал участие в качестве консультанта). Корреспондента «Маншети» Симон Визенталь принял в Вене, в Центре документации, который носит его имя.

Жизнь «охотника за нацистскими извергами» началась для Симона Визенталя 25 мая 1945 года в концлагере Маутхаузен, незадолго до того освобожденном американцами. Чудом оставшийся в живых, истощенный до крайности, он потребовал отвести его к коменданту, чтобы подать жалобу. От барака до штаба ему помогли дойти два других узника. В штабе его усадили на стул. Положив руки на стол коменданта, он с трудом удерживал ими равновесие. Суть жалобы: его, Визенталя, оскорбил один поляк, а он не может позволить, чтобы антисемитизм продолжал существовать и после разгрома фашизма. Комендант вызвал обидчика и потребовал, чтобы тот извинился. Обидчику, который в знак примирения протянул Визенталю руку, тот ответил фразой, которая, составляет суть его жизненной философии: «Я принимаю ваши извинения, но руки подать не могу».

Так Визенталь начал тяжелую борьбу, зачастую в одиночку — борьбу за выявление и предание суду нацистских преступников, виновных в убийстве миллионов людей. Помилование в его планы не входило — прощать преступников могли только сами жертвы или члены их семьи. Но и мстить он тоже не собирался. Именно поэтому он всегда неодобрительно относился к деятельности спецгрупп «коммандос» и бывших участников Сопротивления, стремившихся с помощью самосуда покарать палачей за преступления, совершенные во время войны. Только правосудие, считает он, в силах предотвратить повторение нацистских зверств. Принципиальное нежелание поддаться искушению разделаться с нацистами по принципу око за око, зуб за зуб часто приносило ему разочарования: многих нацистов суды, особенно, в Австрии, оправдали. И тем не менее сами процессы, в частности над Адольфом Эйхманом, продемонстрировали миру весь ужас преступлений нацизма, в определенной стадии послужили толчком к возникновению нынешних движений в защиту прав человека.

Из своего Центра документации, помещающегося в трехкомнатной квартире на улице Зальцторгассе 80-летний Симон Визенталь продолжал борьбу, которую начал 44 года назад. Не имея персонального компьютера, пользуясь лишь телефоном, почтой, газетными вырезками и информацией своих осведомителей, он превратился в своего рода, «охотника», одно имя которого наводит страх на нацистских преступников, заставляет их тщательно скрываться или проживать под чужими именами.

Методичный, терпеливый, решительный и обладающий железным здоровьем Визенталь надеется, что переживет последнего военного преступника. Во всяком случае, он не намерен прекращать начатой борьбы за справедливость.

В свое время маршрут следования нацистских преступников в Латинскую Америку был положен благодаря деятельности организации под названием «ОДЕССА». Вопреки тому, что можно было бы подумать, «ОДЕССА» не имеет ничего общего с советским городом того же названия. Это просто аббревиатура немецкого названия организации бывших членов СС. Созданная в 1946 году, она состояла из групп содействия арестованным нацистам. Создали ее нацисты, оставшиеся на свободе. Под предлогом «гуманитарной помощи» эти группы собирали финансовые средства, пересылали корреспонденцию и готовили побег заключенных и тех, кому заключение угрожало. Со ссылкой на «христианское милосердие» им помогла церковь, взявшая на себя «ответственность» за первый отрезок пути — так называемый «монастырский», который пролегал от Австрии до Италии.

Священники, в основном францисканцы, помогали организовать бегство нацистов через Рим. Там нацисты находили временное пристанище в отделении благотворительного общества «Каритас». Наиболее известным убежищем был французский монастырь на столичной улице Виа Сичилиа, через который прошли главные нацистские преступники. Настоятелем монастыря тогда был австрийский епископ Алоиз Худаль. (Симон Визенталь подчеркивает, однако, что не вся церковь помогала нацистам. Он напоминает, что в. годы войны большая часть — фактически половина римских евреев — избежала трагедии, укрывшись в монастырях. Евреи прятались даже в Ватикане).

Во что рассказал нам далее Визенталь:

— Как правило, нацисты бежали по маршруту Бремен — Бари, используя одно время даже грузовик, перевозивший журнал американской армии «Старз энд страйпс». Гражданские шоферы, члены «ОДЕССА», прятали нацистов между кипами журналов. Благодаря информации, которую я представил, этот путь был перекрыт.

Другой маршрут «ОДЕССА» проложила через горы Форарльберг на стыке Австрии, Германии и Швейцарии, воспользовавшись халатным несением службы французскими солдатами. Беглецы без труда пересекали территорию Швейцарии, так как «ОДЕССА» снабжала их паспортами и другими документами.

Система следования беглых нацистов по маршруту была отработана настоящими профессионалами и действовала столь же эффективно, как в свое время созданная ими же машина массового истребления людей. Одним из ее творцов был Вальтер Рауфф, изобретатель «душегубки» — автомобиля, в котором выхлопные газы использовались для умерщвления перевозимых заключенных. Рауфф, хорошо знавший Италию, с помощью епископа Алоиза Худаля обосновался в Милане, где через местное отделение Красного Креста добывал временные удостоверения; получал визы южноамериканских стран, а перевозку беглецов обеспечивала «Каритас».

Финансировал эту систему Фридрих Швендт, в распоряжении которого имелись большие суммы фальшивых денег, главным образом английские фунты стерлингов, изготовленные во время войны фальшивомонетчиками, собранными в концентрационном лагере Заксенхаузен Гейдрихом, который был начальником службы безопасности рейха. Рауфф воспользовался богатствами Швендта и выехал в Чили, где с Клаусом Барбье основал совместное предприятие.

Одним из крупнейших нацистских военных преступников, осевших в Южной Америке благодаря стараниям «ОДЕССА», — говорит далее Визенталь, — был Франц Штангль, виновный в убийстве 800 тысяч человек в концлагере Треблинка. Бежав в мае 1948 года из тюрьмы, Штангль направился в Рим, где некоторое время Скрывался у Алоиза Худаля. Через Красный Крест он раздобыл паспорт. Через шесть недель после побега он обосновался в Сирии. Потом к нему через Берн выехала семья. Однако после ареста Адольфа Эйхмана Штангль почуял опасность и исчез.

Симон Визенталь рассказал также о том, как в январе 1966 года в его венскую контору пришел один бывший гестаповец и заявил, что укажет местонахождение Штангля за определенное вознаграждение (7 тысяч долларов). Визенталь на своей визитной карточке написал: «Обязуюсь заплатить 7000 долларов, если на основании полученных сведений будет задержан Франц Штангль». Спрятав карточку, посетитель попросил Визенталя не пытаться узнать его имени и сказал: «Франц Штангль работает в Сан-Паулу».

— Через несколько недель я уже знал адрес Штангля, — рассказывает он. — Полиция Линца выдала ордер на его арест, а австрийские власти потребовали выдачи преступника. Но Бразилия решила удовлетворить требование об экстрадиции (выдаче преступников), последовавшее из ФРГ. Я находился в то время в США, а когда вернулся в Вену, мне позвонил нотариус и сказал, что у него моя визитная карточка. Мой нью-йоркский друг Герман Кац уплатил обещанные 7000 долларов. Штанг ль умер в западногерманской тюрьме. Некоторые время спустя его лучший друг и «коллега» Густав Вагнер посетил вдову Штангля и предложил ей руку и сердце. Это была ошибка, ибо тем самым он позволил мне напасть на его след. Я знал, что Вагнер, как и Штангль, воспользовался все тем же «одесским» маршрутом, и выехал в Бразилию. Он был правой рукой Штангля в лагере смерти Собибор, где «прославился» садизмом — способностью убить человека одним ударом в живот. Вагнер по всем расчетам должен был жить где-то неподалеку от Сан-Паулу. Это предположение подтвердилось, когда одна семейная пара рассказала мне о встрече в Сан-Паулу со вдовой Штангля. Явно раздраженная вдова сообщила им о сделанном ей Вагнером предложении выйти за него замуж.

В 1978 году я прочитал в «Нью-Йорк дейли ньюс» сообщение о торжественном сборище в память о Гитлере в отеле «Тилл» в городе, который расположен неподалеку от Сан-Паулу, и подумал, что среди приглашенных мог бы быть и собиборский палач. Сама судьба указала направление поиска. Вскоре я оказался в Израиле, где познакомился с бразильским журналистом Марио Шимановичем, которого попросил прислать мне фотографии пиршества в отеле «Тилл». Вернувшись в Рио, журналист позвонил и сообщил, что достал фотографию, на которой изображены все участники приема, и список приглашенных, — продолжает С. Визенталь. — Увы, ни один из запечатленных на фото людей не был Густавом Вагнером. Я увидел там только Манфреда Редера, который сейчас сидит в штутгартской тюрьме, отбывая 13-летний срок за участие в поджогах и взрывах бомб, приведших к гибели двух людей. И тогда я пошел на хитрость: указав на фотографии на человека с вислыми ушами, заявил: «Это Густав Вагнер». Убийство 150 тысяч евреев в Собиборе оправдывало мою попытку вмешаться в его судьбу. Знаете, что было дальше? Густав Вагнер явился в полицию, то ли испугавшись кампании, развернутой прессой, то ли устав от постоянного пребывания в бегах. Вагнер, естественно отрицал свое участие в истреблении узников Собибора. Однако в Бразилии жил некто Станислав Жмайцнер, один из немногих оставшихся в живых узников Собибора. Он поехал в Сан-Паулу, чтобы дать там свидетельские показания.

Симон Визенталь вспоминает диалог палача и жертвы:

«Как дела Гус?» — справился Жмайцнер. Пораженный Вагнер' воскликнул: «Я помню тебя. Это тебе я спас жизнь, сняв с поезда». На что Жмайцнер ответил: «Это правда. Но ты не спас жизнь ни моей сестре, ни двум моим братьям, ни моему отцу. А говоря о том, что ты спас мне жизнь, ты фактически признаешь, что знал, что другие были обречены на смерть».

Бразилия, как известно, отказалась выдать Вагнера, но он решил покончить с собой. Скорее всего потому, что его преследовали призраки тысяч замученных в Собиборе людей.

Визенталь продолжает свой рассказ:

— Когда Фредерик Форзит предложил мне написать книгу и сценарий фильма об «ОДЕССА», моя первая реакция была отрицательная. Однако, ознакомившись с его намерением поведать об истории побега одного нацистского военного преступника, я подумал: а почему бы не воспроизвести историю Эдуарда Рошмана, австрийца, который был заместителем коменданта рижского гетто, где уничтожено более трех тысяч человек?

Рошман бежал из поезда на перегоне Грац — Зальцбург незадолго до суда. Воспользовавшись маршрутом «ОДЕССА», он под именем Фредерика Вегенера прибыл в Аргентину. При угрозе ареста за двоеженство (он женился в Аргентине, имея семью в Грайе) Рошман исчез окончательно.

Фредерик Форзит согласился и внес в биографию «героя» своего фильма — ему дали имя Бергманн — все, что было известно о Рошмане. В частности, по моей просьбе был включен эпизод, когда тот убивает немецкого офицера, чтобы занять его место на корабле и бежать.

Книга «ОДЕССА» имела успех, а фильм, законченный в 1974 году, обошел экраны мира. Этот успех озаботил подлинного Рошмана.

(Р. Мартинс. «Правосудие — это не месть» //За рубежом. — 1989. — № 39.)

ТУРЦИЯ

СЕКРЕТНОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ «МОРСКИХ КОТИКОВ»

Этот человек служил офицером военно-морских сил Турции. Был уволен за то, что примкнул к политической партии: здесь это не принято. Корреспондент «Комсомольской правды» встретился с ним в стамбульской гостинице — наутро после бескровного освобождения заложников с парома «Аврасия». На завершающем этапе операции турки были готовы применить подводный спецназ — «морских котиков».

Об этом корреспонденты и попросили рассказать собеседника — назовем его Ахметом.

— Начну сотого, что попасть в это элитное подразделение антитеррора мечтает каждый турецкий юноша, — говорит Ахмет. — Но одной мечты мало — нужно пройти двухлетнюю подготовку в гражданском клубе аквалангистов. Первый экзамен, который сдают кандидаты в «котики», — погрузившись на двадцать метров без акваланга, нужно проплыть на этой глубине 40 метров! Подготовка одного боевого пловца занимает приблизительно десять лет.

В прошлом 1995 году турецкие спецподразделения проводили в Средиземном море грандиозные учения. Вводная группа террористов захватила большое количество заложников, вывезла их на остров, под угрозой смерти диктует правительству политические условия. Блестяще проведенную акцию по обезвреживанию «банды» разрабатывали и проводили командиры спецподразделений. В Турции только они определяют «план операции», привлекая при необходимости армейские силы.

— Ахмет, возможно ли было в ситуации с «Аврасией» двуединое командование? Ну, скажем, генералами от спецслужбы и от МВД?

— Это исключено. В Турции несколько антитеррористических групп, у каждой из которых своя специализация: терроризм в горах, в городе, в туристских группах, на море. Никто лучше них не знает, как действовать в реальной обстановке захвата.

Другие аналогии — тоже не в пользу России. Даже самые информированные турецкие журналисты не докопались, сколько снайперов держали на мушке террористов с «Аврасии». Никто не пугал бандитов парома и не использовал спецсредств типа «Град». Премьер-министр Турции не звонила захватчикам, а президент не заявлял, по телевидению, что акция по освобождению заложников подготовлена «очень и очень тщательно». И тем не менее вся страна знала: операция будет проведена, если террористы не сдадутся. И осуществят ее именно «морские котики», а никак не ракетчики и не спецподразделения по борьбе, скажем, с проституцией.

Операция по обезвреживанию террористов на «Аврасии» была назначена на 16 часов по стамбульскому времени 19 января. В сумерках к «Аврасии» должен был подойти большой гражданский катер, который отвлек бы внимание террористов. Одновременно спецназ, использующий бесшумное оружие, начал бы из-под воды штурм. На операцию отводилось 15 минут.

Мы спросили Ахмета о вероятности жертв. Он вздохнул:

— Конечно, жертвы могли быть. Но в любом случае — минимальные.

Вернувшись в Россию, корреспонденты встрелились с нашими спецподразделениями по антитеррору. Посмотрели документальные кадры. Вот подразделение «А» штурмует автобус. А вот захватывает самолет. Секунды… К сожалению, эти «учебные пособия» еще из архива КГБ СССР.

В те времена на вооружении Лубянки находились несколько специализированных антитеррористических и диверсионных групп.

Примерно как в Турции сегодня. Были и отлично подготовленные боевые пловцы подразделения «Вымпел». Теперь «Вымпел» растащили: кто-то «уплыл» в армию, кто-то в службу безопасности президента: он, как известно, любит купаться…

И все-таки, поинтересовались мы у одного из матерых российских «котиков», как бы вы провели операцию по освобождению заложников на «Аврасии»?

Вариант 1.

Штурм с борта абордажного катера.

Это достаточно грубая операция, возможная только в одном случае: террористы начали расстреливать заложников.

Участвуют боевой корабль и два-три быстроходных катера со штурмовыми подразделениями. Они подходят С разных сторон. Главная работа ложится на снайперов, которые могут находится на окружающих «Аврасию» судах. Огонь ведется с использованием бесшумного снайперского комплекса» российского производства с расстояния не более 400 метров. Используются также снайперские винтовки Драгунова (СВД), дальность стрельбы из которых до 100 метров. В ситуации, когда террористы начинают прикрываться заложниками, на каждого бандита замыкаются два снайпера. Схема такая: один легко ранит заложника, второй одновременно стреляет в террориста на поражение.

В момент штурма используются спецсредства психологического воздействия ручная граната «Заря», «Пламя» с дистанционным управлением и кассетная граната «Факел» с девятью попеременно взрывающимися элементами. Эффект воздействия средств строится на ослепляющей яркой вспышке и оглушающем взрыве. Например, после взрыва «зари» человек в темное время суток теряет ориентацию на 10 минут.

Вариант 2.

Штурм с воздуха.

Эта операция рассчитана на эффект внезапности. Возможно использование дельтапланеристов, которые в свое время были подготовлены и в группе «Вымпел» Эта акция проводится ночью, во время движения парома.

Задача, незаметно высадиться на судно, и не дав опомниться террористам, уничтожить их с помощью холодного оружия и бесшумный пистолетов. Учитывая малочисленность бандитов и большие размеры судна, на паром загодя высаживается разведчик — с целью скоординировать главную операцию. Система радиосвязи с помощью кодированных сигналов позволяет ему быть незапеленгованным в течение десяти минут

Вариант 3 (Наиболее вероятный)

Штурм судна боевыми пловцами.

Самое главное условие — поставить паром на якорь После этого скрытно с берега, с судна или с подводной лодки пловцы уходят под воду и встречаются в заранее определенных местах. Под водой ОНИ ориентируются С ПОМОЩЬЮ специальных КОМт пасов. Сигнал к началу операции дает старший группы понятными всей жестами. Пловцы обучены «переговариваться» под водой также с помощью специальных устройств, использующих для передачи информации электромагнитные волны.

Во время штурма подводный спецназ использует оружие двойного назначения — стреляющее иглами и под водой, и на земле.

Штурм из-под воды нуждается в мощном отвлекающем маневре и проводится со всех бортов одновременно. Маневр просчитывается так, чтобы как можно больше террористов — пусть даже на минуту — собралось в одном месте.

В Турции этот вариант был наиболее предпочтителен, считают российские специалисты!

…Кстати, летом 1993 года в Мурманске проводились учения боевых пловцов: штурм захваченного «террористами» атомного ледокола «Сибирь». Любопытно, что подход аквалангистов к судну не заметили даже руководители операции, пристально следившие за своими бойцами. После этого на палубу «Сибири» высадился воздушный десант. Центральный пульт управления атомохода был освобожден менее чем за 5 секунд.

Турецкие аквалангисты так и не вылетели из-под воды в Босфорском проливе. Заложников «Аврасии» освободили без боя. И Ахмет очень этому рад. Его сын служит «морским котиком»…

(Г. Бочкарев. Им нужно 15 минут, чтобы захватить «Аврасию» //Комсомольская правда. — 1996. — 2 февраля.)

БОЛИВИЯ

ИСПОВЕДЬ ГЕНЕРАЛА-МОГИЛЬЩИКА, ОДНОГО ИЗ ДВУХ, КТО ЗНАЕТ, ГДЕ ПОХОРОНЕН ЧЕ ГЕВАРА

До самых последних дней никто не знал, где захоронены останки великого романтика-революционера Че Гевары. Секрет его захоронения известен лишь трем лицам, но они хранили гробовое молчание. (Один из них умолк навсегда — он умер). Боливийские власти — и не только они — скрывали подлинное местонахождение останков затравленного ими харизматического революционера, вполне резонно опасаясь, что его могила может стать местом паломничества латиноамериканских левых.

И вдруг сенсация. Американский журналист Йон Ли Андерсон, который работает над биографией Гевары, только что опубликовал интервью с одним из трех «могильщиков» — отставным боливийским генералам Марио Варгасом Салинасом.

Вот что поведал американскому журналу боливийский генерал. В ноябре 1966 года, сбрив бородку и расставшись со своим знаменитым беретом, Че Гевара тайно прибыл в Боливию под видом уругвайского экономиста Вскоре к нему присоединились около пятидесяти партизан с Кубы, из Боливии, Аргентины и Перу Но все усилия Че Гевары оказались тщетными. Боливийская компартия, повинуясь указаниям Москвы, отказала ему в поддержке. Начался разлад в самом партизанском лагере — дезертирство и предательство. Наконец местные крестьяне выдали боливийской армии местонахождение лагеря.

Власти Ла-Паса немедленно связались с Вашингтоном. В Боливию прибыли агенты ЦРУ и сотрудники сил специального назначения, которые приступили к обучению боливийского батальона, отобранного для поимки Че Гевары. 31 августа 1967 года батальон, которым командовал генерал Варгас, имевший тогда чин капитана, устроил засаду отряду Гевары и разгромил его. А несколько позже — 8 октября был схвачен сам Че Гевара. Его поместили в классной комнате школы в Ла-Хигуера, небольшой деревеньке в 30 милях от Валье-Гранде. На следующий день по приказу президента Боливии генерала Рене баррьентоса Че Гевара была казнен.

Изрешеченное пулями тело Гевары было доставлено в Валье-Гранде и выставлено напоказ в прачечной местного госпиталя. Убить Гевару было полдела. Надо было, чтобы мир поверил в его смерть. Сотни людей прошли мимо тела убитого героя. Вовсю старались фотографы. «Местные крестьяне, потрясенные сходством Гевары с Христом, срезали локоны его волос для амулетов», — рассказывала генералу Варгасу медсестра Сусана Оеинага, которая омыла его тело и участвовала в его бальзамировании.

В ночь на 10 октября «спектакль» прекратили. Доступ к телу Гавары был закрыт. Началась операция по ликвидации трупа и его тайному захоронению. Предварительно с Гевары сняли восковую маску и отрубили кисти обеих рук — для идентификации черт лица и отпечатков пальцев. Надо было пресечь любую попытку распространения легенды о спасении Гевары или его чудотворном воскрешении. Несколько позже по приказу министра внутренних дел Боливии Антонио Аргедаса один боливийский журналист тайно доставил маску и кисти рук Гевары на Кубу. Дневник, который вел Гевара в Боливии почти до конца своих дней, находится в сейфах Центрального банка Боливии. Таинственной оказалась и судьба министра Аргедаса. Он сначала бежал на Кубу, а затем вновь вернулся в Боливию. Роль его во всей этой драме по меньшей мере загадочна.

«Останки Че захоронены в общей могиле на взлетном поле Валье-Гранде, провинциальной столицы в 150 милях юго-западнее Санта-Крус», — поведал журналисту генерал Варгас. 11 октября 1967 года Варгас, майор Гвидо Флорес и еще один офицер по кличке Тикона ночью повезли на грузовике тела Гевары и его пяти соратников на взлетное поле Валье-Гранде. Была вырыта общая могила, куда сбросили тела расстрелянных революционеров. Специально пригнанный трактор-каток затрамбовал землю.

Кубинское правительство не раз пыталось получить останки Че Гевары. Кубинские дипломаты долгое время ведут закулисные переговоры с властями Ла-Паса, однако безрезультатно.

(Стуруа М. Исповедь генерала-могильщика, одного из двух, кто знает, где похоронен Че Гевара //Известия. — 1995. — 23 ноября.)

СОМАЛИ

РЕЦЕПТ АКАДЕМИИ ИМЕНИ ФРУНЗЕ

Сообщения телеграфных агентств из Могадишо заставили ужаснуться: погибшие исчисляются тысячами, городские улицы усеяны трупами, разрушено большинство домов, нет электричества и воды… Трудно себе представить, что все это происходит в чистом и уютном белокаменном городе, который древние мореплаватели прозвали жемчужиной Индийского океана. Неужели сомалийцы решили подтвердить свою давнюю и недобрую репутацию, отраженную еще Николаем Гумилевым в стихотворении «Сомалийский полуостров»:

В целой Африке нету грозней Сомали,

Безотраднее нет их земли…

Режим Сиада Барре оказался одним из самых долговечных в современной политической истории Африки.

18 октября 1969 года вместе с советской правительственной делегацией А. Букалов прилетел в Могадишо для участия в похоронах президента Сомалийской республики Абдирашида Али Шермарка, убитого накануне солдатом собственной охраны. Торжественные похороны состоялись 20 октября, а рано утром следующего дня сомалийская столица была разбужена лязгом гусениц и грохотом моторов. С балкона гостиницы «Джуба» было видно, как в предрассветной мгле через центр города движется танковая колонна. Мощные свежевыкрашенные «Т-34» с открытыми люками не спеша занимали позиции у правительственных учреждений и красного кирпичного здания парламента (бывшего когда-то при итальянцах фашистским клубом колонии). Отключенные телефоны безжалостно молчали. У входа в гостиницу — вооруженный патруль под командой веселого лейтенанта. На мой вопрос, что случилось и почему не работают телефоны, последовал четкий ответ… по русски: «Почта, телеграф, телефон — ленинский план вооруженного восстания. Академия Фрунзе!» Мы узнали, что ночью в стране произошел военный переворот. Национальное собрание было распущено, конституция отменена, правительство арестовано. Вся власть перешла в руки Верховного революционного совета во главе с генерал-майором Мохамедом Сиадом Барре. Так закончился первый этап государственного развития Сомали, получившего свою независимость в памятном I960 году, прозванном «Годом Африки».

В Могадишо был объявлен комендантский час, а советская делегация, прихватив группу итальянских дипломатов, представлявших бывшую метрополию на похоронах Шермарка, в тот же день спешно вылетела на самолете сомалийских ВВС в Найроби, столицу соседней Кении…

В Сомали началась новая жизнь, шел поиск новых доктрин и новых союзов. Крайняя идеологизация общества, милитаризация экономики, возрождение давней идеи «Великого Сомали» — вот основные вехи первых лет нового режима. В названии страны появилось слово «демократическая», а в лозунгах — ссылки на марксизм-ленинизм и шариат. Армия, и раньше оснащаемая и обучаемая с советской помощью, стала получать из СССР современное вооружение. При содействии советников из КПСС была создана и новая правящая партия — Сомалийская революционная социалистическая. Ее генеральным секретарем, конечно, стал президент республики Мохамед Барре. Он сосредоточил в своих руках ничем не ограниченную власть и сначала умело маневрировал, стараясь поддержать хрупкий баланс сил между различными сомалийскими племенами.

Сиад Барре оказался умным и ловким политиком. Выходец из довольно малочисленного клана «марехан», он постепенно передал под контроль своих соплеменников важнейшие должности в партии, армии и государстве. Бывший пастух, а затем выпускник итальянской полицейской школы, Сиад Барре самоучкой овладел всеми премудростями политической интриги и провозгласил себя «отцом сомалийской нации». После антимонархического переворота в Эфиопии в 1974 году советское руководство заметно охладело к постоянным просьбам сомалийцев о военной и экономической помощи. И когда Сиад Барре в 1977 году предпринял вооруженное вторжение в населенную сомалийцами эфиопскую провинцию Огаден, то Куба и СССР поддержали режим Менгисту Хайле Мариама, нового лидера Эфиопии. Огаденская авантюра Сиада закончилась сокрушительным военным поражением, хозяйственные и политические последствия которого ощущаются по сей день. Оскорбленный Сиад Барре денонсировал советско-сомалийский договор о дружбе и сотрудничестве и пошел на сближение с американцами. Сама логика конфронтаций в советско-американских отношениях времен «холодной войны» подсказывала и оправдывала такое решение. В обмен на незамедлительно предоставленные кредиты США получили военную базу в порту Бербера, в стратегически важном Аденском заливе. До этого правом захода в стоянки в Бербере пользовались только советские военные корабли.

(А. Букалов. Агония //Новое время. — 1991. — № 3.)

КРАСНЫЕ БЕРЕТЫ

Засухи сменялись наводнениями и разоряли и без того нищую экономику Сомали (республика давно входит в пятерку самых отсталых стран за земле). Обострялись и межэтнические противоречия: кланы, обойденные при дележе государственного пирога, поднимали голову на окраинах страны. Это сомалийский парадокс: рост межплеменных конфликтов в стране, представляющей собой наиболее компактное национальное образование в Африке южнее Сахары. В стране, где все жители говорят на одном языке и молятся одному богу — Аллаху. Сиад Барре применил политику «железного кулака», одним из столпов диктаторского режима стала мощная служба госбезопасности и входящие в нее «красные береты» — дворцовая стража.

Мне много раз доводилось встречаться с генералом Сиадом в ходе переговоров в Сомали советских руководителей (некогда всесильный член политбюро Д. Полянский в 1970 году, маршал А… Гречко в 1972-м), в дни официального визита Сиада в Советский Союз (1971) и ответной поездки «президента» Н. Подгорного в Сомали (1974), когда был подписан упомянутый договор о дружбе. Последняя встреча состоялась два года назад. Тогда на президентской вилле «Сомалия» Сиад, отвечая на вопросы «Нового времени», так прокомментировал внутриполитическую обстановку в стране: «Группки людей, одержимые навязчивыми идеями или просто находящиеся на службе у иностранцев, совершили нападения на мирных жителей в городах и населенных пунктах на Севере. Они получили должный отпор. Это дело прошлое. И даже если еще и постреливают в северных районах, мы уверены, что покончим с этими выступлениями быстро и решительно». Семидесятилетний президент, оправившийся от травмы, полученной в автокатастрофе, был уверен, что быстро покончит со смутой. Но получилось иначе: все непримиримые сомалийские национальные движения сумели объединиться для того, чтобы покончить с самим Сиадом Барре.

Напряженность в стране стала нарастать после событий 6 июля прошлого года, когда футбольные болельщики на стадионе в Магадишо освистали президента. В ответ «красные береты» открыли огонь по трибунам. Число жертв того дня колеблется от 23 до 400 человек (по некоторым источникам — 1,5 тысячи убитых и 2 тысячи раненых). Как утверждает региональная организация по правам человека «Африка уотч», правительственные войска убили от 40 до 50 тысяч человек с июня 1988 года по январь 1990 года.

С ростом вооруженных выступлений не только на севере, но и центральных и южных районах Сомали контроль Сиада Барре над страной стал стремительно ослабевать. В последнее время оппозиция с издевкой называла президента «мэром Могадишо».

Один за другим последовали шаги, которые должны были означать грядущую либерализацию режима: 11 октября 1990 года в спешном порядке была введена в действие новая временная конституция: отменена статья (аналогичная нашей шестой), запрещавшая образование и деятельность политических партий. На следующий день Сиад Барре подал в отставку с поста генерального секретаря правящей партии. Но было уже поздно: ситуация вышла из-под контроля. В канун Нового года столица была наводнена мятежниками. Начались расправы и грабежи. Теперь Сиада Барре нельзя была назвать даже «мэром Могадишо»: он укрылся в подземном бункере штаба своих вооруженных сил в районе городского аэропорта.

Крысы и бродящие собаки поедали трупы на улицах Могадишо. Больницы переполнены ранеными. Создалась угроза эпидемий. Подошли к концу запасы продовольствия. В этих условиях началась эвакуация иностранцев из Сомалийской Республики. Всего их оказалось немногим более 500 человек, из них 39 советских граждан и 350 итальянских. Прошлой осенью наше посольство наконец переехало из старого здания в центре города, которое занимало с 1961 года, в более просторный комплекс на одной из окраин. Новый год встречали все вместе (сотрудники советских учреждений и члены их семей) за высокими стенами посольства. Из города доносилась стрельба. Несколько раз грабители проникали на территорию комплекса. В сомалийском МИД обещали усилить охрану, но разбежались даже те полицейские, которые дежурили у ворот посольства раньше. Самолет «Аэрофлота», посланный из Аддис-Абебы, не смог совершить посадку из-за боевых действий вокруг аэродрома.

И тогда посол Владимир Корнеев принимает решение (не знаю, успел ли он согласовать его с Москвой). В три часа пополудни 5 января кортеж автомобилей со всеми советскими людьми покидает территорию представительства и быстро по безлюдным улицам устремляется к парку, в котором разместилось американские посольство. Там уже ждут: до вечера американские дипломаты принимают у себя всех иностранцев, желающих покинуть Могадишо. Темнеет. На территории посольства огни не зажигают.

Ровно в полночь под покровом темноты начинается операция «Прощай, любимый город!» Управляемые приборами ночного видения один за другим на лужайку перед домом садятся пять мощных американских военных вертолетов. Забрав каждый по 15–18 человек, они взмывают в ночное небо и через десять минут доставляют своих пассажиров на палубы авианосца «Гуам» и сторожевого корабля «Третон», прибывших на внешний рейд сомалийской столицы. Они специально пришли сюда, отделившись от военной армады, собравшейся в Персидском заливе. В ту же ночь корабли снимаются с якоря и берут, курс к берегам Объединенных Арабских Эмиратов. «Гуам», пожалуй, переплюнул самые знаменитые женевские отели: на его борту в офицерских каютах нашли приют послы и высокопоставленные дипломатические представители двенадцати стран мира!

Послы уплыли, еще через пару дней удалось эвакуировать из Могадишо и почти всех остальных иностранцев. Предоставленный сам себе город с новым ожесточением окунулся в пожар междоусобной войны.

(А. Букалов. Агония //Новое время. — 1991. — № 1.)

АВСТРИЯ

«КОБРА», КОТОРАЯ ВСЕГДА ГОТОВА К БРОСКУ

Длинный ярко-желтый автобус (на таких здесь возят детей в школу) на большой скорости несся по аллее старинного парка. Крутой поворот перед небольшим мостиком, перекинутым через глубокий овраг, заставил водителя сбросить газ. Именно в этот момент и прозвучали выстрелы. Дюжина крепких парней в черных комбинезонах и стальных шлемах окружила автобус. В ход пошли большие лопаты. С их помощью в широких окнах пробили проемы. В них стремительно, по-щучьи, скользнули нападавшие. И уже через секунду на земле лежала тройка террористов, вдоль стены выстроились заложники.

Операция по освобождению обошлась без жертв. Да они и не предусматривались. Все это — учеба, хотя и максимально приближенная к действительности. Занятие проводили на глазах у советского министра внутренних дел Виктора Баранникова в центре подготовки отряда особого назначения австрийской жандармерии. Таково официальное название этого антитеррористического подразделения, чаще именуемого просто «Коброй» — по изображению на его эмблеме.

Центр расположен на территории старинной усадьбы в Шенау, километрах в сорока к югу от Вены. Некоторым нашим бывшим соотечественникам это место знакомо: в начале 70-х годов здесь располагался лагерь еврейских эмигрантов из СССР.

Захват арабскими террористами израильских спортсменов на Олимпиаде 1972 года послужил для австрийцев серьезным предупреждением. Ну а уже когда год спустя террористы в районе пограничной с Чехословакией станции Мархегг атаковали железнодорожный состав с евреями-эмигрантами из СССР, численность антитеррористической команды была увеличена до 100 человек и перед ней были поставлены более широкие задачи.

В составе команды, рассказывает полковник Йоханнес Пехтер, — 14 офицеров, 26-унтер-офицеров и 116 рядовых. В постоянной боевой готовности находятся три десятка бойцов, 10 специалистов различного профиля — взрывники, химики, парашютисты, подводники и другие — и еще 2 офицера.

В случае тревоги — захват заложников, угон самолетов — команда готова в считанные минуты направиться в любую точку страны, имея все необходимое — от огнестрельного оружия и средств связи до парашютов, аквалангов и горных лыж. Есть свой автотранспорт и обычные вездеходы местного производства марки «Штайр-Даймлер-Пух». «Таких бы нам сотню», — мечтательно отметил Виктор Баранников, осматривая броневичок. В случае нужды армия предоставляет самолеты и вертолеты, а железная дорога — специальный состав, которому открывается «зеленая улица».

Кроме того, «Кобра» обеспечивает охрану определенного круга лиц, безопасность авиалайнеров австрийской компании «Остриэн эйрлайнз», особенно на азиатских и ближневосточных маршрутах.

Бывают и неожиданные задачи. Так, в канун Рождества «Кобре» пришлось конвоировать автомобильную колонну с грузом гуманитарной помощи москвичам. Отбор в «Кобру» очень строгий. Надо иметь соответствующие физические данные, предварительно получить полицейское образование, как правило двухгодичное, а уже затем пройти психологические тест и выдержать весьма обстоятельное собеседование. Примерно половина этих испытаний не выдерживают.

Каждые шесть месяцев набирают 20–25 человек. Полгода — начальная подготовка, а затем в течение двух лет физические тренировки чередуются с теоретическими и практическими занятиями.

В ходе знакомства с хозяйством полковника Пехтера советских журналистов, не посвященных во все подробности взаимодействия органов внутренних дел двух стран, ждал приятный сюрприз. Когда шло представление офицерского состава советскому министру, прозвучало: «Здравия желаю»… Оказалось, что вот уже четыре месяца в Шенай преходят стажировку три советских офицера — Михаил, Виктор, Владимир. Фамилии просят не называть — дома их ждет серьезная работа.

Как это бывает с советскими людьми, за границей все нравится: и форма ладная, неприметная, удобная, и оружие, начиная с французского револьвера и кончая карабинами с охотничьим зарядом. Они удобнее, чем пластиковая взрывчатка, если нужно выбить дверь: выстрел, и на месте замка — дыра размером с блюдце. Перед отъездом из Шенау полковник Пехтер вручил советскому министру подарок — обычный жандармский нож.

(А. Ковригин. Нож для министра //Новое время. — 19.91. — № 51.)

ФРАНЦИЯ

ДЬЯВОЛЬСКОЕ КОВАРСТВО МИНИСТРА

Такой самодержец, как Наполеон, может по своему желанию сместить даже столь изобретательного, бессовестного и исключительно хорошо осведомленного министра полиции, как Жозеф Фуше. Он может выгнать его вон, как конюха, но может очутиться и перед необходимостью провести несколько ночей без сна, туша пожар в конюшнях.

Для Бонапарта 1810 года характерна была замена такого острого и гибкого инструмента, как Фуше, столь тупым орудием, как Савари; а для Фуше в любой период его жизни было характерно стремление нанести удар унизившему его человеку минированием дороги своего преемника.

У Савари не оставалось выбора. «Вы министр полиции. Присягайте и беритесь за дела!» — г крикнул ему император. Если царедворец и начальник императорской жандармерии и предпочитал увильнуть от столь щекотливого назначения, он все же не посмел сказать это вслух.

Фуше, внезапно вышвырнутый вон, творец самой эффектной и широкой полицейской системы в Европе, был не такой человек, чтобы уйти, хлопнув дверью или сделав неловкий жест. Он был слишком хитер и хорошо осведомлен, слишком сдержан и рассудителен, чтобы решиться на бесполезное сопротивление. Но он обладал бесспорным юмором, он любил и умел оставлять в дураках тех, кого имел причины презирать или бояться. На этот раз, после сделанного Наполеоном шага, он избрал своей мишенью Савари.

Фуше вынужден было радушно принять генерала Савари, герцога Ровиго, показать ему все, сделать так, чтобы на новом посту он чувствовало себя как дома. У новоиспеченного министра были все основания ненавидеть и бояться Фуше, и теперь больше, чем когда-либо, и все же он дал возможность надуть себя этому законченному интригану, которого он унизил и который принял его в парадной форме, но с обезоруживающей сердечностью.

Савари имел неосторожность предоставить своему предшественнику «несколько дней» на приведение министерства в порядок. Фуше мог сделать это и в половину данного ему срока. Вместе с преданным ему другом он в течение четырех дней и четырех ночей насаждал в министерстве сатанинский ураган беспорядка. Любой мало-мальски значительный материал изымался из архивных папок, каждый документ в этом обширном резервуаре шпионских донесений и политических сообщений был удален для спокойствия Фуше или для того, чтобы озадачить его преемника. Все, что могло скомпрометировать людей, над которыми ему желательно было сохранить еще власть, было отложено в сторону, чтобы попасть затем в Феррьер, имение уходящего в отставку министра. Остальное было предано огню.

Драгоценные имена и адреса, имена тех, кто служил Фуше шпионами в фешенебельном квартале Сен-Жерменского предместья, в армии или при дворе, не должны были достаться в наследство Савари. Пусть ему достанутся мелкие филеры, доносчики и осведомители, привратники, официанты, прислуга и проститутки, пусть он попробует с их помощью управлять полицейской службой!

Общий указатель был уничтожен; списки роялистских эмигрантов и секретнейшая переписка исчезли, некоторым малосенсационным документам приданы были неверные номера. Таким образом, существеннейшая часть этой огромной машины была с дьявольским коварством приведена в негодность. Старые агенты и служащие, на которых мог бы опереться Савари, были заранее подкуплены, чтобы одновременно работать в пользу изгоняемого министра и обо всем регулярно доносить тому, кто намерен был остаться их действительным хозяином.

Когда Фуше, наконец, передал дела Савари, то при этом иронически предъявил лишь один серьезный документ — меморандум, относившийся к изгнанному из Франции дому Бурбонов. Увидя, как разграблены архивы министерства, Савари поспешил с протестом к императору. Фуше, вместо того чтобы направиться с посольством в Рим, преспокойно отдыхал в Феррьере, упиваясь сообщениями о бешенстве своего тупого соперника. Но на этот раз гроза разыгралась всерьез, и молнии засверкали вокруг колпака и погремушек шутника.

От Наполеона в Феррьер помчались курьеры с требованием «немедленной выдачи всех министерских документов». Фуше дерзнул намекнуть, что ему известно слишком многое. В его руки обычно попадали секреты семьи Бонапарта, этих скучных и беспокойных братьев и сестер императора. Но он счел целесообразным уничтожить их. Если он проявил чрезмерное усердие…

Император был взбешен этой прямой попыткой шантажа; не один эмиссар обращался к Фуше, и каждому он давал все тот же кроткий, но возмутительный ответ. Он очень жалеет — он, без сомнения, сделал промах в припадке осторожности, но все бумаги им сожжены. В ответ на это Наполеон вызвал графа Дюбуа, начальника личной полиции, до недавнего времени подчиненного Фуше.

Впервые во Франции человек, чиновник, открыто перечил своему повелителю; шагая по комнате взад и вперед, Наполеон осыпал этого мятежника самыми яростными и грубыми ругательствами.

Дюбуа явился в Фёррьер, и Фуше пришлось примириться с тем, что все его бумаги были опечатаны. Такой поступок причинил ему больше унижения, чем неудобства, ибо он имел благоразумие за несколько дней до этого убрать и спрятать все наиболее важное. Он слишком далеко зашел в своей «шутке», и, подчинившись, тотчас же принялся писать императору оправдания, казавшиеся правдоподобными. Но было уже поздно. Наполеон отказался принять его и послал ему одну из самых презрительных отставок, когда-либо дававшихся министру.

«Господин герцог Отрантский, ваши услуги более не могут быть угодны мне. Вы должны в течение двадцати четырех часов отбыть к месту вашего нового назначения».

И новому министру полиции было поручено озаботиться, чтобы Фуше немедленно подчинился указу об изгнании.

Выполнив эту приятную обязанность, Савари приступил к управлению имперской полицией вопреки Фуше. Попытавшись дать повышение кое-кому из третьестепенных осведомителей, оставленных ему в наследство предшественником, он быстро убедился, что ему понадобятся более надежные и опытные шпионы.

Человек туповатый и упрямый, Савари все же был не глуп и сумел — возможно, пользуясь советами Демаре или Реаля, — успешно поставить дело шпионажа в высших слоях общества. В подвергшихся разгрому помещениях министерства он нашел список адресов, которые Фуше со своими друзьями почему-то не уничтожил. Этот список, предназначался для курьеров, разносивших письма, велся доверенными писцами; и Савари, предположив, что большая часть их все еще остается верной начальнику, которого он сменил, решил помешать тому, чтобы они об этом узнали; он забрал список в свой кабинет и лично полностью его скопировал. Здесь он наткнулся на имена, изумившие его, имена, которые, по его словам, он ожидал бы скорее встретить в Китае, чем в в этом своеобразном каталоге. Но многие адреса не имели обозначений, кроме цифры или начальной буквы, он заподозрил, что они и есть самые ценные.

Савари специальным письмом вызвал к себе каждого агента; письмо это доставлялось одним из его собственных курьеров. Час свидания не был обозначен, но из предосторожности Савари назначил свидание только одному человеку в День. Каждый из приглашенных агентов являлся к вечеру; и Савари, прежде чем впустить его, предусмотрительно осведомлялся у главного привратника, часто ли этот посетитель приходил к господину Фуше. Почти во всех случаях оказывалось, что привратник видел его раньше и мог что-нибудь сообщить о нем. Этим путем Савари подготовлялся к тому, чтобы взять правильный тон при встрече с новоприбывшим, — с одним он был сердечен, с другим сдержан, в зависимости от того, как поступал его предшественник.

Так он действовал в отношении «специалистов», обозначенных инициалами или номером. Иногда случалось, что кое-кто из агентов пользовался более чем одним инициалом. Посланный Савари курьер вручал ему два письма, и при его появлении в министерстве ему объясняли, что писцы по ошибке написали ему дважды.

Савари твердо решил перещеголять Фуше постановкой своей секретной службы и придумал иной способ ознакомления с агентурой. Кассиру приказано было извещать его каждый раз, когда какой-нибудь агент явился за поручением жалованья или денег на расходы. Поначалу людей являлось мало — настолько подозрительно относились сотрудники Фуше к новому руководству; но через несколько недель жадность взяла верх, и незнакомцы начали заглядывать в министерство «просто за справкой», как они объясняли. Они неизменно встречали нового начальника. Савари относился к каждому такому визиту как к чему-то само собой разумеющемуся; он маскировал свое незнакомство с агентурой, разговаривал о текущих событиях. Нередко, побудив какого-нибудь «визитера» прихвастнуть своими успехами, он по своей инициативе повышал ему жалованье.

Действуя настойчиво и методично, Савари с течением времени восстановил все мастерски законспирированные связи Фуше. Предстояло сделать следующий шаг — разработать и расширить всю систему шпионажа. На это его толкал Наполеон. Вскоре Савари заслужил прозвище «Сеид Мущара», т. е. шейха полицейских шпионов. В его руках были сосредоточены целые группы доносчиков и филеров, фабричные рабочие, извозчики, уличные носильщики и попросту сплетники.

Когда фешенебельный Париж покидал столицу на лето, Савари переносил слежку за самыми высокопоставленными особами и на их дачи. На него работали домашние слуги, садовники и письмоносцы, равно как многие из никем не заподозренных гостей. И, наоборот, он побуждал хозяев шпионить за своими слугами, и каждый домовладелец обязан был докладывать ему обо всех переменах в его доме и регулярно осведомлять ПОЛИЦИЮ о поведении своей прислуги.

Савари не щадил никого. Он обозлил духовенство и с таким увлечением осуществлял свою мелочную, назойливую слежку за всем Парижем, за всей Францией, что заслужил всеобщую ненависть и презрение — ив этом не было ничего удивительного.

Савари был алчен и снедаем тщеславием. Типичный бюрократ, случайно поднявшийся на самую верхнюю ступень служебной лестницы, он с необычайной подозрительностью относился ко всему, что, как ему казалось, хоть в малейшей степени могло умалить его достоинство.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

ЗАГОВОР МАНЬЯКА

Самомнению Савари был в конце концов нанесен жестокий удар. И сделал это не какой-нибудь Фуше или Талейран, а полупомешанный человек, которому удалось пошатнуть трон Наполеона, пошатнуть самые основы Империи и тем самым поставить в весьма затруднительное положение министра полиции.

Военная карьера генерала Мале не может быть названа блестящей. В июне 1804 года, когда он командовал войсками в Ангулеме, префект потребовал его увольнения. Наполеон, в ту пору первый консул, ограничился тем, что понизил его в чине и перевел в Сабль-д’Олонн. 2 марта 1805 года имя Мале внезапно появилось в списке вышедших в отставку из-за недоразумений с гражданскими властями, возникших в Вандее. Но он обратился опять в Наполеону, тогда уже императору, который милостиво возвратил его 26 марта в действующую армию. 31 мая следующего года вновь был опубликован указ о его увольнении за какие-то не совсем чистые финансовые дела; тем не менее Мале продолжал регулярно получать жалованье как офицер, состоящий на действительной службе. Как же он отблагодарил главнокомандующего, снисходительность которого по отношению к себе он испытывал в полной мере? В 1808 году он был разоблачен как участник заговора против императора и заключен в тюрьму Сент-Пелажи, но он пользовался почему-то покровительством Фуше и благодаря этому добился перевода в частную больницу некоего д-ра Дюбюиссона в предместье Сент-Антуан.

Во время тюремного заключения Мале разработал план нового заговора. Это был безрассудный и наглый, но весьма простой план. Воспользовавшись отсутствием императора, Мале предполагал объявить о смерти Наполеона и провозгласить «временное правительство». При этом он рассчитывал на поддержку войсковых частей, командовать которыми собирался сам. Когда наступил подходящий момент, Мале попытался осуществить свой план во всех деталях. И если бы не случайная неудача, заговор полоумного Мале увенчался бы полным успехом.

В ту пору Париж управлялся слабо. Камбасерес представлял императора. Савари руководил всей полицией. Несмотря на подчиненную ему огромную агентуру, он ничего не знал о Мале и почти ничего о действительных настроениях в городе.

Префект, генерал Паскье, был честным и сведущим администратором, но отнюдь не человеком дела. Гарнизон столицы состоял в основном из рекрутов, поскольку все ветераны наполеоновской армии либо воевали против Валлингтона в Испании, либо находились при Наполеоне, который вел их к бесславному концу в России. Генерал Юлен, военный комендант Парижа, был методичный и преданный солдат, наивный и лишенный всякого воображения человек, великовозрастный младенец в военных дрспехах.

В гостеприимном заведении д-ра Дюбюиссона, наполовину санатории, наполовину арестном доме, заключенным разрешалось разгуливать на свободе «под честное слово», общаться между собой и принимать каких угодно посетителей. Таким образом, генерал Мале имел возможность обдумать и обсудить свой план, и так как в этом приюте содержались и другие лица, недовольные Наполеоном, то Мале мог без труда навербовать себе сообщников. Однако он решил довериться только одному лицу. Это был аббат Лафон, чья смелость не уступала смелости самого Мале и чье продолжительное участие в рискованных роялистских заговорах против Империи вызывало у этого полубезумного генерала бессмысленную зависть.

Заговорщики вели себя осторожно, ибо опыт показал им, что предательство и измена кроются под самыми разнообразными личинами. Мале знал, что он может положиться на сотрудничество двух генералов, Гидаля и Лабори. с которыми он подружился в тюрьме. Но даже этим двум противникам Наполеона он не раскрыл всех целей и масштабов заговора.

В лечебнице Мале забавлялся тем, что облачался в свою парадную военную форму. Окружавшие привыкли к этому и никому не показалось странным, что, когда пришел момент, в 8 часов вечера 23 октября 1812 года, Мале вместе со своим другом аббатом покинул гостеприимный кров Дюбюиссона в полной военной форме.

Вскоре он появился у ворот близлежащих казарм и резко сказал часовому, а затем начальнику караула: «Проводите меня к вашему командиру. Я генерал Ламот».

Мале избрал эту фамилию потому, что Ламот был офицер, пользовавшийся хорошей репутацией в парижском гарнизоне. Он принес с собой целый ворох фальшивых документов: депешу, якобы полученную со специальным курьером и содержавшую извещение о смерти Наполеона в России, резолюцию Сената о провозглашении временного правительства и приказ о подчинении ему — Мале — гарнизона столицы.

В ночь на 24 октября Мале был, что называется, в своей стихии, не подозревая даже, что всего лишь подражает всем характерным особенностям того самого монарха, которому он так завидовал.

По его приказу были разосланы возглавленные подчинившимися ему офицерами сильные отряды для захвата ключевых позиций в Париже: застав, набережных и площадей. Другая часть войск отправлена была в тюрьму Ла-Форс, где в то время находились Гидаль и Лабори. Их освобождение состоялось без применения силы, без кровопролития и вообще без каких-либо заминок.

Как только генерал Лабори предстал перед своим начальником Мале, он тотчас же получил приказ арестовать префекта Паскье. Затем Лабори двинулся во главе отряда к министру полиции, где ни о чем не предупрежденный своими агентами и застигнутый врасплох Савари сдался без сопротивления. Сам Мале готовился повести другой отряд на Ванд омскую площадь. Он намеревался арестовать генерала Юлена в вбенном штабе Парижа.

Арест Савари и Паскье состоялся около 8 часов утра; оба были отправлены под строгим надзором в ту самую Тюрьму, из которой только что вышли Гидаль и Лабори. Савари впоследствии иронически назывался «герцогом де-ла-Форс», хотя срок его унизительного ареста оказался недолгим.

Мале тем временем нагрянул к Юлену и предъявил свои полномочия. Они, однако, не устрашили этого трезвого солдата. Объявив о необходимости посмотреть бумаги, он попытался выйти из комнаты. Мале выхватил пистолет и выстрелил — пуля раздробила Юлену челюсть. Этот выстрел был первой неудачей Мале. За ней последовала вторая.

Генерал-адъютант Дорсе — в списке лиц, которых надлежало арестовать и заключить в тюрьму, он числился как фигура второстепенная — по какой-то случайности зашел к генералу Юлену раньше обычного. Мале смело встретил его и сразу же предъявил свой мандат: но Дорсе тотчас увидел, что документы поддельные. Его проницательность едва не стоила ему жизни. Мале готовился выстрелить в Дорсе, когда внезапно в комнату вошел его адъютант. У Мале после выстрела в Юлена осталась в стволе всего лишь одна пуля, а противостояли ему теперь два офицера.

Возможно, что он справился бы с обоими, поскольку они не обладали его. отчаянной инициативой и душевной неуравновешенностью, но как раз в этом момент в комнату вошел отряд солдат. По приказу Дорсе они быстро справились с Мале. — В эту минуту вся, его необычайная авантюра закончилась: Савари и Паскье вскоре были выпущены из тюрьмы Ла-Форс; сообщники Мале были арестованы.

Отступая с армией из России, где он потерпел Жесточайшее поражение, Наполеон узнал о деле Мале и был очень обеспокоен обнаружившимся непрочным положением свой династии. Дело Мале было одной из причин его стремительного бегства от армии в Париж. Он набросился на всех, а тайную полицию осыпал отборнейшей смесью корсиканской злобной брани и жаргона кордегардии.

Но Савари, который мог ожидать для себя участи Фуше, все же не был прогнан за границу.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

ИСТОРИЯ СЮРТЭ ОТ ЭЖЕНА ФРАНСУА ВИДОКА ДО ГЮСТАВА МАСЭ

Когда в 1879 году Альфонс Бертильон, письмоводитель Первого отделения полицейской префектуры Парижа, вывел криминалистику из тупика, в который она тогда зашла, ему было 26 лет, а французской уголовной полиции — 70. В то время Сюртэ («Безопасность»), как называли французскую уголовную полицию, пользовалась всеобщей славой и считалась колыбелью уголовной полиции вообще, а ее семидесятилетняя история исчислялась со времен Наполеона,

Существовавшие до Наполеона полицейские службы во Франции занимались не столько раскрытием уголовных преступлений, сколько выслеживанием и арестами политических противников французских королей. Но и позже, во второй половине наполеоновской эры, у Анри, шефа созданного для борьбы с уголовными преступлениями Первого отделения парижской полицейской префектуры, было в подчинении всего 28 мировых судей и несколько инспекторов. Парижские улицы стали в то время подлинным раем для многочисленных грабителей и воров. Только в 1810 г., когда из-за наполеоновских войн ослабли социальные связи и волна преступлений грозила затопить весь Париж, пробил час рождения Сюртэ и наступил поворотный момент в судьбе одного человека — основателя Сюртэ Эжена Франсуа Видока, человека, чью деятельность невозможно оценить однозначно и тень которого, казалось, даже через двадцать лет после смерти еще витала над Сюртэ.

До 35 лет жизнь Видока представляла собой цепь сумбурных приключений. Сын пекаря из Арраса, Видок побывал актером и солдатом, матросом и кукольником, наконец стал арестантом (за то, что избил офицера, соблазнившего одну из его подружек), совершившим несколько дерзких побегов. Ему удавалось бежать из тюрьмы то в украденной форме жандарма, то прыгнув с головокружительной высоты тюремной башни в протекающую под ней реку. Но всякий раз его ловили, и в конце концов Видок был приговорен к каторжным работам и закован в цепи. В тюрьмах Видок годами жил бок о бок с опаснейшими преступниками тех дней. Среди прочих — с членами знаменитого французского клана Корню. Члены этого клана убийц, приучая своих детей к будущим преступлениям, давали им для игр головы мертвецов.

В 1799 году Видок в третий раз бежал из тюрьмы, на этот раз удачно. Десять лет он прожил в Париже, торгуя одеждой. Но все эти годы бывшие сокамерники угрожали Видоку, что выдадут его властям. Возненавидев шантажистов," он сделал самый решительный шаг в своей жизни: отправился в префектуру полиции Парижа и предложил использовать для борьбы с преступностью приобретенный им за долгие годы заключения богатый опыт и знание уголовного мира. Взамен он просил избавить его от угрозы ареста за прежние дела.

Семь десятилетий спустя некоторые представители Сюртэ уже испытывали известную неловкость, когда речь заходила о Видоке и о рождении Сюртэ. Уж слишком не вязалась биография последнего до 1810 года со сложившимися за 70 лет представлениями о происхождении и жизненном пути не просто полицейского, а шефа уголовной полиции. К этому времени всеми была забыта тяжелейшая ситуация, заставившая тогда Анри — шефа Первого отделения и барона Паскье, исполнявшего обязанности префекта полиции Парижа — принять беспрецедентное решение: поручить Видоку возглавить борьбу с преступностью в Париже.

Для того чтобы скрыть от деклассированных элементов истинную роль Видока, его сначала подвергли аресту, а затем, устроив очередной успешный, побег из заключения, выпустили на свободу.

Вблизи префектуры полиции, в мрачном здании на маленькой улочке Святой Анны, и обосновался Видок. В выборе сотрудников он руководствовался принципом: «Побороть преступление — сможет только преступник». Вначале у Видока работало всего 4, потом 12 и затем уже 20 бывших заключенных, он выплачивал им жалованье из секретного фонда и держал в строжайшей дисциплине.

За один только год Видок с двенадцатью сотрудниками сумел арестовать 812 убийц, воров, взломщиков, грабителей и мошенников, ликвидировал притоны, в которые до него не рискнул сунуться ни один мировой судья или инспектор.

На протяжении 20 лет организация Видока (которая вскоре стала называться «Сюртэ») разрасталась и крепла, став тем ядром, из которого развилась впоследствии вся французская криминальная полиция.

Тысячеликие перевоплощения, тайные проникновения в притоны, аресты, «посадка» сотрудников Сюртэ в тюремные камеры, организация затем их «побегов», даже инсценировки смерти сотрудников после выполнения ими заданий — все это обеспечивало Видоку непрерывный поток необходимой информации.

Доскональное знание преступного мира, его членов, их привычек и методов преступлений, терпение, интуиция, умение вжиться в образ наблюдаемого, потребность быть в курсе каждого дела, дабы никогда не потерять «чутья на преступника», цепкая зрительная память, и, наконец, архив, в котором были собраны сведения о внешности и методах «работы» всех известных ему преступников, составляли прочную основу успешной деятельности Видока. Даже когда для Видока стало невозможным скрывать далее свою роль шефа Сюртэ, он все равно продолжал систематически появляться в тюрьмах, хотя бы для того, чтобы запомнить лица уголовников.

Лишь в 1833 году Видоку пришлось выйти в отставку, так как новый префект полиции Анри Жиске не захотел мириться с тем фактом, что весь штат уголовной полиции Парижа состоит из бывших заключенных. Деятельный Видок тут же открыл частную детективную контору (пожалуй, первую в мире), стал преуспевающим дельцом и писателем, не раз подсказывал сюжеты для романов великому Бальзаку, так что остаток своих дней он прожил весьма интересно. Скончался Видок в 1857 году.

Преемниками Видока на посту шефа Сюртэ стали представители буржуазии: Аллар, Канле, Клод, а в 1879 году — Гюстав Масэ.

Сюртэ пережила четыре политических переворота во Франции: от Наполеона — к Бурбонам, от Бурбонов — к Июльской монархии Луи Филиппа Орлеанского, от Июльской монархии — к Империи Наполеона III, от Наполеона III — к Третьей республике.

Из мрачной штаб-квартиры Видока на улице Святой Анны Сюртэ переехала сначала в не менее мрачное помещение на Кэд’Орлож и наконец разместилась в здании префектуры на Кэд’Орфевр. Теперь здесь работало несколько сотен инспекторов, а не двадцать сотрудников, как во времена Видока. Подчиненные Видока с уголовным прошлым уступили место более или менее почтенным обывателям. Но ни Аллар и Канле, ни Клод и Масэ, по сути дела, никогда не отказывалось от методов работы, которые ввел в практику Видок, более того, число бывших преступников, которых они привлекали в качестве оплачиваемых сотрудников и филеров, постоянно росло.

Высланных из Парижа, но все же незаконно возвратившихся в него уголовников при повторном аресте ставили перед выбором: либо работать на Сюртэ, либо снова угодить за тюремную решетку Сюртэ по-прежнему не пренебрегала и внедрением своих агентов (их называли «баранами») в тюремные камеры, чтобы те входили в доверие к своим соседям и хитростью добывали у них нужную информацию. Сами инспекторы регулярно посещали тюрьмы и приказывали водить вокруг себя в тюремном дворе заключенных для того, чтобы, как некогда Видок, тренировать «фотографическую память» на лица, запечатлевая их в своей памяти.

Такой «парад» оставался самым распространенным методом опознания ранее судимых преступников, а иногда помогал найти среди заключенных тех, кто разыскивался за совершение других преступлений.

Архив Видока превратился в гигантское бюрократическое сооружение. Горы бумаг в беспорядке валялись в мрачных и пыльных, освещенных газовыми рожками помещениях префектуры. Здесь на каждого изобличенного преступника была заведена карточка. В нее заносились: фамилия, вид совершенного преступления, судимости, описание внешности; в сумме таких карточек было собрано около пяти миллионов. И количество их все возрастало, поскольку к тому времени проверке стали подвергаться все гостиницы и заезжие дворы и даже учитывались все приезжающие иностранцы. К тому же, с тех пор как в 40-х годах в одной из брюссельских тюрем стали фотографировать преступников, число их портретов, накопленное парижской префектурой, составило 80 тыс. штук. Однако как бы ни восторгались иностранцы быстрому разоблачению в Париже преступников, бежавших туда из своей страны, и какие бы ни рождались легенды о парижской полиции, Сюртэ 1879 года была уже поражена глубоким кризисом.

(Ю. Торвальд. Век криминалистики. — М., 1984.)

СЮРТЭ ПРОТИВ «ВНУТРЕННИХ ВАРВАРОВ»

11 марта 1892 года взрыв потряс бульвар Сен-Жермен в Париже. Облака дыма вырывались из распахнутых окон дома № 136. Полиция и пожарные, прибывшие на место происшествия, решили, что взорвался газ. Но под развалинами третьего этажа были найдены остатки бомбы. А так как в этом доме проживал председатель суда Бенуа, который в мае 1981 года вел судебный процесс над несколькими анархистами, то никто не сомневался относительно того, кто подложил бомбу. Однако попытки найти истинных виновников вначале не дали никаких результатов. Волнение общественности возрастало. Наконец 16 марта женщина — агент Сюртэ, значившаяся в ее списках под номером X2S1, сообщила интересные сведения. Она была знакома с супругой профессора Шомартена, преподавателя технической школы в парижском пригороде Сен-Дени. Шомартен был фанатичным приверженцем анархизма и при каждом удобном случае публично распространялся об эпохе социальной справедливости, которая наступит после ликвидации всех правительств. Его считали неопасным, поскольку было совершенно очевидно, что он не умеет обращаться с бомбой. Но тут его жена проговорилась, что именно Шомартен задумал покушение, дабы отомстить председателю суда Бенуа за то, что тот вынес суровые приговоры его товарищам. Исполнителем, по ее словам, были некий Лион Леже.

В тот же день Шомартена арестовали. Он во всем признался, но основную вину стал сваливать на Леже. Последний, по словам Шомартена, был послан в столицу для того, чтобы отомстить судьям, враждебно относившимся к анархистам. Леже ненавидит всех богачей, и вообще, это человек, способный на все. Он скрывается от полиции, которая давно его разыскивает. К тому же Леже — это псевдоним, настоящая фамилия его Равашоль. Онто и украл динамит в Суари-суз-Этуаль. Бомба для взрыва, произведенного на бульваре Сен-Жермен, сделана на Ке-де-ля-Марин, заявил в заключение Шомартен, и там же проживает Равашоль.

Когда сотрудники Сюртэ прибыли на Кэ-де-ля-Марин, то нашли убежище того, кто звался Равашолем, пустым. В нем остался лишь материал для изготовления бомб. Шомартена допросили вторично, и выяснилось, что о новом месте пребывания Равашоля ему ничего не известно. Тем не менее он — описал внешность покушавшегося, правда, туманно и неточно: худощавый, рост — примерно 1,6 м, желтоватый цвет лица, темная борода. Несколько часов спустя имя Равашоля появилось на страницах всех парижских тазет. Сотни полицейских отправились на поиски таинственного незнакомца. Дороги на выезде из Парижа были перекрыты, проверялись все поезда, все мужчины с желтоватым цветом лица и темной бородой задерживались. Были арестованы известные анархисты. Консьержкам домов было приказано сообщать о каждом человеке, внешность которого соответствовала бы словесному портрету Равашоля. Однако эти меры оказались безрезультатными.

«Франция в руках беспомощных людей, — писала газета «Ле Голуа», — которые не знают, что предпринять против внутренних варваров…»

Префект полиции (теперь этот пост занимал Анри Лозе) призвал на помощь Бертильона. Опрос полицейских участков за пределами Парижа показал, что в Сент-Этьене и Монбризоне был известен человек, проживавший там под именем Равашоль, хотя в действительности его звали Франсуа Кенигштейн, он родился 14 октября 1849 года в Сен-Шамоне, был сыном голландского рабочего с металлургического завода в Изье, обучался профессии красильщика. Дома все боялись его жестокости, свою мать он часто избивал и угрожал ей убийством. В 1886 году он оставил работу и занялся контрабандой и воровством. Уже около года он разыскивается полицией за совершение нескольких тяжких преступлений. В ночь на 16 мая 1891 года был взломан склеп баронессы Рош-Тайе на кладбище под Сент-Этьеном. Грабитель открыл саркофаг, похитил нательный крест и медальон и пытался содрать кольца с пальцев умершей. Имелось достаточно указаний на то, что это преступление — дело рук Равашоля. 19 июня того же года был найден задушенный старик отшельник, одиноко проживавший в своей лачуге в Форезский горах. 35 тыс. франков, накопленных стариком за всю его жизнь, оказались похищенными. Кенигііітейн— Равашоль, подозреваемый в совершении этого преступления, был арестован, но вырвался из рук полицейских, и ему удалось скрыться.

Примерно через шесть недель, вечером 27 июля 1891 года ударами молотка были убиты две владелицы скобяной лавки на Рю-де-Роанн в Сент-Этьене. Убийца поживился лишь 48 франками. Это преступление также приписывали Кенигштейну—Равашолю, которого, однако, так и не смогли схватить. Все это было интересно, и, наверно, важно, но решающим было совсем другое. В 1889 году, когда в Сент-Этьене ввели бертильонаж (прием идентификации преступников, основанный на измерении отдельных частей человеческого скелета), туда по подозрению в соучастии в краже был доставлен Кенигштейн, которого обмерили, зарегистрировав соответствующие показатели. Уже 24 марта 1892 года Бертильон держал в руках полученную из Сент-Этьена карточку с данными: Клод Франсуа Кенигштейн по прозвищу Равашоль; рост — 1,663; размах рук — 1,780; объем груди — 0, 877; длина головы — 0,186; ширина головы — 0,162; длина левой стопы — 0,279; длина среднего пальца левой руки — 0,122; длина левого уха — 0,098; окраска лев<^й роговицы — желтовато-зеленая; шрам около большого пальца левой руки.

Описательная часть карточки была не настолько полной, как это требовалось Бертильону, что и вызвало его сильный гнев. Тем не менее у него в руках было единственное для того времени точное описание Равашоля. Если Кенигштейн — Равашоль и Равашоль Шомартена окажутся одним и тем же лицом, то, значит, полиция сделала огромный скачок вперед в розыске преступника. Если удастся его арестовать, то его идентификация будет для Бертильона пустячным делом. Если Кенигштейн-убийца и Равашоль, подложивший бомбу, одно и то же лицо, тогда, безусловно, будет нанесен серьезный удар по всему движению анархистов. Анархисты — так можно будет заявить общественности, — проповедующие столь высокие цели преобразования человеческого общества, для достижения Своих целей используют профессиональных убийц.

Как только 26 марта в газетах появились портреты Равашоля, замешательство и нервозность в обществе снова усилилась. В газете «Фигаро» Альбер Мильо писал: «Равашоль? А кто знает этого Равашоля? Кто знает, как он выглядит? Это реальное существо или миф? Человек ли он? Все найдено, даже динамит. Но никто не знает, где найти Равашоля?»

Похоже было, что Равашоль и вправду становится мифом. В нем видят то идеалиста, то одного из основателей анархистской группы «Куртиль», то борца за свободу…

Но вот в воскресенье 27 марта в девятом часу утра опять взорвалась бомба. На этот раз в доме № 32 на Рю-де-Клиши. Взрывной волной жителей дома выбросило из постелей, и через раскрытые окна люди взывали о помощи, так как лестничная площадка была разрушена. Пять человек оказались тяжело раненными. В этом доме жил генеральный прокурор Бюло, выступавший обвинителем на процессе анархистов. Следовательно, нет никаких сомнений: взрыв — дело их рук. А если и были какие-либо сомнения, то их быстро рассеяла статья мнившего себя социалистом редактора газеты «Ле Голуа» Жарзюэля, который сообщал, ’jto получил в воскресенье письменное приглашение встретиться с каким-то незнакомцем на площади Бастилии. Этот незнакомец во фраке и цилиндре представился Жарзюэлю как Равашоль и предложил дать редактору интервью при одном условии, тот должен поклясться, что не будет публиковать точного описания его внешности. Для Жарзюэля сенсационность своей публикации была значительно дороже, нежели требование оказания помощи полиции. Поэтому он привел только следующие слова Равашоля: «Нас не любят Но следует иметь в виду, что мы, в сущности,' ничего, кроме счастья, человечеству не желаем. Путь революции кровав. Я вам точно скажу, чего я хочу Прежде всего терроризировать судей. Когда больше не будет тех, кто нас сможет судить, тогда мы начнем нападать на финансистов и политиков. У нас достаточно динамита, чтобьг взорвать каждый дом, в котором проживает судья.»

Новая волна возмущения прокатилась по Парижу. Толпами валили люди по Рю-де-Клиши к месту последнего взрыва. Премьер-министр Эмиль Лубе часами совещался с военным министром и префектом полиции. Все известные зарубежные анархисты были высланы из страны. В Риме, Лондоне, Берлине и Петербурге — повсюду говорили о Равашоле. Анархистские газеты славили его как героя, как «непобедимого».

Два дня спустя, в среду 30 марта, владелец ресторана «Бери» на бульваре Мажанта сообщил полиции, что у него завтракает мужчина примерно тридцати лет, со шрамом около большого пальца левой руки. Незнакомец еще в понедельник разговаривал с официантом Леро и провозглашал анархистские лозунги. Комиссар полиции Дреш с четырьмя сержантами прибыл к ресторану как раз в тот момент, когда незнакомец собирался его покинуть. Анархист тут же выхватил револьвер, но, несмотря на отчаянное сопротивление, был обезоружен и схвачен. По дороге в полицейский участок он несколько раз пытался бежать и катался по мостовой в ожесточенной борьбе с сержантами. Пока задержанного везли в Сюртэ, он непрерывно кричал на всю улицу: «Братья, за мной! Да здравствует анархия, да здравствует динамит!»

К Бертильону его привезли страшно окровавленного. Он так бушевал и неистово сопротивлялся, что не было никакой возможности обмерить его и сфотографировать. Только к пятнице задержанный успокоился. Теперь тон его изменился, он принял заносчивую позу героя. Только лично Бертильону он позволил обмерить себя и сфотографировать. Полученные данные оказались такими: рост — 1,663; размах рук — 1,780; объем груди — 0,877; длина головы — 0,186; ширина головы — 0,162; длина левой стопы — 0,279; длина среднего пальца левой руки — 0,122; длина левого уха — 0,098. Итак, Равашоль — «революционный идеалист» оказался Клодом Франсуа Кенигштейном и, по всей вероятности, грабителем и убийцей из Сент-Этьена. На следующее же утро сообщение об этом было помещено в печати. Некоторые левые газеты реагировали с возмущением и иронией: неужели полиция серьезно хочет убедить общественность, что Равашоль — это низкий преступник, убивавший и грабивший корысти ради?! И она серьезно надеется доказать, что задержан настоящий Равашоль? Всеобщее смятение и жуткий страх вновь овладели людьми — если задержан не настоящий Равашоль, то, значит, тот, истинный, на свободе!

Процесс над Равашолем был назначен судом присяжных на 27 апреля, и вдруг за два дня до этого взорвалась очередная бомба. Страшный грохот потряс ресторан «Вери», у входа в который был арестован Равашоль. Стены обрушились, вылетели окна. Под развалинами были найдены два трупа: хозяина ресторана и одного из посетителей.

Но сделанные Бертильоном измерения не лгали..

Равашоль, представ перед судом как виновник взрывов на бульваре Сен-Жермен и на Рю-де-ля-Клиши, отрицал свою причастность к убийству в Сент-Этьене. Судьи же, парализованные, как видно, страхом от угроз, сыпавшихся в адрес парижской юстиции, не решались сказать ни одного резкого слова.

Но вот 20 июня Равашоль, обвиняемый в убийстве и ограблении в районе Сент-Этьена, предстал перед судом присяжных департамента Луара в Монбризоне. Председатель суда Дарриган прибыл из Лиона. Он чувствовал себя свободным от неуверенности и страха, сковавших парижский судей. Как только Равашоль понял, что игра в запугивание окончена, он сбросил маску Громко, высокомерно и цинично он заявил, что одна из его фамилий действительно Кенигштейн, а ограбление могилы баронессы Рош-Тайе и убийство отшельника Жака Брюнеля — дело его рук. Это было признание человека распущенного, для которого слова анархистов об уничтожении власть имущих служили прикрытием его собственных устремлений убийцы.

Когда Равашоля, приговоренного к смерти, вели ранним утром 10 июля по улицам Парижа к месту казни, он надрывно распевал: «Хочешь счастливым быть — вешай своих господ и кромсай попов на кусочки». Его последними словами на эшафоте были: «Вы свиньи, да здравствует революция!»

К сообщению о разоблачении Равашоля, весть о котором облетела все европейский страны, присовокупилось известие и об истории проведенной Бертильоном идентификации, способствующее этому разоблачению.

(Ю. Торвальд. Век криминалистики. — М., 1984.)

БОРЬБА НА ИСТОЩЕНИЕ

В 1915 году первая мировая война вступила в самую страшную фазу — борьбу на истощение, первой жертвой которой пала маневренная стратегия и конечным результатом которой, была гибель лишних миллионов людей. Антанта, имея на Западе численное, превосходство, пребывала в блаженной уверенности, что на каждых четырех убитых французов или англичан должно прийтись по меньшей мере три мертвых немца: следовательно, в каком-то неопределенно близком будущем останется лишь обширная страна покойников, именуемая Германией, на территорию которой уцелевшие солдаты Антанты войдут победителями. Но эта программа методического уничтожения людских ресурсов не учитывала такой проблемы, как саботаж или уничтожение существенных материальных ресурсов врага.

Слово «саботаж» происходит от французского слова «сабо», означающего — деревянные башмаки. Французские ткачи XIX века бросали эти башмаки в свои станки, чтобы испортить их, так как думали, что появление машин лишит их навсегда работы. Но мировая война внесла в это слово весьма существенные поправки и даже истолковала его по-новому. Способный начальник «саботажников» эпохи мировой войны 1914–1918 годов, иначе говоря диверсантов, должен был иметь несколько пар лакированных «сабо», ибо бывал он в каком-нибудь плутократическом клубе, регулярно ходил в свой «оффис» (контору) в Нью-Йорке, подобно адвокату или коммерсанту, совещался там со своими агентами, словно это были клиенты или продавцы, а не шпионы и бомбометатели, и часто принимал приглашения отобедать в шикарном Ритц-Карлтон.

Такого рода, техника диверсии была весьма распространена в ту пору в Европе, и особенно там, где шла война. В самом деле, кто мог найти причину «катастрофы», организованной любительской рукой или профессиональным агентом-диверсантом, в месте, где взрываются бесчисленные снаряды, бомбы, падающие с воздуха, и где пылают пожары?

Французской авторитет, генерал Б. Э. Пала, высказывает убеждение, что в жуткие месяцы 1916 года Верден спасли два счастливых обстоятельства: удачное уничтожение всех германских 42-сантиметровых гаубиц точным огнем французских дальнобойных орудий и взрыв большого артиллерийского парка близ Спенкура, где немцы заготовили и держали 450 000 тяжелых снарядов с запалами. Такая небрежность уже сама по себе является своего рода «диверсией», обычной в боевых зонах, — беспечность подчиненного или глупость начальника. Но что же, независимо от незащищенности этих тысяч немецких снарядов, взорвало первый из них?

Антанта никогда не изображала спенкурскую катастрофу как мастерский ход своей секретной службы, обнаружившей парк в качестве цели для бомбежки с воздуха, или как прямой взрыв в результате диверсии. И генерал Пала почти одинок в признании огромного влияния этого взрыва на возможность удержания французами в своих руках ключевой позиции Западного фронта.

Союзники, видимо, несколько стеснялись диверсий и предоставили главные достижения в этой области Германии, впрочем, Комптон Макензи в неизъятом томе своих военных мемуаров рассказывал о своем коллеге из британской разведки, который разработал план взрыва одного моста близ Константинополя. Этот офицер добыл образцы разных сортов угля, которым пользовались в этой части Турции, отобрал несколько крупных кусков и отослал в Англию, где они должны были послужить моделью оболочек для бомб, бомбы эти обещал доставить на место один наемный левантинец-диверсант.

Диверсия осталась изолированным приемом нападения, но она с неизбежностью породила агента контрдиверсии. В 1915 году германский военный атташе в Берне познакомился с одним русским, который как будто готов был принять любое поручение, направленное против царя. Он хорошо знал Россию. Не попытать ли счастья на Сибирской железной дороге? Этот потенциальный шпион и агент-диверсант говорил, что ему знакома каждая верста Сибирской железной дороги. Когда ему растолковали, в чем дело, он даже согласился тайно вернуться в Россию и пробраться в Сибирь до Енисея, где он взорвал бы железнодорожный мост. Уничтожение этого моста на месяцы остановило бы приток боеприпасов из Владивостока на Западный фронт России, воевавшей против Германии. Русский по фамилии Долин получил исчерпывающие инструкции, деньги на дорогу и щедрое вознаграждение, причем ему была обещана двойная награда в случае, если он взорвет мост и сумеет бежать. Долин смело отправился в Россию и явился к руководителям охранки и генералу Батюшину. Что же, Долин был попросту плутом, обманщиком, который струсил? Нисколько! Его'можно было бы назвать обманщиком, но в широком патриотическом плане секретной службы, ибо Долин дурачил немцев с самого начала. Он был ответственный агент русской разведки.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

ВОЗДУШНЫЕ ДИВЕРСАНТЫ

Переброска шпионов по Воздуху, во время первой мировой войны стала обычным делом в летных частях воюющих держав. Многочисленные улучшения облегчили положение и пассажиров, и летчика. Самолет обычно приземлялся по возможности неподалеку от местожительства постоянного агента, который разводил яркий огонь в своем камине, видный только с самолета, находящегося прямо над домом, огонь этот зажигался лишь в том случае, если агент убеждался, что приземление безопасно. Сигнализация помогла летчику и тогда, когда он прилетел, чтобы отвезти шпиона домой. Если агент почему-то не мог приготовиться к условленному часу, сигналы постоянного агента избавляли летчика от напрасной посадки.

Положение летчика, взятого в плен вместе со шпионом или непосредственно после произведенной им высадки шпиона на вражеской территории и преданного затем военному суду, в юридическом отношении было неопределенным. В Гаагских конвенциях вообще не было указаний, относящихся к такого рода действиям летного состава армий.

В этом смысле представляет интерес дело двух летчиков — Баха, американца, служившего во французском летном корпусе, и сержанта Манго. Каждому из этих летчиков удалось высадить своего шпиона, но оба потерпели аварию при обратном взлете. Они пытались пробраться до какой-нибудь нейтральной границы, но не имели возможности переодеться. Когда разбившиеся самолеты были обнаружены, летчиков быстро выследили и арестовали. Затем обоих отвезли в Лан и предали суду по обвинению в шпионаже. Этой злополучной паре летчиков выпала на долю незавидная участь: способствовать установлению международного прецедента. Но Джимми Бах был добродушный молодой авантюрист и человек со средствами, он мог позволить себе роскошь и пригласил видного адвоката, который прибыл из Берлина, чтобы защищать его и его товарища-француза. На первом судебном заседании, состоявшемся 20 октября 1915 года, судьи не пришли ни к какому решению, второе заседание, состоявшееся 30-го, окончилось тем, что обвинение в шпионаже было снято с обоих подсудимых. Бах и Манго, как военнопленные, провели три тяжелых года в плену в Нюрнберге.

После этого случая агентов, посылаемых со специальной миссией, стали одевать в военную форму, прикрывавшую штатское платье. Приземлившись, такой агент прятал мундир и к своим шпионским обязанностям приступал в штатском костюме. Но в ту ночь, когда летчик должен был, согласно расчетам, явиться за шпионом, последний снова надевал военную форму, которая должна была в случае поимки избавить их обоих от военного суда.

Союзникам было весьма выгодно засылать своих шпионов по воздуху. Бельгия и тринадцать оккупированных департаментов Франции были открыты для французской или английской секретной службы, поскольку там имелись десятки более или менее укромных посадочных площадок и сотни патриотов обоего пола, готовых помочь союзникам. За небольшую плату в 700 франков — по тогдашнему курсу 130 долларов — можно было завербовать бельгийца и высадить возле своего же бывшего жилья, где ему отлично была знакома вся местность.

Что касается прифронтовых зон союзников, то здесь немцам для той же цели приходилось подкупать французского или бельгийского ренегата, в лучшем случае какого-нибудь негодяя, выпущенного из тюрьмы на оккупированной территории. Такой агент мог хорошо знать местность, но ему мешала его репутация, а также опасность быть узнанным местными властями. Убедившись на многих примерах, что эта дуэль шпионов воздуха всегда оборачивается против них, немцы попросту усилили свою, оборонительную бдительность. Они установили микрофоны для уловления вибраций авиационного мотора в тех отдаленных районах, где можно было ждать высадки вражеского агента.

На это союзники ответили тем, что ограничили работу летчика однократным приземлением. Шпиона спускали с парашютом совершенно бесшумно и притом в местности, где оседло жил постоянный агент. Эта система действовала в течение целых четырех лет. Секретные агенты спускались с темного неба на врага, который мог предположить это, но не был в состоянии держать под постоянным наблюдением бескрайние просторы французских фландрских полей, где могли приземляться шпионы и где их радушно встречали и прятали местные патриоты.

Шпионы воздуха в большинстве своем были люди слишком пожилые для несения службы на фронте. Обученные обращению с почтовыми голубями, они брали их с собой в количестве до шести штук и затем по одному посылали со срочными донесениями. Каждого шпиона снабжали подробными инструкциями и достаточным запасом французских и немецких денег. Приземлившись, каждый шпион первым делом разыскивал ближайшую линию коммуникаций, а затем начинал пробираться к фронту. Иногда к этой работе в пользу союзников привлекали и немцев, главным образом эльзасцев и лотарингцев, живших во Франции с начала войны и стремившихся таким путем избавиться от военной службы, вербовали также солдат, дезертировавших и взятых в плен.

По мере того как война разгоралась, самолеты постепенно становились все более ценным видом оружия; и французы все чаще отправляли шпионов, предоставляя многим из них изворачиваться на свой страх и риск после отправки последнего голубя с донесениями. Покинутые, таким образом, на произвол судьбы воздушные шпионы либо попадали в руки к немцам, либо окольными путями пробирались в Голландию. Тамошние французские консулы заботились об отправке их во Францию. Многим из шпионов рекомендовалось на случай, если им не удастся выбраться на самолете, использовать свое пешее странствие для разрушения железнодорожных путей, мостов и подвижного состава в тылу вражеских войск.

Спустя некоторое время шпионов начали перебрасывать на воздушных шарах. Такой способ совершенно избавлял от предательского шума авиамотора, но других преимуществ не давал. Средний воздушный шар имел в диаметре 8,5 метра и вмещал 310 кубических метров газа. Он поднимал только одного человека, а радиус действия его был равен 24–36 милям. К такому полету шпионов готовили в Англии четыре недели; в продолжение этого срока устраивалось минимально шесть пробных полетов, из них два ночью. В корзину воздушного шара брались и голуби. Война требует мужества в различных его проявлениях. Было немало людей, готовых заняться шпионажем, но не желавших летать, проноситься над зенитками, приземляться в потемках с парашютом, спрыгнув с военного самолета или спустившись на воздушном шаре. Для неустойчивых субъектов, готовых согласиться на полет, но могущих оказаться несостоятельными в критический момент, был даже придуман самолет специальной конструкции. Под фюзеляжем, между колесами, подвешивалась алюминиевая кабина для шпиона и его парашюта. Дно этой кабины мог открыть только летчик, что они в нужный момент и делал. Цассажир падал вниз со своим парашютом.

Специальные миссии давали ценные для разведки результаты. Масштабы их с течением времени все более расширялись. Теперь уже не довольствовались временной деятельностью одиночного шпиона; главной целью становилась организация, создание регулярной разведывательной службы, которую должны были нести местные агенты, навербованные и обученные тайно. В 1917 году нашлись люди, серьезно подумывавшие об учреждении «заочной» школы для бельгийцев или французов, готовых заняться рискованным делом шпионажа.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946)

ПОЧТОВЫЙ ГОЛУБЬ — ПТИЦА НЕЖНАЯ

Во время первой мировой войны самолеты сбрасывали в большом количестве почтовых голубей, а также листовки и брошюры, содержавшие призывы к жителям оккупированных районов собирать и передавать сведения. Для этого пользовались небольшими корзинками, вмещавшими пару голубей; прикрепленные к шелковым парашютикам, они медленно спускались на землю. В каждую корзину, помимо корма для голубей, клали письменные указания, как обращаться с голубями, вопросники для заполнения, образчики существенно важных сведений, французские деньги, и всегда — пламенный печатный призыв к патриотизму людей, уже в течение трех лет испытывающих голод, нищету и унижения в результате оккупации.

В местах, весьма отдаленных от линии фронта, германские контршпионы нашли немало корзинок с мертвыми голубями. Это, разумеется, была лишь ничтожная часть общего числа корзинок, сброшенных союзниками. Голуби непрерывно летали над фронтом, и хотя попасть в летящего голубя из винтовки может лишь исключительно меткий стрелок, все же сделать это удавалось не раз. И во всех случаях, по уверениям немцев, голуби несли донесения большой военной ценности.

Эту систему собирания любой информации, как бы она ни были отрывочна и случайна, союзники продолжали расширять вплоть до дня перемирия. Голубей забрасывали не только с самолетов (иногда это было слишком заметно), но и в небольших воздушных шарах, снабженных остроумным механизмом для отстегивания клетки с голубями. К такому воздушному шару был прикреплен деревянный крест, на четырех концах которого висело по клетке голубями. В центре креста находился ящик с простейшим часовым механизмом. В назначенное время механизм автоматически начинал действовать: парашюты с прикрепленными к ним корзинками отстегивались, после чего из оболочки шара выходил газ. На каждом таком шаре красовалась довольно наивная надпись: «Это немецкий шар, его можно уничтожить». Позднее вместо часового механизма стали применять медленно горящий фитиль, он поджигал шар после того, как клетки, в голубями отделялись от шара.

Почтовый голубь — птица очень нежная, она очень быстро гибнет. Поэтому секретная служба союзников применяла еще один вид воздушных шаров. Шары эти, диаметром всего 60 сантиметров, делались из голубоватой папиросной бумаги и были почти невидимыми в воздухе. Их можно было наполнять из простого газового рожка. Летчики сбрасывали пакеты, заключавшие в себе три таких шара в сложенном виде, с подробнейшими наставлениями о способе пользования. Иногда в пакет вкладывалась химическая смесь, которая давала возможность тому, кто нашел шар, наполнить его газом. Но так как подобный воздушный шар с донесением можно было отправить к союзникам лишь при попутном ветре, то конкурировать с почтовыми голубями эти шары, конечно, не могли.

Жители местностей, расположенных за германской линией фронта, всего больше интересовали союзную разведку, и всевозможные листовки сыпались на них дождем. Зимой 1918 года специальные летчики союзников сбрасывали клетки с голубями и воздушные шары даже в самых отдаленных пунктах Эльзаса и Лотарингии. Последним их достижением была переброска по воздуху радиопередатчиков новейшей модели Маркони: с четырьмя аккумуляторами, сухими элементами на 400 вольт и 30-метровыми антеннами. С помощью таких аппаратов можно было передавать сообщения на расстояние до 30 миль (48 километров). Они сослужили большую службу крестьянам и одиноким жителям пораженных войной районов, которые не только настойчиво вели рискованную разведывательную работу, но и пытались передать по радио шифрованные донесения.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

СЕКРЕТНЫЙ АГЕНТ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЛИШЕН ЧУВСТВА СЕБЯЛЮБИЯ

Уголовными преступниками иногда пользуются для выполнения секретных поручений, если эти поручения неудобно давать сотрудникам государственного аппарата. Но ни один знаток шпионажа, действительно заслуживающий названия специалиста своего дела, не станет поручать уголовному преступнику регулярную доставку сколько-нибудь важных сведений. Вопреки широко распространенному мнению, настоящий «ас» шпионажа должен обладать многими, если не всеми качествами, какие требуется от ценного работника гражданских или военных учреждений. Если его мужество и честность вызывают хотя бы малейшее сомнение, его начальник не рискнет довериться ему в трудную для родины минуту.

Секретный агент обязан быть не только предан делу и долгу, но и лишен чувства себялюбия. Он должен быть чужд всякого бахвальства и других проявлений несдержанности. Он должен быть в такой же мере правдив и морально устойчив, как и решителен, изобретателен, бдителен. Кроме того, агент, состоящий на действительной службе, должен быть приучен к полному духовному одиночеству. Его профессия — профессия особого рода. Сам не доверяя никому, он нередко должен суметь завоевать доверие к себе.

Большую часть своей работы секретный агент должен выполнять единолично. Его снабжают инструкциями и отсылают. С этой минуты он должен рассчитывать только на себя. Если он попадется, власти вынуждены будут отречься от него. Его коллеги обязаны отрицать всякое знакомство с ним, даже понаслышке. Если его изловят в военное время, он, как шпион, подлежит повешению или расстрелу.

Во Франции от шпионов всегда требовалась железная дисциплина, вместе с тем эта страна нередко проявляла черную неблагодарность к преданным ей секретным агентам, И все-таки, когда в период первой мировой войны Франция очутилась на краю пропасти, военная разведка в Париже и главная квартира в Шантильи сумели найти таких патриотов и талантливых работников, как Жозеф Крозье, Жорж Ладу, Марта Рише, Люсьето, Вегеле и многих других.

24 марта 1918 года, в воскресенье немцы открыли огонь по Парижу из дальнобойного орудия. Столица была охвачена тревогой. Еще накануне немцы находились в 60 милях от города, а сейчас, после первых же выстрелов, многие были уверены, что враг приблизится на расстояние 12–15 миль от парижских укреплений. Правительственное сообщение быстро рассеяло эти страхи. Хотя один из первых снарядов и попал в церковь, наполненную молящимися женщинами и детьми, все же эта величайшая из всех «Толстых Берт» была охарактеризована как типично немецкое орудие устрашения, не имеющее практической военной ценности.

Специалисты из французской ставки уже мобилизовали свои силы на борьбу с этим невероятным крупповским чудовищем. Одна из артиллерийских служб несла ответственность за борьбу с артиллерийскими новинками неприятеля — это был вновь учрежденный особый отдел армии, ведавший разведкой и контрразведкой, поскольку они имели отношение к артиллерии. Были вызваны добровольцы, и из 70 с лишним человек, предложивших свои услуги, отобрали пятерых искусных работников контрразведки. В ту же ночь на самолетах они были переправлены через линию фронта и сброшены с парашютами в смежных секторах, образующих воображаемый треугольник, по углам которого находились города Ла-Фер, Куси-ле-Шато и Анизи-ле-Шато. В пределах этого треугольника были засечены перемежающиеся, но несомненные детонации от залпов нового орудия, сделано это было частично с помощью звукоулавливающих аппаратов.

Предусмотрев это, германские артиллеристы старались замаскировать местонахождение сверхтяжелого дальнобойного орудия. Время от времени они выпускали холостые снаряды, разрыв которых так же сотрясал воздух, как и обычный снаряд. Несмотря на это, уже через несколько часов после того, как первые снаряды обрушились на Париж, специалисты единогласно определили зону расположения орудия. И вот пятеро контрразведчиков глухой ночью отправились на «окружение» пушки. Через неделю двое из них вернулись с удачей. Третий был убит, а четвертый ранен во время воздушного рейда, но не был разоблачен как шпион. Пятый убедился, что не сможет добраться до самолета, который должен был поставить его обратно в Шантильи, он двинулся пешком к голландской границе, но предварительно отправил с почтовым голубем обстоятельный доклад о дальнобойной пушке.

Как только показаниями агентуры было установлено, что дальнобойная пушка находится на опушке Сен-Гобенского леса, ураганный огонь союзных батарей и бомбежка с самолетов изолировали засеченный район. Донесения разведки подтвердили, что германское орудие «кочует», т. е. передвигается с места на место, поэтому треугольная зона неослабно подвергалась действию артиллерийского огня и бомбардировкам с воздуха.

Но в лесу находились и фальшивые орудия, также замаскированные сетками и листвой, чтобы вводить в заблуждение воздушных наблюдателей и разведчиков. И так как в Эссене изготовлено было несколько этих мощных орудий, то одно из них могло постоянно поддерживать обескураживающий огонь. Заставить «Толстую Берту» совсем замолчать никак не удавалось. Несмотря на все усилия артиллеристов, наблюдателей, летчиков, специалистов по звукоулавливанию и разведчиков. Нужны были специальные математические вычисления, чтобы точным огнем накрыть пресловутую пушку Круппа.

Немцы никогда не знали в точности, какой участок Парижа они поражают, когда снаряд попадает в город. Еще за несколько дней до того, как «Берта» начала обстрел, немцы отрядили агентов для ежедневного доклада о месте поражения, о человеческих жертвах и о действии бомбардировок на дух населения.

Между тем в Париже были организованы летучие команды, которые немедленно убирали мусор, чинили мостовые и вообще врачевали раны, наносимые городу обстрелом. Нередко следы разрушения удавалось ликвидировать в течение каких-нибудь 5–6 часов.

И все-таки даже при таких темпах немецкие шпионы ухитрялись устанавливать место попадания снаряда, посланного из Сен-Гобена. Полковник Николаи рассказывает, что он регулярно получал обстоятельные донесения о пораженных участках и обо всех последствиях бомбардировки; такие сведения главным образом добывала и передавала некая шпионка Ида Калль.

Французы не отрицают, что она долго и успешно занималась этой опасной деятельностью. Они понимали, что из такого космополитического города, как Париж, трудно выкурить всех шпионов, и заботились главным образом о том, чтобы укрыть от них весьма секретный материал военного или политического характера.

Что касается французской разведки, то ее обслуживал по меньшей мере один шпион, сумевший во время войны обосноваться в главной квартире германской армии. Этот агент действовал в качестве комиссара полевой полиции и своей работой так хорошо зарекомендовал себя, что неизменно переезжал вместе со ставкой по мере того, как сама ставка перемещалась из Шарлевиля в Стенэ, Крейцнах и Плесси. По иронии судьбы, шпион Вегеле обязан был охранять верховное командование германской армии от заговоров или слежки неприятельских, т. е. антинатовских, агентов. При этом герр — или мсье — Вегеле не мог позволить себе ни малейшего промаха. Он должен был действовать эффективнее самых талантливых их своих коллег по полицейской службе. В личной жизни он должен был вести себя с величайшей осмотрительностью, выбирать друзей с большим разбором и в то же время казаться чудаком или нелюдимом. Нужно было также обладать большой изобретательностью, чтобы благополучно лавировать между быстринами и отмелями национальной и международной политики. С одной стороны, легко было запутаться в противоречивых германских делах, а с другой — не менее легко было выдать себя повышенным интересом к французским делам.

В то же время он не мог носить дешевой маски фанатичного врага Франции, чтобы не испортить этим своей карьеры тайного французского агента в Германии. Умные деятели контрразведки справедливо не доверят фанатикам. Такой человек, как Вегеле, непременно привлек бы к себе пытливое внимание. Почему он ненавидит французов? Что они сделали ему? Француженка, что ли, обманула его или французская фирма надула его? Или он жил во Франции, нарушил законы там или в какой-нибудь французской колонии и до сих пор не признался в этом? Самой возможности возникновени я таких вопросов нужно было всячески избегать.

Об успехах шпионажа Вегеле в германской ставке мало что известно. Установлено только, что он заранее оповещал о большинстве крупных передвижений немцев как на Восточном, так и на Западном фронте. Достижения его не соответствовали огромному риску, которому он подвергался, трудностям его работы, В мае 1918 года, когда Гинденбург, Людендорф и их помощники-специалисты из германского главного штаба готовили большое наступление против 6-й французской армии, Вегеле все разузнал, и оказалось, что он не переоценил опасности. «27 мая предстоит крупная атака на Шменде-Дам» — таково было предостережение, отправленное им. Но это не спасло 6-й армии, ибо французская разведка доставила это предупреждение в Шантильи с опозданием на десять дней.

(Р Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

ТАКИМ ПУТЕМ МЫ ВЫИГРАЕМ ВОЙНУ!

Шарль Люсьето был одинаково искусен как в разведке, так и в контрразведке. Под видом немца он был послан изучать производство германских боеприпасов, сосредоточенное тогда в промышленной части Рейнской области. Он узнал, что огромный завод Круппа в Эссене представляет собой надежно охраняемый город, в котором изготовляются тяжелые орудия и снаряды к ним, шрапнель и другие основные материалы. Баденский анилиновый завод и содовый завод в Мангейме были в области химической продукции тем же, чем Крупп был в области артиллерии.

22 апреля 1915 года на Ипре германское командование впервые применило новинку — удушливые газы. Первым газом, который был применен на фронте, был хлор, газ это выпускался из металлических резервуаров, тайно доставленных на фронт во Фландрию. Две французские дивизии дрогнули и отступили. Благодаря этому фланг канадцев «повис в воздухе». Канадцы и англичане также страдали от удушливых газов, но сумели все же своей стойкостью и мужеством удержать фронт.

Войскам были с опозданием розданы первые образцы противогазов. Дальнейшие попытки газовой атаки обратились против немцев, они не учли того, что во Фландрии господствуют ветры преимущественно западных или юго-западных направлений. Когда внезапно переменившееся направление ветра привело к тому, что он стал союзником Антанты, страшный опаловый туман понесся на атакующих немцев, и сотни солдат кайзера погибли в страшных мучениях.

Вторичное посещение Мангейма убедило Люсьето в том, что наполнение газом мелких резервуаров, отправляемых на фронт, производится не там. Он узнал, что с крупных химических заводов уходит множество железнодорожных цистерн. Куда их перегоняют и зачем? Лишь только он узнал это, его опасения и тревога усилились. Цистерны перегонялись на заводы Группа в Эссен. Люсьето возвратился в Эссен — место, особо опасное для любого агента союзников, ибо нигде сеть немецкой контрразведки не была столь разветвленной и активной, как в районе заводов Круппа.

Сидя часами в кафе, где мастера и механики крупповских заводов проводили свой досуг, и угощая их пивом, Люсьето сумел из их разговоров кое-что узнать. Сдружившись с пожилым полицейским, охранявшим завод, он стал проявлять такой интерес к скучнейшим разговорам этого субъекта, что тот начал проводить с ним по многу часов. И Люсьето повезло: он узнал о готовящемся удивительном эксперименте с газовыми снарядами. Отравляющие газы в снарядах? Из обыкновенного полевого орудия? Немыслимо!

Полицейский стоял на своем. Он утверждал, что в крупповских снарядах может содержаться газ, что вскоре орудия будут стрелять этими газовыми снарядами и что он может доказать это. Но как? Пусть он только докажет, возразил Люсьето, и он заработает наличными 2000 марок!

Чтобы выиграть предложенное пари, полицейскому пришлось захватить своего новоиспеченного друга, который выдавал себя за коммивояжера, на официальное испытание удивительных новых снарядов. Друзья отыскали для себя укромный, но удобный наблюдательный пункт и увидели, как к огромному артиллерийскому полигону подкатило несколько автомобилей; из них вышли сам кайзер Вильгельм, его блестящий штаб и многие другие важные лица.

Почетный караул отдал честь, заиграл оркестр.

Затем для производства опытов выкатили 7 7-миллиметровое полевое орудие и тяжелую морскую пушку. В качестве объекта было избрано стадо овец, пасшихся на холмистом склоне примерно на расстоянии 1200 метров. Полевое орудие выстрелило, его снаряд разорвался с легким, глухим гулом, совсем не похожим на обычный разрыв шрапнели. Потом разрядили морское орудие. Ни тот, ни другой снаряд не попали прямо в пасущееся стадо, но после каждого выстрела поднималось облако желто-зеленого дыма, и его несло ветром прямо на стадо овец. Их закрыло, как вуалью, а когда облако рассеялось, то на месте, где находилось стадо, не осталось ничего живого. Даже трава казалась сожженной, даже земля была опалена и как бы покрыта ржавчиной.

— Это замечательно! Таким путем мы выиграем войну! — воскликнул полицейский, кладя в карман выигрыш, который шпион тотчас же выплатил ему.

— Да! Поразительно! — пробормотал ошеломленный Люсьето. Нарядная толпа военных и приглашенных гостей стала редеть. Люсьето сказал:

— Я проиграл кучу денег, но я не жалею об этом! Великое изобретение германской науки доконает проклятых французов и англичан. Но я все-таки не понимаю, как снаряд начиняется газом?

— Этого не знает никто, кроме рабочих, которых делают эти снаряды.

— Ну, разумеется же! Но послушай, дружище: что, если я поищу остатки такого снаряда на память об этом великом, незабвенном дне?

— Не вижу к этому препятствий. Но все же лучше будет, если я сам пойду туда, — сказал полицейский.

Он так и сделал, и осколок одного из первых химических снарядов был вскоре вывезен секретным агентом из эссенского района, а через три дня Люсьето уже предъявил его в Париже своим начальникам, которые отправили осколок в химическую лабораторию знаменитого химика. Тогда же было признано необходимым немедленно сконструировать усовершенствованный противогаз для армий Западного фронта.

Независимо от этого англичане и французы занялись массовым изготовлением газовых бомб.

В истории шпионажа мало найдется специальных заданий, которые были бы выполнены с таким полным и всесторонним успехом, как миссия Люсьето. Он добыл в высшей степени ценные данные, не был при этом обнаружен и сумел передать все добытое, оставив противника в полном неведении, и, следовательно, не дав ему возможности принять свои контрмеры.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

ВЫСТРЕЛЫ В ГЕНЕРАЛА ДЕ ГОЛЛЯ

История покушений на генерала де Голля, подробности которых впервые появились во французском журнале «Пари матч», выходит далеко за рамки уголовной хроники. Она отражает остроту внутриполитической борьбы, развернувшейся во Франции 1959–1964 годов. Однако прежде чем конкретно говорить о мотивах этих покушений, то есть о том, кому было выгодно физическое устранение президента де Голля, необходимо вспомнить, что за обстановка сложилась в это время в стране.

Центральной проблемой внутренней политики Франции в 1959–1964 годах была проблема Алжира. Левые демократические силы требовали немедленного прекращения военных действий и переговоров с Временным правительством Алжирской Республики. К этому же склонялся и президент де Голль, который в декабре 1960 года выдвинул законопроект «об организации государственной власти в Алжире вплоть до самоопределения».

Июнь 1961 года. Покинув здание Сената, по парижской улице Турнон шагают двое. Фамилия одного — Эрве Монтань, второго коротко зовут Жерменом. Бледность покрывает лица обоих. Только что в одном из кабинетов Люксембургского дворца (где размещается Сенат) им был задан вопрос: «Вы готовы к тому, чтобы убить де Голля?»

Они ответили: «Да».

Эрве Монтань, 34-летний, элегантно одетый, коротко подстриженный шатен, выглядит типичным молодым коммерсантом. Это, кстати, недалеко от истины: Монтань владеет небольшой страховой конторой в предместье столицы Булонь-Бийянкуре. Выщипанные брови придают его лицу несколько удивленное выражение, но энергичный подбородок, помеченный шрамом, выдает в нем человека действия. Ему предстоит возглавить покушения в Пон-сюр-Сен.

В Жермене чувствуется выправка старшего офицера. Странный персонаж нынешнюю профессию которого нелегко угадать. Слишком замкнутый для невоенного, слишком резонер для служаки..

С 1961 по 1964 год на генерала де Голля было совершено пятнадцать покушений. Принято считать, что все они были делом рук ОАС. В действительности самые опасные были задуманы и исполнены членами тайной организации, существовавшей задолго до ОАС; руководители ее так и не были арестованы. Неизвестно даже, кто они. Теперь, после кончины генерала де Голля и амнистии, объявленной за преступления и правонарушения, связанные с событиями в Алжире, стало возможным назвать эту организацию.

Она выбрала себе наименование «Старый штаб армии».

Это был заговор, разветвленный и глубоко законспирированный. Он сформировался еще в 1956 году. В то время речь, естественно, не шла об убийстве генерала де Голля. Заговор ставил своей целью свержение IV республики, правительства которой, по убеждению заговорщиков, собирались «отдать» Алжир. В зародыше членами «Старого штаба» были только военные — генералы и старшие офицеры, действовавшие умно, осторожно, державшиеся поодаль от шумных сторонников «французского Алжира» и правых экстремистских группировок. Несколько лет подряд они плели свою паутину, налаживая контакты с политическими деятелями и деловыми кругами. Они сыграли важную роль в подготовке путча 13 мая 1958 года. Кстати сказать, большинство руководителей «Старого штаба» поначалу были голлистами. Своими целями этот заговор напоминал новое издание «Кагуля» (связанный с фашистами заговор крайне правых, пытавшихся незадолго до войны установить во Франции профашистский режим).

После недели баррикад в Алжире в январе I960 года «Старый штаб» активизируется во Франции. Неудача апрельского путча 1961 года показала, что армия не в силах помешать обретению независимости Алжиром. И вот тогда-то «Старый штаб армии» решает убить президента. Исполнителем этой акции становится «Комитет 12-и» в который вошли, кроме прежних заговорщиков, «независимые», раскольники из ЮНР, радикалы и даже кое-кто из социалистов. Члены «Комитета 12-и» занимали самые различные посты в Париже, в том числе в Национальном собрании и в Сенате. Первый контакт между их представителем, с одной стороны, Монтанем и Жерменом — с другой, состоялся именно в одном из кабинетов Сената. Поразительная деталь, не правда ли?

Культ засады, поклонение винтовке с оптическим прицелом, базуке и бомбе охватили политических деятелей, которых ничто в прошлом не готовило к терроризму и заговорам. Депутаты и сенаторы, бывшие министры и бывшие премьер-министры стали готовиться к тому, чтобы взять власть в свои руки и сформировать правительство после того, как под большим секретом им сообщили, что во Франции существует диверсионная группа бывших легионеров из Индокитая и офицеров в бессрочном отпуске, которая изучает маршруты президентских поездок, а один опытный химик родом из Алжира, подпольная кличка такая-то, занят изготовлением надежной «адской машины». Было известно, что генерал де Голль не считал нужным заботиться о своей безопасности. Руководителям полиции и секретной службы, которые уговаривали его подчиниться определенным правилам предосторожности, президент неизменно отвечал: «Я делаю свою работу, а вы извольте заниматься вашей».

Не только «Старый штаб армии» и его политические союзники думали о покушении на жизнь главы государства. Этим же занимались нарождающаяся ОАС, в особенности ее глава — генерал Салан.

Выйдя из Сената, Эрве Монтань быстро приходит в себя. То, что ему надлежит совершить, его не пугает. Предстоит только уточнить план, предложенный человеком, которого он до конца будет знать как Жермена. Тот повез Эрве Монтаня в своем черном «пежо-403» на место. Был выбран участок шоссе в 20 километрах от Парижа. На обочине там лежит груда песка, в которой легко спрятать бомбу.

Осмотрев место, заговорщики вернулись в город, где в том же сенатском кабинете встретились с представителем «Комитета 12-и» Монтань спросил о технической стороне дела — где взять провода, детонаторы, взрывчатку. В ответ он услышал сухое: «Здесь не Алжир, за ручку вас водить некому». «Старому штабу» претит незатейливость, с которой военные полной пригоршней черпают все, что им заблагорассудится, в алжирских арсеналах. Здесь, в метрополии, каждый шаг должен быть рассчитан до миллиметра, все сделано в глубочайшей тайне.

Во время совещания Эрве Монтань замечает в руках в Жермена полный список автомашин Елисейского дворца (резиденции президента Франции).

— Как с людьми? — спрашивает Жермен.

— В моей группе пятьдесят человек.

Это явно завышенная цифра. Жермен задумчиво смотрит на Монтаня и сокращает число в десять раз: пять человек вполне достаточно. На самом деле Эрве Монтаню удастся завербовать для покушения только троих. Марсьяль де Вильманди, тридцати лет, сын цирковых гимнастов, бывший радиодиктор в Сайгоне. Истертое, в морщинах лицо делало его похожим на старого клоуна. Жан-Марк Рувьер, 25 лет, электрик. И Доминик де ла Прад, 28 лет, контролер в аэропорту Орли.

Из другой группы к ним откомандировали Армана Бельвизи и Бернара Барбанса. Бельвизи, 37 лет, родившийся в Тунисе, обожает костюмы кричащих расцветок, по которым его можно распознать за полкилометра. А его громовой голос способен всполошить всю окрестную полицию. Бернар Барбанс в 27 лет уже террорист со стажем, это он подложил бомбу в издательство «Масперо».

Надо было достать взрывчатку. Монтань дознался, что в Пуату со времен оккупации сохранился склад английского и канадского оружия, которое крестьяне продавали по ценам «черного рынка»: 80 франков за килограмм тола, 250 франков автомат «стен», 3200 франков за ручной пулемет «брен». Автоматическое оружие, кстати, должно понадобиться. По плану «Старого штаба» после покушения сведения о гибели президента не должны сразу попасть в Париж. Следовательно, придется уничтожить весь президентской эскорт. Эрве Монтаню приказано забросать гранатами машины с сопровождением. Однако вскоре последовал контрприказ: «Армия отказывается выступить прежде чем убедится в смерти де Голля».

В действительности «Старый штаб армии» оперировал несуществующими полками.

Некий инженер изготовил бомбу: сорок пять килограммов взрывчатки в металлическом баллоне из-под пропана. Детонатор, погруженный в массу взрывчатки, приводится в действие электросигналом. После взрыва, по предварительным подсчетам, останется воронка диаметром не меньше 100 метров.

Покушение назначено на 23 июля. До этой даты необходимо незаметно подвести электрический провод к песчаной куче. У заговорщиков ушла неделя на то, чтобы протянуть 650 метров провода. Работали ночами. Диверсанты ползали в поле, прижимаясь к земле каждый раз, когда вдали возникали фары автомобиля. Однажды Барбанс, плюхнувшись ничком, раздавил своим телом электрические батареи. Операцию пришлось отложить.

23 июля вечером Эрве Монтань, лежа в кювете, всматривался в проезжающий кортеж: первым идет президентский «ситроен», за ним — две такие же машины, потом с промежутком в 25 секунд еще два автомобиля, один из которых оборудован радиотелефоном. Над кортежем следует вертолет.

Эрве Монтань решает поехать на каникулы с женой и двумя детьми в Кане, под Перпиньян. То была мера чистой предосторожности. Опытный конспиратор, он понимал, что не поехать в отпуск значит привлечь внимание. А заговорщик обязан раствориться в толпе. Цвет заговорщика — серый. Один только Бельвизи, похоже, не понимает этого. Этим летом он обряжается в самые экстравагантные костюмы и шествует в них по улицам с таким видом, что на него оборачиваются.

Но это еще не все. Бельвизи толкует чуть ли не с каждым встречным о необходимости убрать президента. Происходит то, что должно было случиться: в одно прекрасное утро его арестовывают и запирают в психиатрическую лечебницу. Для предстоящей операции это подлинная катастрофа. Дело в том, что перед отъездом в Кане, Монтень доверил ему бомбу. Бельвизи ничтоже сумняшеся запер ее в багажнике автомашины. Жермен в тревоге звонит Монтаню в Кане и просит немедленно приехать в Париж.

Тем временем Бельвизи успевает рассказать на ухо одному из своих коллег по лечебнице в Божоне — бывшему капитану Мертцу о том, что на де Голля готовится покушение. Капитан прежде служил в Алжире в охране центра контрразведки французской армии, но потом был определен в лечебницу в связи со странностями поведения.

Бельвизи, к вящему удивлению окружающих, неожиданно выписывают из лечебницы. Эрве Монтань, таким образом, получает свою бомбу. Но он не знает главного: бомба обезврежена. Взрыв происходит от электрической искры. Достаточно было поместить детонатор в стальную капсулу, чтобы искра не дошла до взрывчатки. Подоплека же истории такова.

Капитан Мертц поспешил рассказать о деталях подготовки покушения своим бывшим коллегам по контрразведке. Некий будущий министр признал позднее, что вскоре после проверки сведений он купил Мертцу билет на самолет до Канады…

Секретная служба решила не мешать операции. Теперь, когда бомба не представляла опасности для главы государства и сопровождающих его лиц, заговорщикам можно было дать свободу действий.

5 сентября все готово. 7 сентября — канун покушения. Таинственный Жермен предупредил участников, что завтра президентский кортеж поедет по шоссе № 15 в направлении Коломбо — загородного имения де Гол ля. Электрическая батарея установлена в кустах, откуда к бомбе подведен провод. Монтань устраивает последнюю репетицию. Если система работает нормально, то после того, как Вильманди нажмет рычаг, на устройстве должна загореться контрольная лампочка. Лампочка горит.

8 сентября, 21 час. Машина де ла Прада стоит возле кустов параллельно шоссе. В 21.43 де ла Прад замечает вдали огни фар и подает сигнал Вильманди. По сведениям Жермена, президент едет в головной машине. Вот в поле зрения заговорщиков появляется крыша черного «ситроена». Вильманди с полным хладнокровием нажимает рычаг подрывного устройства.

В наступивших сумерках полковник Тессер, адъютант президента, пытался читать плакаты, которые крестьяне вывесили вдоль шоссе между Пон-сюр-Сен и Крансэ: «Увеличьте закупочные цены на молоко!», «Шарль, раскошеливайся!» Адъютант улыбается. Генерал де Голль, сидящий, как обычно, на заднем сиденье «ситроена», делает вид, что ничего не замечает.

Президентской кортеж — машина генерала, машина с охраной и двое мотоциклистов — движется со скоростью ПО километров в час в направлении Коломбэ. На часах было ровно 21.45, когда подполковник Тессер слышит «сухой и резкий взрыв, похожий на удар реактивного самолета, преодолевающего звуковой барьер. И в тот же миг его ослепляет столб пламени. Шофер генерала, старшина жандармерии Франсис Марру, сбавляет скорость: песок, хлестнув по ветровому стеклу, закрыл видимость. Адъютант поворачивается и убеждается, что генерал и мадам де Голль невредимы. Сквозь заднее стекло он видит оранжевое пламя, взметнувшееся выше деревьев. В голове мелькнуло: «Смесь бензина и взрывчатки». Потом: «Взорвалась вторая машина». А в «ситроене» сопровождения комиссар Дюкре, ответственный за передвижения президента, увидев пламя, прошептал: «Они убили его».

Единственный, кто обошелся без мыслей и слов, — это Франсис Марру, водитель головной машины. Это не входит в обязанности жандармского старшины. Он давит на газ и устремляется вперед, ориентируясь на два красных хвостовых огня малолитражки, которые маячат на шоссе.

В пяти километрах от места происшествия адъютант велит шоферу остановиться. Несколько минут спустя подъехала машина с охраной. Обмен впечатлениями, взаимные поздравления.

Что же произошло? Специалисты антиоасовской бригады действительно обезвредили бомбу. Но они не знали, что электрик диверсионной группы Рувьер накануне покушения, то есть уже после «обработки» снаряда, добавил к нему канистру с напалмом собственного изготовления. По идее, стена огня должна была отрезать президентскую машину от сопровождения.

Сидя в своей конторе, Эрве Монтань понапрасну ждал победной реляции. Первым взяли Вильманди. Перед покушением он спрятал машину в овраге, а затем попросил случайно встретившегося крестьянина помочь ему выкатить ее Затем он проезжает мимо кучи песка, чтобы поглядеть на результат своей работы. Крестьянин тут же указывает на него жандарму: «Вот этому господину я помогал выбраться». Наутро после ареста Вильманди просит бумагу и с детским старанием выписывает имена всех исполнителей. Единственный, кого он не знал, был Жермен.

Февральским вечером 1962 года в скромной квартире отставного офицера встретились трое Из них мы знаем пока одного. Это Жан-Мари Бастьен-Тири, «Жермен» из операции в Пон-сюр-Сен. Теперь его зовут «Дидье» Он по-прежнему доверенное лицо «Старого штаба» — тайной военно-политической организации, которая с 1961 года упрямо ищет способа убрать президента де Голля В своей граничащей с манией ненависти к генералу Бастьен-Тири считал себя французским подобием полковника графа Штауффенберга, который 21 июля 1944 года подложил в бункере немецкой ставки бомбу с целью убить Гитлера. Выпускник Высшей политехнической школы и Высшей школы аэронавтики, талантливый авиационный инженер, Бастьен-Тири участвовал в разработке первой французской управляемой ракеты СС-11 Бастьен-Тири — 34 года, лицо с правильными чертами, мечтательный взгляд. Что-то юношеское есть в его улыбке. Он непререкаемо убежден, что призван стать «выразителем национальной воли» Рядом с ним сидит Жан Бишон. Серое, незапоминающееся лицо, фигура тонет в слишком широком костюме. Человек из тени. Кадровый офицер с 1934 по 1942 год, он сражался затем в Сопротивлении. После 1944 года Бишон вел таинственное существование, о котором отказался говорить на своем процессе. Нет сомнений, что с конца войны он работал во французской разведслужбе. Он осуществляет связь между «Старым штабом» и диверсионной группой Бастьен-Тири.

В тот вечер он представлял шефу нового человека — Алена Бугрене де ла Токнэ, лейтенанта артиллерии. Этот прямиком прибыл из средневековья, представляющегося ему золотым веком человечества. Его идеал — восстановление христианства и рыцарства, изгнание «неверных» от порога Запада. Его главные враги — якобинцы, бонапартисты, социалисты, роялисты, марксисты и голлисты.

С 1956 года этот офицер воюет против алжирских муджахидов в горах Кабилии. В 1961-м он активно поддерживает путч в Алжире. Вскоре его арестовывают и препровождают в Париж, в тюрьму Сайте. Несколько месяцев спустя он убегает оттуда и носится с идеей убийства генерала де Голля. Тут-то его и вербует «Старый штаб».

Трое заговорщиков распределили роли следующим образом: де ла Токнэ возглавляет оперативную группу Бастьен-Тири, интеллектуал, станет мозгом операции. Метод — нападение на президентский кортеж во время следования по трассе Париж — имение де Голля Коломбэ-ле-дез-Эглиз. Но после покушения в Пон-сюр-Сен генерал летает на самолете до Сен-Дизбе. Перехватить кортеж, таким образом, можно только до дороге из Сен-Дизье в Коломбо. Или в самом Париже.

«Старый штаб армии» обещал Бастьен-Тири обеспечить операцию всем необходимым, в том числе деньгами и оружием. Но организация вновь переоценила свои силы. «Старому штабу» пришлось войти в контакт с ОАС; в частности с Каналем, по прозвищу Монокль, которому генерал Салан передал всю «полноту власти» в метрополии. Все встречи происходят на рассвете в саду Трокадеро.

Бастьен-Тири и Токнэ ждут под проливным дождем. Наконец появляется связной от Каналя Из-под его расстегнутого зеленого плаща выглядывает костюм с цветастым орнаментом. Это Бельвизи, тот самый, выпущенный из лечебницы Токнэ, который видит его впервые, отнесся к нему с недоверием.

Тем не менее Бельвизи явился не с пустыми руками: он принес саквояж, в котором лежат ручной пулемет, четыре автомата и гранаты. Вслед за ним из аллеи вышли двое помощников, присланных Каналем в распоряжение Бастьен-Тири. Это Жорж Ватен, по прозвищу Хромоножка, — громадный человек со свирепым лицом пирата. В Алжире, где у него была ферма, Ватен вел свою собственную войну с повстанцами. Бастьен-Тири, правда, опасался, что слишком характерная внешность и хромота привлекут к нему излишнее внимание. (В дальнейшем Ватену, одному из двух участников покушения, удастся избежать ареста) Тот же Ватен был автором инструкции для членов ОАС, прятавшихся у «сочувствующих» Им вменялось в обязанность сделать хозяйку дома своей любовницей, чтобы «обеспечить контроль над помещениями» В результате число «сочувствующих» ОАС резко сократилось.

Второй, Жорж Бернье, высокий молчаливый блондин, служил парашютистом в Алжире, откуда террористическая группа «Дельта» откомандировала его в распоряжение Каналя

В диверсионную команду завербовали также трех венгров, бежавших из своей страны в 1956 году Лайоша Мартона, бывшего летчика, Дьюлу Сари и Ласло Варгу. Вспомогательная группа из шести студентов должна была доставить заговорщиков на место в угнанных машинах.

На ночь заговорщики прячут оружие в кузове «эстафеты» на стоянке возле Орлеанских ворот. А в одно прекрасное утро Токнэ, Ватен и Бернье, открыв машину, видят, что оружие украдено — его похитил один из сообщников банды! Три дня спустя он же выкрадывает оружие из квартиры Ватена. Ситуация сложилась безвыходная… Надо ждать!

Заговорщиков выручила вдова одного полковника. Доставая из шкафа ручные пулеметы, она сказала взволнованно: «Я берегла их как зеницу ока. Это все, что у меня осталось от мужа».

В квартире Бастьен-Тири раздается звонок. Это один из осведомителей с аэродрома Сен-Дизье. Он сообщает, что глава государства возвращается в столицу для встречи генерала Эйзенхауэра. В 5 утра команда рассаживается по машинам. Группу ведет на «фиате» Бастьен-Тири. За ним Токнэ на верном «ситроене». Рядом с ним ватен, сзади — Жан Бишон. Замыкает кавалькаду «эстафета», за рулем — Варга, слева от него — Бернье с автоматом; на заднем сиденье венгры Сари и Мартон с двумя пулеметами.

Заговорщики приняли тактику «мобильных командос»; двигаясь на средней скорости, они должны были дождаться, когда президентский кортеж начнет их обгонять. В этот момент стрелки, сидящие в «эстафете», откроют огонь.

Три автомобиля двинулись по улице Конвента, переехали мост Мирабо и оказались на авеню Версаль, где должен проехать де Голль. Но президентские «ситроены» неожиданно поворачивают на набережную Блерио. Токнэ бросается вслед за ними сквозь интенсивное движение. На мосту Гренелль он нагоняет машины сопровождения. Вот они видят седой затылок генерала и белую шляпу его супруги.

Токнэ поравнялся с президентским «ситроеном».

Жорж Ватен опускает стекло.

В этот момент генерал поворачивается и внимательно смотрит в лицо Ватену. Тот медленно поднимает автомат.

Но какая-то вертлявая малолитражка вклинивается между ними, и в следующую секунду «ситроен» де Голля теряется в уличном потоке…

Утром 22 августа группа сделала еще одну попытку. Была среда, и глава государства должен был присутствовать на заседании Совета министров. Заговорщики решают перехватить президентский кортеж при въезде в столицу в районе улицы Раймон-Лоссеран. Но они опоздали на несколько минут.

Заседание, однако, кончилось довольно быстро, и генерал намерен вернуться в Коломбэ.

В 19.45 у Бастьен-Тири раздался звонок. Осведомитель из президентского дворца сообщает состав кортежа, номера машин и маршрут следования.

На сей раз в кортеже два автомобиля. В первом «ситроене» на заднем сиденье едут президент и мадам де Голль. Их зять, полковник де Буасье, сидит впереди, рядом с шофером — это все тот же старшина Марру. Во втором «ситроене» едет военврач Дега, полицейские комиссары Пьюссан и Джу ер. Кортеж сопровождают двое мотоциклистов. Они должны выехать к аэродрому через площадь Пти-Кламар.

Группа — на сей раз она не опоздала — занимает позицию на площади. Возле бензозаправочный станции у кромки тротуара кузовом к Парижу стоит «эстафета». За рулем Серж Бернье, он внимательно следит за Бастьен-Тири, который, стоя в 200 метрах, глядит в сторону столицы. Завидев кортеж, тот должен взмахнуть газетой.

У Бернье и Лайоша Мартона, сидящих рядом с ним, на коленях автомашин. Все молчат. В сотне метров дальше к аэродрому, на боковой уличке, занял позицию «ситроен» Токнэ. В кабине рядом с ним — Ватен. Оба вооружены автоматами. По плану «ситроен» должен выскочить на площадь и загородить дорогу президентской машине после того, как ее обстреляет из пулеметов «эстафета».

В 20.05 Бастьен-Тири замечает вдали кортеж, он взмахивает свернутой газетой. Но к этому времени успевают пасть сумерки, и Серж Бернье не замечает сигнала…

Внезапно в тридцати метрах перед стоящей «эстафетой» возникает идущий на большой скорости черный «ситроен» президента. Бернье открывает дверцу «эстафеты» и кричит: «Давай» Мартон и Бернье выскакивают на мостовую и поливают огнем удаляющийся «ситроен».

Заслышав выстрелы, Токнэ включает мотор и кричит: «Наш черед, Жорж!» Но президентская машина проскакивает мимо них на скорости 100 километров. Они устремляются вслед.

Ватен, не успевший убрать в кабину покалеченную ногу, сквозь открытую дверцу разряжает свой «стерлинг» в направлении машины генерала. Одна пуля явственно ударяет в автомобиль.

— Попал, Жорж! — кричит Токнэ.

Но оба «ситроена» продолжают уходить на большой скорости. Токнэ замечает впереди полицейский патруль. Не снижая скорости, он сворачивает в переулок. Группа рассыпается в разные стороны, заметая следы.

Впервые нам удалось восстановить то, что происходило в это время внутри президентской машины.

Полковник де Буасье, сидящий спереди, первым замечает человека, выскочившего перед машиной с пулеметом в руках. Он успевает крикнуть: «Отец, пригнитесь!» Полковника поразило искаженное страхом лицо стрелявшего: «Словно Франкенштейн, возникший на обочине».

Он приказывает шоферу: «Марру, выезжайте на середину — и как можно быстрей!»

В этот момент он видит вторую машину. «Мы пропали!» — мелькнуло у него. Он оборачивается: генерал и мадам де Голль по-прежнему сидят на своих местах. Зять кричит изо всех сил: «Отец, умоляю вас, пригнитесь!» Генерал опускает голову (позднее он поздравит своего зятя в следующих выражениях: «В решительные моменты у вас, оказывается, командный голос»). В ту же секунду пуля пробивает кузов машины, и кусочки обивки сыплются на голову президенту.

Генерал и его зять выпрямляются. Де Голль оборачивается и восклицает: «Ну, это уж слишком, теперь они нас преследуют!»

Вечером он сказал полковнику де Буасье: «То, что эти наглецы стреляли в женщину, я им не прощу».

Наутро 23 августа главари заговора обсуждают, как «исправить ошибку». Решено не прятать людей в подполье, как это было предусмотрено, и не переправлять их в Испанию. Бастьен-Тири предлагает использовать ракетные снаряды СС-11, которые он хорошо знает. Из Алжира был даже доставлен «лендровер» с ракетной установкой. Но 5 сентября полицейские арестовывают основных заговорщиков. Только двое из участников ушли от ареста: Жорж Ватен и Жан Бишон.

Они продолжают методически вести разведку. В начале 1963 года их можно было видеть возле Военной школы, где генерал должен был выступать 15 февраля. Ватен и Бишон — последний резерв «Старого штаба», оставшегося без войск, без средств, без надежды; они сохранили лишь разбитые мечты и бессильную злобу.

Однако Ватену с Бишоном удается вновь навербовать себе помощников. Среди них оказалось некая мадам Руссуле, преподававшая английский язык в Военной школе, дама, влюбленная в военную форму. Она вовлекает в заговор двух слушателей — капитана Пуанара, считающего свою преподавательницу «политическим гением», и младшего лейтенанта То. В один прекрасный день мадам Руссуле просит их прибыть по указанному адресу. Новообращенных террористов встречает Ватен и с места в карьер переходит к делу: «У меня есть четыре месяца, чтобы убить де Голля».

Ошарашенный, младший лейтенант То соглашается помогать.

Но уже на следующее утро, охваченный паникой, он бежит к офицеру службы безопасности, который, немедленно отвозит его на своей машине в Управление контрразведки, где дело берет в свои руки опытнейший полковник Беллек.

Полковник обещает младшему лейтенанту То забыть про его участие в заговоре при условии, что тот будет поддерживать тесный контакт с заговорщиками и одновременно информировать службу безопасности о всем, что происходит.

Заговор тем временем идет своим чередом. 12 февраля То получает последние инструкции: 14-го числа он должен провести в Военную школу группу «исполнителей», то есть Ватена и Пуанара, накормить их ужином в столовой младшего офицерского состава и спрятать на ночь в ветеринарном отделении, в боксе для больных лошадей.

13 февраля Пуанар замечает за собой слежку, но, прежде чем его арестовывают, успевает подать знак Ватену, ожидающему в соседнем кафе. И Ватен — в который раз! — растворяется в толпе. Он возвратится во Францию только после амнистии.

«Старый штаб армии» отказывается от планов убийства президента.

Но не ОАС.

(Ф. Кавильоли. Выстрелы в генерала де Голля //Вокруг света. — 1972. — № 1.)

ОАС — СЕКРЕТНАЯ ВООРУЖЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

В условиях сложной и острой внутриполитической обстановки во Франции возникли — и действовали довольно могущественные антиправительственные подпольные организации, представлявшие собой объединения военных с лидерами крайне правых группировок в метрополии и алжирскими «ультра». В январе 1960 года алжирские «ультра» при косвенной поддержке парашютных частей подняли в Алжире военно-фашистский путч, известный под названием «недели баррикад». В это же время видные французские генералы выступили с публичными заявлениями, в которых содержалась резкая критика политики президента де Голля. А главнокомандующий французских вооруженных сил в Алжире генерал Шаль заявил западногерманскому корреспонденту, что «французские войска вообще никогда не покинут Алжир».

В апреле 1961 года в Алжире вспыхнул генеральский мятеж, организованный ОАС с целью свержения правительства де Голля, причем возникла реальная угроза высадки мятежных парашютных частей в Париже. Однако этот мятеж, как и путч I960 года, успеха не имел. Объединенными усилиями демократических сил, правительства и верных де Голлю войск генеральский мятеж был подавлен. Десант на Париж не состоялся. Мятежные генералы были арестованы, руководящий состав армии в Алжире и метрополии обновлен.

Тогда-то реакционные силы, убедившись в тщетности попыток заставить главу государства изменить политику в отношении Алжира, особенно после проведенного де Голлем в январе 1961 года референдума о самоопределении Алжира, укрепившего позиции президента), стали считать генерала де Голля главным препятствием в реализации планов ликвидации республиканского режима. Именно в этот период реакционные силы в перешли к политике террора, главным объектом которого стал президент де Голль, о чем свидетельствуют пятнадцать раскрытых попыток покушения на его жизнь. Таким образом, определяется и ответ на поставленный вначале вопрос «кому выгодно?»

Считалось, что все покушения на генерала де Голля были делом рук ОАС — «Секретной вооруженной организации». В эту федерацию входили политические группировки в метрополии, мятежные «алжирские полковники» и «ультра», представители которых в феврале 1961 года подписали «мадридское соглашение». Главой ОАС стал бывший командующий французскими войсками в Алжире генерал Рауль Салан.

Из окна пятого этажа дома № 86 по улице Фобур-Сен-Оноре убийца видит генерала де Голля в двадцати шагах от себя сквозь оптический прицел карабина «Вальтер-22». Его зовут Марсель Лижье, это снайпер оасовской группы Бертолини.

Генерал пересекает двор и поднимается по ступенькам в Елисейский дворец.

Под крышей отеля «Бристоль» изготовился другой стрелок с базукой на плече.

Генерал подходит к первой ступеньке. Марсель Лижье задерживает дыхание и тихонько начинает давить на спусковой крючок. Человек с базукой тоже готов выпустить снаряд.

Время действия — 20 мая 1962 года. Через два месяца должна быть провозглашена независимость Алжира. Но, может, ход истории изменится?..

Описанной нами сцены в действительности не было. Группа Бертолини не успела добраться до огневых позиций. Но вплоть до 1 июля 1962 года — дня провозглашения Алжирской Республики — убийство генерала де Голля оставалось для ОАС «постоянной целью № 1».

Группа Луи Бертолини приступила к действию в апреле 1962 года. Сам Бертолини (он же капитан Бенуа) работал во французской разведке. Некая частная фирма предоставила в его распоряжение сто миллионов франков. Бертолини узнает, что из студии одного художника, живущего на пятом этаже дома № 86 по улице Фобур-Сент-Оноре, просматривается двор Елисейского дворца. В компании еще одного заговорщика он явился к художнику, милому восьмидесятилетнему старику. Представившись любителями живописи, они покупают у него холст, но главное — убеждаются, что художник живет один. В нужный момент его легко будет связать и затолкать в стенной шкаф.

Кроме того, Бертолини снимает номер в отеле «Бристоль» для человека с базукой. Остается теперь только найти базуку и карабин с оптическим прицелом. Бертолини едет в Алжир и обращается к Жан-Жаку Сюзини, ответственному за террористические акции в штабе ОАС. Сюзини широким жестом пересылает в Орли два ящика с требуемым оружием.

За два дня до намеченной даты — 18 мая — все готово. Бертолини с сообщниками ждут на явочной квартире прихода связного. Но вместо него в помещение врываются человек двадцать в штатском. Это полиция.

Группу выдал один из алжирских агентов службы безопасности, внедренный в ОАС, которому был известен парижский адрес заговорщиков. При обыске в квартире обнаруживают базуку и карабин с оптическим прицелом. Базука запакована в ящик с надписью: «Деталь для левого реактора».

Покушение на этот раз имело, по оценке специалистов, 95 процентов шансов на успех. С двадцати метров Марсель Лижье, снайпер-профессионал, не мог промахнуться. Обезвреживание этой группы прошло в то время абсолютно незамеченным.

1 июля 1962 года последние руководители ОАС покинули со своими приближенными Алжир и нашли убежище в Испании. Жак Сустель, встретившись в Италии с Жоржем Бидо, основал НКС (Национальный комитет Сопротивления), своего рода продолжение ОАС.

(Ф. Кавильоли. Выстрелы в генерала де Голля //Вокруг света. — 1972. — № 1.)

АНГЛИЯ

ЛОВЦЫ ВОРОВ

Английская полиция была моложе французской, объяснялось это вескими причинами. Многие зарубежные наблюдатели считали и считают чрезмерно преувеличенными представления англичан о значении гражданских свобод. Именно эти представления способствовали тому, что английская общественность в любом виде полицейского надзора усматривала угрозу гражданским свободам. Длилось это до тех пор, пока Лондон в 30-х годах XIX в. буквально не поглотила трясина преступлений, насилия и беззаконий. Из-за своеобразного понимания свободы жителями Англии страна столетиями не имела ни публичных обвинителей, ни настоящей полиции, а поддержание порядка и охрана имущества считалась делом самих граждан. Возможно, такая точка зрения и оправдывала себя, но только до тех пор, пока граждане были в состоянии не только бесплатно осуществлять полномочия мировых судей, то и для их поддержки нести полицейскую службу. Со временем никто не захотел больше заниматься этим делом. Граждане стали нанимать кого-нибудь вместо себя за плату. Подбирая тех, кто подешевле: инвалидов, полуслепых, бродяг и даже воров. Многочисленные мировые судьи использовали свои посты часто лишь для наживы — брали взятки, занимались укрывательством преступников. Англия не имела своего Вид ока. Вместо подобных ему в результате столкновения с преступностью рождались отвратительные типы профессиональных доносчиков и «ловцов воров» — самозваных детективов, занимавшихся этими ради наживы, из мести или жажды приключений. После поимки вора и его осуждения они получали от государства или общины часть суммы налагаемого на преступника штрафа, а в случае поимки убийцы или грабителя им выдавалась премия.

Так что каждый мог приобрести «профессию» доносчика, мог поймать преступника и предстать с ним в качестве обвиняемого перед мировым судьей. Если за этим следовало осуждение, доносчик получал свое вознаграждение, но, с другой стороны, подчас ему грозила месть приятелей осужденного.

Каждый мог стать «ловцом воров» и привести в суд уличного грабителя, взломщика, убийцу. К преступнику применялись жестокие санкции (за совершение любого из двухсот, по преимуществу мелких, преступлений грозила смертная казнь). Тюрьмы служили лишь пересыльным пунктом по пути на виселицу или в ссылку в колонии.

Сорок фунтов, одежду, оружие и имущество преступника получал «ловец воров» от государства или общины за поимку уличного грабителя. Такие деньги «за кровь» были большим соблазном для всех «детективов», однако жажда денег вела их потом к коррупции. «Ловцы воров» провоцировали молодых людей на совершение преступлений, а затем тащили их в суд, дабы получить свои денежки. Они открыто предлагали услуги по возвращению украденного за цену, равную его стоимости. Разумеется, при этом «ловцам воров» приходилось делиться вознаграждением с вором, если только не они сами совершали кражу, что тоже случалось довольно часто. Самым знаменитым представителем таких «детективов» был некий

Джонатан Уайлд. Жулик, уличный грабитель, организатор подпольного преступного мира Лондона, несомненный предшественник более поздних гангстерских боссов Северной Америки, Уайлд нарек себя «генеральным тайным сыщиком Великобритании и Ирландии». Он носил трость с золотой короной вместо набалдашника, имел в Лондоне сыскную контору и огромную виллу с большим количеством прислуги. Сотни уличных грабителей отдал Уайлд под суд и отправил на виселицу, но среди них были только те, которые не желали ему подчиниться. В 1725 году он кончил, как все грабители: его повесили.

(Ю. Торвальд. Век криминалистики. — М., 1984.)

СКОТЛАНД-ЯРД

На берегу Темзы возвышались Два новых комплекса зданий с остроконечными фронтонами и крепостными башнями по углам. В них разместился новый Скотланд-Ярд — главная резиденция лондонской полиции.

Если история Сюртэ к этому времени насчитывала восемьдесят лет, то Скотланд-Ярд не мог похвастаться столь почтенным возрастом.

В 1829 году два первых лондонских полицейских комиссара, Мэйн и Рауэн, заняли под свое новое бюро помещение в старом здании, примыкавшем некогда к Уайтхоллскому дворцу. Позже лондонская полиция заняла еще один комплекс зданий, в котором ранее останавливались члены шотландской королевской семьи при посещении лондонского двора. Отсюда и произошло название «Скотланд-Ярд» («Шотландский двор»), ставшее впоследствии наименованием английской уголовной полиции.

Один лондонский мировой судья со всей искренностью и серьезностью восстал против ширящихся беззаконий. Это был писатель Генри Филдинг. Из-под его пера вышел злой памфлет на Джонатана Уайлда.

Будучи тяжело больным, Филдинг тем не менее обладал огромной силой воли. Как мировой судья Вестминстера он беспомощно взирал на захлестнувшую Лондон волну преступности. У него хватило решимости и аргументов доказать министру внутренних дел, что Лондон — единственный на земле город, обходящийся без полиции, — может стать позором нации, позором цивилизованного мира.

В результате Филдингу выделили средства из фонда секретной службы для оплаты дюжины сотрудников. Требование выдать им униформу привело всех участников этой истории в состояние шока. Сотрудникам выделили только красные жилеты, под которыми они носили пистолеты. Помещение суда Филдинга находилось на Боустрит, и его сотрудников начали называть боу-стрит-раннерами (сыщиками с Боу-стрит), — так неожиданно они стали, надо полагать, самыми первыми детективами в мире. Филдинг платил им по одной гинее в неделю. Но и каждый гражданин, нуждавшийся в защите и пожелавший узнать обстоятельства преступления, мог нанять раннера за одну гинею в день, и уже через четверть часа тот был готов приступить к порученной работе.

Методы раннеров немногим отличались от методов Видока. Переодевшись, они посещали притоны, оплачивали услуги филеров, запоминали лица преступников, умели терпеливо выслеживать, отличались напористостью и мужеством. У них были неплохие достижения, некоторые из них даже прославились. Самым знаменитым был Питер Таузенд, служивший одно время телохранителем короля Георга IV. В анналы историй криминалистики вошли также имена Джозефа Эткина, Виккери, Ратвена, Сейера. Но анналы умалчивают о том, каким образом боу-стрит-раннеры нажили большие состояния (Таунзенд оставил после себя 20 тыс., Сейер — 30 тыс. фунтов стерлингов). Между тем то, что они не чуждались практики Джонатана Уайлда, было секретом Полишинеля (секрет, который всем известен). Ограбленные банкиры отказывались от уголовного преследования грабителей, гораздо вернее было, хорошо заплатив боу-стрит-раннерам и грабителям, получить украденное обратно. Правда, при этом к пострадавшему возвращалась только часть похищенного, но это было лучше, нежели увидеть через какое-то время вора перед судом, но никогда не увидеть украденного им. Раннеры брали деньги «за кровь», где только могли их получить. А некоторые из них без зазрения совести могли отдать под суд невиновного.

Тем не менее во времена, когда никто не был уверен в безопасности своей жизни и имущества, раннеры-взяточники были лучше, чем ничего. И Генри Филдинг даже с такими полицейскими достиг удивительных для своего времени успехов. Это произошло не только потому что он, как впоследствии и Видок, стал вести реестр известных ему преступников. Он преуспел и потому, что в процессе розыска грабителей, убийц и воров вступал в переписку с другими мировыми судьями по всей Англии, публиковал розыскные листы в газетах.

Когда в 1745 году Генри Филдинг умер, его место занял его свободный брат Джон. Он был слепым.

История, а может быть, легенда повествует, что к концу своей жизни (он умер в 1780 году) Джон Филдинг различал три тысячи преступников по голосам. Он создал вооруженные пешие боу-стрит-патрули и конные отряды для патрулирования проезжих дорог. Правда, конные патрули просуществовали недолго (у Филдинга не хватало денег на их содержание). Но боу-стрит-раннеры на протяжении девяноста лет были единственными детективами, которыми располагал Лондон. Однако их число никогда не превышало пятнадцати человек, и это в конце концов обрекло их на бессилие. К 1829 году в Лондоне существовали целые районы, где даже средь бела дня совершались ограбления. На каждых 8322 жителя столицы приходился один преступник. Около тридцати тысяч человек жили исключительно за счет ограблений и краж.

Ситуация стала настолько серьезной, что министр внутренних дел Роберт Пиль решил наконец, вопреки враждебному отношению общественности к полиции, создать настоящую полицейскую службу. Он выдержал настоящий бой в нижней палате парламента, и 7 декабря 1829 года тысяча полицейских в голубых фраках, серых холщовых брюках и черных цилиндрах продефилировала через весь город к своим новым полицейским участкам. Цилиндры должны были показать лондонцам, что не солдаты взяли на себя охрану их безопасности, а гражданские лица. Несмотря на цилиндры, к ним на долгие десятилетия пристали презрительные клички, такие, как «пилеры», «коперы» («хвататели») или «бобби» (уменьшительное от имени Роберт).

Понадобилось несколько особо жестоких убийств для того, чтобы министр внутренних дел в 1842 году решился наконец предпринять следующий шаг.

Двенадцать полицейских сняли свою униформу и, облачившись в цивильную одежду, стали детективами. Они разместились в трех маленьких комнатах Скотланд-Ярда. Имена некоторых их этих детективов вошли в историю, в частности Филд, Смит, Джонатан Уичер. Писатель Чарльз Диккенс увековечил их деятельность, написав 1850 году первый серьезный английский детективный роман «Холодный дом». Прообразом героя романа — детектива Скотланд-Ярда Баккета — послужил настоящий детектив, инспектор Филд. В английской литературе впервые случалось, чтобы герой романа представлялся таким образом: «Я — Баккет, из детективов. Я — агент секретной полиции». Слово «детектив» стало термином, обозначающим криминалиста, и привилось во всем мире.

Но в практике работы первых детективов перемен вначале было немного. Жалованье новых детективов было больше, чем у боу-стрит-раннеров, а следовательно, соблазн коррупции меньше.

Но любой житель Лондона все еще мог нанять детектива в частном порядке по своему делу. Такая возможность была необходимой уступкой английской общественности, начавшей вновь возмущаться. Разве из Франции не доходили устрашающие слухи? Разве их уголовная полиция не является по существу, институтом шпионажа за гражданами? Подобные подозрения только усугубляли и без того сложную борьбу детективов с преступностью. Все это порождало ограничения, которых не знали во Франции и которые были на руку лишь преступникам. Детективы не могли никого задержать, не имея в наличии веских доказательств. Им запрещалось склонять подозреваемого к даче показаний. Всех подозреваемых они обязаны были предупреждать, что всякое их показание может быть использовано против них самих.

(Ю. Торвальд. Век криминалистики. — М., 1984.)

КОМАНДИРЫ ИРРЕГУЛЯРНЫХ ВОЙСК

Никакой список шпионов-любителей не будет полон, если не включить в него имени полковника Т. Э. Лоуренса — «Лоуренса Аравийского», действовавшего во времена Палестинской кампании (1918). Этот молодой англичанин, наделенный бесспорными дарованиями, оригинальным нравом и серьезной эрудицией, был отличным агентом разведки и шпионом до того, как показал себя одним из наиболее способных командиров иррегулярных войск в современной истории. Как партизанский вождь, Лоуренс организовал военную кампанию в пустыне, и его «верблюжий корпус» арабских племен имел большое значение, совершенно непропорциональное своей малой численности, вооружению и характеру театра военных действий. Пробравшись через турецко-германский фронт, Лоуренс порой с несколькими сторонниками из туземцев взрывал мосты и воинские поезда и совершал другие акты диверсии. Маскировался он в совершенстве, он не только был похож на арабского шейха, но и научился мыслить как араб, отлично усваивал племенные различия между отдельными группами арабов и вел себя совершенно так же, как они.

Лоуренс был и искусным шпионом, и умелым руководителем, всегда хорошо знавшим, что ему в том или ином случае может противопоставить враг. Результаты его шпионской системы и партизанских вылазок в высшей степени пригодились генералу Алленби в палестинской кампании.

В Малой Азии и на Ближнем Востоке англичане столкнулись с несколькими агентами германской разведки, из которых каждый был в известной мере и на свой лад наделен талантами Лоуренса. Чины разведки генерала Алленби считали, например, самыми предприимчивыми своими противниками Прейсера и Франкса. Прейсер, наиболее ловкий из них, подобно Лоуренсу, исключительно хорошо знал Ближний Восток и столь же хорошо владел искусством маскировки. Турки называли этого германского агента «бедуином». Говорят, он по меньшей мере трижды, в критические моменты, пробирался в Египет и посещал английскую ставку в Каире.

В стратегически крайне беспокойном районе между Суэцом и Константинополем, где очень трудно приходилось путешественникам и еще труднее — агентам секретной службы, Прейсер орудовал совершенно свободно, занимаясь шпионажем либо собирая сведения у подчиненных агентов, туземных жителей и местных разведчиков, состоявших на содержании у турок или немцев.

Вольфганг Франкс провел много лет в разнообразных колониях Британской империи то в. качестве овцевода в Австралии, то в качестве коммерсанта в Бомбее, то как журналист в Кэптауне — и все безуспешно. Он не переставал быть немцем, хотя внешне был очень похож на уроженца британской колонии. Пришла война, и Франкс поспешил на родину и записался добровольцем. Он получил заурядный пост в тяжелой артиллерии, а затем предложил свои услуги военной разведке, прося направить его на фронт в районе Яффа-Иерусалим. Франкс убедил своих начальников, что он хорошо знает край, что он умеет ругаться, как заправский австралийский овцевод, и может даже сойти за британского штабного офицера. По редкому стечению обстоятельств, ему действительно удалось получить назначение, для которого он был исключительно пригоден.

Франкс прибыл в Палестину как раз в тот момент, когда турки начали испытывать на себе всю мощь наступления Алленби. В совершенстве владея не только английским языком, но и некоторыми его диалектами и располагая обмундированием различных родов войск, он начал действовать в роли то английского, то колониального офицера. Пробраться в лагерь англичан ему было сравнительно нетрудно. Английские и турецкие линии тянулись параллельно одна другой в ограниченной зоне, почти как на Западе, с той лишь разницей, что вместо грязи и воронок Пикардии здесь были пески, — безводная пустыня. Отъехав достаточно далеко от переднего края, Франкс огибал его и попадал во вражеский лагерь. В экстренных случаях он перелетал фронт на самолете и спускался с парашютом.

Облачался он при этом в английскую военную форму. Обладая отличной выправкой, прекрасными манерами, технической осведомленностью почти во всех отраслях военного дела, он щеголял штабным мундиром, нашивками, всеми деталями формы и ни в ком не возбуждал подозрений. Он успешно выдавал себя за офицера какой-нибудь дивизии, расположенной в том или ином отдаленном пункте яффско-иерусалимского фронта, иногда же за артиллерийского офицера. При этом ему удавалось включать в телефонные провода свой миниатюрный аппарат. Это давало ему возможность подслушивать официальные разговоры, и он так хорошо подражал голосам англичан, что однажды ему удалось даже передать по телефону нужный ему приказ.

Англичане не раз воздавали ему должное. В сущности все, что известно об этом германском мастере шпионажа, исходит от его бывших врагов, отдавших справедливую дань его отваге. Когда война кончилась, Франкс, подобно многим даровитым собратьям по профессии, исчез бесследно, не оставив ни воспоминаний, ни каких-либо записок. Но до конца палестинской кампании он исчезал лишь для того, чтобы вновь появиться в каком-нибудь другом секторе фронта под Новой личиной. Не раз случалось, что по его милости англичанам приходилось спешно менять свои планы. Его всячески преследовали, и зачастую многие английские офицеры, хоть чем-нибудь на него похожие, арестовывались и вынуждены были бесплодно терять время, пока не выяснилось, что они никакого отношения к грозному майору Франксу не имеют.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

ПОКАЗАНИЯ ДЛЯ «ИНТЕЛЛЕДЖЕНС СЕРВИС»

Секретная английская служба «ИнтелледжеНс сервис» была главным соперником ОГПУ в Мешхеде.

Секретарь Сталина Бажанов после своего бегства из Союза встретился в Персии с капитаном Маканном, местным британским вице-консулом. В своем отчете об этой встрече, отправленном в тот же день в Нью-Дели, вице-консул подчеркнул, что беженцы представляют значительный интерес. «Они владеют исключительно важными политическими секретами, — докладывал он, — которые хотели бы сообщить правительству Его Величества, но отказываются раскрывать их, находясь в Персии. Они готовы сделать это, как только окажутся в Индии. Можно ли разрешить им, — спрашивал в заключение вице-консул, — проследовать в Кветту?»

И получил однозначно отрицательный ответ. Их утверждение, будто они знают какие-то важные государственные секреты, «выглядит неубедительно».

Бажанов начал приходить в отчаяние — и было от чего! Однако на сцене появляется второй его спаситель. Фамилия спасителя была Скрайн. Он служил консулом Его Величества в районах Кайн и Систан. Именно его тогдашним энергичным действиям (однако не поддержанным начальством) мы обязаны тем, что спустя много лет смогли появиться на свет главы настоящей книги, посвященные Бажанову, и больше того, сам Борис Бажанов остался в живых и смог в дальнейшем рассказывать о себе. (Имеется в виду книга Бажанова «Воспоминания бывшего секретаря Сталина»).

По свидетельству Бажанова, советские финансовые эксперты (без сомнения, набранные в основном из числа дореволюционных специалистов) в подтверждение своих выводов привели следующее любопытное сравнение с положением царской России накануне первой мировой войны:

«В 1914 году денежное обеспечение рынка составляло примерно двадцать миллиардов рублей золотом. Это создавало чрезвычайно подвижный резерв, на который можно было рассчитывать в случае войны и под который можно было взять военные ссуды, то есть получить необходимые государству средства и произвести необходимое перераспределение ресурсов национальной экономики, приспособив ее к изменившимся условиям военного времени. В настоящее время в СССР полностью отсутствует золотое обеспечение денежного обращения — необходимейшее условие мобилизации средств на военные нужды.

Банковские средства, составлявшие миллиардные суммы, могли быть использованы царской Россией для военных займов под золотое обеспечение. При существующей же системе банковский капитал представляет собой только активный рычаг, заставляющий работать промышленность, которая полностью зависит от банковского кредита. Любая попытка взять из этого источника ссуду на военные нужды нанесет промышленности тяжкий удар и чрезвычайно повысит стоимость промышленных товаров в стране, где их и без того катастрофически недостает. Эта проблема сейчас приобрела неизмеримо большее значение, чем когда бы то ни было в прошлом. 1914 году страна располагала огромными запасами товаров, достаточными для обеспечения жизнедеятельности государства и населения на многие годы. Сейчас резерва не хватает даже на две недели, и любая сумма, направленная на восполнение потерь военного времени и поддержание промышленного производства, будет означать немедленный рост очередей в городах и угрозу вспышки недовольства населения.

К началу первой мировой войны, — продолжал Бажанов, — денежные накопления мелких вкладчиков в банках и сберкассах составляли два миллиарда рублей. К лету 1927 года обнищавшее население держало в сберкассах ничтожную сумму в сто миллионов рублей.

Бажанов, опираясь на выводы компетентных советских экспертов, рассмотрел другие возможности военного финансирования. Так, продажа золота и иностранной валюты из резервных фондов Государственного банка для закупки товаров хотя и могла быть предпринята, однако не достигла бы цели. В случае войны Запад осуществил бы экономическую блокаду Советской России, а на Востоке закупать нечего.

Увеличение таможенных сборов будет иметь отрицательные политические последствия. Рост денежного оборота без должного покрытия приведет лишь к полному обесценению рубля, а повышение прямых налогов мало что может дать, потому что хоть сколько-нибудь состоятельная прослойка населения попросту отсутствовала.

Наилучшим вариантом финансирования военных акций следует считать выпуск облигаций военных займов, но и это, не дав в советских условиях существенных результатов, вызовет лишь дальнейшее снижение уровня жизни населения, который и без того крайне низок. В любом случае, приблизительно на третьем месяце войны наступит финансовая катастрофа».

Этот трезвый анализ Политбюро неохотно принял к сведению на своем заседании в сентябре 1927 года, за несколько месяцев до побега Бажанова. По-видимому, именно финансовой несостоятельностью советского режима можно объяснить военную сдержанность, которую Сталин продемонстрировал наряду с идеологической агрессивностью в последующие несколько лет.

Хотя все эти соображения выглядели очень вескими, однако в глазах офицеров британской разведки подобные проблемы относились скорее к отдаленному будущему и носили слишком специальный технический характер. Гораздо более интересным для себя они сочли другой документ, который Бажанов предложил их вниманию три недели спустя и который также дожил до нашего времен ни. Этот документ, адресованный правительству Его Величества, носит гриф «чрезвычайно секретно» и подписан: «С искренним уважением, Бажанов» В нем идет речь уже не о теоретической, а о реально осязаемой финансовой ценности — фонде драгоценных камней, доставшихся большевикам в наследство от царских времен Этот неприкосновенный фонд члены Политбюро, по-видимому, хранили для себя — на случай, если советская власть вдруг потерпит крах.

Бажанов сообщает, что в феврале 1924 года, после шока, вызванного смертью Ленина, его, как се^ кретаря Политбюро, обязали представить схему тайного распределения запасов бриллиантов и других драгоценностей из фондов Государственного банка. Открытого обсуждения, как распределить, не было. Решение, очевидно, было принято ведущими членами Политбюро (Сталин, Каменев, Зиновьев), что называется, келейно. В то время это обстоятельство не вызвало у Бажанова никаких подозрений. Подобные решения — по крайней мере в отношении иностранной валюты — нередко принимались именно так, в частности когда требовалось срочно выделить крупные суммы денег в поддержку революционных движений за границей

Однако этот эпизод невольно припомнился ему спустя три года, когда он работал в качестве ответственного сотрудника народного комиссариата финансов. Однажды утром он собирался войти в кабинет наркома финансов Брюханова — и вдруг что-то заставило его остановиться на пороге

Бажанов в своих воспоминаниях пишет об этом так:

«Я уже открывал дверь в кабинет наркома, когда услышал, как он берет трубку телефона-автомата. Надо заметить, что автоматическая телефонная связь в Кремле охватывала ограниченное количество номеров, ею пользовалась только большевистская верхушка, обеспечивая строгую секретность телефонных разговоров. Я задержался в дверях, не желая беспокоить наркома. В приемной никого, кроме меня, не было: секретарь отсутствовал. Дверь оставалась приоткрытой, и я отчетливо слышал разговор Брюханова с собеседником, которым оказался, судя по первым же фразам, Сталин.

Из реплик Брюханова я понял, что существует абсолютно секретный фонд драгоценностей (возможно, тот самый, с которым я заочно имел дело в 1924 году, в бытность мою секретарем Политбюро). Брюханов оценил его стоимость лишь приблизительно, сказав: «несколько миллионов». Сталин, очевидно, спрашивал, не может ли Брюханов дать более точную оценку. Тот ответил: «Это сделать трудно. Стоимость драгоценных камней определяется обычно целым рядом переменных факторов: и то, как они котируются на внутреннем рынке, не является решающим показателем. К тому же, все эти драгоценности рассчитаны на реализацию за границей и при обстоятельствах, которых сейчас предвидеть просто невозможно. В любом случае, полагаю, достаточно исходить из того, что они стоят несколько миллионов. Но я все же постараюсь уточнить эту цифру и тогда позвоню вам».

Впоследствии Бажанов узнал, что этот секретный фонд драгоценных камней был предназначен исключительно для членов Политбюро и хранился на случай падения советской власти.

«Хотя Брюханов говорил понизив голос, — продолжает Бажанов, — я услышал, что он сказал Сталину, посмеиваясь: «Как это вы смело выразились — «в случае утраты власти»! Услышь это Лев Давыдович (Троцкий), он бы вас тут же обвинил в неверии в возможность победы социализма в одной стране!»

В этот момент Сталин, не склонный выслушивать подобные шутки, очевидно, перевел разговор на другую тему и заговорил о необходимости соблюдения строжайшей секретности, так как Брюханов поторопился ответить: «Конечно, конечно, я отлично все понимаю. Это просто временная предосторожность на случай войны. И это делается не только «анонимно», но у нас даже ничего не зафиксировано на бумаге!»

Далее Бажанов пишет:

«Я понимаю, — продолжал Брюханов, — что это необходимо для членов Политбюро, чтобы предотвратить паралич в работе Центра в случае чрезвычайных обстоятельств. Но вы сказали, что хотели бы изменить систему хранения… Что я должен сделать в этом смысле?»

Последовал длинный ответ Сталина, затем Брюханов сказал, что он полностью согласен: лучшего места для хранения драгоценностей, чем квартира Клавдии Тимофеевны, не найти.

Со всеми предосторожностями ценности были перевезены на новое место хранения.

В этом мероприятии участвовало несколько особо доверенных людей, каждый из которых знал не больше того, что ему было необходимо по его положению определенного звена в цепи.

Что касается самих членов Политбюро, им, конечно, было сообщено об этом фонде, созданном «на случай возникновения чрезвычайных обстоятельств», однако без уточнения, где именно он находится.

Только Сталин, Брюханов, «Клавдия Тимофеевна» и — волею случая — Бажанов знали все.

Эта женщина, фамилию которой Брюханов избегал называть даже в доверительном телефонном разговоре со Сталиным, была хорошо известна Бажанову. Он знал, что речь шла о К. Т. Новгородцевой, вдове покойного председателя ВЦИК Якова Свердлова, которая обладала двумя необходимыми для этого дела качествами. Во-первых, она была известна своей неподкупной честностью и принципиальностью. Во-вторых, ее квартира находилась на территории Кремля, что весьма удобно.

Затем Бажанов рассказал, как он получил подтверждение этой необычной информации. Он был знаком с сыном Новгородцевой Андреем, подростком лет пятнадцати, который жил с матерью. В конце лета 1927 года ему удалось завести с мальчиком беседу на интересующую его тему. Андрей рассказал, как его мать открывает ключом буфет в своей комнате. В буфете хранились документы ее покойного мужа, и там же лежала «целая куча» драгоценных камней. Когда Андрей спросил, что это такое, мать ответила, что это «семейные украшения», «стекляшки» и «безделушки», которые ничего не стоят, однако, казалось, была сильно раздражена тем, что он заинтересовался ими. Но Андрей поверил матери. «Конечно, они все фальшивые, — сказал он Бажанову. — Откуда бы у нее могло взяться столько настоящих драгоценностей?» Естественно, Бажанов согласился с этим.

Заканчивает Бажанов свои показания просьбой, обращенной к британскому правительству: не разглашать эту информацию, так как она представляет ценность только пока сохраняется в секрете.

(Брук-Шеперд Гордон. Судьба советских перебежчиков //Иностранная литература. — 1990. —№ 6.)

США

РАСКРЫТИЕ БАЛТИМОРСКОГО ЗАГОВОРА

(ПЕРВОЕ ПОКУШЕНИЕ НА АВРААМА ЛИНКОЛЬНА БЫЛО ПРЕДОТВРАЩЕНО)

Сэмюэль Фелтон, директор железной дороги Филадельфия — Уилмингтон — Балтимора, вызвал из Чикаго сыщика-профессионала Аллана Пинкертона с группой его сотрудников и предложил им действовать в качестве контршпионов этой железнодорожной компании.

— У нас, — сказал Фелтон, — есть основания подозревать заговорщиков Мэриленда (Мэриленд — штат, крупнейшим городом которого является Балтимора, в ту пору столица мятежного Юга). В намерении произвести диверсии на нашей дороге с целью отрезать вашингтонское правительство от Северных Штатов. Особенной угрозе подвергаются паромы на Сасквихенне у Хавр-де-Грейса и мосты ниже Уилмингтона.

В ту пору в Вашингтоне не существовало ни сухопутной, ни морской военной разведки, ни даже разведывательных отделов министерства финансов или министерства юстиции.

По предложению Фелтона Аллан Пинкертон первым делом двинулся в Балтимору, бывшую тогда заведомым рассадником интриг рабовладельцев. Он начал с того, что снял дом и, приняв вымышленное имя Э. Дж. Аллена, стал вращаться в фешенебельных кругах города, где вели свою агитацию заклятые враги будущих республиканцев. Под его командой находился, между прочим, Тимоти Уэбстер. Будучи уже признанной звездой разведывательной службы, он теперь почти случайно стал агентом Севера, воевавшего против Юга; на этом посту он проработал с большим мужеством и уменьем пятнадцать месяцев, после чего при трагических обстоятельствах сошел со сцены. Уроженец Принстауна, в штате Нью-Джерси Уэбстер сумел прикинуться сторонником южан и вскоре ухитрился попасть в кавалерийский отряд, проходивший военную подготовку в Перримене и охранявший важную железнодорожную линию Филадельфия — Уилмингтон — Балтимора от того, что в ту пору неопределенно именовалось «агрессией янки».

Другим пинкертоновским «асом» был молодой Гарри Дэвис. Прожив ряд лет в Нью-Орлеане и других городах Юга, он хорошо изучил повадки, обычаи, особенности и предрассудки тамошней мелкопоместной знати. Он был лично знаком со многими вожаками движения за отделение Юга. Изящный, красивый, потомок старинной французской фамилии, он готовился стать иезуитом; убоявшись дисциплины, царившей в этой среде, он обратился к секретной службе, которая была ему более по душе. Дэвис много путешествовал и владел тремя языками; по мнению Пинкертона, этот законченный шпион обладал и даром убеждения, столь свойственным иезуитам.

Ценой затраты некоторого времени и денег Фелтона Дэвису нетрудно было произвести впечатление на головорезов из отелей Барнума и Гая, которые, мешая аристократическую желчь со старым виски, подбадривали друг друга уверениями, что «ни один дерзкий янки-выскочка из лесорубов никогда не сядет в президентское кресло» (намек на Авраама Линкольна, который в молодости был лесорубом). На одном из подобных головорезов Дэвис решил остановить внимание: это был бесноватый юнец по фамилии Хилл. Отпрыск знатного ро да, офицер добровольческого отряда Хилл вполне серьезно заявил Дэвису:

— Если на меня падет выбор, я не побоюсь совершить убийство. Цезаря заколол Брут, а Брут был честный человек. Пусть Линкольн не ждет от меня пощады, хотя я не питаю к нему ненависти, как иные. Для меня тут главное — любовь к отечеству.

Итак, дело дошло уже до избрания убийцы. На жизнь Авраама Линкольна готовилось покушение. Сыщик, теперь именовавший себя «Джо Говард из Луизианы», использовал Хилла, чтобы проникнуть в круг заговорщиков. В угрожающей серьезности их намерений сомневаться не приходилось. Аллан Пинкертон, со своей стороны, убедился, что балтиморской полицией верховодит Джордж Кейн, ярый сецессионист (сторонник отпадения южных, рабовладельческих, штатов от северных), воспитывающий рядовые кадры для своего ведомства в радикально-бунтовщических понятиях. Кейн, который был видной фигурой среди балтиморских сторонников Юга, и пальцем не шевельнул бы в случае их мятежа или сделал бы это лишь для того, чтобы еще больше раздуть огонь.

Другим заправилой, тоже считавшимся «горячей головой» (так по крайней мере, Хилл рекомендовал его «Говарду», а сыщик, в свою очередь, — своему начальнику Э. Дж. Аллену), был итальянец, именовавший себя «капитаном» Фернандиной. Благодаря своему происхождению, богатству и пылкости речей, а также демонстративной готовности пойти на все опасности мятежа, «капитан» был повсюду желанным гостем. Его выслушивали почтительно, с ним обращались запросто даже представители исключительно замкнутого высшего балтиморского общества. «Капитану» Фернандине не только присвоили воинский чин: его признали также организатором одной из добровольческих рот, формировавшихся ежедневно.

К своей роли агитатора Фернандина готовился, работая цирюльником при отеле Барнаума. Сам он не владел рабами и даже понес ущерб от конкуренции чернокожих; и все же во время бритья и стрижки богатых клиентов-рабовладельцев он заразился непомерным усердием в защите рабовладения Сыщики убедились, что очень многие видные граждане, которых когда-то намыливал, брил и пудрил этот человек, теперь считают его своим глашатаем и вожаком.

Дэвис, приятель Хилла, которого наряду с Хиллом считали сторонником крайних мер, был, наконец, приглашен Фернандиной на очень важное собрание заговорщиков.

Его, Хилла, и прочих — всего человек тридцать — привели к присяге, причем Девис сделал мысленную оговорку в интересах защиты своей родины. В собрании царила какая-то благоговейная атмосфера, хотя, присмотревшись к своим соседям, Дэвис едва не рассмеялся. Он был окружен самыми богатыми и нескромными крикунами Балтиморы! Так-то они выполнят взятые на себя тайные обязательства?

Пылкая декламация редко бывает чертой, свойственной человеку, готовому к рискованным действиям. Среди белых шаров, лежавших в ящике, был только только один красный шар. Заговорщик, вытянувший его, не должен был выдать этого ни единым словом, а обязан был молча считать себя носителем почетного жребия и человеком, готовым на все.

Хилл узнал, однако, и не преминул сообщить об этом Дэвису, что в ящик положен не один, а восемь красных шаров. Это была необходимая мера предосторожности в отношении красноречивых, но нерешительных людей, которым трусость могла помешать пойти на убийство президента Линкольна!

Фернандина, как председатель, открыл собрание речью. Потом ящик пошел по рукам. Дэвис вынул белый шар. По лицу Хилла он увидел, что и тому не достался красный. Но восемь человек все же ушли каждый с убеждением, что на него одного легла ответственность за спасение Юга. Отделавшись от Хилла под каким-то предлогом, Дэвис поспешил к Эл лену. Записав рассказанное Дэвисом и сопоставив его рассказ с предостережениями, поступившими от Тимоти Уэстера, Пинкертон с первым же поездом уехал в Филадельфию к Фелтону

Убийство новоизбранного президента, когда он будет проезжать через Балтимору, должно было послужить сигналом к поджогу деревянных мостов на линии железных дорог Филадельфия — Уилмингтон — Балтимора, а также к разрушению паромов и подвижного состава во всем штате Мэриленд. В результате нация осталась бы без вождя, началось бы восстание рабовладельческих штатов и столица страны оказалась бы отрезанной от «презренных аболиционистов (сторонников упразднения рабовладельчества) Севера.

Консервативные элементы Юга не имели никакого отношения к проектам Фернандина и ему подобных. Но глава балтиморской полиции Кейн, без сомнения, был в союзе с заговорщиками. Таким образом, президент Линкольн при прибытии в Балтимору фактически оказался бы беззащитным. В Вашингтон его сопровождало лишь несколько друзей и единомышленников. На вокзале в Балтиморе вокруг этой небольшой группы начали бы толпиться дружественно или враждебно настроенные люди либо попросту зеваки; тогда на некотором расстоянии он нее поднялся бы «шум», отвлекающий внимание немногочисленных полицейских, которых Кейн расставил бы здесь, чтобы иметь предлог самому направиться в другое место. Толпа сомкнулась бы вокруг небольшой группы «презренных янки», поближе к президенту Линкольну. Восемь обладателей красный шаров уже находились бы тут, и как раз в этот момент последовал бы роковой выстрел или удар кинжалом.

В Чизапикской бухте должен был дежурить быстроходный пароход, а у берега — лодка, чтобы доставить убийцу на пароход. Его тотчас же отвезли бы в какой-нибудь малоизвестный порт далекого Юга, где, конечно, стали бы чествовать как героя.

Авраам Линкольн пробирался в Вашингтон окольными путями; этого требовали, по-видимому, соображения политического характера.

11 февраля 1862 года он покинул свой мирный дом в Спрингфилде, штат Иллинойс, в сопровождении Джона Никола, своего личного секретаря, судьи Давида Дэвиса, полковника Самнера, майора Хантера, капитана Попа, Уорда Ламона и Нормана Джадда из Чикаго. Аллан Пинкертон был хорошо знаком с Джаддом и уже послал ему две предостерегающие записки, из которых одна была вручена в Цинциннати, а другая — по прибытии президента со спутниками в Буффало.

Линкольн прибыл в Филадельфию 21 февраля; Джадд и Фелтон устроили встречу с сыщиком и даги ему возможность представить свои доказательства, относящиеся к балтиморскому заговору Пинкертон подвергся перекрестному допросу, столь же придирчивому, как если бы он был свидетелем обвинения в уголовном процессе.

Услышав о Фернандине, Линкольн сказал:

— Если я вас правильно понял, сударь, то моей жизни угрожает главным образом этот полупомешанный иноземец?

— Господин президент, один из моих лучших друзей глубоко проник в самый штаб заговорщиков и узнал, насколько тщательно подготовлен каждый их шаг. Способность Фернандины причинить вам вред не следует преуменьшать. Заговор на полном ходу!

Одновременно Сэмюэль Фелтон получил сведения об этом заговоре от одного своего друга-южанина некоей мисс Дикс, известной своей благотворительностью. Она явилась к нему с частным сообщением, которое она просила передать новоизбранному президенту.

— Эта женщина доказала свою преданность Югу бесчисленными актами великодушия, — объяснял Линкольну директор железных дорог, — но она не может допустить кровопролития и убийства. Она просит меня передать вам, сэр, что существует обширный, хорошо организованный заговор, охватывающий все рабовладельческие штаты. Вам не дадут вступить в должность, или же, как мне со слезами говорила мисс Дикс, вы лишитесь жизни при попытке вступить в должность президента.

В Нью-Йорке начальник полиции Джон Кеннеди также получил энергичные намеки на существование и действия заговорщиков из демократических кругов, настроенных в пользу рабовладения. В ответ на это Кеннеди самовольно приказал капитану полиции Джорджу Вашингтону Уоллингу послать сыщиков в Балтимору и Вашингтон.

Аврааму Линкольну пришлось подчиниться. Слишком много серьезных опасностей грозило человеку, олицетворяющему федеральную власть. Президент должен был выступать вечером того же дня в Гаррисбурге на банкете, устроенном в его честь. Но ему предусмотрительно дали возможность рано покинуть банкетный зал и проехать к малоизвестному запасному пути, где уже стоял под парами специальный поезд, состоявший из одного вагона. Этой исторической поездке помогали верные и преданные люди. Внезапный отъезд Линкольна был объяснен приступом сильной головной боли.

По железнодорожной линии, на которой всякое движение было заранее прекращено, в затемненном вагоне, прицепленном к мощному паровозу, Линкольн был доставлен в Филадельфию. Здесь он пересел в обычный ночной поезд дороги Филадельфия — Уилмингтон — Балтимора, задержанный якобы для принятия важного багажа, который должен был в ту же ночь попасть в Вашингтон. Формально сданный кондуктору Литценбургу, он заключал в себе лишь газеты 1859 года, адресованные Э. Дж. Аллену, отель Уилларда, Вашингтон.

По прибытии в Филадельфию президент сдержал свое обещание и подчинился всем мерам предосторожности, каких требовала охрана. Он позволил изобразить себя инвалидом, причем знаменитая миссис Кет Уорн из пинкертоновского штаба фигурировала в роли его сердобольной сестры. Оставив за собой три последних купе последнего спального вагона в поезде, вся группа — Линкольн, Уорд Ламон, миссис Уорн, Пинкертон и его грозный генерал-суперинтендент Джордж Ванг — могла сесть в поезд, не привлекая к себе внимания пассажиров. Три работника секретной службы были вооружены. Решив узнать, что сталось с разведчиками Уоллинга, начальник нью-йоркской полиции Кеннеди сел в тот же поезд, абсолютно неузнанный частными сыщиками, которые в случае надобности должны были получить в его лице надежное подкрепление.

Но про себя Аллан Пинкертон решил не допускать никаких случайностей. По его предложению Фелтон послал бригады специально подобранных рабочих красить железнодорожные мосты. Нанося белый слой вещества, которое, как надеялись, сделает мосты несгораемыми, рабочие эти одновременно могли быть использованы в качестве физической силы в случае мятежа или других актов насилия. Помимо этого, на всех переездах, мостах и запасных путях были размещены сильно вооруженные агенты Пинкертона, снабженные сигнальными фонарями. Уэбстер и Дэвис находились в наиболее важных пунктах. Первого вызвали из Перримена в Перевилл, где поезд перевозили на пароме через реку Сасквихенну.

Заключительное передвижение получено было от Уэбстера; он сообщал, что отряды рабочих-железнодорожников проходят муштровку якобы для охраны имущества дороги Филадельфия — Уилмингтон — Балтимора. В действительности же они, по его мнению, намереваются не охранять имущество дороги, а разрушать его по сигналу о начале мятежа.

Таково было общее положение. Аллан Пинкертон поместился на задней площадке вагона, в котором спал новоизбранный президент; он изучал местность, по которой проезжал, и получал сигналы от людей, расставленных вдоль дороги.

Поезд мчался, все более углубляясь, на территорию врагов Линкольна. Но у каждого мостика и важного пункта вспыхивали успокоительные лучи фонаря — «все в порядке!» У Балтиморы ни малейших признаков тревоги — ничего не подозревавший город мирно спал. В те дни спальные вагоны, направлявшиеся в столицу, приходилось перетаскивать с помощью конной тяги по улицам Балтиморы на вокзал вашингтонской линии. Можно себе представить настроение, с которым небольшая группа спутников Линкольна, сидя в вагоне, проезжала через улицы города, полного заговорщиков. Все же переезд прошел без всяких осложнений. Но пришлось два часа дожидаться поезда, который опаздывал.

Наконец, он прибыл. Пинкертон и его товарищи довели до конца знаменательный переезд, бдительно охраняя спокойствие Линкольна.

На другой день, когда известие об этой удаче контршпиона взбудоражило всю нацию, фанатические приверженцы Юга подняли целую бурю. Они не жалели брани и насмешек, чтобы представить своих противников в невыгодном свете. Однако ни Аллану Пинкертону, ни его агентам нельзя было отказать в известных заслугах, когда выяснилось, что они уберегли Авраама Линкольна от угрозы покушения.

Ни облав, ни арестов производить в Балтиморе не предполагалось; обстановка и времена были весьма напряженные. Но Фернандина и главные заговорщики все же предусмотрительно покинули свои насиженные места и предпочли скрыться в неизвестном направлении.

(Р Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

УЧРЕЖДЕНИЕ СЕКРЕТНОЙ СЛУЖБЫ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Провал балтиморского заговора интересен и важен не только тем, что удалось сохранить жизнь Линкольну, которому суждено было спасти Американский Союз, но и тем, что он продемонстрировал отличную координацию действий секретной службы и койтршпионажа. Пинкертон и его сотрудники вернулись в Чикаго; но их совместные операции в критические недели, предшествовавшие 4 марта 1861 года, так зарекомендовали агентство Пинкертона в кругах нового республиканского правительства, что глава агентства и Тимоти Уэбстер были снова вызваны в Вашингтон.

Перед страной встала угроза неизбежной войны. Организованный мятеж охватил девять южных штатов, а у федерального правительства имелась лишь плохо организованная и морально неустойчивая армия. Каждый сколько-нибудь значительный штаб Севера кишел шпионами; секретной службы для борьбы с этими шпионами у федерального правительства не было и в помине.

В понедельник 15 апреля, после того как мятежные артиллеристы Чарстона, в Южной Каролине, прекратили стрельбу по форту Самнер, президент Линкольн объявил первый призыв 7 5 000 волонтеров. 19 апреля 6-й Массачусетский пехотный полк высадился в Балтиморе, чтобы, промаршировав по городу, следовать в Вашингтон. И тогда оправдались самые худшие предсказания сыщиков. Начались беспорядки. Агитация Фернандины и его последователей, нескрываемая враждебность местных чиновников, вроде полицейского маршала Кейна, наконец-то нашли себе цель, и пехотинцам-«янки», осажденным огромной толпой, подстрекаемой к зверским насилиям, пришлось отстаивать свою жизнь штыками и боевыми патронами.

За этим кровавым бунтом последовала вторая демонстрация, о возможности которой еще за две месяца предупреждали пинкертоновские агенты. На заре 20 апреля были сожжены мосты у Молвейла, Рили-хауза и Кокисвилла, на Гаррисббургской дороге, а также через реки Буш, Ганпаудер и Гаррис-Крик. Сообщение между столицей, и Севером было прервано, телеграфные провода перерезаны.

Правительство оказалось запертым в Вашингтоне, где находилось несколько батальонов солдат и двойное количество хотя и недисциплинированных, но все же деятельных сторонников раскола.

Одним из первых эмиссаров Севера, посланных для обследования этого края, был Тимоти Уэбстер. В подкладку его жилета и в воротник пальто миссис Кет Уорн вшила дюжину мелко исписанных посланий от друзей президента. Этот пинкертоновский агент не только весьма быстро доставил их секретарю Линкольна, но и привез с собой устные сообщения, в результате которых был арестован один из видных заговорщиков.

Арест этой крупной дичи являлся обнадеживающим началом, Линкольн послал за Уэбстером, желая лично поздравить его. За каких-нибудь три месяца Тимоти Уэбстер превратился из частного сыщика в секретного агента и шпиона-профессионала, в шпиона-двойника, в поездного наблюдателя, в правительственного курьера и, наконец, в контрразведчика — все это без предварительной подготовки, но с неизменным успехом. Так он исполнил все основные роли в системе секретной службы. Конечно, часть его успехов обуславливалась дезорганизацией, царившей в лагере южан.

Одно из писем Линкольна, спрятанное в выдолбленной трости Уэбстера, было адресовано его начальнику Пинкертону Президент приглашал Аллана Пинкертона прибыть в столицу и обсудить с ним и членами кабинета вопрос об учреждении «отдела секретной службы» в Вашингтоне.

Пинкертон согласился. Тучи агентов Юга без устали следили за приготовлениями Севера к войне Никто не угрожал им, никто не призывал их к порядку Если бы существовали контршпионы, которые мешали бы им посылать донесения о приготовлениях Севера, южане мобилизовались бы не с таким явным ликованием.

Главным руководителем вновь организованной и утвержденной свыше федеральной секретной службы США был назначен Пинкертон, прирожденный контрразведчик, осмотрительный, вдумчив вый и осторожный. До этого своего назначения ой не сидел сложа руки, а практиковался в искусстве военной разведки в качестве «майора Аллена», офицера при штабе генерала Джорджа Мак-Клеллана.

Федеральная секретная служба под руководством Пинкертона сняла для своего штаба дом на 1-й улице. После разгрома у Манассаса стало ясно, что перед правительством стоит серьезная проблема подавления шпионов Юга. Но генералу Мак-Клеллану хотелось, чтобы Аллан Пинкертон сопровождал его в качестве штабного офицера новой секретной службы. Вероятно, и штаб Мак-Клеллана притягивал к себе шпионов, как магнит. Однако Вашингтон оставался более опасной зоной, где обнаружить шпионов было еще труднее и где они могли принести наибольший вред; если не сам Пинкертон, то его главнокомандующий должен был понимать это.

Вскоре новая федеральная секретная служба показала все свои возможности в отношении одного весьма опасного агента Конфедерации (объединения рабовладельческих штатов). Тогдашний помощник военного министра Скотт посетил Пинкертона, чтобы указать ему на зловредную деятельность миссис Розы Гринхау, проживающей в столице на углу 13-й и 1-й улиц. Эта вдова, слывшая богатой женщиной, была агентом мятежников, причем даже не пыталась прикрыть свое сочувствие Югу хотя бы показным нейтралитетом.

В одном из многочисленных докладов генералу Мак-Клеллану Пинкертон говорил о подозрительных лицах, имеющих «доступ в золоченый салон аристократических предателей». Эта столь презрительно сформулированная привилегия принадлежала миссис Гринхау по естественному праву и базировалась на ее получившей широкую известность фразе, что она «не любит и не почитает старого звездно-полосатого флага», а видит в нем лишь символ «аболиционизма» — убийств, грабежа, угнетения и позора».

Свою шпионскую деятельность она начала в апреле 1861 года, а в ноябре того же года военное министерство и Аллан Пинкертон были сильно обеспокоены ее непрерывным пребыванием в столице. Помощник министра Скотт утверждал, что Роза Гринхау опаснейшая шпионка, легкомысленно пренебрегающая маскировкой своих откровенных высказываний. И как только Аллан Пинкертон и некоторые его агенты начали вести наблюдение за этой дамой, они обнаружили не только правильность этого утверждения, но и неопровержимые доказательства измены одного федерального чиновника, которого она открыто старалась завербовать.

Окна квартиры Гринхау были расположены слишком высоко, поэтому, чтобы что-нибудь увидеть с тротуара, сыщики Пинкертона обычно снимали обувь и становились на плечи друг другу. Слежка, проводимая по такому «гимнастическому» методу», принесла обильные плоды, и в скором времени миссис Гринхау была заключена в тюрьму Олд-Кэпитал.

Аллан Пинкертон попытался использовать фешенебельную квартиру миссис Гринхау как ловушку. К его большому удивлению, в день ареста миссис Гринхау на ее квартиру не пришел ни один человек, хотя бы сколько-нибудь замешанный в сотрудничестве с Югом. Агенты секретной службы, находясь в засаде, тщетно дожидались их появления, ибо восьмилетняя дочь миссис Гринхау залезла на дерево и оттуда кричала всем знакомым ей лицам: «Маму арестовали!.. Мама арестована!»

Благодаря давлению, оказанному ее многочисленными друзьям, Розе Гринхау не пришлось подвергнуться военному суду или даже длительному заточению. Наоборот, вскоре ей разрешили проехать в Ричмонд на пароходе, защищенном флагом, перемирия.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

АЛЛАН ПИНКЕРТОН

Никто не предсказывал родившемуся в 1819 году в Глазго сыну бедного ирландского полицейского Пинкертона такое необыкновенное будущее. Прибыв в Новый Свет, он работал бондарем. Бондарем работал он и в Данди (штат Висконсин) до тех пор, пока случай в 1850 году не вывел его на стезю криминалиста. Дотлевающие угли костра на соседнем острове навели его на след шайки мошенников, Он моментально приобрел репутацию великого детектива в государстве, где самое сильное управление полиции (в Чикаго) насчитывало одиннадцать весьма сомнительного вида полицейских. Аллан Пинкертон использовал свой шанс и тут же основал Национальное детективное агентство Пинкертона. Эмблемой агентство избрало открытый глаз, а девизом: «Мы никогда не спим…»

Пинкертон и поначалу всего девять его сотруд^ ников вскоре доказали правдивость избранного ими девиза. Они были блестящими деловыми людьми, неподкупными и неутомимыми детективами. Беглых преступников они преследовали верхом на лошадях с такой же легкостью, как и на крышах поездов, кативших на Дикий Запад. Они были отличными психологами, прекрасными наблюдателями, асами маскировки, перевоплощения, отчаянными смельчаками и мастерами стрельбы из револьверов. За несколько лет «пинкертоны» превратились в наиболее успешно работающих криминалистов Северной Америки.

Славе Аллана Пинкертона способствовал один случай. Переодетый биржевым маклером Аллан, идя по следу одной шайки фальшивомонетчиков, раскрыл в 1861 году заговор против американского президента Линкольна. Но это был всего лишь эпизод на его полном приключений пути. То же самое относится к роли его агентства в период Гражданской войны в Америке, когда оно выступало как разведывательная организация Северных штатов. Однако полем деятельности самого Пинкертона была и осталась криминалистика.

После Гражданской войны огромную популярность приобрели Западные штаты. Переселенцы тянулись туда в поисках золота и серебра, пастбищ и плодородных земель, и этот Запад стал поистине Диким Западом. Переселенцы попадали в страну, в которой десятилетиям господствовал один закон — закон сильного и того, кто стрелял первым. Повседневным явлением стали уличные ограбления, нападения на почтовые кареты и железнодорожные поезда, конокрадство, ограбления банков, наемные убийства. Были шерифы, занимавшие эти должности только потому, что убийства под прикрытием закона было более безопасным делом.

В этом мире «пинкертоны» вовсю пожинали свои лавры. Для железнодорожных компаний, постоянно находившихся под угрозой ограбления, они были единственной полицейской силой, на которую можно было положиться. Методы работы «пинкертонов» были методами своего времени. Правда, услуги доносчиков из преступного мира были у них не в чести. Зато они в сотнях обличий проникали в самое логово крупных шаек, властвовавших в городах Дикого Запада.

В центре Сеймура, в цитадели банды Рино, совершившей 6 октября 1866 года первое нападение на поезд, поселился под видом бармена агент Пинкетрона Дик Уинскотт. Через несколько недель он подружился с членами шайки Рино. Его же самого Уинскотт заманил на железнодорожную станцию Сеймура как раз в тот момент, когда туда небольшим специальным поездом прибыл Аллан Пинкертон с шестью помощниками. Джона Рино схватили, и поезд с арестованным отбыл прежде, чем остальные бандиты сообразили, что произошло.

В 1878 году «пинкертоны» ликвидировали одно из опаснейших кровавых тайных обществ Пенсильвании — ирландское общество под названием «Молли Магвайрс». Это общество использовало социальные столкновения в угольном районе Пенсильвании для установления кровавого господства главарей банд. Один из лучших агентов Пинкертона, Мак Палэнд, стал членом общества и оставался им (постоянно находясь под угрозой смерти, так как за предательство была неминуема смерть) на протяжении трех лет, до тех пор, пока не смог выступить свидетелем против главарей «Молли Магвайрс». Многие сотрудники Пинкертона поплатились за свою деятельность жизнью: Джеймс Уичер проник в кровавую банду Джесси Джеймса, по следу которой «пинкертоны» шли тысячи миль, но был распознан и убит. Сам Джесси Джеймс месяцами разыскивал в Чикаго своего врага номер 1 — Аллана Пинкертона, чтобы всадить в него пулю.

«Пинкертоны»'чувствовали себя как дома не только на Диком Западе, но и в городах восточного побережья страны. Вероятнее всего, они были первыми в Америке, кто использовал фотографии в деле расследования преступлений. Когда в 1866 году Дик Уинскотт получал задание уничтожить банду Рино, он взял с собой фотоаппарат. Во время одной попойки он убедил Фреда и Джона Рино сфотографироваться. Копии снимков он тут же тайно послал Аллану Пинкертону. Это были первые фотографии Рино, и вскоре они появились в объявлениях о розыске, рассылавшихся Пинкертоном. Аллан Пинкертон создал первый в Америке альбом преступников. В другом альбоме содержались снимки и описания тысяч скаковых лошадей, для того чтобы иметь возможность во время скачек отличить их от подставных. Пинкертон и его сыновья заложили основу самой большой в мире специальной картотеки воров, занимавшихся кражами ювелирных изделий, и их укрывателей.

Когда в 1884 году Аллан Пинкертон умер, его агентство продолжало возвышаться над хаосом, царившим в американской полиции, как непоколебимая скала.

(Ю. Торвальд. Век криминалистики. — М., 1984.)

ТИМОТИ УЭБСТЕР

Тем временем Тимоти Уэбстер состязался с Алланом Пинкертоном в подвигах контршпионажа: он еще глубже проник в ряды сторонников Юга в Мэриленде, которые чувствовали себя «отрезанными» от своего сецессионистского отечества. Разыгрывая из себя заядлого мятежника, Уэбстер изображал каждую из своих дерзких поездок в Виргинию как подвиг, совершенный в пользу Юга и его приверженцев. Когда рьяный федеральный сыщик Мак-Фейл добился ареста Уэбстера в Балтиморе, Пинкертон посетил и допросил этого «подозрительного субъекта». Во время этой встречи было условлено, что Уэбстера, как мятежника, препроводят в форт Мак-Генри, там ему дадут возможность бежать из-под стражи, а охраняющие его солдаты получат приказ стрелять в воздух. Так и произошло. Уэбстер вернулся в Балтимору глухой ночью, был встречен там ликованиями, оставался среди мятежников трое суток, а затем снова улизнул для доклада Аллану Пинкертону.

В начале второго года гражданской войны Тимоти Уэбстер достиг уже полного расцвета карьеры. Когда молодой человек по фамилии Камил ер, известный сторонник Юга в округе Леонардстаун, рискнул пересечь Потомак, он тотчас же был арестован по подозрению в шпионаже. Одного слова Уэбстера, сказанного начальнику тюрьмы, куда посадили Камилера, было вполне достаточно для его освобождения.

Здоровье Уэбстера к тому времени пошатнулось; одно время он болел ревматизмом, приступы которого долго мучили его.

Вскоре должен был начаться поход Мак-Клеллана на полуостров. Секретная служба бросила все свои силы для выяснения численности гарнизона и системы обороны Ричмонда. Уэбстер внезапно замолчал — от него не поступало никаких сведений, хотя срок получения очередного донесения уже давно миновал. И Аллан Пинкертон решил встать на путь, который привел к гибели Уэбстера. Два федеральных агента, Прайс Льюис и Джон Скалли, вызвались проникнуть в Ричмонд и попытаться наладить связь с Уэбстером.

В это время тяжело больной Уэбстер находился в Ричмонде, он страдал острым суставным ревматизмом и не мог даже встать с постели. Скалли и Льюис увиделись с ним в гостинице, где за ним нежно ухаживала миссис Лоутон и заботилось местное население. Новоприбывшие, как этого опасался и сам Уэбстер, были немедленно взяты под наблюдение сыщиками. Обоих агентов Аллана Пинкертона заподозрили в шпионаже, внезапно заключили под стражу и пригрозили им виселицей.

Под влиянием сильнейшего давления, а также необходимостью сделать выбор между повешением и полным признанием Скалли сдал. После этого и Льюис решил быть откровенным с начальником полиции. Оба они явились главными свидетелями на процессе Уэбстера. Накидывая своими показаниями петлю на шею Уэбстера, они спасали себя от смертной казни. В итоге к повешению был приговорен только Уэбстер.

Генерал Мак-Клеллан сильно взволновался, когда было получено известие о судьбе, постигшей Уэбстера. По предложению Мак-Клеллана Аллан Пинкертон спешно выехал в Вашингтон, чтобы любым видом официального вмешательства побудить Ричмонд отсрочить казнь Уэбстера. Президент Линкольн согласился созвать заседание кабинета министров и попытаться что-нибудь сделать для человека, которому правительство было столь многим обязано. Военный министр Стэнтон заявил, что он использует все имеющиеся в его распоряжении средства для спасения Уэбстера; что касается Скалли и Льюиса, предавших Уэбстера ради спасения собственной шкуры, то они не заслуживают официального заступничества.

Решено было отправить по телефону и на специальном судне руководителям южан сообщение, в котором указывалось на снисходительное отношение федеральных властей к южанам и напоминалось, что многие из них, вроде миссис Розы Гринхау, после недолгого заключения были освобождены; что никто из обвинявшихся в шпионаже в пользу южан не был судим как за преступление, наказуемое смертной казнью, и не приговаривался к смерти. Южанам давалось понять, что если они казнят Уэбстера, то федеральное правительство отомстит за него.

В это время крепости и другие места заключения на Севере были переполнены сторонниками Юга; строгий военный режим в отношении мятежников дал бы президенту южан Дэвису Джефферсону представление о конкретных репрессивных мерах, которые правительство предпримет против мятежников, если Уэбстер, Скалли и Льюис будут повешены. Но сообщение военного министра было составлено в таких дипломатических выражениях, что политические руководители мятежников истолковали его как разрешение следовать по намеченному пути без особой опаски, в полном соответствии с тактикой их генералов. Так они и поступали до тех пор, пока смелые полководцы Грант и Шерман не возглавили борьбу против них.

Тем временем Мак-Клеллан медленно продвигался к Ричмонду и был всего в 4 милях от него, когда десант Гаррисона вынудил его отступить. Мак-Клеллан был американским наблюдателем в Крымской войне 1854–1855 годов. Эта война, по-видимому, и научила Клеллана осторожности в наступлении.

Решение Пинкертона отправить Скалли и Льюиса на поиски Тимоти Уэбстера стоило американцам жизни этого даровитейшего работника секретной службы. Но внезапная отставка Пинкертона с должности начальника секретной службы не имела никакого отношения к гибели Уэбстера. Дело в том, что после победы правительственных войск у Антитама командование армией было вверено Амброзу Бернсайду. И Пинкертон резко осудил президента Линкольна, демонстративно отказавшись руководить шпионажем и контршпионажем для нового командующего, сменившего обожаемого им генерала Мак-Клеллана.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

СПЕЦИАЛЬНЫЕ МИССИИ БЕРТА ХОЛЛА

Имя американца Берта Холла навсегда связано с одним нововведением в области шпионажа в период Первой мировой войны.

Это нововведение — использование самолета для ночной переброски шпионов в тыл врага. Впервые к нему прибегли в балканских войнах 1912–1913 годов, затем тот же молодой американский искатель приключений появился на Западном фронте, где использование «воздушных шпионов» и «специальных миссий» шло рука об руку с усовершенствованием техники военной авиации.

Лейтенант Берт Холл начал свою карьеру военного летчика в 1912 году в рядах турецких войск, выступивших против Болгарии. Уроженец штата Кентукки, он провел детство в горах Озарка, сделался шофером гоночных автомобилей, а позднее — пионером летного спорта. На Балканах он летал на французском моноплане, турки наняли его для руководства их воздушной разведкой за 100 долларов золотом в день. Армии султана, которым противостояли сербы, греки и болгары, вынуждены были обороняться. Они потерпели поражения у Кирк-Килиссе и Люле Бургаса 24 и 29 октября 1912 года, главный город и крепость турецкой Фракии Адрианополь, издревле прикрывавший пути к Константинополю, был осажден сербо-болгарскими войсками.

Когда турки поняли, что проигрывают войну, их главной заботой стало благополучное отступление в Малую Азию. Холл хорошо и честно вел разведку, но занимался только разведкой и упорно игнорировал турецкие намеки на то, что он мог бы сбрасывать бомбы на их победоносных врагов. И когда ему перестали платить, он перелетел на своем моноплане вместе со своим энергичным механиком-французом на сторону болгар, пригласивших его работать на них за тот же суточный гонорар. Служа султану, он хорошо ознакомился с новыми оборонительными позициями перед Константинополем, ему предложили приземлиться за фронтом у Чаталджи и заняться шпионажем. Американец подчеркнул разницу между разведкой, которую он обязался вести, и шпионажем. За добавочное вознаграждение он согласился рискнуть и высадить болгарского секретного агента за турецкими линиями, это ему удалось, несмотря на примитивное состояние тогдашней авиации.

Когда же болгары спустя месяц задержали причитавшиеся ему платежи, летчик решил, что он сделал ошибку, перейдя к ним на службу, он уже собирался улететь, когда был арестован как неприятельский шпион. Арест поставил американского летчика в довольно затруднительное положение. Его лишили права обратиться к дипломатическому представителю Соединенных Штатов, и так как он не отрицал, что раньше работал по заданиям турецких генералов, то ему трудно было доказать, что он перестал работать на них.

Переданный военному суду, он открыто заговорил б деньгах, которые ему не заплатили, и его приговорили к расстрелу. К счастью, его механик француз Андре Пьерс никогда не питал особенной веры в болгарскую честность; оставшись на свободе, он отнес свою часть заработка в золоте некоему представителю власти. За несколько часов до назначенного на рассвете расстрела «шпиона» француз заплатил большую взятку кому следует, и американца выпустили на свободу.

В августе 1914 года Холл начал выплачивать свой долг находчивому французскому хладнокровию. На второй же день войны он записался в иностранный легион. После трех месяцев войны на его умение обращаться с самолетом обратили внимание, и он был переведен в летный корпус. Он стал членом эскадрильи Лафайетта и в конце мировой войны оказался одним из двух оставшихся в живых участников этой прославленной группы «воздушных чертей». Еще до сформирования этой эскадрильи Холлу, как бывалому военному летчику, собирались давать опасные специальные поручения. Это значило, что ему. пред стояло перебрасывать шпионов в германские военные зоны. Для этого требовалось, во-первых, умение летать ночью, ибо рассвет считался единственно подходящим временем суток для высадки шпиона, и, во-вторых, умение приземляться на незнакомых и неподготовленных площадках. Едва ли менее рискованным был и обратный полет. Этот подвиг надо было повторять каждые несколько дней, каждую неделю, каждые две недели, как только почтовый голубь приносил от шпиона записочку с сообщением, что он готов вернуться на французскую сторону.

Разрабатывая свое нововведение в шпионаже, Холлу приходилось импровизировать все новые и новые приемы. Благодаря своему хладнокровию и летному мастерству он высадил нескольких шпионов и каждого из них доставил затем домой без малейших инцидентов. Но в одном случае его, вероятно, выдали. От шпиона поступило требование на «транспорт», и Холл вылетел перед рассветом, чтобы подобрать своего пассажира на поле близ Рокруа.

Агенты германского контршпионажа знали в точности время и место его приземления. Его ждали пулеметы и стрелки, но, к счастью Холла, западня захлопнулась секундой раньше, чем следовало. От долгой настороженности, душевного напряжения его враги занервничали, и их первый пулеметный залп послужил американцу сигналом об опасности. Он стремительно стал набирать высоту и вышел из поля обстрела. Инстинктивно верным и смелым маневром он спас себя и машит ну, лишь крылья ее оказались простреленными, и сам он получил легкое ранение. Вскоре после этого его, как искусного летчика, наградили военной медалью.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946.)

БЮРО ВНУТРЕННИХ ДОХОДОВ

29 ноября 1971 года Мартин Леви, исполняющий обязанности заведующего отделом борьбы с организованной преступностью в министерстве юстиции США, признал связь преступности с экономикой. Цитируем: «Организованная преступность — не просто присваивание денег. Когда бизнес развивается вяло, открывается простор для организованной преступности. Начавший кредитором становится партнером».

Умозаключения Леви, хоть и были связаны с текущим моментом, абсолютно применимы к ситуации, сложившейся в стране после 29 октября 1929 года — «Черного вторника». В этот день Уоллстрит охватила паника, и эпохе, начавшейся с Гардинга и «возвращения к нормальной жизни» и включившей в себя период «гуверовского процветания», неожиданно пришел скандальный конец.

В последовавшие за «Черным вторником» месяцы и годы Великая депрессия постепенно охватила всю страну, неся с собой безработицу, банкротство, нищету. Условия жизни неуклонно ухудшались: кризис достиг наивысшей точки в начале 1933 года, когда захлопнулись двери последних уцелевших банков. Деньги — по горькой иронии судьбы — сохранились лишь у бутлегеров.

Это был самый важный момент в истории организованной преступности, который проморгали блюстители законности, первым обратил на него внимание Леви только в 1971 году. У бутлегеров скопились наличные деньги — многие миллионы долларов, спрятанных в коробках от обуви под кроватями, в домашних тайниках, в чуланах, в зарытых во дворе консервных банках. Иными словами, появились ликвидные, то есть легко реализуемые средства.

Дельцы, пытавшиеся поставить преступный бизнес на организованную основу, успели разбогатеть до наступления «Черного вторника», что, конечно же, давало определенные преимущества, хотя и не слишком значительные: многие бизнесмены, не нарушавшие законов, тоже обладали немалыми состояниями. Другое дело — иметь наличные, когда ни у кого больше их нет, когда банкиры, брокеры, крупнейшие воротилы бизнеса выбрасываются из окон своих контор или, укрывшись от людских глаз, пускают себе пулю в лоб.

В дальнейшем на протяжении трех лет — пока Франклин Д. Рузвельт не убедил своих сограждан, что бояться им некого, кроме самих себя, — тысячи дельцов, не наложивших на себя руки, поневоле стали обращаться к единственным кредитоспособным людям — а такими людьми были гангстеры. Бизнесмены приходили к ним униженными просителями и уходили, обзаведясь оборотным капиталом и партнерами. Вот тогда организованная преступность начала проникать в большой бизнес, особенно в те его отрасли, где происходила постоянная циркуляция наличных денег (например, в сферу потребления, кинопроизводство, швейную и пищевую промышленность, рестораны и прочее). Начав с малого, лидеры организованной преступности подчинили себе целые компании. Превосходной стартовой площадкой для этого оказалось бутлегерство. Когда после отмены сухого закона в 1933 году — уже совершенно легально — стали возникать новые компании, в правления многих из них вошли такие гангстеры, как Торрио, Лански и Костелло.

Происшедшие за это время существенные перемены на политическом фронте также определялись диктатом денег. Прежде всего политики обращались к бизнесменам, когда нуждались в средствах для проведения предвыборных кампаний. Гангстер тоже в той или иной степени зависел от избранного должностного лица. До введения сухого закона политические лидеры часто прибегали к помощи городских банд для укрепления внутрипартийной дисциплины. Однако внезапно рычаги управления оказались в руках у гангстера. Теперь он отдавал распоряжения политику. Больше того: со временем он стал указывать партиям, каких выдвигать кандидатов.

Отныне кандидаты домогались поддержки гангстеров и в случае победы на выборах расплачивались за прошлую и будущую поддержку не словами, а делами.

Изменение традиционных порядков наглядно проиллюстрировал съезд Демократической партии, состоявшийся в 1932 году в Чикаго. Подавляющее большинство делегатов считали, что выдвинутый съездом кандидат станет очередным президентом. Претендентов было двое: Рузвельт и «веселый боец» Эл Смит, баллотировавшийся в президенты на выборах 1928 года. В нью-йоркской делегации произошел раскол. С. Маринелли из Таммани-холла возглавил группу, выдвинувшую Смита, а вестсайдский лидер Джимми Хайнс — другую, намеренную бороться за Рузвельта. В этом не было ничего необычного, но на сей раз Элберта Маринелли поддерживал «Счастливчик» Лучано, а Хайнса — Фрэнк Костелло. Кто бы ни выиграл в этой борьбе, у гангстеров в лагере победителя имелись надежные друзья.

После победы в Чикаго и затем на всеобщих выборах Рузвельт приступил к планомерному подрыву могущества политических магнатов в больших городах. Сосредоточив управление благотворительными программами в Вашингтоне, он лишил боссов старого пошиба одного из источников популярности: бедняки привыкли рассчитывать на их помощь — или деньгами при крайней нужде, или углем в суровую зиму. Больше всего — при Рузвельте разведывательной службе Бюро внутренних доходов было поручено искоренить банды гангстеров и крупных городах. Первым делом специальные агенты занялись Хью Лонгом, губернатором Луизианы, поскольку тот одно время грозил превратиться в опасного соперника Рузвельта. Другой мишенью был Накки Джонсон, председательствовавший на съезде гангстеров в Атлантик-Сити в 1929 году. Под обстрел попала также организация Пендергаста в Канзас-сити.

Все эти акции, хотя и преследовали прямо противоположные цели, сыграли на руку гангстерам. По мере разрушения старых порядков последние все активнее выходили на сцену и мало-помалу захватывали невидимые бразды правления. Перемены в разных городах и штатах протекали по-разному, однако в целом порочный союз преступности, бизнеса и политики упрочился (что было недоступно пониманию среднего американца). Одно, правда, оставалось неизменным: всеобщее стремление к максимально быстрому обогащению.

Другим переломным моментом этого переходно го периода стала отмена сухого закона. Самые здравомыслящие лидеры преступного мира, предвидя, что золотой поток рано или поздно иссякает, приготовились к неизбежному. Хотя Директор Федерального бюро расследований Дж. Эдгар Гу вер предупреждал, что основным видом рэкета те перь станет похищение людей, такие мудрецы, как Лански, переключились на азартные игры. Экс плуатация этого, схожего с пьянством социального порока — при отсутствии реального противодействия общества (если не считать формальных ограничений со стороны закона) — сулила большие прибыли. На секс и азартные игры, полагал Лански, можно ставить всегда. Эту точку зрения разделяли его друзья из Кливленда: на четвертой, и последней, стадии эпохи сухого закона Кливлендский синдикат занялся игорным бизнесом.

Тем временем наличные капиталы истощались, а налоги на легальные производство и торговлю спиртным грозили стать непомерно высокими для страны, страдающей от экономической депрессии. Отсюда следовало, что рынок сбыта дешевых, но качественных напитков сохранится даже после отмены сухого закона. Новым связанным с торговлей спиртным компаниям, многие из которых контролировались гангстерами, понадобятся больше количества товара, и они не станут интересоваться его происхождением.

25 ноября 1933 года — дата официального рождения акционерного общества «Моляска»; ровно через десять дней торговля алкогольными напитками вновь обрела законные права. Председателем правления «Моляски» стал Джон Дрю (настоящее имя — Джейкоб Стейн) — человек, в «благопристойные» времена президентства Гардинга заключивший тайный союз с Гастоном Б. Минсом. Позднее обнаружилось, что и другие члены правления — за одним исключением — были ставленниками главарей Кливлендского синдиката: Далица, Таккера и «Чака» Полицци. Исключение составлял Мозес Сайтрон из Нью-Йорка, помощник казначея. Он оказался тестем Мейера Лански.

Таковы официальные данные. Впоследствии кропотливое расследование показало, что с «Моляской» были связаны и другие главари банд как Восточного побережья, так и Среднего Запада: Питер Ликаволи, «Большой Эл» Полицци, Джо Адонис, «Верзила» Цвиллман и прочие. В действительности акционерное общество «Моляска» стало стартовой площадкой для образования Национального преступного синдиката — с его помощью был проведен заключительный эксперимент на пути установления межрегионального сотрудничества.

Целью «Моляски» было создание и эксплуатация больших подпольных винокуренных заводов — самых крупных из когда-либо существовавших в Штатах. Главный из них в конце концов был обнаружен в Зейнсвилле, штат Огайо; другой, почти такой же большой, — в Элизабет, штат Нью-Джерси. Сколько осталось невыявленными, известно только руководителям Преступного Синдиката. Не исключено, что некоторые действуют и по сей день. На этих заводах производились и разливались миллионы галлонов высококачественного спиртного. Не облагаемое налогом виски выгодно было продавать даже за половину официальной це ны. Но и такие огромные винокурни не могли полностью удовлетворять спрос. На зейнсвиллском заводе в бродильные чаны загружалось 48 600 фунтов сахара и 15 200 фунтов «моляски». («Моляска» — торговое названием дегидратированной мелассы, заменителя сахара, который акционерное общество «Моляска» якобы должно было производить). Из этих ингредиентов вырабатывалось 36 506 галлонов сусла в день. Непрерывный процесс производства позволил получать 5000 галлонов стоградусного спирта в сутки. Оптовая его цена была 2 доллара за галлон, розничная — 2.50 за кварту. Себестоимость — с учетом охраны, затраченного труда, топлива и сырья — составляла 50 центов за галлон.

Завод в Зейнсвилле, целиком размещавшийся под землей, туннелем соединялся с подвалом соседнего дома, где жила женщина, на которую возлагалась «единственная задача: в случае необходимости обеспечить бегство по туннелю». Там, кроме всего прочего, имелось оборудование, рассчитанное на производство 35 506 галлонов пива в день. Вывозилось пиво, как и крепкие напитки, в крытых товарных вагонах, стоявших на запасных путях близлежащей железнодорожной станции. Полная стоимость завода составляла «по меньшей мере 250 тысяч долларов», такой завод был лишь одним из многих.

Представители закона, как правило, терялись при столкновении с организованной преступностью. Взять хотя бы такой забавный факт: в то время как одно финансовое управление пыталось доказать, что зейнсвиллский винокуренный завод принадлежит Кливлендскому синдикату, другое обсуждало с членами Синдиката, какое возмещение тем причитается за ущерб, нанесенный в результате налета полиции. Бизнесмены преступного мира прекрасно умели обходить острые углы. Не жалея денег, они нанимали к себе на службу лучших адвокатов и финансистов.

Спиртное, производившееся как законным, так и незаконным путем, оставалось важным источником дохода Синдиката, однако существование «Моляски» как совместного предприятия доказывало, что общенациональная организация не только возможна, но и рентабельна, поскольку позволяет объединить ресурсы. По мере развития игорного бизнеса в стране росла популярность игры в «совместные предприятия» внутри общей системы.

Идея объединения сил преступного мира оказалась необычайно мудрой. Лучший тому пример — соперничество между желавшими сохранить независимость Уокси Гордоном и «немцем Шульцем», от которого выиграл только отдел разведки Бюро внутренних доходов. Гордон, старейший гангстер, управлявший нелегальными маклерскими конторами Арнольда Ротштайна в канун введения сухого закона, разбогател, занявшись — раньше других — контрабандой спиртных напитков. Правда, с ростом конкуренции Гордон переключился на пиво и обосновался в Нью-Джерси.

Шульц был одним из немногих главарей банд, которые могли похвастаться, что родились в Америке. Его мать, Эмма Флегенхаймер, особа набожная и мечтательная, не случайно назвала ребенка Артуром в ее воображении витал образ короля Артура из Камелота. Однако бесплатная средняя школа № 12 на Фрисби-стрит в Нью-Йорке оказалась неподходящим заведением для воспитания будущих королей, и мальчик связался с уличной «Бандой Бердженсов». После того, как он показал себя с лучшей стороны, участвуя во многих ограблениях и просидев пятнадцать месяцев за решеткой», Бердженсы прозвали его «Немцем Шульцем» — в честь известного буяна, прославившегося на улицах Бронкса своей жестокостью. После введения сухого закона «Немец» собрал целую армию головорезов и создал собственную державу.

Начав с торговли спиртным, он постепенно расширил дело, занявшись бегами, подпольной лотереей, контрабандой наркотиков, ресторанным и прочими видами рэкета, и в конце концов решил, что сможет без труда прибрать к рукам пивную империю Гордона. Вскоре между Гордоном и Шульцем завязались борьба не на жизнь, а на смерть, развивающийся Синдикат оба игнорировали. Каждый, естественно» надеялся после отмены сухого, закона стать легальным монополистом.

Меньше чем через две недели после того как торговля пивом балы разрешена законом, в номер гостиницы «Картрет» в Элизабет, штат Нью-Джерси, где жил Гордон, ворвались нанятые Шульцем убийцы. Уокси выскочил из окна и скрылся; двое его людей, спавших в соседней комнате — Макси Гринберг и Макс Хассел, — были убиты. Спустя десять дней, 23 апреля 1933 года. Гордон был обвинен по четырем статьям закона в неуплате налогов. Его годовой доход превышал два миллиона, а в налоговых декларациях он указывал сумму 8125 долларов. Специальные агенты обнаружили, что Уокси снимал за 6000 долларов в год квартиру, где была библиотека, оцениваемая в 3800 долларов, ни одна из книг ни разу не раскрывалась.

Гордона разыскали и приговорили к десяти годам тюремного заключения. Вскоре он был условно освобожден, однако снова угодил за решетку за махинации на черном рынке во время второй мировой войны. Шульцу пришлось гораздо хуже. Он явился с повинной и в конце был оправдан, но, пока Бюро внутренних доходов собирало материал для нового обвинения, «Немец» пал первой жертвой только что созданного «акционерного общества убийств» — «Мердер инкорпорейтед». Попытка помешать объединению гангстеров не осталась безнаказанной..

(X. Мессик, Б. Голблат. Бандитизм и мафия. История организованной преступности в Америке //Иностранная литература. — 1992. — № 11–12.)

ПОХОД ПРОТИВ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ

Действие порождает противодействие: политики не замедлили воспользоваться открывшимися возможностями. С одной стороны, время благоприятствовало походу против организованной преступности, и помощник Генерального прокурора США Томас И. Дьюи готов был этот поход начать. С другой стороны, сам Дьюи, честолюбивый политик, способствовал созданию атмосферы, необходимой для такой акции.

Профессия банкира, булочника, мелкого ремесленника после 1929 года перестала считаться уважаемой. Восстановлению общественного доверия никак не способствовали сомнительные доходные сделки, с некоторых пор ставшие привилегией гангстеров. Однако при вечно улыбающемся Рузвельте в Штатах всколыхнулась новая волна идеализма. Ширилось недоверие к старому порядку, к теории финансовой элиты, к лозунгу «Дело страны — бизнес». Некоторые оппозиционеры из числа республиканцев утверждали, что новый курс — результат коммунистического заговора, таких, правда, было немного. Нападки Рузвельта на политических боссов крупных городов, хоть и способствовали развитию преступного синдиката, все же привлекли внимание общественности к взяточничеству и коррупции. При этом представления о двадцатых годах как о веселом и беззаботном периоде не выдержали проверки временем.

Дж. Эдгар Гувер, директор реорганизованного Федерального бюро расследований, уловил настроение американцев и обрушился на последователей Джесси Джеймса — независимых грабителей, обворовывавших банки не только ради денег, но и «из любви к искусству». Пока ФБР охотилось за Джоном Диллинджером и Элвином «Гаденышем» Карписом, подлинные главари преступного мира создавали могучую империю с неограниченными возможностями развития.

Инициаторами давления на Национальный преступный синдикат были Элмер Ирей, руководитель разведывательной службы департамента внутренних дел, и Томас И. Дьюи. Люди Ирея арестовали в Чикаго Аль Капоне и начали кампанию против нью-йоркских гангстеров. Первой жертвой стал Уокси Гордон, именно тогда Дьюи, в то время помощник генерального прокурора Соединенных Штатов, обратил на себя внимание, успешно выступив обвинителем на процессе Уокси, привлеченного к суду за неуплату налогов.

Крестным отцом Дьюи на профессиональном поприще можно считать Джоджа 3. Мидали, генерального прокурора, который в марте 1931 года убедил молодого юриста перейти на государственную службу Пять месяцев спустя Дьюи осудил грозного налетчика «Краснобая» Даймонгда, но тот был убит во время обжалования приговора. Правда, Дьюи не сумел доказать вину Чарльза Б. Митчелла, бывшего председателя Национального муниципального банка и активного республиканца. Трудно сказать, было ли это дело заранее обречено на провал или начинающий юрист смотрел далеко вперед… В ходе суда над Уокси Гордоном в ноябре 1933 года республиканец Мидали смирился с политической реальностью и заявил о своей отставке. Дьюи добился обвинительного приговора и затем тоже ушел в отставку. Казалось, его расчет сделать карьеру на борьбе с рэкетом провалился — по крайней мере, пока республиканцы не вернутся к власти.

Однако судьба распорядилась иначе. Большому жюри присяжных, пытавшемуся разобраться с подпольной лотереей в Нью-Йорке, надоело бесплодно топтаться на месте, и оно затребовало себе в помощь специального государственного обвинителя. Подпольная лотерея почти полностью была в руках «Немца Шульца», а тот находился под надежным крылышком политиков и Джимми Хайнса. Вероятно, догадываясь об этой политической подоплеке, официальный прокурор округа предпочел не ставить свою партию под удар.

Для гарантии расследования губернатор-демократ Герберт Г. Леман предложил возложить руководство работой Большого жюри на четырех республиканцев. По неизвестной причине его предложение было отклонено, и выбор в конце концов пал на Дьюи, нужного человека на нужном месте и в нужное время.

Дьюи разоблачил Хайнса и добился его осуждения. Справиться с Шульцем оказалось труднее Агенты Ирея арестовали его, но на первом судебном разбирательстве суд не смог принять единодушного решения, а на втором вынес Шульцу оправдательный приговор. Тогда за дело взялись гангстеры из «Мердер инкорпорейтед»

23 октября 1935 года когда Шульц зашел в туалет ресторана «Палас Чопхаус» в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Когда он мыл руки, некий Чарльз «Клоп» Уокман, его предполагаемый убийца, приоткрыв дверь в туалет, выстрелил; Шульц, упал. Застрелены были также трое его телохранителей. Умирая, «Немец» вспомнил мать с ее возвышенными мечтами. «Мать — самая надежная защита, она не позволит сатане слишком быстро тебя уволочь», — слабеющим голосом пробормотал он.

Шульц был человеком горячим, властным и при этом подлым и скаредным, так что никто его особенно не жалел. Главари Синдиката поделили немалую державу «Немца». Хватило всем. Даже Кливлендскому синдикату достался ипподром вблизи Цинциннати — тот самый, который Шульц использовал для игры в числа. Смерть «Немца» ознаменовала собой окончание войн между независимыми группировками и стихийной конкуренции.

Упустив Шульца, Дьюи сосредоточил огонь на «Счастливчике» Лучано, которого прочили на пост нового капо «Итальянской организации» — так тогда называли Мафию немногие посвященные, имевшее право хоть как-то ее называть. Дьюи начал действовать, зная, что Фьорелло Ла Гардиа, став в 1934 году мэром, первым делом распорядился арестовать Лучано. Доказательствами Ла Гардиа не располагал, но растущая известность «Счастливчика» подсказывала, что в мире организованной преступности он занимает высокое положение. Дьюи охотно включился в игру, и они с Ла Гардиа превратили Лучано в сущего монстра, хотя сам он считал себя всего лишь скромным исполнителем. Дьюи, впрочем, намеревался к моменту его ареста собрать весомые улики.

Год понадобился для того, чтобы обвинить Лучано как заместителя босса нью-йоркской мафии по девяноста одной статье за вымогательство и принуждение к проституции. «Счастливчик» утверждал, что его оклеветали, что он — жертва честолюбивых замыслов Дьюи и доказательства получены частным образом из близких к тому источников. Так или иначе, арест «Счастливчика» помог Дьюи одержать победу на выборах прокурора в 1937 году; авторитет его упрочился, чем он и пользовался, выступая в роли специального государственного обвинителя. Для преступного синдиката могли бы настать черные дни, удовлетворись Дьюи достигнутым, но он метил выше. Окружной прокурор мечтал стать президентом, а для этого необходимо было пройти промежуточный этап — занять пост губернатора штата Нью-Йорк.

Если осуждение Лучано открыло дверь Дьюи, Мейеру Лански он помог вовлечь Мафию в более тесное сотрудничество с Национальным преступным синдикатом. Лански — давний друг и соратник «Счастливчика» — пообещал Лучано вызволить его из тюрьмы. Перед тем как отправиться отбывать свой срок от тридцати до пятидесяти лет, «Счастливчик» отдал Почетному обществу последнее распоряжение: «Сотрудничайте с Мейером». Возглавившему Мафию Джо Адонису вменялось в обязанность помогать Лучано и исполнять приказания Лански, однако вся ответственность была возложена на «Малыша», как ласково называли Мейера друзья. И первоочередной задачей Мафии стало освобождение босса. Времени для этого потребовалось больше, чем предполагалось, главным образом из-за такого неожиданного события, как вторая мировая война, и все же в конце концов Лански выполнил свое обещание.

Расправившись с Лучано, Дьюи занялся «Лепке» Бухгалтером; победа над этим гангстером сулила ему высокую награду, признание прессы и общественности. «Лепке», возглавивший боевиков Синдиката, представлял собой идеальную мишень для честолюбивых политиков. Федеральное бюро по борьбе с наркотиками тоже за ним охотилось, и даже директор ФБР Гувер публично объявил «Лепке» «самым опасным преступником на территории Америки». Гувер был не дурак: он понимал, что Дьюи и Ирей подрывают его репутацию главного борца с преступностью. Тем временем «Лепке», заявив, что его нельзя осудить при отсутствии свидетелей, скрылся и нанял убийц из «Мердер инкорпорейтед», поручив им убрать кое-кого из бывших дружков, которых он считал наиболее для себя опасными. Началась своего рода гонка с преследованием: «Лепке» пытались отыскать прежде, чем он успеет расправиться со всеми свидетелями. Охота приняла буквально всемирный масштаб, но шли месяцы, а «Лепке» все еще оставался на свободе в Нью-Йорке.

Это было время «большой охоты», и многим гангстерам пришлось искать безопасное убежище в отдаленных уголках страны. Главари, поняв, что политикам выгодно искоренить банды в Нью-Йорке, стали подыскивать новые базы в глухой провинции. Лански приступил к созданию империи на Кубе. С диктатором Фульгенсио Батистой он был знаком еще со времен сухого закона; эти два человека, добившиеся успеха исключительно собственными силами, относились друг к другу с. уважением. Гавана была излюбленным местом отдыха богатых туристов, и Лански решил прибрать к рукам тамошние игорные дома и ипподромы. Партнер Лански, Багси Сигел, перебрался в Лос-Анджелес с намерением завоевать Калифорнию и Неваду. Фрэнк Костелло, войдя в долю с Лански и Кастелом, заключил сделку с Хью Лонгом и развернул широкую сеть игорных домов в Новом Орлеане. Внимания удостоились даже пески Аризоны: нью-Йоркские и кливлендские гангстеры, объединившись, начали вкладывать в этот район капиталы.

Лански, Торрио, и некоторые другие понимали, что крупные города — всего лишь малая часть огромной страны, однако большинство бандитов восприняли необходимость покинуть насиженные места в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии, Чикаго и Кливленде как тяжкий удар судьбы. Тем не менее многие из них быстро приспособились к новым обстоятельствам. К освоению «песков и ящериц» Таксона, по выражению одного из гангстеров, они не были готовы, но их привлек внешний облик Беверли-хиллс и Золотого берега во Флориде. Особенно им пришелся по душе Голливуд, штат Флорида, расположенный примерно в двенадцати милях к северу от Майами-Бич; многие известные воротилы преступного мира купили или построили там дома.

Аль Капоне приобрел дом на Пальм-Айленд в Майами-Бич, где и поселился, после освобождения из тюрьмы. Он умер, не успев завоевать в тех краях репутацию филантропа, однако другим в последующие годы это вполне удалось. Гангстеры, бывшие в первую очередь опытными дельцами, вскоре убедились, сколь выгодно осваивать курортные местности, и принялись вкладывать свободные средства в земельные участки, гостиницы и ночные клубы. Местные бизнесмены, все еще жаждавшие обогащения, приветствовали такие вложения, видя в них гарантию грядущего вкладчика. Деньги вызывали безоговорочное уважение.

Заработанные бутлегерами в больших городах доллары рассеялись по стране как семена. Со временем им предстояло не только принести огромные барыши, но и способствовать росту коррупции, что в свою очередь было чревато новыми преступлениями. Кольцо вокруг «Лепке» сжималось, однако преступность уже пустила прочные корни, и судьба отдельного человека не имела никакого значения.

В тот период, когда охота на «Лепке» ужесточилась, когда преследования гангстеров стали ощутимо препятствовать их повседневной деятельности и планируемой экспансии, в дело вмешался совет руководителей Синдиката. Его члены — правда, неохотно, но единодушно (за исключением Альберта Анастасиа) — приняли решение пожертвовать старым товарищем во имя общего блага.

«Лепке» предоставили нехитрый выбор либо сдаться властям, что было бы для него наилучшим выходом, либо расстаться с жизнью.

Лански убедил «Лепке», что тому будет легче выпутаться, если он добровольно отдается в руки федеральным агентам. Горячее всех возражал против этого Анастасиа — «Лепке» был его кумиром. «Большой Альберт» нелегально прибыл в Соединенные Штаты в 1917 году и накачал мышцы в доках Бруклина. Затем он возглавил бруклинскую банду головорезов, продававших свои услуги любому, что в состоянии был платить. Джо Адонис всячески использовал Альберта и продвигал его по «служебной» лестнице Синдиката, но Анастасиа сохранял верность «Лепке».

В период «большой охоты» Анастасиа по собственной инициативе взял на себя заботу об удобствах и безопасности «Лепке». Осуждая Мейера Лански за решение отдать Бухгалтера в руки правосудия, он объявил вендетту, что в конечном итоге привело к серьезному обострению отношений между Синдикатом и Мафией, а карьере Анастасиа мгновенно пришел конец. При посредничестве газетного фельетониста Уолтера Винчелла «Лепке» ночью 24 августа 1939 года сдался Дж. Эдгару Гуверу, на этом «большая охота» завершилась. Гуверу «Лепке» не был нужен: его нельзя было обвинить даже в нарушении запрета перелетать из штата в штат; поскольку он не покидал Нью-Йорка. Бухгалтер был передан Федеральному бюро по борьбе с наркотиками, которое выдвинуло против него ряд обвинений. Однако не это Бюро решило его судьбу: разоблачил «Мердер инкорпорейтед» и отправил «Лепке» на электрический стул за убийство помощник прокурора бруклинского округа Бертон Терку с.

«Лепке» был единственным из крупнейших главарей банд, которого за всю полувековую историю Синдиката государство приговорило к смертной казни. Лански, например, считал себя глубоко несчастным, когда в 1953 году ему пришлось провести три месяца в нью-йоркской тюрьме. Случившееся с «Лепке» послужило уроком на будущее: гангстеры поняли, что перемены неизбежны и необходимо приспосабливаться к новым условиям. «Лепке», в двадцатые годы прославившийся своим умом, слишком долго опирался на террор. Лански, который был еще умнее, оставался в тени, ожидая дальнейшего разворота событий и цо возможности влияя на их развитие. Он недолго горевал о «Лепке», друге молодости, считая, что тот сам виноват в своей печальной участи. Обладая большой внутренней дисциплиной и умеренными аппетитами, Лански умел извлекать выгоду из слабостей отдельных людей и всего общества. По его глубокому убеждению, разумный человек способен любую ситуация обернуть в свою пользу; и «большая охота» в этом смысле не составляла исключения.

К 1950 году смрад коррупции начал забивать сладкий аромат успеха. Республиканцы, испытавшие горькое разочарование, когда Гарри с. Трумэн в 1948 году одержал победу над Дьюи, оспорили результаты выборов как это делали демократы в 20-е годы. Скандал, связанный с Трумэном, был не таким громким и не столь далеко идущих последствий, как скандал, разразившийся вокруг Гардинга, однако спровоцировал всплеск новых настроений в обществе.

(X. Мессик, Б. Голблат. Бандитизм и мафия. История организованной преступности Америки // Иностранная литература. — 1992. — № 11–12.)

В ПОСТЕЛИ С ЭДГАРОМ ГУВЕРОМ

Джон Эдгар Гувер, директор ФБР с 1924 года и до самой своей смерти в 1972 году, первый человек в США после президента — был геем. За время его работы менялись президенты, правительства, а Федеральная полиция выросла в целый институт, полностью ему подчиненный. Он знал все обо всех и соответствующим образом это использовал. Политики и бизнесмены вздрагивали только от звука его имени.

Всю жизнь Гувер наблюдался у доктора Кларка в клинике в Вашингтоне. Это он, видя определенные симптомы у пациента, направил его к выдающемуся психиатру доктору Маршаллу Г Раффину. И оказалось, что Гувер — гей, или, как минимум, проявляет гомосексуальные наклонности. Этот факт был ошеломляющим не только для самого Гувера — символа силы и мужественности, но прежде всего для врачей, посвященных в тайну.

Когда Джон и Роберт Кеннеди вознамерились объявить войну организованной преступности, неожиданно на их пути встал Гувер. Почему? Потому что организованная преступность была прекрасно осведомлена о наклонностях директора ФБР. Сеймур Поллок, один из американских гангстеров, вспоминал в 1990 году, что неоднократно видел, как на скачках Гувер держал за руку своего приятеля Клайда Талсона. «Крестные отцы» знали о гомосексуальности Гувера еще с 20-х годов, когда он был арестован по обвинению в «педерастических забавах». Они не упустить такую уникальную возможность и начали собирать материал об Эдгаре. Это было нетрудно, поскольку Гувер, несмотря на боязнь быть раскрытым, достаточно открыто демонстрировал свои чувства к Клайду, который был не только любовником шефа Федеральной полиции, но и его ближайшим сотрудником. Мейер Лански, босс нью-йоркских гангстеров, заполучил фото обоих мужчин в момент любовной сцены — и теперь Лански мог быть спокоен за свое будущее.

Гувер любил также участвовать в оргиях, организованных в отеле «Плаза» американским миллионером Розентейлом, первая жена которого Сьюзан вспоминает, что неоднократно участвовала в секс-вечеринках с участием шефа ФБР. Гувер любил во время этих развлечений переодеваться в женское белье, даже надевал парик и красил губы. Что касается секса, бывало по-разному. Как-то, вспоминает Сьюзан, он занимался любовью с двумя восемнадцатилетними блондинами, а в другой раз молодые парни, одетые в черную кожу, развлекали его, читая вслух Библию.

Последние дни Гувера не были слишком приятными. «Вашингтон Пост» обнародовал факт проведения ФБР секретных акций, касающихся частной жизни политиков, бизнесменов, журналистов, людей из шоу-бизнеса. Действия ФБР и его шефа подверглись критике, прямо говорилось о его связях с гангстерами и о гомосексуализме. Президент Никсон неоднократно предлагал ему уйти на пенсию. В последний день жизни Гувер удалился в апартаменты своего приятеля. Они поужинали и выпили по бокалу бурбона. После 22.00 позвонил Никсон и в очередной раз предложил ему выйти на пенсию. Утром следующего дня Эдгара Гувера нашли мертвым. Сейчас уже трудно сказать, что правда, а что ложь в воспоминаниях людей, которых Гувер держал в своем кулаке. Ответы на эти вопросы покрыты кладбищенской пылью.

Одно ясно: Гувер был геем, и это оказало значительное влияние на историю США. При жизни его ненавидели и боялись. После смерти объявили национальным героем, а его имя выгравировано золотыми буквами на стенах штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне. Рональд Рейган сказал как-то: «В XX веке не было человека, который значил бы больше для Соединенных Штатов, чем значил Гувер».

(Т. Зуева //Встреча. — 1993. — № 8–9.)

ГРУППА КЕФОВЕРА

В 1950 году сенатор Эстес Кефовер, молодой человек из Теннесси, сумел уговорить своих коллег вплотную заняться расследованием роли преступных организаций в торговле между штатами. Кефовер обладал некоторым опытом борьбы с преступностью и коррупцией: сенатором он стал после того, как ликвидировал организацию «Босса Крампа» в своем родном штате. Собрав группу образованных молодых людей, Кефовер убедил их, что обстоятельства открывают перед ними блестящие перспективы. Если большую часть проводившихся сенатом расследований можно было сравнить с боронованием уже вспаханной почвы, то команда Кефовера взялась за обработку целины. Его соратники, в частности Джозеф Л. Неллис, возглавлявший расследование деятельности Кливлендского синдиката, за очень короткий срок собрали громадное количество новых материалов.

Слушание дела стало телевизионной сенсацией — настолько громкой, что кое-кем из гангстеров, появившихся в качестве «звезд» на экранах, вероятно, овладели смешанные чувства. Такие люди, как Лански и Костелло, охотно вкладывали средства в новые виды индустрии, в том числе в телевидение. Однако инстинкт самосохранения заставлял некоторых пренебречь уже сделанными капиталовложениями, и они отказывались говорить перед телевизионной камерой.

Группа Кефовера, изучив события прошлого, включая эпоху сухого закона, убедилась в существовании альянса преступности, политики и большого бизнеса, начало которому положил «черный вторник» 1929 года. Подобного рода «деловые связи» обнаруживались в одном городе за другим. Подтвердилась роль Мафии — не как огромной контролирующей организации, а как «цементирующего начала», объединяющего самые разные интересы. На свет божий были извлечены — по крайней мере, частично — материалы операции «Дно» и выявлены связи администрации района Ньюпорта — Ковингтона с преступным миром. Открылась грязная подоплека деятельности Синдиката на громадной территории — от Лас-Вегаса, где комиссия расследовала убийство Сигела, до Майами-Бич, где ее внимание сосредотачивалось на попытках Чикагского синдиката силой разделаться с местной фракцией, известной под названием «Эс и Джи Синдиката». Но кто прислушался к выводам комиссии?

Американцы наблюдали за развитием драмы так, словно это был очередной душещипательный телесериал. Поколению, которому внушили, что ФБР давно расправилось с гангстерами и что политики, произносящие высокие слова о Знамении и Отечестве, не могут совершать неблаговерные поступки, трудно было поверить в реальность того, о чем ему рассказали. Правда, рядовые граждане стали организовывать комиссии по борьбе с преступностью, а репортеры некоторых газет даже получили звание «специалистов по преступлениям», но в целом интерес общества к этой стороне дела жизни иссяк столь же быстро, сколь пробудился.

Сенатор Джозеф Маккарти, с 1948 года накапливающий эффективную, хотя и не всегда достоверную информацию, постепенно вытеснил со страниц газет Кефовера, и многие с облегчением вздохнули. Куда патриотичнее было бороться с красной опасностью, чем разоблачать американских парней, которые всего-то-навсего хотели иметь немножко больше свободы в своей предпринимательской деятельности. В шумихе, поднявшейся в период маккартизма, об открытиях комиссии Кефовера почти забыли.

Однако кое-какие ощутимые результаты работа комиссии все же принесла. Фрэнк Костелло, представленный обществу именно как «премьер-министр преступного мира», оказался ненужным Синдикату. Лански вынужден был закрыть свое нелегальные казино на Золотом берегу во Флориде. И прошлое Джо Адониса в конце концов сыграло Против него. Джо долгое время обманывал блюстителей порядка, утверждая, что родился в США, тогда как в действительности его привезли из Италии в Нью-Йорк семилетним ребенком. В 1956 году, опасаясь привлечения к ответственности за ложные сведения и понимая, что тайна его рождения разоблачена, Адонис дал согласие на депортацию и уехал в Италию.

Хотя Синдикат не свернул своей деятельности в Ньюпорте, Хот-Спрингс, Гретне (Новый Орлеан), Янгстауне, Сисеро, Билокси, Бомонте и т. д., а Лас-Вегас продолжал разрастаться с феерической быстротой, потеря Флориды нанесла преступному миру ощутимый удар. Возникла необходимость в организации нового игорного центра в этом регионе. Лански, заглядывая вперед, просчитал, что нелегальный игорный бизнес на территории любого штата — предприятие чересчур рискованное и недостаточно застрахованное от обвинений в безнравственности. Со временем, рассуждал он, возможно, и удастся создать новые центры законным путем, но пока лучше убраться подальше. В период действия Сухого закона основным средством передвижения для гангстеров служил автомобиль, позволяя совершать деловые операции между штатами. Теперь самолет, который уже перенес тысячи любителей острых ощущений в Лас-Вегас, мог переправлять их в другие экзотические местности, например, на Кубу. Синдикату гостеприимный остров был хорошо знаком, только обстановка там была недостаточно стабильной. В 1944 году Батисте пришлось разрешить свободные выборы, на которых он потерпел поражение и уехал во Флориду, не теряя, впрочем надежды заново обрести и власть. Лански решил поставить на бывшего кубинского диктатора. Меньше чем через год после роспуска комиссии Кефовера Батиста действительно вернулся на Кубу, а Лански приступил к созданию новой империи еще большего масштаба.

Гавана стала Лас-Вегасом Карибских островов. Синдикат вложил миллионы в строительство небоскребов, совершенно изменивших облик кубинской столицы; в городе быстро расплодились всевозможные виды рэкета. Лански по своему обыкновению позволял другим наживаться, осуществляя общее руководство, чему способствовала его личная дружба с диктатором. Но, естественно, далеко не всем в Мафии это пришлось по вкусу — многие, как, например, Альберт Анастасиа, хотели большей свободы. Получив решительный отпор, Анастасиа взбаламутил весь Синдикат, настроив часть гангстеров против Лански. Мобилизовав свои силы в разных концах страны, тот без труда усмирил бунтарей, когда же Анастасиа, не желая сдаваться, созвал на совещание недовольных членов Мафии, Лански приказал его убрать. Анастасиа был убит 25 октября 1957 года в парикмахерской той же самой гостиницы, где двадцать лет назад было совершено нападение на Арнольда Ротштайна. Репортеры, придававшие большое значение подобным совпадениям, не знали, что в 20-е годы Ротштайн был компаньоном Чарльза А. Стоунхэма, владевшего рядом игорных домов и ипподромов в Гаване. Но даже если б и знали, вряд ли стали бы об этом говорить. Стоунхэма помнили прежде всего как спортсмена и владельца нью-йоркской бейсбольной команды «Джайнтс».

Убийство Анастасиа напугало кое-кого из членов Мафии, и они на конференцию не явились, однако множество гангстеров в назначенное время прибыли в дом Джозефа Барбары в небольшой деревушке Апалачи штата Нью-Йорк. Местная полиция устроила облаву, делегаты попрятались в кустах… Охота на Мафию приобрела невиданный доселе размах.

Министерство юстиции создало «специальную группу» для борьбы с организованной преступностью. Благодаря ее усилиям перед судом в Италии предстал Никола Джентиле; не забывшего давние обиды стареющего экс-уполномоченного по вопросам улаживания конфликтов обманом вынудили подробно рассказать о его прошлом. «Специальная группа» считала необходимым продолжить кампанию против Синдиката, но администрация Эйзенхауэра проигнорировала ее рекомендации. Когда шум по поводу апалачинского сборища утих, «специальная группа» была распущена. По иронии судьбы, после того как в 1961 году президентом стал Джон Ф. Кеннеди, основные ее разработки были использованы на новом этапе войны с преступностью.

Между тем бородатый кубинец по имени Фидель Кастро оказался более опасным для гаванской империи Мейера Лански, чем Анастасия и Мафия. В Штатах все, включая администрацию Эйзенхауэра, умудрялись много месяцев не замечать стараний Кастро поднять на Кубе мятеж, зато бесправный и беззастенчиво эксплуатируемый кубинский народ видел в нем национального героя. К концу 1958 года недовольство Батистой и его союзниками-ганстерами резко усилилось. Кубинская армия отказалась защищать своего президента, и ранним утром 1 января 1959 года Батиста во второй раз отправился в изгнание. Лански последовал за ним. Кубинцы в ожидании нового диктатора, которому отныне предстояло заботиться об их благе, первым делом уничтожили счетчики для оплаты стоянки автомобилей, а затем разбили и сами машины.

Летя над сине-зелеными водами в своей дом, расположенный позади Гольфстрим-парка к северу от Майами, Лански строил планы создания империи на Багамских островах. Реактивные самолеты открывали доступ сколь угодно далеко — в Лондон, Париж, в Португалию и любые другие уголки земного шара, привлекательные для богатых бездельников.

(X. Мессик, Б. Голблат. Бандитизм и мафия. История организованной преступности в Америке //Иностранная литература. — 1992. — № 11–12.)

РОБЕРТ КЕННЕДИ — МИНИСТР ЮСТИЦИИ США

Восьмого ноября 1960 года в 6 часов 25 минут пополудни в штаб, расположенный в коттедже Роберта Ф. Кеннеди в поместье семьи Кеннеди в Хайаниспорте, поступили первые неутешительные известия о результатах выборов.

Известия пришли из округа Кэмпбелл: штат Кентуки, главный город — Ньюпорт, основная индустрия — нелегальный игорный бизнес и иные формы порока.

Несколькими месяцами ранее усталый Роберт Кеннеди стоял у окна в номере гостиницы в Цинциннати и смотрел на противоположный берег реки Огайо, обещая себе объявить войну преступности, если его брат будет избран президентом.

Выборы в округе Кэмпбелл интересовали штаб кандидата в президенты не случайно: жители округа на протяжении ста с лишним лет ухитрялись угадывать победителей. Поначалу сообщения звучали оптимистически — в подсчитанных бюллетенях, составляющих половину от общего числа, голоса были отданы Джону Кеннеди, а не Ричарду Никсону.

Четыре года назад республиканцы легко выиграли в Кэмпбелле, получив 64 % голосов избирателей. Можно ли было считать, что новая тенденция означала переворот в национальном сознании?

С каждым часом надежды на победу Кеннеди уменьшались: именно в округе Кэмпбелл он утратил первоначальное преимущество, Никсон получил там 54,2 % голосов. В масштабе всей страны, однако, Кеннеди — с очёнь небольшим, правда, перевесом — вышел победителем.

Промашку избирателей округа Кэмпбелл — в том числе и ньюпортцев — следовало посчитать дурным предзнаменованием. Через несколько месяцев Роберт Кеннеди, став министром юстиции Соединенных Штатов, избрал Ньюпорт главной мишенью в объявленной им «координированной борьбе с преступностью».

Если Роберту Кеннеди и удалось в войне с организованной преступностью сделать больше, чем любому другому министру юстиции, то своими успехами он был обязан по меньшей мере двум особым обстоятельствам. Во-первых, за время сотрудничества с постоянным сенатским подкомитетом по расследованию Кеннеди сумел досконально изучить проблему; во-вторых, как брат президента США, он пользовался большим политическим влиянием.

Работая юрисконсультом в подкомитете, более известном как «Комиссия Макклеллана», Кеннеди занимался профсоюзом водителей грузовиков и двумя его коррумпированными лидерами: Дейвом Бекком и Джеймсом Р. Хоффой. Бекк был посажен в тюрьму, с Хоффой же справиться оказалось непросто. В результате длительного расследования все же удалось установить, что пенсионный фонд профсоюза служил главным источником финансирования Синдиката. На деньги водителей грузовиков были построены отели-казино в Лас-Вегасе, ночные клубы в Майами-Бич и множество иных заведений в окрестностях. Хоффа состоял в приятельских отношениях с такими людьми, как Далиц, а тщательно подобранные им профсоюзные деятели во всей стране тесно сотрудничали с преступными организациями.

Став министром юстиции, Роберт Кеннеди создал в рамках министерства юстиции два специальных подразделения: «Бригаду по делу Хоффы» и «Отдел по борьбе с организованной преступностью и рэкетом». Атмосфера в обоих подразделениях во многом напоминала ту, что царила десять лет назад в Комиссии Кефовера: юношеский идеализм сотрудников сочетался с ощущением реальной силы, обусловленной положением шефа.

Новый дух просочился даже в засекреченные коридоры ФБР. Профессиональный бюрократ Дж. Эдгар Гувер понял, что впервые с 1933 года ему грозят серьезные личные неприятности, и во избежание этого решил изменить тактику.

Раскрыв перед Гувером карты, Кеннеди рассчитывал на быструю победу, которая позволила бы ему доказать свою правоту циникам и приступить к осуществлению собственной программы. Пока он выбирал тактику, события подсказали, что начинать следует с Ньюпорта, штат Кентуки.

Недовольство жителей Ньюпорта назревало уже с 1957 года. Фитиль к пороховой бочке поднес некий Монро Фрай, опубликовав в «Эсквайре» статью, где назвал Ньюпорт «греховным городом». Этот ярлык — еще сравнительно сдержанный — и некоторые пикантные подробности шокировали немногих добропорядочных обитателей города на берегу Огайо. И все же мобилизовать общественное мнение на борьбу с преступностью было нелегко: большинство честных, работящих, набожных нью-портовцев отказывались верить, что их родной город заражен коррупцией. Они редко заглядывали в центр, где не было ни магазинов, ни гостиниц, ни культурных учреждений, способных конкурировать с подобными заведениями Цинциннати, отделенными всего лишь рекой. Двери казино и дешевых притонов были открыты для всех, однако мало кто из богобоязненных прихожан хоть раз переступал их порог. Когда в местной газете промелькнуло случайное упоминание об игорных домах и проституции, городские власти поспешили выступить с опровержением, назвав заметку «газетной уткой». Поверить, что чиновники лгут, выгораживая гангстеров, от которых получают взятки, оказалось не под силу почтенным обывателям. Гораздо проще было согласиться с тем, что газетчики руководствуются корыстными соображениями.

Другое дело — статья Фрая в солидном журнале. Так, по крайней мере, считал Кристиан Зайфрид, ньюпортский почтальон средних лет. Посоветовавшись со своим духовным отцом, он заручился его поддержкой и организовал «Комитет общественных действий». С благословения пасторов других протестантских приходов небольшая группа «мирян» и молодых священнослужителей занялись изучением обстановки в Ньюпорте. Члены комитета посетили легальные казино, дешевые притоны и даже проникли в бордели, соседствующие с полицейскими участками. Убедившись, что дела действительно обстоят неважно, но с прежней наивностью неправильно оценивая причины неблагополучия, они отправились к властям Ньюпорта и округа Кэмбпелл с весомыми доказательствами нарушения закона. Вначале от них пытались отделаться туманными обещаниями, потом выгнали. Однако священники неторопливо и педантично продолжали расследование и через год обратились в большое жюри Кэмпбэлла. Их ждало новое разочарование. Большое жюри полностью подчинялось прокурору штата Уильяму Дж. Уайзу, повторно занявшему этот пост после того, как весь район перешел под контроль Кливлендского синдиката. Опять неудача.

Но Зайфрид и его небольшая команда не сдавалась. И когда осенью 1958 года центральная газета штата «Курьер-джорнэл» направила репортера из Луисвилла за сто миль в Ньюпорт, Крис искренне поверил, что Бог внял его молитвам. Появившаяся в луисвиллской газете ядовитая заметка не только взбудоражила общественное мнение, но и заставила не желавшие отставать от конкурентов цинциннатские газеты включиться в эту кампанию. На протяжении 1959 и 1960 годов возмущение жителей Ньюпорта неуклонно нарастало. Преступные дельцы и коррумпированные власти недооценили степень недовольства и своими ответными действиями только долили масла в огонь. На беду, боссы Кливлендского синдиката в то время были заняты своими делами в Лас-Вегасе, и Ньюпорт оставался в руках их заместителей.

Весной 1961 года мятежные настроения заразили горстку местных дельцов, понимавших, что подпольный игорный бизнес и прочие формы наживы на пороке тормозят развитие города. Население Ньюпорта по статистическим данным 1960 года за последние пятьдесят лет несколько уменьшилось. Пока еще Ньюпорт оставался самым большим городом округа, однако за его пределами численность населения возросла в два с лишним раза. Наиболее практичные из местных бизнесменов, убедившись в связи политиков с гангстерами, решили, что изменить ситуацию можно только одним способом: избрав на ключевые административные должности честных людей. Как раз приближались выборы шерифа: на этот пост уговорили баллотироваться Джорджа Рэттермана, адвоката и биржевого маклера, в прошлом звезду профессионального футбола. И вновь воротилы игорного бизнеса и их политические союзники перестарались. Они накачали Рэттермана наркотиками, отвезли в ньюпортский Тропикана-клуб и сунули в постель к стриптизерке. Купленные полицейские по телефонному звонку нагрянули в Тропикана-клуб. Застукав ничего не соображающего Рэттермана без штанов, они завернули его в простыню и доставили в участок. Однако сфабрикованные дела для жителей Ньюпорта к тому времени уже не были новинкой, и в эту историю никто не поверил. Больше того: у команды Кеннеди появилась долгожданная возможность вмешаться — ведь были попраны гражданские права Рэттермана.

Началась долгая драматическая борьба, закончившаяся победой добропорядочных ньюпортцев: в ноябре Рэттерман был избран шерифом. Кеннеди в своем ежегодном отчете, президенту смог с полным основанием заявить: «Игорному бизнесу в самом крупном его центре — Ньюпорте, штат Кентуки, практически положен конец».

ФБР, в чьи полномочия входило расследование случаев нарушения гражданских прав, в ньюпортской истории заняло верную позицию и тем самым доказало, что знаменитое агентство может внести свой вклад в борьбу с преступностью, если Гувер включится в нее с полной отдачей. Руководителю ФБР связывало руки сделанное некогда заявление о том, что никакой организованной преступности не существует. Если б теперь ему удалось обнаружить новую организацию и получить за это кредит доверия, он бы вздохнул свободно.

Еще при предыдущей администрации «специальная группа» хитростью заставила Николу Джентиле выложить все, что тот знал. Его рассказ о первых шагах Почетного общества занял толстый том, однако «специальная группа» была распущена прежде, чем успела пустить в дело полученную информацию. Теперь Гувер сумел бы извлечь пользу из исповеди Джентиле, если б слова последнего были подтверждены живым свидетелем. Такой свидетель найден: им стал Джозеф Валачи, заурядный гангстер из нью-йоркской Мафии, в 30-е годы замешанный в борьбу между Маранцано и Массериа. Валачи идеально, подходил на роль «перебежчика» — он убил в тюрьме человека и готов был пойти на сделку. Кроме того, ему представлялся случай свести счеты с человеком, которого он ненавидел со всей страстью сицилийца. Человеком этим был Вито Дженовезе, глава одной из пяти нью-йоркских «семей».

Оставался пустяк: подыскать название для новой грозной организации. Термин «мафия», после того как Гувер публично заявил, что такого зверя не было и нет, естественно, не годился. Название всплыло из бесед, записывавшихся ФБР при помощи запрещенных законом электронных «жучков». Члены Мафии между собой называли свою организацию «Коза ностра», что буквально означало всего лишь «Наше дело». Убедить общественное мнение в существовании новой опасности невозможно было без активной поддержки прессы, а скромное «Наше дело» не подходило для броских газетных заголовков. Тогда к названию решили добавить еще одно слово. «Ла коза ностра», — по сути, означало то же самое — определенной артикль «ла» ничего не менял, — однако у аббревиатуры ЛКН были шансы стать не менее популярной, чем ФБР. Уловка сработала, но со временем циничные газетчики вернулись к доброй старой Мафии, и ЛКН сохранилась только в официальных отчетах ФБР

Валачи был передан ФБР, а записи Джентиле — Валачи. Что из этого вышло, могли увидеть зрители телевизионных репортажей со слушаний в комиссии Макклеллана, вызвавших настоящую сенсацию. ФБР добилось своего: «Ла коза ностра» стала темой номер один. Все, что ставило под сомнение ее существование, либо извращалось, либо попросту игнорировалось. Помощники Кеннеди сардонически усмехались. «Гувер готов назвать Мафию хоть ХСЖМ (Христианский союз женской молодежи), — говорили они, только бы ФБР приобрело ореол борца с организованной преступностью». Те же помощники нисколько не переоценивали роли Мафии, или ЛКН, в руководстве всей организованной преступностью. Они видели Почетное общество таким, каким оно было в действительности, — небольшой сплоченный романтической организацией с непременной атрибутикой в форме скрепленных кровью клятв, омерт (обет молчания и круговой поруки) и вендетт. Но Национальный преступный синдикат был слишком велик, слишком разбросан и слишком прочно укоренен в политической и экономической жизни страны, чтобы это могло уложиться в уме среднего обывателя. Как и в Ньюпорте до 1957 года, защитой организованной преступности служила сама ее фантастичность. Верить легче в простые вещи, а «Ла коза ностра» как раз этому требованию отвечала. Соратники Кеннеди не смогли доказать: ФБР уверовало в созданный им самим миф и сосредоточило внимание на людях с итальянскими фамилиями. Это было нетрудно: все знали, что ЛКН — враг, а членом ЛКН может быть только американец итальянского происхождения. Правда, по мере накопления информации об организованной преступности понадобилось объяснить роль таких людей, как Лански, Далиц и «Соня Луи» Левинсон, и тогда ФБР изобрело новый термин — «ассоциированный член».

Если б Джон Кеннеди не был убит, бурную деятельность ФБР можно было бы контролировать. Однако Роберт Кеннеди после смерти брата в 1963 году стал, по определению Джеймса Хоффы, «всего-навсего обыкновенным прокурором» и потерял контроль над Гувером. Члены Синдиката облегченно вздохнули: широкомасштабная координированная борьба с преступностью выродилась и превратилась в преследование ФБР гангстеров с итальянскими фамилиями. Пока общественные страсти бушевали вокруг «Коза ностры», Лански преспокойно создал новую империю азартных игр на Багамах. К Золотому берегу она даже ближе, чем гаванские казино.

(X. Мессик, Б. Голдблат. Бандитизм и мафия. История организованной преступности в Америке //Иностранная литература. — 1992. — № 11–12.)

АГЕНТЫ С ПРАВОМ НА УБИЙСТВО

1962 год. Война началась в 3.30 утра. Войска Гутасана переправлялись через пограничную реку на территорию государства Ренлоа — союзника Соединенных Штатов. Гутасанский истребитель-бомбардировщик сбросил тактическую ядерную, бомбу на главную авиабазу Ренлоа. Вслед за этим 1200 парашютистов-десантников высадились неподалеку от места взрыва, чтобы захватить уцелевшие взлетно-посадочные дорожки.

Через несколько часов после начала «вторжения» американские самолеты, набитые вооруженными до зубов парашютистами и пехотинцами, уже летели на выручку «дружественного государства»…

Конечно, ни Ренлоа, ни Гутасана вы не найдете на карте.

Эти мифические государства были созданы пентагоновскими генералами на время учений стратегического корпуса армии США под кодовым названием «Быстрый удар-2» в заболоченных районах штатов Северная и Южная Каролина. 70 тысяч солдат, сотни самолетов и вертолетов, танки, автомашины, бронетранспортеры и самоходные ракетные установки больше месяца барахтались в болотах Каролины, отражая агрессию со стороны мифического Гутасана. В 1962 году учение «Быстрый удар-2» было проведено. Задача его была вполне четко сформулирована министром Робертом Макнамарой: «проверить возможность быстрой переброски войск в «горячие точки» земного шара». Такого рода учения проводились и раньше. Но в «Быстром ударе-2» было одно новшество — в болотах Каролины впервые вместе с регулярными войсками действовали «контрпартизаны» — специальные диверсионные части, созданные Пентагоном для ведения войны в странах Азии, Африки и Латинской Америки, а также для подрывных действий.

В один из «боевых» дней руководитель учения генерал Поль Адамс ужинал вместе с этими «партизанами». В меню диверсантов для полной достоверности (они должны жить на подножном корме) были только вяленая рыба и жареная водяная змея. Адамс спросил у командира отряда: «Что вы будете делать, если вас обнаружат?» — «Мои солдаты, — ответил тот с гордостью, — не могут быть обнаружены. Ведь они убийцы!»

Откуда же взялись эти «контрпартизаны», профессиональные убийцы и диверсанты, в армии США?

Незадолго до событий в кубинском заливе Кочинос генерал М. Тэйлор предложил создать специальные «контрпартизанские» части, которые США смогут «противопоставить волне освободительных войн». Впоследствии Тэйлор получил возможность. испытать эту теорию на практике во Вьетнаме.

Пентагон не жалел ни средств, ни почестей для этих ландскнехтов. Для них была введена специальная форма — зеленые береты. И повышенные оклады. В 1961 году в составе специальных войск было всего 1800 человек — 1200 в Форт-Брэгг (США), 300 в Бад-Тельце (ФРГ) и 300 на Окинаве (Япония). Всего лишь за год количество их выросло в три раза. Еще через год — почти в десять раз. Однако не только по этим цифрам надо судить о глобальных масштабах авантюры Пентагона. Главная ставка «зеленых беретов» и их опора — местная реакция, в первую очередь лица, «имеющие счеты с властями», вплоть до уголовников. Как пишет журнал «Тайм», американских «партизан» готовят главным образом для работы в качестве инструкторов. Отряд специальных войск в 12 человек должен, по предварительным расчетам, подготовить 15 тысяч «партизан», то есть людей, способных предать свою страну и с оружием в руках выступить против своего народа.

Так, начиная с лета 1961 года, в специальных учебных центрах Пентагон начал поточное производство своих «джеймсов бондов» — агентов с правом на диверсии, перевороты и убийства.

«Значительный процент этих людей составляли те, кто прибыл в США на основании закона Лоджа, — люди, бежавшие из стран Восточной Европы. Их антикоммунизм граничил с фанатизмом», — рассказывает бывший сержант специальных войск Дональд Данкен.

Конечно, не только эмигрантов брали в эти школы. Туда шли и американцы.

Серая заболоченная равнина. Сосновые леса, перемежаемые вересковыми пустошами. Кто-то назвал это гиблое место Смоук Пот Хилл — «холм закопченного горшка» Это штат Северная Каролина. Здесь, в сосновых лесах Смоук Пот Хилл, за колючей проволокой поднялись серые корпуса казарм и учебных центров. Встал часовой у ворот с надписью «Собственность правительства США» В сводках и приказах Пентагона замелькало название новой суперсекретной (до поры до времени) базы Форт-Брэгг.

Утро в Форт-Брэгг начинается, пожалуй, так же, как в регулярных частях. Гонг, подъем, построение, поверка, пробежка до столовой. Все остальное — от занятий в учебных классах и на полигонах до учебных стрельб — необычно. Как необычно и само название разместившейся в сосновых лесах части: «Школа специальных форм войны».

Человека подвешивают на крюк за руки, заведенные за спину. И медленно подтягивают на веревках к потолку. Слышен хруст ломающихся суставов. Истошный нечеловеческий крик наполняет комнату, где в это время курсанты аккуратно конспектируют указания инструктора. На крюк, правда, подвешен всего-навсего манекен, а крик и другие сопутствующие звуки записаны на пленку

«Скажите, — спрашивает один из курсантов, — мы тоже должны будем применять эти методы?»

Инструктор с циничной усмешкой отвечает под громкий хохот аудитории: «Матери Америки не одобрили бы их».

По сравнению с Форт-Брэгг программа для школ в зоне Панамского канала (Форт-Гулик и Форт-Шерман) упрощена. Основная задача — научить находить и уничтожать партизанские отряды.

Панамские джунгли превращены в настоящий полигон площадью в 275 квадратных миль. Выбор места очень удачен — Здесь те же самые природные условия, что и в большинстве латиноамериканских стран. Роль партизан исполняют солдаты Национальной гвардии Панамы. Стреляют на учениях курсанты холостыми патронами. Каждая операция предварительно обсуждается на макетах, на детально разработанных картах й схемах. А потом из Венесуэлы, из колумбийской Маркеталии, из Гватемалы поступают сообщения о карательных операциях, где убито столько-то (с той и другой сторон), взято в плен столько-то. По свидетельству журнала «Юнайтед стейтс ньюс энд уорлд рипорт», всеми этими операциями руководят еще выпускники Форт-Гулик или Форт-Шерман. Сразу же после очередной «контрпартизанской» акции детальный отчет о проделанной работе команды карательных частей отправляли в свою «альма-матер», где он уже становится учебным пособием, по которому готовят новых и новых карателей.

Еще в конце 1962 года во Вьетнаме во время одной из контпартизанский операций погиб капитан специальных войск Дон Йорке, выпускник Форт-Брэгг. Вместе с пластиковым гробом, в котором тело Йорке прибыло в США, туда пришло и подробное описание обстоятельств его гибели. В Форт-Брэгг вскоре был «разыгран» последний для Йорке бой. И проанализирован на курсовых занятиях, чтобы выяснить, допустил ли капитан ошибку или же ему просто на везло.

«Лежа в саванне, — писала тогда об этом случае газета «Нью-Йорк джорнел америкэн», мертвый солдат оказывает свою последнюю услугу армии. Его смерть изучается, а сделанные выводы передаются новым войскам. Тропинка, ведущая к Вьетнаму и другим охваченным партизанской войной районам мира, начинается здесь, в школе специальных форм войны».

Четыре года спустя война во Вьетнаме дошла до такой точки, когда смерть каждого солдата в зеленом берете уже невозможно анализировать — погибают там уже не одиночки, а целые отряды.

…В начале 1966 года вблизи луизианского городка Форт-Полк на территории размером 150 тысяч квадратных акров возник «маленький Вьетнам». За колючей проволокой были созданы искусственные джунгли, тропические болота, построены «вьетнамские деревушки», отрыты окопы, траншеи, вокруг расставлены мины и ловушки.

Девять недель длится обучение в Форт-Полк. За этот срок «курс» проходят около полутора тысяч солдат.

Их готовили матерые «специалисты», уже побывавшие в Южном Вьетнаме. День и ночь в Форт-Полк слышатся выстрелы. Ночные десанты с вертолетов и самолетов. Рукопашные бои. Допросы пленных. Налеты на деревни. Когда сравниваешь фотографии, присланные из Вьетнама, с теми, что были недавно сделаны в Форт-Полк, невольно поражаешься их сходству. Несомненно, что все эти допросы, расстрелы, пытки и карательные операции не случайность; зверства, творимые американцами на вьетнамской земле, — дело рук «психически неуравновешенных личностей», как это иногда пытается представить Пентагон.

День и ночь слышатся выстрелы в Форт-Полк, ревут вертолеты над сосновыми лесами Смоук Пот Хилл, крадутся в джунглях Панамы люди в зеленых беретах с кокардой, изображающей троянского коня, с карабинами наперевес.

(В. Большаков. Агенты с правом на убийство // Вокруг света. — 1966. — № 9.)

«ЕСЛИ ТЫ НЕ ИСПОЛЬЗУЕШЬ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ, ОНИ ИСПОЛЬЗУЮТ ТЕБЯ…»

Советский представитель в ООН оказался «кротом» ЦРУ Предлагаемые вашему вниманию отрывки из книги «Любовница перебежчика» принадлежат перу Джуди Чейвез — профессиональной проститутки, за услуги которой длительное время Шевченко расплачивался деньгами, полученными от ЦРУ и ФБР, что впоследствии стало известно американской общественности и вызвало скандал.

Вызов Джуди Чейвез к перебежчику Аркадию Шевченко был организован через фирму, поставлявшую «девочек» по телефонным заказам. Именно с этого вызова и начинает Джуди свое повествование. Она отправляется в гостиницу к Шевченко, который за десять дней до этого остался в Соединенный Штатах Америки и живет под вымышленным именем, выдавая себя за французского дипломата. Только несколько недель спустя Джуди узнает, кем оказался на самом деле ее очередной клиент. А потом по его настоянию, оговорив ежемесячный «гонорар» в размере пяти тысяч долларов, она подряжается скрашивать его существование, время от времени исповедуясь перед охранниками из американских спецслужб.

Хотя воспоминания Джуди Чейвез нОсят характер, скажем так, специфический, если не назвать их скандальными, наблюдения ее, как мы полагаем, дополнят картину финала карьеры именитого перебежчика деталями, при всей их пикантности заслуживающими внимания читателей.

Джуди Чейвез пишет:

Я познакомилась с Аркадием Шевченко менее-чем через три недели после того, как он остался в Соединенных Штатах. Я увидела перед собой развалину. Он был в ужасном состоянии — физически и психологически — и не просыхал целыми сутками. Иногда он просыпался ночью, вставал с постели и шел выпить водки. Трудно было поверить, что этот человек когда-то занимал такое высокое положение. «Если я не выпью, мне будут сниться кошмары», — говорил он.

Не знаю, что именно ему снилось, да и знать не хочу. Я видела достаточно много фильмов о шпионах, читала Ле Карре и представляла себе, что это означает — слишком много знать.

Энди (так его называла Джуди) настаивал, чтобы я перестала заниматься проституцией. Но мне хотелось сначала скопить побольше денег. Кроме того, занятие проституцией давало мне ощущение власти над мужчинами, позволяло играть сотни разных ролей и не оставаться наедине с собой. Наверное, я боялась заглянуть себе в душу. Конечно, я не собиралась заниматься таким ремеслом всю жизнь: мне приходилось видеть двадцатипятилетних проституток, которые выглядели на все сорок. Мне было только двадцать два, и я дала себе слово, что брошу это занятие, как только заработаю меньше, чем в предыдущем году.

С Джо и Дэвидом (охранники из ФБР) у меня установились более или менее доверительные отношения. Поначалу они явно были недовольны моими визитами — это усложняло их задачу. Думаю, они не раз пытались отговорить Энди от встреч со мной, но тот твердо стоял на своем. В конце концов они сдались: ведь как-никак Энди был профессиональным дипломатом, специалистом по переговорам об ограничении стратегических вооружений и умел добиваться своих целей.

Долго оставаться в подполье Энди не собирался. Он сказал мне, что в его планы не входит приклеивать себе фальшивые усы и прятаться от мира. Он собирался жить под собственным именем: Аркадий Шевченко. Но прежде ему хотелось издать книгу своих воспоминаний и заработать на ней кучу денег, чтобы стать материально независимым. Потом он планировал выступить по телевидению, чтобы публично отказаться от советского гражданства и осудить коммунистическую партию. Он сказал мне, что уже сделал это в личном письме Брежневу.

Энди рассчитывал, что после таких шагов пар будет выпущен и необходимость жить под охраной ФБР отпадет. Главной его заботой было будущее дочери. Его сыну стукнуло двадцать пять лет, он был образцовым членом партии и для отца как бы потерян. Дочери же только исполнилось шестнадцать, и Энди очень хотел вырвать ее из СССР. Он написал письмо президенту Картеру: просил помочь, упомянув, что его жену вывезли из США насильственно и, видимо, убили агенты КГБ, и поэтому он теперь боится за дочь. В общем, просил Картера оказать нажим на Советы. Картер, однако, даже не потрудился ответить.

Что же касается нашей половой жизни, то она шла по раз и навсегда заведенному шаблону: я старалась сразу заняться сексом, чтобы поскорее от этого освободиться, но Энди часто требовал еще и еще.

О том, чем Энди занимался все остальное время между нашими свиданиями, я могу только догадываться. Знаю, что он ездил на тайные деловые встречи в какой-то загородный дом.

Однажды агент ФБР Дэвид начал расспрашивать меня о моей работе:

— Что за люди ваши клиенты?

— Не похожие на Энди, это уж точно. Я работаю с «англичанами» (на жаргоне американских проституток — мазохисты).

— С кем, с кем? С какими англичанами? И что вы с ними делаете?

— За двести долларов в час я их по стене размазываю. И никогда не позволяю им себя трогать.

Один из «дружков», например, был консультантом по борьбе с терроризмом. Однажды он предложил мне заключить с ним контракт: за сто пятьдесят тысяч долларов в год я должна была стать изощренно порочной великосветской дамой и по первому же вызову немедленно мчаться на аэродром, прилетать к нему и делать все, что он предварительно продиктует мне по телефону или укажет в телеграмме. Предложение было недурное, но меня беспокоил его слишком сильный темперамент. Он переодевался в женское платье и хотел, чтобы я его унижала и оскорбляла. Такая работа требует уйму времени и сил. Его коллекция женских трусиков превосходила мою. Я должна была называть его женским именем и обращаться с ним, как с женщиной.

Другой мой «англичанин» хотел, чтобы я делала вид, будто отрезаю у него член огромным ножом. Я изображала все, как он просил. Когда-то его девушка сделал с ним такой трюк, и с тех пор от ощущения лезвия ножа на коже он прямо балдел.

Иметь дело с «англичанами» все равно что вертеть в руках гранату: постоянно испытываешь страх, что она взорвется. Тут необходим постоянный контроль. Вы командуете, а они вам подчиняются. Однако такие отношения очень неустойчивы: «дружки» иногда начинают использовать ваши же штучки против вас самих или против кого-нибудь другого. Один раз меня даже чуть не убили. Но, как правило, я вижу, когда у них наступает перелом. Я люблю «англичан» больше других из-за того, что к ним не надо даже прикасаться — если, конечно, вы все делаете правильно. Их надо провести через три стадии. Первые две — унижение и рабское состояние. Во время третьей они просто мастурбируют перед вами. Необходимо постоянно с ними разговаривать и периодически заявлять, что они недостойны даже прикоснуться к вам. Удивительно, как можно вертеть людьми с помощью одних только слов. Удивительно и то, что «англичан» очень много. Наверное, чем большего они достигают в жизни, тем скучнее им становится от того, что окружающие — особенно женщины — охотно подчиняются их капризам. У них возникает потребность, чтобы кто-нибудь сказал им, что они — пустое место. Такова подкладка вашингтонской жизни.

Как-то — это было самое скверное из всего — я приковала одного клиента наручниками к биде, изрезала ему бритвой всю спину, а потом стала поливать раны спиртом. Тогда, единственный раз за все время, я почувствовала приступ тошноты. Когда я вернулась домой, меня вырвало. В ту ночь мне приснилось, что какой-то тип требует от меня отрезать ему ноги за четыре тысячи долларов. Проснувшись, я задумалась: что человек способен сделать за деньги?

Дэвид был поражен.

— Без шуток? И люди за это платят? Только без шуток — у меня серьезная работа!

Он немного подумал — наверное, старался осмыслить услышанное — потом спросил:

— А что об этом думает Энди?

— Ну, я с ним это тоже попробовала. Надела подходящий костюм и все такое, но это не по его части.

Дэвид спросил, боюсь ли я. Я сказала, что нет.

— Если вам понадобится помощь — даже помимо этого дела, — только дайте нам знать! — И еще добавил: Запомните: в ФБР есть и хорошие и плохие ребята — так же как есть хорошие и плохие проститутки. И запомните, что мы с Джо — хорошие ребята!

Джо и Дэвид настойчиво уговаривали Энди лечь на обследование в больницу. Нервы у него были ни к черту, и он не переставал прикладываться к бутылке. Больниц он боялся, хотя еще в шестидесятом году, как я от него узнала, с ним пару раз случался обморок прямо в кабинете. И все из-за нервов. «Но, в общем, ничего страшного, — говорил он, — на собраниях со мной этого не случалось — в отличие от моего шефа Громыко».

Несмотря на страх перед больницей, Энди все-таки угодил туда на целых восемь месяцев.

Выписавшись, он вновь — как и прежде — принялся канючить, чтобы я согласилась переехать к нему. Я отказывалась. Он посулил мне отдельную ванную, где я смогу курить марихуану. Не знаю, может, он и был хорошим дипломатом по части сокращения стратегических вооружений, но со мной он тягаться не мог. Его условия я приняла лишь частично, согласившись поиходить к нему каждый день.

В больнице он не пил и поэтому чувствовал себя гораздо лучше. Я сказала ему, что с пьянством надо кончать. Он обещал завязать, если я брошу курить травку. Но на это я пойти не могла. Что касается его обследования в больнице, то цирроза у него не обнаружили, хотя врач предупредил, что он непременно его наживет, если не бросит пить. Печень у него и так была увеличена в три раза.

Когда он вышел из больницы, ему сняли квартиру на Калверт-стрит. Дэвид сказал мне, что теперь его будут охранять невооруженные люди из ЦРУ Одного из новых ребят звали Джон. Это был невысокий толстяк, носивший коротковатые брюки темно-бордового цвета, спортивного покроя нейлоновую куртку и шляпу. Он все время таскал с собой маленький портфель, не вынимал изо рта трубку и вел себя довольно противно. Сиденья его маленькой машины были обиты красной шотландкой, которая вызывала у меня головную боль.

— Откуда этот тип? — спросила я Энди.

— Из ЦРУ

— Он больше похож на коммивояжера.

Энди нередко водил меня по магазинам и покупал всякие подарки, чтобы тем самым удерживать меня при себе. Мне это очень не нравилось. Однажды мы отправились к «Горфинкелу», который расположен на Четырнадцатой улице, в увеселительном квартале.

— Посмотри на тех симпатичных девушек, — сказала я Энди. — Знаешь, некоторые из них на самом деле мужчины. Педики.

По-моему, он не понял, о чем речь. В магазине он вел себя как потерявшийся щенок.

Покупки он считал сугубо женским делом. Я купила себе кое-что из белья. Еще мы купили духи, сушилку для волос, разной косметики и пенное средство для ванны. Энди выбрал бутылку стоимостью двадцать долларов. Я его отговаривала, но он ее все-таки купил. Представляете: выложить двадцать долларов за бутылку пенного средства для ванны!

В это время он как раз начал работать над своей книгой.

— А что именно писать, тебе будет указывать ЦРУ? — спросила я.

— Нет, нет.

Не знаю, так это было или не так. Энди нашел себе литературного агента — некоего мистера Джанклоу. Он даже хотел взять меня с собой в Нью-Йорк на встречу с ним и сказал мне об этом, когда мы ехали из магазина вместе с Джоном и еще одним новым охранником — Маленьким Джо.

— У Джанклоу только что умер один из близких родственников, — сообщил Маленький Джо. — Поездку в Нью-Йорк придется отложить.

Энди в этот момент смотрел в окно со свойственным ему отсутствующим, идиотским видом. Прошло минут пять, прежде чем он переспросил:

— Что? Отложить поезду? Почему?

Маленький Джо повторил сказанное.

— А-а… — протянул Энди.

И снова уставился а окно.

Потом вдруг словно очнулся:

— Вы говорите, у него кто-то умер?

Вот такой он был: то реагировал очень быстро, то будто впадал в прострацию, и можно было только догадываться, отключился ли он или за этой рассеянностью мозг у него работает, как компьютер.

В общем, в Нью-Йорк я с ним так и не съездила. Энди почти безвылазно сидел в своем кабинете и писал. Часто он даже отменял какие-то важные встречи, чтобы продолжить работу над книгой. Только по пятницам обычно являлись Джо с Дэвидом и куда-то его увозили. Несколько раз мы, как прежде, ходили вчетвером поужинать в ресторан.

Свой кабинет Энди ревниво охранял от всех — даже от меня и от моей кошки. В этот период он читал много материалов разных политических деятелей: Садата, У Тана, Никсона… Он никогда не мог позволить себе вести дневник, и мемуары помогали ему многое вспомнить: например даты. «Если бы я вел дневник, то написал бы книгу за несколько месяцев», — говорил он мне.

Мемуары Никсона ему не нравились. Он заявил, что не любит, когда пишут от первого лица: это якобы скучно. Странно: он ведь очень хорошо относился к Никсону и говорил, что в России этот человек очень популярен. По его мнецию, Никсон сделал в области внешней политики больше, чем любой другой американский президент. Кеннеди же в России не уважали, говорил он мне, так как не понимали, как такой мальчишка может управлять великой страной. Правда, после кубинского кризиса это отношение изменилось.

Писал Энди по-русски, а затем отдавал написанное переводчику, который, по его словам, был настоящим ученым и автором исторических романов и жил один в квартире из многих комнат, где не было ничего, кроме книг.

Во время работы над мемуарами Энди полностью погрузился в материал и много рассказывал мне о России, о своей жизни, о политиках. О том, что Хрущев впал в маразм и здорово напортачил, поэтому его убрали, когда он был в отпуске, и поставили на его место Брежнева, потому что у того вообще не было никаких убеждений и принципов. Были люди и компетентные, но они все-таки поставили его, так как больше никто не знал, что надо делать.

Однажды, придя к Энди, я увидела на его журнальном столе открытый «Пентхауз». Меня это удивило, потому что обычно я сама приносила ему секс-журналы. Помню, находясь в больнице, он купил экземпляр «Пентхауза» в газетном киоске на первом этаже и прятал его в своей тумбочке, под кипой газет. «Что скажут врачи, если увидят, что такой солидный человек читает эти журналы?» — объяснял он мне тогда. Так он себе это представлял. Но когда я приносила ему эти журналы, он был очень доволен. Правда, у него вызывало ревность, что я рассматриваю фотографии девушек с таким же удовольствием. Я ведь их люблю не меньше любого мужчины.

Так вот, «Пентхауз» был открыт на статье, речь в которой шла о КГБ и ООН. Многие фразы и фамилии были подчеркнуты. Я спросила Энди, что тут интересного.

Это принесли Дэвид и Джо. Спрашивали, правда ли то, о чем здесь написано.

— А это правда?

В статье говорилось, что в ООН действуют около двухсот агентов КГБ.

— Нет, неправда. На самом деле их около трехсот. Он рассказал, что два его помощника были агентами КГБ, которые присутствовали на всех собраниях и заседаниях, а потом на него стучали. Как и все работники ООН, они даже дали клятву оставаться нейтральными. Никакой работы по линии ООН они не выполняли, и Энди приходилось их все время прикрывать. Один раз он открыто упрекнул их за совершенное ими убийство, но они даже и бровью не повели.

В статье также говорилось, что сам Энди в КГБ не служил. Он сказал, что это правда и что он считает оскорблением, когда кто-нибудь утверждает, будто он связан с КГБ. Энди думал, что он значительно выше любого работника КГБ, что не мешало ему многое знать об этой организации и делиться своими знаниями с американцами.

Я про себя посмеивалась: было видно, как он рад, что эта статья попалась мне на глаза и я узнала, какая он важная персона.

Еще там говорилось о том, что агенты КГБ стараются разыскать перебежчиков, чтобы их шантажировать или убивать. Чаще всего их пытаются снова завербовать, а это не так уж трудно, если в России у них остались семьи. Энди сказал, что в России считается нормальным и законным мстить семьям перебежчиков и использовать секс в целях шантажа.

— Как, по-твоему, могут они выйти на меня? — спросила я. — Чтобы меня шантажировать, запугивать?

— Скорее всего, они могут тебя похитить, чтобы склонить меня к сотрудничеству?

— Что?!

— Джуди, я не шучу. Риск есть.

— И что, по-твоему, они со мной сделают?

Он ничего не ответил, но я знала, что он боялся КГБ, боялся, что они способны расправиться со мной, чтобы с ним рассчитаться. Именно поэтому — в этом он не сомневался — они убили его жену. Однако он заверил меня, что, пока я с ним, мне ничего не угрожает.

— А если я с тобой расстанусь?

— Тогда не знаю…

В статье еще говорилось о том, что убийство генерального секретаря ООН Дага Хаммаршельда, самолет которого был сбит над Конго, организовал КГБ. Я подумала, что со мной они тем более не постесняются.

В конце статьи рассказывалось о решении ЦРУ уволить тысячу своих сотрудников, включая и некоторых из тех, кто даже не достиг пенсионного возраста.

— Их действительно уволили? — спросила я Энди.

— Да. Идиотизм. Это очень порадовало КГБ.

Однажды Энди мне сказал:

— Ты спрашиваешь, почему я пью. Да потому, что это прекрасное оправдание короткой памяти. Можно сказать: «Не помню, я слишком много выпил!»

В другой раз, лежа в постели, он спросил, хочу ли я знать, был или не был он «кротом» ЦРУ В одном журнале утверждалось, что Энди начал работать на ЦРУ задолго до решения оставаться в Соединенных Штатах. Он объявил мне, что «крот» на шпионском жаргоне означает агента, который долго собирает информацию и передает ее только после перехода в другой лагерь.

— Так ты был «кротом»?

Он помолчал, потом тихо ответил:

— Да.

Я никак на это не отреагировала. Он кашлянул, и сильно огорченный, пошел в туалет. Мое равнодушие его уязвило. Еще бы: поделиться такой Ценной информацией с девушкой, которой на это совершено наплевать! Я всегда старалась вести себя так, чтобы он не подумал, будто я считаю его важной персоной. Иначе он мог сорваться с крючка. Он был хорошим манипулятором, но не таким хорошим, как я. Его штучки на меня не действовали.

Из-за работы над книгой Энди стал пить меньше и чувствовал себя лучше. Меня его хорошая форма немного тревожила: чем сильнее он становился, тем меньше был подвержен моей власти. Может быть, мне следовало его подпаивать — тогда он был бы полностью в моей власти. Но в таком случае я бы просто спятила. Энди продолжал рассказывать мне о себе. Его ненависть к советской системе возникла у него в тринадцать лет, когда в деревне, где он жил, его подвергли допросу агенты КГБ: допытывались, кто из жителей ходит в церковь. Это оставило в душе Энди глубокий след. В то время он мечтал стать кинорежиссером и, приехав в Москву, стал общаться с киношниками. Но скоро понял, что из этого ничего не выйдет. Цензура была слишком свирепой.

Сейчас, в Америке, у него снова появилось желание снять фильм. Он спросил, соглашусь ли я сыграть главную роль.

— И кого я буду играть — принцессу?

— Нет, деревенскую девушку. Это будет фильм о крестьянах. У тебя есть шанс стать кинозвездой!..

Родители Энди хотели, чтобы он был врачом, как отец. Его семья принадлежала к среднему классу, и Энди, по его словам, никогда не знал настоящей нищеты. Он поступал в Московский институт международных отношений и очень этим гордился, потому что считал его лучшим учебным заведением. В двадцать пять лет он вступил в партию, понимая, что без этого ничего не сможет достичь. У него были хорошие связи, поэтому он благополучно закончил институт и защитил диссертацию.

Энди благополучно поднимался по служебной лестнице и скоро стал одним из помощников Громыко. Тот так нещадно его эксплуатировал, что у

Энди случился нервный криз и он на восемь месяцев загремел в больницу. Все лавры за его работу достались Громыко. Энди писал для него все тексты речей и выступлений. С Громыко приходилось нелегко: он был страшно раздражительный. В конце концов он решил вознаградить Энди, которому тогда было только сорок лет, должностью посла в Швейцарии. Однако Энди хотел попасть в Америку. Громыко послал его в советскую миссию в ООН. Энди сказал мне, что жена Громыко одалживала деньги у его жены каждый раз, когда прилетала в Нью-Йорк.

Еще он рассказывал мне о Хрущеве и Берии. Досле смерти Сталина Берию объявили английским шпионом и расстреляли. Хрущеву тогда было пятьдесят девять лет и у него уже начинался маразм. Отношения с Китаем ухудшились по его вине. Хрущеву это припомнили и сняли, когда он отдыхал на Черном море, однако дали ему пенсию и загородный дом. О Брежневе Энди был очень низкого мнения. Он сказал, что Брежнев не дурак, но и не умный и не знает ни одного иностранного языка в отличие от Громыко, говорившего на трех.

Энди тщательно обдумывал название каждой главы своей будущей книги. Одна из глав в книге Энди называлась «Вид с тридцать шестого этажа». Именно на этом этаже находился его кабинет, а на трех этажах под ним работали люди, которые ему подчинялись. Я уже говорила о том, что Энди очень любил хвастаться своим положением. Однажды он рассказал мне, как наблюдал из окна своего кабинета за останавливающимися внизу огромными роскошными лимузинами. С завистью подумала я о том, сколько денег другие девушки имели с их хозяев. А Энди все рассказывал о шестидверных лимузинах:

— Знаешь, я ездил именно в таких…

Как-то раз, во время очередного ближневосточного кризиса, было созвано заседание Совета Безопасности. Энди уселся перед телеком и впился в экран.

— Вот чем я занимался, Джуди!

Но больше всего он любил смотреть фильмы ужасов и фантастику. Мог смотреть их по второму и третьему разу, всю ночь напролет.

— Что ты находишь в этих дурацких фильмах, Энди?

— Это совсем другой мир. Непохожий на наш.

Наверное, поэтому-то Энди ко мне и привязался.

Я тоже была из «другого мира». Помню, я его спросила, чем ему так понравилась. «Не знаю, — ответил он. — Ты злая, жестокая и холодная. Не знаю».

И снова сел на своего любимого конька: принялся хвастаться своей принадлежностью к элите.

Наши отношения с Энди чем-то напоминали переговоры по сокращению стратегических вооружений. Только вместо оружия в них фигурировали деньги и мое свободное время. Наверное, он даже находил в этом удовольствие — как в азартной игре. Я не скрывала от него, что продолжаю видеться со своими постоянными клиентами и друзьями обоего пола. Это приводило его в ярость. Но в конце концов наша сделка кое-как состоялась: за пять тысяч в месяц я согласилась бросить занятие проституцией. «Но к моей личной жизни это не относится», — предупредила я его. — «Относится». — «Нет, не относится».

Договорились, что я бросаю всех мужчин, но не женщин.

— Я люблю тебя больше, чем жену, Джуди.

— Сомнительно звучит.

— Я имею в виду — больше, чем я ее любил, когда мы с ней были молоды и романтичны. Ты — моя первая и последняя любовь, Джуди.

И предлагал стать его женой. Я отказывалась. Никогда я не говорила ему о любви и никогда не уделила ни минуты своего времени бесплатно, но он слишком увлекся своими фантазиями.

Однажды я решила посоветоваться о своем положении с одним моим другом — не «дружком» — которой был очень образованным человеком. Ему можно было доверять.

— Русские ведут грязную игру, и, боюсь, американцы — тоже, — сказал он. — Тебе лучше в этом не участвовать.

Но я не последовала его совету — не смогла бросить занятие проституцией.

Когда через некоторое время мы снова увиделись, он мне сказал:

— Слушай, если ты не хочешь выйти из игры, то, по крайней мере, напиши об этом книгу!

Такая идея мне понравилась. Во-первых, на книге можно было хорошо заработать. Во-вторых, это позволяло как-то снять нервное напряжение. В-третьих, я сохранила бы свое влияние. Если ты не используешь других людей, они используют тебя. Написать книгу означало обратить ситуацию в свою Пользу.

С этого времени я начала вести дневник, который никогда не оставляла дома, боясь обыска, который в мое отсутствие могли провести агенты ЦРУ Пришлось быть осторожной и в телефонных разговорах.

Однажды мне позвонил агент ФБР Дэвид.

— Привет? Только что вернулась от Энди?

— Да, всю ночь была у него.

— Удалось выспаться?

— Чуточку.

— Надеюсь, достаточно, чтобы прийти пообедать вместе с нами?

— Не уверена…

— Это очень важно.

— А что за дело?

— Важное дело. Нам бы очень хотелось с вами побеседовать. Но не по телефону

В голосе у него чувствовалась озабоченность, которая передалась и мне. А вдруг они узнали о моей книге?

Мы встретились в баре, недалеко от моего дома, и нашли уголок, где могли поговорить спокойно.

— Так вот, дело очень деликатное, — начал Дэвид. — Из-за этого мы рискуем потерять работу… У Энди обнаружили венерическую болезнь…

Сначала я даже почувствовала облегчение. Ерунда: несколько уколов пенициллина или другого антибиотика — и все в порядке. Но потом я обозлилась. «Наверное, они решили, что это от меня, — подумала я. — Конечно, чего еще ждать от проститутки!»

— Давайте попробуем вычислить, — предположил Дэвид. — Не считая сегодняшней ночи, когда вы были у Энди в последний раз?

Он вынул из кармана свою записную книжку. Хотя ФБР формально «передало» Энди ЦРУ, наблюдение с их стороны продолжалось…

Мы начали прикидывать, сравнивать даты. Потом Дэвид сказал, что врач запретил Энди вести половую жизнь в течение трех дней.

— Я сейчас позвоню своему врачу и попрошу его принять меня как можно скорее.

— Да, и вот еще что, — сказал Дэвид. — Вам хотели послать повестку в суд по вашему прежнему делу о наркотиках. Но будьте спокойны: мы это замяли.

— Спасибо. Правда, я совершенно не представляю, в чем еще они могут меня обвинять…

— Они хотят выйти на главаря. Как там его… Кэдиш?

— Да я о нем практически ничего не знаю. Я вообще предпочитаю знать как можно меньше.

— Да, но ведь именно Кэдиш нашел вам адвоката, когда вас задержала полиция. Они думают, что вы им поможете узнать о нем больше. Но не тревожьтесь: повестки не будет.

— Спасибо.

Выходит, то дело о травке для меня далеко не закончилось. К тому же я продолжала курить, и найти при мне марихуану было нетрудно. Я была у них на крючке.

— Да, по поводу болезни… — продолжал Дэвид. Есть одна девушка, которую зовут Сильвия Коннорс. Вы с ней знакомы?

— Нет, никогда даже не слышала о ней. А под каким именем она работает? Я знаю почти всех своих вашингтонских коллег, но в основном по кличкам.

Кличку ее Дэвид не знал и сказал, что постарается выяснить.

— Кстати, Джуди, ребята из ЦРУ попросили меня узнать у вас, сколько Энди вам платит.

— Послушайте, я вам уже говорила…

— Мы оказали вам услугу. Теперь ваша очередь.

— Ну ладно.

Я не хотела называть истинную сумму: пять тысяч. Они наверняка решили бы, что это слишком много. Но и чрезмерно преуменьшать не следовало, иначе они бы не поверили.

— Три с половиной в месяц.

Дэвид посмотрел на Джо и кивнул.

— Ну это вроде нормально.

— Да, меньше тысячи в неделю, — заметил Джо. Расставшись с Джо и Дэвидом, я вздохнула с облегчением: насчет моей книги они ничего не знали. Но вот история с повесткой меня всерьез беспокоила.

На следующее утро я пошла к моему гинекологу и через несколько дней получила результаты анализов, поэтому, когда позвонил Дэвид, мене было что ему сказать:

— А я как раз собиралась вам звонить. Реакция отрицательная. У меня ничего нет.

Девид не особенно удивился, хотя из моего ответа вытекало, что Энди заразился от другой. Но, разумеется, он гораздо лучше меня знал, с кем еще встречается Энди. Мне же просто повезло, что я от него не заразилась.

Когда мы с Энди встретились вновь, то оба были в очень скверном настроении. Он — из-за письма сына. Правда, он не рассчитывал на сочувствие с его стороны — тот делал карьеру в партии, — но наделся получить через него известие о дочери. От советских властей ответа по-прежнему не было. Они даже не говорили ни «да», ни «нет» адвокату Энди, который ждал визы, чтобы поехать в Россию и повидаться с дочерью. В письме сына о ней была только одна строчка: отца она видеть не желает. «Он писал под диктовку, — сказал мне Энди. — У Геннадия совсем другая манера. Наверняка под диктовку».

Потом мы сменили тему. Я сказала, что планирую покупку новой машины. Энди понял намек и предложил финансовую помощь.

На следующий день я отправилась в магазин и остановила свой выбор на «корвете».

Вечером позвонила Энди и сказала, что нездорова. Мне не хотелось подпускать его к себе до тех пор, пока он не даст денег.

— Ну что, выбрала машину? — спросил он.

Я сказала ему о «корвете», но он в этом совершенно не разбирался.

— Это двухместная спортивная машина, бэби, — я часто его так называла. — На ней мы сможем оторваться от любого «хвоста» — никакого тебе ЦРУ или ФБР. Представляешь: только ты и я!

Ему это понравилось.

— А сколько она стоит?

— Слишком дорого.

— И все-таки?

По моим подсчетам, он собирается дать мне тысячи три-четыре. «Корвет» стоил тринадцать тысяч, моя старая машина — около четырех.

— Мне понадобится девять тысяч к моей машине, но, думаю, деньги я раздобуду.

— Деньги я тебе дам, Джуди.

Денег он не считал. Ему хотелось все время покупать мне подарки, чтобы сделать своей вечной должницей.

— Приходи ко мне утром в понедельник. Я тебе дам четыре тысячи наличными и чек на пять тысяч.

А Энди тем временем закончил свою книгу. Его литературный агент приехал в Вашингтон, взял у него рукопись, отвез ее в Нью-Йорк и продал издательству «Саймон и Шустер» за шестьсот тысяч долларов. Совсем недурно, если учесть, что просил он только пятьсот тысяч. Он сказал, что, как только получит аванс, положит крупную сумму на мой банковский счет.

Теперь, закончив книгу, он готовился выйти из подполья и все настойчивее требовал, чтобы я стала его женой.

Я тоже собиралась вырваться на волю из своего «подполья». Моя книга должна была помочь. Энди был предателем — ну так и я стану предательницей.

Наш последний с Энди вечер был самым странным из всех. Он как будто предчувствовал что-то: вдруг заговорил о том, какие все женщины предательницы, даже упомянул Мату Хари. Конечно, он ничего не знал о моем плане, но интуиция его не обманывала. Он чем-то напомнил мне золотых рыбок, которыми я кормила моих пираний. Выглядел таким же обреченным.

— Уверен, что ты меня предашь, — говорил он. — Женщины всегда предают. Мне на своем веку пришлось много пережить, Джуди. Ты — моя последняя любовь. Но именно из-за тебя я буду страдать больше всего…

Пока я принимала ванну, он стоял рядом и все продолжал в том же духе. А закончил так:

— Однако я хороший стратег. Умею переигрывать других… Несмотря на очень горячую воду — такую горячую, что Энди не мог залезть в ванну, по спине у меня пробежал холодный холодок. Но страх быстро прошел.

— Энди, а знаешь, что говорил Гитлер? Я сейчас как раз читаю книгу о Гитлере. Так вот, он говорил, что политика, как шлюха, не прощает того, кто любит ее без взаимности.

(Д. Чейвез. Мой любовник советский посол // Совершенно секретно. — 1992. — № 4.)

РОССИЯ

«ДОЛЖЕН, ГДЕ НАДЛЕЖИТ, ДОНЕСТИ» ИЛИ В ГОСТЯХ У АНДРЕЯ ИВАНОВИЧА

Указ об учреждении Тайной канцелярии появился 24 марта 1731 года, с 12 августа 1732 года ее стали официально называть Канцелярией тайных розыскных дел. Нельзя представлять себе, что это было какое-то еще не виданное в истории России карательное учреждение, порожденное «темными силами» бироновщины. Анненская тайная канцелярия — прямая наследница карательных органов петровского периода: Преображенского приказа и Тайной канцелярии.

Преображенский приказ стал первым специализированным органом по делам сыска и действовал с конца XVII века по 1729 год, а Тайная канцелярия возникла в связи с расследованием дела царевича Алексея в 1718 году, но потом расширила крут своих дел и в последние годы жизни великого царя была главным сыскным органом.

Андрей Иванович Ушаков — граф, генерал, андреевский кавалер. Ушаков был верным учеником Петра и своего начальника П. А. Толстого, руководившего при Петре Тайной канцелярией. Начав служить в Преображенском полку в 1704 году, Ушаков уже немолодым человеком (он родился в 1672 году, ровесник Петра) пристрастился к сыску. Так он оказался в числе следователей по делу участников восстания К. Булавина в 1709 году, затем расследовал так называемые «интересные дела», то есть дела об ущербе казенному «интересу» — о казнокрадстве, мздоимстве и т. д. Долгие годы он вел рекрутские дела, которые требовали неумолимой жестокости и воли. И наконец, с 1718-го по 1747 год Ушаков работал в сыскном ведомстве.

Судя по портретам Андрея Ивановича, он отнюдь не был жизнелюбом или весельчаком: тяжелый взгляд, суровые черты одутловатого лица… Вместе с тем, нет сведений, что Ушаков был садистом, которому доставляли удовольствие муки узников под пыткой. Он был лишь чиновником специфического ведомства, но при этом весьма умным и расчетливым человеком. Столь долголетняя карьера шефа политического сыска (1731–1747 гг.) так и не оборвалась до самой смерти в 1747 году только потому, что при всех царях и царицах (он пережил пять монархов и умер при шестом) знал свое место в иерархии чинов и никогда не действовал самостоятельно. Как только в каком-либо деле возникали затруднения, спорные моменты, Ушаков тотчас спешил с докладом — «экстрактом» дела — наверх: либо в Кабинет министров, либо прямо к императрице, двери которой для Андрея Ивановича были всегда открыты. Ни при каких обстоятельствах не брать на себя ответственность, предоставлять решение мало-мальски сложного дела вышестоящему начальству, слепо руководствуясь его указаниями, — это золотое правило бюрократии позволяло комфортно чувствовать себя даже на таком опасном месте, как кресло шефа тайной полиции.

Важно заметить, что Ушаков был не просто служака, исполнитель воли монарха, он был прожженный царедворец — иначе он не сумел бы удержаться на тогдашних «крутых поворотах истории». По-видимому, он хорошо изучал нрав, пристрастия и ход мыслей Анны Ивановны и всячески стремился ей угодить. Как только в канцелярии появилось какое-нибудь дело с грязноватым, скандальным подтекстом, он сразу же испрашивал о нем высочайшего совета, умело разжигая интерес императрицы к своей деятельности. Не исключено, что прав Н. Н. Бантыш-Каменский, утверждавший, что Ушаков в «обществах отличался очаровательным обхождением и владел даром выведывать образ мыслей собеседника». Действительно, у Андрея Ивановича был нюх на криминальные по тем временам дела. Стоило баронессе С. Соловьевой, обедавшей у него и при этом ругавшей на чем свет стоит своего зятя — тайного советника Степанова, проболтаться, что «в доме зятя ее имеется важное письмо, задевающее честь императрицы, как Ушаков сразу же взял быка за рога». «Того же числа, — читаем мы в начатом вскоре деле, — по посылке из дворца Е. И. В.» (то есть после доклада Ушакова) из дома Степанова были изъяты все письма частного содержания, копии с которых были представлены самой императрице. Они не содержали состава политического преступления (это было очевидно при первом взгляде на них), но Ушаков умышленно перетряхнул грязное белье, чтобы императрица могла заглянуть в спальню своих подданных. При чтении этих писем глаза ее, надо полагать, не раз загорались огнем: «Поистине сокрушила меня дочь твоя, — пишет Степанов о своей жене теще, — и несмотря на ваши письма в тесной дружбе находится с тою госпожою, о которой вы к ней пишите и запрещаете и как получила ваше письмо 3 дня, то по ее числе вас меня лает, уже пожалуйте, перестаньте ей выговаривать, не — унять нам ее ничем, и весьма бешенее и спесивее стала(…) И та госпожа почасту здесь и она у нее ныне ужинать помчалась, никакой ее стыд не берет…» и т. д.

Одним словом, Ушаков знал свое дело хорошо. Спокойный и уравновешенный, он в течение почти тридцати лет каждый день приезжал в Петропавловскую крепость, где размещалась Тайная канцелярия, чтобы вести столь нужную престолу работу. Вероятно, прохожим было не по себе под его тяжелым взглядом, но он всегда поступал «в рамках действовавшего тогда законодательства».

(Е. Анисимов. Тайная канцелярия времен правления императрицы Анны Ивановны 1730–1740 гг. //Звезда. — 19^92. — № 5–6.)

ПРАКТИКА ВЕДЕНИЯ ДЕЛ «О НЕПРИСТОЙНЫХ СЛОВАХ»

Понятие «политическое (государственное) преступление» появляется в русской жизни не раньше XIV века, поначалу оно не выделяется среди других тяжких преступлений. Только знаменитое Соборное уложение царя Алексея Михайловича (1649 год) четко отделяет политические преступления от других. Эта глава Уложения практически на два столетия стала одной из основных законодательных норм при рассмотрении политических дел.

Соборное уложение выделяет три разновидности политических преступлений. Во-первых, это — «умысел на жизнь и здоровье государя, то есть то, что нынче называют покушением. Во-вторых, это измена — преступный умысел против власти государя. Он выражался в намерении сменить подданство, в бегстве за рубеж, а также в «пересылке» (связи) с неприятелем и сдаче врагу крепости ее комендантом. Наконец, в-третьих, так называемый «скоп и заговор» — умысел к насильственному свержению власти государя называемый «скоп и заговор» — умысел к насильственному свержению власти государя с помощью заговора и переворота.

«Непристойные слова», содержащие угрозу здоровью и жизни или оскорбление чести государя, не упоминаются как преступление в Соборном уложении, хотя именно им было посвящено большинство дел сыска XVII–XVIII веков. Дело в том, что произнесение «непристойного слова» рассматривалось как проявление умысла, намерения совершить одно из тяжких государственных преступлений, о которых шла речь выше. Например, возглас пьяного стрельца XVII века в застольное ссоре: «Я, де, царю горло перережу!» или крик солдата XVIII века: «Государыню императрицу изведу!» — тотчас подпадали под статью о тяжком политическом преступлении: покушении на здоровье и жизнь государя. Но когда выяснялось, что это — всего лишь пьяная болтовня, преступника, как правило, лишь секли кнутом, «урезали» язык и ссылали в Сибирь.

Такая практика ведения дел о «непристойных словах» просуществовала чуть больше 50 лет — до издания «Воинского устава» Петра Великого 1716 года, который внес существенные поправки в законодательство о государственных преступлениях в части «непристойных слов». «Воинский устав» не только подтверждал положения 2-й главы Соборного уложения, но и развил их. В частности, он регламентировал наказания тем, «кто против его величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет». Пополнялось законодательство о политических преступлениях и сыске впоследствии и другими законами.

Важно отметить, что время Петра — переломная эпоха во многих смыслах, в том числе — и для сыска. При Петре происходит резкое расширение преступлений, называемых государственными.

Вообще, давно замечено, что в самодержавном государстве все сколь-нибудь важные дела касающиеся самодержавия, представляют собой «государево дело». Не случайно на имя государя писались все челобитные, как бы ничтожен ни был повод для просьбы. При Петре самодержавная форма правления достигла своего апогея, и власть государя и передатчика этой власти — государства — значительно усиливается. Это нашло отражение и в законодательстве о политических (государственных) преступлениях. Еще в 1713 году Петр провозгласил на всю страну: «Сказать во всем государстве (дабы неведением нихто не отговаривался), что все преступники и повредители интересов государственных с вымыслу, кроме простоты какой, таких без всякие пощады казнить смертию, деревни и животы брать, а ежели кто пощадит, тот сам той казнью казнен будет».

Спустя 10 лет, в 1723 году, Петр задумал законодательную реформу, в основу которой было положено четкое деление всех преступлений на «государственные» и «партикулярные». К «государственным» преступлениям были отнесены не только традиционные преступления времен Уложения, но и все служебные преступления чиновников, поэтому должностной преступник, «яко нарушитель государственных прав и своей должности» (формулировка Петра), подлежал смертной казни, ибо царь был убежден, что должностные преступления разоряют государства хуже измены. К категории государственных преступлений, о которых надлежало всем подданным немедленно доносить, было отнесено и немало других: «похищение его царского величества казны», утайка ревизских душ при переписи, укрывательство беглых крестьян, рубка заповедных корабельных лесов, неявка людей на смотры и службу, принадлежность к расколу и проповедь его и т. д. В законодательстве времен Петра возник обобщенный тип врага царя и Отечества — «преслушник указов и положенных законов».

В самом начале царствования — 10 апреля 1730 года — Анна Ивановна подписала указ, ставший вместе с «Соборным уложением» ее дедушки и «Воинским уставом» ее дядюшки основным законом для ведомства Андрея Ивановича. В указе подчеркивалось, что смертной казни подлежали не только имевшие намерение покуситься на жизнь и здоровье государя, но «той же казни подлежит всякий хулительными словами погрешивший против Величества или действие и намерение императорское презревший или непристойно об оном рассуждающий».

В целом, Тайная канцелярия должна была заниматься делами о покушениях на государя, об изменах, заговорах и попытках переворота. Но таких дел в анненскую эпоху было крайне мало, и главное занятие сыска состояло в ведении дел об оскорблении чести императрицы, недоброжелательных высказываниях подданных о действиях и намерениях властей, а также дел о недоносительстве, ложных доносах, уклонении от присяги в верности Анне, о неслужении в церквях «в табельные дни» — официальные праздники и т. д.

Все эти тяжкие государственные преступления назывались обобщенно преступлениями по «слову и делу государеву». Эту зловещую магическую формулу должен был, привлекая внимание властей всех рангов, произнести человек, имеющий намерение сообщить властям о совершении или готовящихся преступлениях государственной важности. История сыска в России, в том числе и за 30-е годы XVIII века, свидетельствует, что чаще всего эта формула-призыв звучала по поводу так называемых «непристойных», «предерзостных» или «поносных» слов в адрес императрицы, властей, вообще государства. Именно такие слова становились предметом тщательного разбора в стенах Тайной канцелярии.

В 1732 году в казарме Новгородского полка перед сном мирно беседовали солдаты. Зашла речь о деньгах, которые императрица Анна Ивановна пожаловала на новую шляпу проходившему мимо дворца посадскому человеку. А далее, как выяснили следователи Тайной канцелярии, «к тем словам солдат Иван Седов, сидя среди казармы возле кроватии своей, говорил слова такие: «Я бы ее (то есть императрицу) с полаты кирпичом ушиб, лутче бы деньги солдатам пожаловала». Можно представить себе ту немую сцену, которая последовала за этими словами. Как говорится, брякнул так брякнул! И все дело кончилось жестокими пытками с выяснением сообщников и смертным приговором, замененным ссылкой в Сибирь. И таких примеров можно найти десятки.

Ко второй группе «непристойных слов» относятся бранные слова — часто просто традиционный русский мат — или непристойные и оскорбительные, в прямом современном смысле этого слова, намеки и суждения о поведении царственной персоны.

Вот пример из времен царствования Анны Ивановны. В придворный винный погреб впопыхах забежал Иван Маркелов — «определенный при поставце для носки питей», то есть попросту — официант, и в довольно резком тоне потребовал у винного приказчика Щукина бутылку вина, которую срочно требовали «вверху», то есть при дворе. Щукин спокойно выставил перед Маркеловым бутылку и сказал ему в шутку, по-видимому, словами какой-то песни: «Что же ты гневна, государыня моя?» На это Маркелов — человек явно грубый и несдержанный — «бранил матерно» Щукина и всех присутствующих в погребе и при этом употребил оборот: «Я государыню…» и т д., схватил бутылку и выскочил из погреба. Как потом на следствии он ни отпирался и ни утверждал, что имел в виду собственную жену («у меня есть жена — государыня моя, так я ее…»), было поздно — слово не воробей! Маркелов отделался весьма легко — его пороли батогами и потом записали в солдаты.

А вот еще один попавший в сыск матерщинник — «сексуальный гигант» — К. Стеблов, который, «напився пьян», куражился перед товарищами: «Меня нешто не берет: ни нож, ни рогатина, ни ружье, и ежели на улице увижу хотя какую бабу и оная со мной пакость сотворит, да не токмо это, я волшебством своим и к матушке нашей государыни Анне Ивановне подобьюсь!»

Третью группу непристойных слов, как пишет историк русского права Г. Г Тельберг, «составляют такие проявления словесной невоздержанности московского обывателя, которые, не заключая в себе ни умысла к тяжкому политическому преступлению, ни явного оскорбления государя, содержали, однако же, либо неуместные суждения о государственных делах, либо распространение слухов о близости политических перемен»

Наконец, в четвертую группу «непристойных» слов входят различные оговорки, описки, случайные сочетания слов, которые, оказавшись рядом с именем или титулом императрицы, рассматривались как покушение на ее честь.

Никаких оправданий при описках во времена Анны (как, впрочем, и во времена Петра и Елизаветы) следствие не принимало.

Ну а уж о делах по поводу «вытирания зада указами с титулами» или только публично высказанного намерения совершить это действие распространяться даже не буду — столь очевидна тяжесть этого «государственного преступления».

Как начиналось политическое дело? Ответ прост — чаще всего с доноса или, как тогда говорили, извета. Форма извета была произвольная — либо письменная, либо устная.

(Е. Алисимов. «Должен, где надлежит донести», или в гостях у Андрея Ивановича // Звезда. — 1992. — № 5–6.)

ДОНОСЫ И ПЫТКИ

Чаще всего о государственном преступлении извещали устно — либо непосредственно в Тайной канцелярии, либо вышестоящему начальству.

Объявление «слова и дела» подчас представляло собой весьма экзотическое зрелище: взволнованный человек, часто пьяный, выбегал на людное место и громко кричал: «Караул!» и «Слово и дело!», после чего его хватали и немедленно волокли в присутственное место, все же, видевшие эту впечатляющую сцену, сразу разбегались, чтобы не попасть в свидетели.

Чрезвычайно распространенным было объявление «слова и дела» накануне или во время экзекуции за какое-нибудь мелкое преступление, должностной проступок. Вот типичный случай. Капитан Кексгольмского полка Ватковский приказал выпороть писаря Зашихина, где-то пропьянствовавшего два дня, и «оной Зашихин сказал ему «Не бей меня, я скажу за собою «слово и дело!», а как стали раздевать, он, Зашихин, вырвался у барабанщиков из рук, и, выбежав на крыльцо, закричал за собою: «Слово и дело». Естественно, в подобном случае экзекуция приостановилась и доносчика вели в Тайную канцелярию.

В Тайной канцелярии, «где тихо говорят» (термин, бытовавший в народе), шума не любили — сыск вообще не любит быть в центре общественного внимания. Курьер Колымчев, донесший в 1732 году прямо при дворе Анны на симбирского воеводу князя Вяземского «в непитии здоровья» императрицы, не только не получил награды за донос, но был оштрафован и записан на два месяца в солдаты, так как «о вышепоказанном известном (т. е. ординарном) деле… извещал необычно, якобы о неизвестном деле, вероятно, орал во всеуслышание как об особо опасном преступлении.

Кричать «слово и дело» разрешалось лишь в том случае, если не было возможности донести как должно и где надлежит. Поэтому совсем плохо пришлось типографскому служащему Крылову, который «пришед в Анненгоф и вошед в сад, где соизволяла быть Елизавета и тогда он, Крылов, дерзновенно став на колени, закричал, что знает он, Крылов, государству недоброжелателей и изменников».

Особенностью действия закона об извете было то, что обязанность политического доноса лежала и на всех родственниках изменника. Именно этим и был страшен самовольный выезд за рубеж — дети, жены, родители, братья становились заложниками, их рассматривали как соучастников побега, которые не могли не знать о готовящемся государственном преступлении. Всем им грозила смертная казнь. «Да будет сыщется допряма, что они про измену ведали, и их казнити смертью же, и вотчины, и поместья их, и животы взяты на государя». Как мы узнаем чуть позже, у следователей было много способов «сыскать допряма» о государственной измене.

Петровская эпоха стала новой главой не только в истории политического сыска, которым стали заниматься специальные учреждения, но и законодательных основ искоренения политических преступлений с помощью извета. Можно без преувеличения утверждать, что практика доносов расцвела в петровские время под сильным воздействием государства, активно толкавшего людей к доносительству.

В 1711 году доносительство стало не только обязанностью каждого подданного, но и профессией, за которую платили деньги: был создан институт фискальства. Главная обязанность фискала состояла в том, чтобы «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать про неправый суд, також — в зборе казны и протчего», а затем уличать обнаруженного преступника. Успешная деятельность фискала вознаграждалась половиной штрафа, наложенного на преступника. Если фискальский донос оказывался ложным, то доносчик-чиновник выходил сухим из воды — законом предписывалось «отнюдь фискалу в вину не ставить, ниже досадовать».

Создание казенного ведомства по доносам имело большое значение для развития системы доносительства в России — принципы работы фискалитета, освященные авторитетной властью самодержавного государства, служили образцом поведения для тысяч безвестных «героев» — добровольных доносчиков. Петр именно об этом и радел в своих указах.

И хотя доносчикам не гарантировалась тайна их деятельности — они, тем не менее, согласно законодательной традиции, должны были участвовать при «обличении» преступника в сыскном ведомстве. Власти все же стремились по возможности избежать огласки и тем самым сохранить кадры «сексотов». В указе Сената 1711 года отмечалось, что «надлежит, как возможно, доносителей ограждать и не обвинять о них, чтоб тем страхом другим доносителям препятия не учинить…»

Обещания властей не были пустым звуком: издавались постановления о награждении доносчиков, им предоставлялись если уж не чины, то различные льготы при налогообложении, торговых пошлинах и т. д. Принцип доноса всех на всех, невзирая на место, которое занимает доносчик и подозреваемый в государственном преступлении в чиновной или социальной иерархии, подтверждался неоднократно.

Церковь с тех пор утратила свой авторитет, запятнала себя преступлениями против своей, же паствы. Важно отметить, что доносительство морально оправдывалось тем, что в рамках создаваемого Петром «регулярного» полицейского государства допускались все средства, которые имели конечной целью светлое будущее подданных. Известно, что ставшая в петровское время официальной доктрина «общего блага» служила для обоснования любого насилия и нарушения норм христианской морали.

Вот как это выглядело на практике. В 1732 году денщик И. Крутынин донес на монастырского крестьянина Н. Наседкина «в говорении непристойных слов на один», то есть без свидетелей. После допроса и очной ставки Крутынина и Наседкина начальник Тайной канцелярии А. И. Ушаков постановил: «Оной крестьянин против показания оного Крутынина в непристойных словах в роспросе и с ним в очной ставке не винился. Определенно: вышеозначенного денщика Крутынина и вышеописанного крестьянина Никиту Наседкина привесть в застенок и в споре между ими дать им очные ставки и если (Крутынин) станет в вышепоказанных словах на того Наседкина показывать, а Наседкин в тех словах не повинитца, то оного Крутынина (т. е. доносчика), подняв на дыбу, роспросить с пристрастием, подлинно ль Крутынин от оного крестьянина Наседкина те непристойные слова слышал или он, Крутынин о тех словах затеял (…) и ежели оной Крутынин с подъему в том своем показании утвердится, то и означенного крестьянина Никиту Наседкина по тому, ж, подняв на дыбу, роспросить с пристрастием, подлинно ль он, Наседкин, показанных на него от оного Крутынина непристойных слов не говаривал…»

Увлекшись экскурсией по офису Андрея Ивановича, мы, вслед за Крутыниным и Наседкиным, вошли в святая святых Тайной канцелярии — пыточную палату, застенок. Нас тотчас бы выгнали — преступить порог этой комнаты можно было, лишь прослушав и подписав специальный указ, который читался подследственному после расспроса: «и после роспросов вышепомянутому… сказан указ, чтоб они о вышеписанных словах, будучи в Тайной канцелярии под караулом или на свободе, никогда ни с кем разговоров не имели, а ежели они… о тех словах будут с кем иметь разговоры и в том от кого изобличены и за то им… учинена будет смертная казнь». Расписавшись под указом, подследственные поступали в распоряжение пыточной комиссии, в которую входили судьи, секретарь, протоколист-подъячий и самый главный на этой стадии человек — палач, кат, или «заплечных дела мастер» — так называлась эта нелегкая профессия в ведомостях о жалованье.

Как правило, попавший в застенок непытанным оттуда не выходил. Логика следователя состояла в том, чтобы убедиться, будет ли в подследственный «стоять» на прежнем показании или изменит его. Но и в том, и в другом случае пытка была неизбежна, нужно было «кожей» закрепить данные без пытки показания.

Вот как вся процедура пытки дается в специальной записке, составленной для любознательной императрицы Екатерины Второй:

«И когда назначено будет для пыток время, тот кат или палач явиться должен в застенок со своими инструментами, а оные есть: хомут шерстяной, к которому пришита веревка долгая, кнутья и ремень, которым пытанному ноги связывают». «Станком» для палача служила дыба, «состоящая их трех столбов, из которых два вкопаны в землю, а третий — сверху поперек». Далее, «по приходе судей в застенок и по рассуждении в чем подлежавшего к пытке спрашивать надлежит, приводитца тот, котораго пытать и от караульного отдаетца палачу, который долгую веревку перекинет чрез поперечный в дыбе столб и, взяв подлежавшего к пытке руки, назад заворотити, и положа их в хомут, чрез приставленных для того людей (то есть ассистентов) встягивается, дабы пытанной на земле не стоял». Это была самая «гуманная» стадия пытки. Ее называли «виской», или «розыском на виске», то есть допросом с простым поднятием на дыбе. Так, при допросе больного копииста Краснова Ушаков, заботясь о его здоровье, постановил: «Подняв его на виску держать по получасу и потом, чтоб от того подъему не весьма он изнемог, спустить ево с виски и держать, не вынимая рук его из хомута, полчетверти часа, а потом ево на виску, держать, против оного ж и продолжить ему те подъемы, пока можно усмотрить ево, что будет он слаб, а при тех подъемах спрашивать ево, Краснова, накрепко».

Все другие стадии пытки лишь усугубляли мучения: «Потом, — читаем мы дальше в «Обряде, како обвиненный пытается», — (кат) свяжет показанным выше ремнем ноги и привязывает к сделанному нарочно впереди дыбы столбу, и растянувши сим образом, бьет кнутом, где и спрашивается о злодействах и все записывается, что таковой сказывать станет». Кроме того, протоколист подсчитывает количество нанесенных ударов: «приведен к розыску, дано 12 ударов». Число ударов кнутом было неограниченно, известны случаи, когда получали 20–30 ударов. Испытание страшнейшее. Кнут представлял собой длинную полоску жесткой свиной кожи, высушенную и согнутую вдвое. Края кожи оттачивались и становились острыми как бритвы. Удар по спине «с оттягом», был страшен тем, что рвал кожу и мышцы до костей. Размягчавшийся от крови кнут меняли на новый — сухой, и «работа» продолжалась. Опытный кат мог несколькими ударами забить человека насмерть. В застенке Тайной канцелярии этого, конечно, не стремились достигнуть. Цель была другая — продлить муки подследственного. Для того использовался зажженный веник, которым прижигали свежие раны, усугубляя тем самым мучения. Рекомендовалось применять для тех же целей раскаленное железо и соляной сироп.

Двух-трех таких испытаний было достаточно, чтобы человек стал до конца своих дней калекой или умер от заражения крови, ибо лечения между пытками практически не было.

Следователи стремились использовать послепыточную болезнь подследственного, посылая (точнее — подсылая к нему) священника-духовника, которому больной, страшась смерти, казавшейся после таких мучений неизбежной, каялся в грехах. «Отец духовный» приходил всегда с дежурным офицером, который протоколировал исповедь умирающего, и она входила составной частью в дело. Достоверность исповедального допроса считалась наивысшей — следователи полагали, что верующий человек в свой последний час не может лукавить перед Богом.

Поэтому если даже подследственный, вопреки всем ожиданиям, выживал и отказывался под новой пыткой от исповедальных признаний, это не помогало — исповедь считалась самым верным критерием истины. Известен случай, когда доносчик, некто Петров, не изменив своего показания-извета, выдержал три пытки, но, тем не менее, был сослан в Сибирь на том основании, что ответчик по его доносу (Федоров) после второй пытки «будучи в болезни при отце духовном и в очной ставке с ним, Петровым, не винился и потом в той болезни умре…

Особое раздражение следствия вызывали излишне упорствовавшие («запиравшиеся») в своих показаниях или клиенты, которые, не выдержав ужасов пытки, часто меняли свои показания и тем самым навлекали не себя еще большее подозрение. Этих несчастных (как впрочем, и других тоже) могли подвергнуть иным, более изощренным пыткам. В «Обряде» приводится три таких пытки: «1-я: тиски, сделанные из железа, в трех полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты сверху большия два из рук, а внизу — ножные два, и свинчиваются от палача до тех пор, пока или повиниться, или не можно будет жать перстов и винт не будет действовать; 2-я: наложа на голову веревку и просунув кляп, и вертят так, что оной изумленным бывает, потом простригают на голове волосы до тела и на то место льют холодную воду только почти по капле, отчего также в изумление приходит; 3-я: при пытке во время запирательства и для изыскания истины пытанному, когда висит на дыбе, кладут между ног на ремень, которым они связаны, бревно, и на оное начал становится затем, чтобы на виске потянуть ево, дабы более истязание чувствовал. Есть ли же и по тому истины показывать не будет, снимая пытанного з дыбы, правят руки, а потом опять на дыбе таким же образом поднимают для того, что чрез то боли бывает больше».

От различных пыток в русский язык попало немало слов и выражений: «узнать всю подноготную» — то есть вырвать признание, запуская под ногти жертвы деревянные спицы или раскаленные гвозди, «согнуть в три погибели», «в утку свернуть» — то есть притягивать голову к ногам с помощью веревки, в которую была вставлена палка.

Известны случаи, когда доносчик сам требовал пытки как подтверждения истинности своего доноса. Это называлось — «разделаться кровью в своем извете». В этом случае изветчик должен был наверняка быть уверенным в том, что он выдержит пытку и не изменит первоначального показания-извета и тем самым «сменяется кожей на кожу», то есть подведет под пытку уже ответчика, который мучений не выдержит. И действительно — так бывало часто, хотя и не всегда. Розыскная практика предусматривала и такой вариант развития событий: после ответчика, выдержавшего пытку и продолжавшего настаивать на своем первоначальном показании, вновь наступала очередь изветчика, которого во второй раз поднимали на дыбу и т. д. По традиции каждый должен был «очиститься» тремя пытками при обязательном условии сохранения верности первоначальным показаниям. Если же одна из сторон в ходе пытки меняла показания, то состав новых показаний проверялся пыткой также трижды. В итоге, количество пыток было неограниченное, но редко кто выдерживал более 4–5 розысков с пыткой в застенке.

Документы отражают просто уникальные случаи «очистительной» пытки. Так, в петровское время — в 1718 году — в застенке пытали подьячего Григория Семенова, который обвинялся в убийстве человека, но упорно отказывался признать вину. За два месяца он трижды был бит кнутом, причем поражает количество ударов (в других делах такого не встречается): 28 января — 55, 12 февраля — 60 (!) и 1 марта — 50 ударов, и к тому же еще он был «жжен огнем». В итоге, 16 марта был вынесен оправдательный приговор: «Подьячего Григория Семенова освободить на добрую росписку для того, что он в переменных речах с трех пыток и с огня в убийстве Федора Протопопова с себя сговорил» (то есть оправдался).

Правило трех пыток как меры достоверности действовало часто, но не всегда. Так, целый год тянулось следствие по делу двух торговок: Татьяны Николаевой и Акулины Ивановой. Первая донесла на вторую в произведении «непристойных слов» об императрице. Протокол 25 июля 1732 года фиксирует: «Жонка Татьяна с помянутой Акулиной в очных ставках и с трех розысков показала, что подлинно она, Татьяна, показанные ею непристойные слова от помянутой Акулины слышала, а оная Акулина с тою Татьяной в очных ставках и с трех розысков в показанных от оной Татьяны непристойных словах не винилась». Женщин было приказано пытать дальше. Такое упорство следствия по пустячному делу для того времени делу двух болтливых торговок было, вероятно, связано с особым интересом, который проявила к этому делу «сама» — Анна Ивановна — желавшая узнать, откуда идут компрометирующие ее слухи. И хотя было ясно, что они шли оттуда, откуда чаще всего и идут слухи, — с базара, но пытки продолжались: Татьяна была пытана пять, а Акулина — четыре раза, но обе, тем не менее, стояли на своих показаниях. В августе 1732 года дело было решено прекратить. Татьяна была наказана кнутом и сослана в Сибирь, судьба Акулины не была решена вплоть до 5 марта 1736 года, когда о ней, больной калеке, прошедшей четыре пытки, позаботился сам Бог.

Следует удивляться мужеству женщин, вынесших такое количество пыток, нужно было иметь могучее здоровье и несокрушимый дух, чтобы выдержать хотя бы одну пытку в застенке и даже так называемый «роспрос у дыбы по подъему».

Примечательно, что после каждого допроса под протоколом должны были расписаться не только следователи, но и сам подследственный, только что снятый с дыбы. Если он был не в состоянии это сделать, факт неподписания также фиксировался в протоколе (что было в деле Артемия Волынского, которому на дыбе сломали правую руку). Удивительно то, что в показаниях пытуемого могло не быть ни одного слова правды, но подпись должна была стоять подлинная. Совершенно так же было и в застенках НКВД — МГБ. Казалось бы, ничего нет проще — расписаться за подследственного или вообще отменить эту процедуру. Но людей пытками вынуждали удостоверить своим автографом чудовищную ложь на себя. И получалось так, что человека пытали не для того, чтобы узнать компрометирующие факты, а чтобы под придуманной следствием версией он расписался — нужна была подпись под признанием, а не само признание.

Пытка была апогеем следствия. С ее помощью не только уточнялись первоначальные показания и добывались новые. С помощью пытки следователи стремились «вытянуть» всю цепочку преступной информации, чтобы дойти, так сказать, до «автора анекдота». «И ежели, — читаем мы в протоколе допросов только что упомянутой выше Акулины Ивановой, — помянутая вдова Акулина покажет, что она те непристойные слова говорила слыша от других кого, то и тех велеть сыскать же в самой скорости и роспрашивать и давать с тою женкою Акулиною очные ставки и буде… учнут запиратца, то, как оной жонкою Акулиною, так и теми людьми… велеть розыскать в немедленном времени».

Следователи были убеждены, что за случайно вырвавшееся фразой кроется преступное намерение человека или группы людей, что «спроста» такие слова не говорят.

Идея заговора, «скопа» постоянно висела практически над каждым делом, которое велось в Тайной канцелярии, и для следователей было большой удачей обнаружить заговор или попытаться «организовать» его с помощью добытых под пыткой показаний. И здесь была даже не столько корыстная мечта отличиться, сколько распространенное представление о том, что государственное преступление не может быть без сообщников или людей, знающих о готовящемся преступлении. Обязанностью следователей было как раз выявить весь круг преступников, связанных с истязуемым.

В 1734 году в императорском указе Ушакову, расследовавшему дело смоленского губернатора князя А. А. Черкасского, говорилось: «Оное дело подробно изследовать, которым надлежит, несмотря и не щадя никого, розыскивать, дабы всех причастников того злоумышления и изменческого дела сыскать и до самого кореня достигнуть». В этом указе, как и в самом деле Черкасского, который, как потом выяснилось «вымышлял сам собою один», отчетливо видно желание властей раздуть заговор, связать воедино людей в преступном сообществе злоумышленников и изменников. По тому же сценарию развивалось в 1739–1740 гг. расследование «заговоров» Долгоруких и Артемия Волынского.

Презумпции невиновности, естественно, не существовало. В конечном счете человек говорил то, что от него требовали следователи, и только немыслимое мужество — выдержать три страшные пытки и не сойти с первоначальных показаний — могло спасти человека. Но это было крайне редко.

(Е. Анисимов. «Должен, где надлежит, донести», или в гостях у Андрея Ивановича // Звезда. — 1992. — № 5–6.)

ЧЕРНАЯ СОТНЯ

В исследовании Рэма Петрова и Андрея Черного хронология взаимодействия черносотенцев и тайной полиции такова.

Весной 1917 года бывший министр юстиции царской России И. Г. Щегловитов, приглашенный в Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства по расследованию деятельности царской администрации (не путать с ВЧК), так объяснил причину появления черносотенных организаций в России: «…Они могут служить опорой».

Опорой кому или чему?

И почему именно они?

С классовых позиций ответить на этот вопрос трудно — черная сотня вербовала своих сторонников в самых различных слоях российского общества — от рабочих до аристократии. Объединяла черносотенцев общая программа: великодержавный шовинизм, поддержка жесткого автократического порядка (неограниченного самодержавия) и яростная, по принципу «цель оправдывает средства», борьба с любыми формами демократического движения в России.

Крестным отцом российского черносотенства можно с уверенностью считать шефа службы политического сыска, директора Департамента полиции, министра внутренних дел России В. К. Плеве. Именно он в начале века приступил к созданию организационных структур черной сотни, подбирая для них кадры, которые впоследствии граф С. Ю. Витте возмущенно называл «подонками общества».

В октябре 1905 года детище главы тайной полиции обретает официальный статус — организован «Союз русского народа». СРН — наиболее могущественная организация, которая в дальнейшем, благодаря поддержке властей, поглотила все мелкие разновидности черносотенных союзов.

В 1908 году из СРН выделился «Союз Михаила Архангела», принципы и нравы которого практически неотличимы от царивших в СРН.

СРН создает на территории страны более девятисот своих отделений. Управляется он Главным Советом, председателем которого стал Александр Дубровин — человек, отныне считавший себя наиглавнейшим представителем интересов русского патриотического движения.

Первый пункт устава СРН так определял основную задачу Союза: «Союз русского народа постановляет себе неуклонною целью развитие национального русского самосознания и прочное объединение русских людей всех сословий и состояний, для общей работы на пользу дорогого нашего Отечества — России единой и неделимой».

К 1905 году кризис имперского самодержавия становится очевиден, в обществе нарастает социальное напряжение. Однако необходимость демократических реформ отрицается черносотенцами. Их точка зрения видна из комментариев к разделам уголовной хроники, публикуемых органом СРН — газетой «Русское Знамя»: «Итого, во славу грабительского кадетского, социал-демократического, социал-революционного и анархистского движения, называемого на еврейском жаргоне «освободительным», за один день убито 2, ранено 7, всего 9 человек».

По принципу «кто не с нами, тот против нас» в одну кучу валятся все оппоненты — и умеренные либералы, и террористические организации эсеров, хотя в сводке идет речь об обычной уголовщине, лишенной политической окраски.

К моменту выхода такого рода воззваний демократическая общественность уже сполна смогла оценить «миролюбие» черной сотни. Проба сил созданных Департаментом полиции формирований впервые состоялась в 1902 году в Саратове. От саратовской охранки Плеве получил сведения следующего содержания: объединенный комитет эсеров и социал-демократов готовит в городе мирную первомайскую демонстрацию. Принимать участие в ней будет в основном интеллигенция, так что оказать серьезного сопротивления демонстранты, видимо, не смогут. По замыслу полиции, на пути демонстрантов должна была появиться другая демонстрация, состоящая из «русских патриотов». Согласно сценарию, «народ» из этой толпы, оскорбленный в своих лучших чувствах к царю и устоям, должен был потребовать у «оскорбителей святыни» немедленного прекращения демонстрации. В случае невыполнения «требований патриотов» последние силой попытаются прекратить демонстрацию, а полиция затем арестует демократов как зачинщиков драки.

Однако механизм использования сформированного охранкой сброда всех неожиданностей предусмотреть не смог. Набранные впопыхах лабазники, дворники, извозчики, не особо склонные к подчинению полиции и не знавшйе иных, кроме мордобоя, способов воздействия не стали утруждать себя словесными проявлениями верноподданнических чувств, а попросту налетели на демонстрантов с кольями и камнями. Началась свалка.

Впоследствии состоялся суд над несколькими участниками демонстрации из демократического лагеря, а побоище было представлено как сопротивление властям при исполнении служебного долга. Суд, однако, закончился с непредвиденным для полиции результатом — вины в действиях подсудимых усмотрено не было. Дело в том, что к тому времени Плеве еще не включил в структуру созданных им отношений между полицией и черной сотней Министерство юстиции. Впрочем, эту оплошность Плеве быстро исправил — он стал лично следить за подбором судей и прокуроров, занятых в подобных процессах.

Более тщательно был организован кишиневский погром 1903 года. Здесь черносотенцы работали уже с начала и до конца под непосредственным контролем и охраной полиции. И все же, если в саратовском погроме Плеве недоучел принципиальность суда, то в кишиневском — возможности независимой адвокатуры. Сразу же после погрома в Кишинев прибыл присяжный поверенный Н. Д. Соколов, взявший на себя защиту интересов пострадавших. Он провел самостоятельное расследование, опросил десятки свидетелей и собранный 'материал обнародовал в суде. Вывод Соколова: прямой виновник десятков убийств и сотен грабежей — министр внутренних дел России.

Материалы расследования были вскоре опубликованы в США и Европе. После этого случая черносотенцы получают дополнительную работу: «зарвавшиеся» адвокаты подвергались шантажу и избиениям, а их дома — погромам. В худшем случае адвокатов попросту убивали.

Иногда давала сбой и сама система взаимодействия черносотенцев и полиции. В ходе гомельского погрома в 1903 году полицмейстер Раевский оказался единственным стражем общественного порядка, пытавшимся прекратить погром, о чем он красочно рассказал в суде.

Созданный в 1905 году «Союз русского народа» воспринял заложенные Плеве погромные традиции. Объектом избиений по-прежнему являлись инородцы и демократическая интеллигенция. В 1905 году из типографии петербургского градоначальства вышла, например, прокламация «Союза русского народа» следующего содержания:

«Крестьяне, мещане и люди рабочие! Послушайте, что умышляет господчина. В городских думах и земствах сидят господа, а в больших городах адвокаты, профессора, студенты, учителя, погорелые помещики, одворянившиеся купцы и прочие господа, называющие себя интеллигенцией…

Не признавайте ее властью и правительством, разнесите в клочья, помните, что в государстве вы сила, вас сто миллионов, а интеллигенции и пяти не будет. Довольно терпеть эту интеллигентную шваль. Соединимся в кружки, составим списки всех крамольников и бунтовщиков в городах и селах и будем бить их, кому как и чем удобнее, ночью, из-за угла, через окна».

«Как только явятся к вам эти христопродавцы, истерзайте вы их и избейте», — взывала листовка черносотенцев, отпечатанная на этот раз непосредственно в Департаменте полиции.

Христопродавцами были все, кто в любой форме высказывал «крамолу».

Практиковался и индивидуальный террор. В 1906 году были совершены два убийства депутатов Государственной думы — члены партии трудовиков Караваева и представителя кадетской партии профессора Герценштейна. В ходе независимого депутатского расследования выяснилось, что на организацию первого убийства председатель СНР Дубровин получил крупную сумму из казенных средств, нашел исполнителей, а начальник отдела екатеринославской охранки подробно проинструктировал убийц и лично прикрывал их во время «операции».

Что же касается убийства М. Я. Герценштейна, то в ЦГАОР СССР в личном фонде А. И. Дубровина до сих пор хранится документ следующего содержания: «13 июня 1906 года днем на квартире Дубровина происходило тайное заседание, на котором присутствовали: Аполлон Майков (к поэзии никакого отношения не имел. — Авт.), Виктор Соколов, Николай Юскевич-Красковский, Александр Половнев. На этом совещании было решено убить Герценштейна, мысль эту подал Юскевич-Красковский, начальник боевой дружины Союза (PH. — Авт.), а одобрил эту мысль сам Дубровин, прочие же члены единогласно согласились.

Тут же, на этом совещании, Половнев принял на себя исполнить это дело, сотрудников же ему указал Юскевич…»

Патронируемый Департаментом полиции, пользующийся поддержкой самых реакционных кругов царского правительства, «Союз русского народа» с 1905 года и до Февральской революции находился в условиях наибольшего благоприятствования. В архивах Министерства юстиции России сохранились любопытные материалы — ежегодные журналы, где тщательно фиксировались все издания, когда-либо привлекавшиеся к дознанию за опубликование противоправительственных статей. С 1905 года и по февраль 1917-го, то есть вплоть до роспуска СРН, в них ни разу не упоминались издания черносотенцев.

СРН свободно устраивал лекции, молебны и манифестации, оканчивающиеся, как правило, призывами к погромам и убийствам, причем помещения для его съездов и собраний, площади для митингов находились всегда: власти отказывали обществам инвалидов, ученых, врачей, но «Союзу русского народа» — никогда.

Все участники киевского погрома 1905 года были помилованы царским указом. (Примечательный штрих: по какой-то канцелярской ошибке в список помилованных не была внесена фамилия одного из погромщиков — некоего Андрея Щеголенко. Ради него было составлено дополнительное ходатайство, в котором есть такие строчки: «Андрей Щеголенко — человек, безусловно, честный, судившийся только по делу о еврейском погроме в г. Киеве»),

Задача черносотенцев состояла не только в организации репрессивных акций. Пункт пятый Устава СРН гласил, что «о всех случаях притеснения союзников, кем бы то ни было, а также об оскорблениях Веры Православной, Царя Самодержавного, или Русской Народности, а равно о грозящей им опасности, следует сообщать Совету».

Доносительство в среде черной сотни считалось безусловной гражданской добродетелью. Доносить, как следует из Устава, можно было на кого угодно, и нередко бдительные «патриоты» сообщали о том, что даже П. А. Столыпин был замечен в порочащих связях.

Вот некоторые образцы стилистики и интеллектуального уровня доносчиков. Сообщение из Тулы: «Возле врача Гиндина группируются революционеры, власти, дворяне, политики и прочая революционная сволочь…» (очень трогает зачисление в разряд «революционной сволочи» дворян и властей).

Вот донос в жанре абсурда: «Считаю нужным сообщить, что я узнал из достоверных источников, что наш Сахалинский граф С. Ю. Витте страдает прогрессивным параличом мозга. Думаю, что мое сообщение Вам нелишне».

Естественно, погромная деятельность лидерами СРН отрицалась. Погромы представлялись как святая месть русского народа за происки инородцев, а ответственность за убийства возлагалась на сионистские или крайне левые группировки, причем прекрасную услугу черносотенной пропаганде оказывали террористические акты и «экспроприации», организуемые эсерами и большевиками.

Официальная же идейная платформа черносотенцев находила отражение на страницах их газет, в первую очередь все того же «Русского Знамени», редактором которого был сам А. И. Дубровин.

Истоком всех российских бед, по мнению СРН, была деятельность Петра Первого, завезенная им иностранная зараза: «Через прорубленное окно в Европу повеял с Запада сквозной ветер старейшего европейского отрицания, язычества и рассудочности… Нет или не должно быть народности, единокровцев и единоверцев, своеплеменности… — а есть космополитизм (безнародность), и миллионы листков и тысячеустная пропаганда европействующих и еврействующих темнят и туманят русское народное сознание…

Кругом ныне не все в твоем доме стали тебе братьями, сыновьями, отцами и дедами: тебя надувает иновер, давит инородец, обижает иностранец. Настало время защищаться у себя дома. Настало время отличать своих от чужих у себя же дома…» Иначе говоря — покончить с «паутиной, в которой задыхаются, выбиваясь из сил, монархи и народы, империи, республики — жизненные соки коих высасывают безжалостные и жадные пауки: жидомасоны».

Тревогу черносотенцев вызывало развитие промышленности и торговли, становление широких рыночных отношений: ежедневник «За Царя и Родину» ярко рисует, что можно ожидать от лжерусской «буржуазии»: «Буржуазия, которой у нас прежде не замечалось, теперь народилась и угрожает государственной власти, трудовому мелкому, честному мещанскому сословию и крестьянству.

Конечно, этим пользуются масоны и евреи, дабы канализировать для своих целей русскую буржуазию — буржуазию самую, быть может, наглую и низкую из всех буржуазий…

Наша доморощенная буржуазия… не национальна, и родилась-то она у нас с испорченной сердцевиною. Русская буржуазия, не имея свежести самобытной, заразилась гнилью Запада…

Наша буржуазия всегда останется такою же чуждою народу, какою является она и в настоящее время» («Русское Знамя», 1907 г.).

Суть политических деклараций черносотенцев лучше всего выражена в секретном письме на имя Николая II от председателя одесского отделения СРН: «…Светлое будущее России не в грязи европейского парламентаризма, а в русском самодержавии, опирающемся на народные массы и на совет выборных деловых людей, а не интриганов.

Одновременно с закрытием союзов, роспуском Думы и обузданием печати необходимо приступить к исправлению новых основных законов», дабы Россия сбросила бы «величайшего хама в образе Государственной Думы и левой печати».

Характер политической аргументации черносотенцев, так же как и их историко-теоретических изысканий, вполне соответствовал общему культурному уровню представителей СРН. Это, естественно, определяло и нравы, царившие в «Союзе русского народа».

Вот свидетельство чем-то обиженного члена Совета армавирского отдела: «А собрания этого отдела, на что они были похожи? Начинались чин-чином, с молитвы; председатель садился за стол, покрытый зеленым сукном. Потом страсти разгорались, стояла трехэтажная русская брань, и нередко заседания кончались свалкой».

Товарищ председателя кишиневского отдела СРН Ф. Воловей одно время метил на место председателя П. Крушевана и так позднее характеризовал предвыборные события: «Собрал я в середине апреля общее собрание, а в эту же ночь ворвались ко мне два крушеванских молодца и один… приставив револьвер к лицу, зарычал — «откажись от председательства — или убью».

Интеллект был не в чести у «патриотов», и это неудивительно — главная ставка всегда делалась на примитивное разжигание межнациональной розни.

СРН был активен только в районах с многонациональным составом населения. В губерниях Центрального Черноземья лишь менее одной десятой процента населения входили в структуры СРН — там не было инородцев и, следовательно, объекта для травли. Нечего было делать черносотенцам в Финляндии, Средней Азии, Прибалтике и Закавказье — там шовинистическая великорусская пропаганда была заведомо обречена на неуспех. Наиболее активно действовал СРН в регионах со смешанным населением — на Украине, в Белоруссии, а в 15 губерниях «черты еврейской оседлости» было сосредоточено более половины всех членов СРН.

Тут ходили речения такого типа:…Русский народ, развесив уши, слушает еврейских ораторов и раскрывает им широко свои объятия. Русская интеллигенция, ставящая себя руководителем народа русского, в особенности молодежь учащаяся, которая не имеет ничего общего с горьким фабричным тружеником и деревенским пахарем, но подпавшая под еврейское воздействие, вовлекли и молодежь из народа в среду смутьян-анархистов…»

Февральская революция поставила точку в истории «Союза русского народа». Роспуск СРН прошел безболезненно — попросту было прекращено «спонсорство» Министерства внутренних дел и оказались смещенными с должностей его покровители. Осколки СРН в виде групп фанатиков и уголовных банд к серьезной политике отношения уже не имели.

(Петров Р. Черный А. Черная сотня //Огонек. — 1990. — № 20.)

СОВЕТСКАЯ РОССИЯ

ОТ ОХРАНЫ СМОЛЬНОГО — К ОХРАНЕ КРЕМЛЯ

После переезда Советского правительства в марте 1918 года в Москву комендантом Кремля стал Павел Мальков. На этом посту П. Д. Мальков оставался до лета 1920 года.

Свои воспоминания Павел Дмитриевич писал вместе с Андреем Свердловым — сыном Якова Свердлова. Это мемуары коменданта, который два года руководил кремлевским бытом и организовывал охрану советского правительства.

«После Петрограда Москва показалась мне какой-то уж очень провинциальной, запущенной. Узкие, кривые, покрытые щербатым булыжником улицы невыгодно отличались от просторных, прямых, как стрела, проспектов Питера, одетых в брусчатку и торейц. Дома были облезлые, обшарпанные.

Узкая Тверская от дома генерал-губернатора, занятого теперь Моссоветом, круто сбегала вниз и устремлялась мимо «Националя», Охотного ряда, Лоскутной гостиницы прямо к перегородившей въезд на Красную площадь Иверской часовне. По обеим сторонам часовни, под сводчатыми арками, оставались лишь небольшие проходы, в каждом из которых с трудом могли разминуться две подводы.

Возле Иверской постоянно толпились нищие, спекулянты, жулики, стоял неумолчный гул голосов, в воздухе висела густая брань. Здесь, еще на Сухаревке, где вокруг высоченной Сухаревой башни шумел, разливаясь по Садовой, Стретенке, 1-й Мещанской, огромный рынок, было, пожалуй, наиболее людно. Большинство же улиц выглядели по сравнению с Петроградом чуть ли не пустынными. Прохожих было мало, уныло тащились извозчичьи санки да одинокие подводы. Изредка, веерами разбрасывая далеко в стороны талый снег и уличную грязь, проносился высокий мощный «Паккард» с желтыми колесами, из Авто-Боевого отряда при ВЦИК, массивный, кургузый «Ройс» или «Делане-Бельвиль» с круглым, как цилиндр, из гаража Совнаркома, а то «Нэпир» или «Лянча» какого-либо наркомата или Моссовета. В Москве тогда, в 1918 году, насчитывалось от силы три-четыре сотни автомашин.

Основным средством передвижения были трамваи, да и те ходили редко, без всякого графика, а порою сутками не выходили из депо — не хватало электроэнергии. Были еще извозчики: зимой небольшие санки, на два седока, летом пролетка. Многие ответственные работники — члены коллегий наркоматов, даже кое-кто из заместителей наркомов — за отсутствием автомашин ездили в экипажах, закрепленных за правительственными учреждениями наряду с автомобилями.

Магазины и лавки почти сплошь были закрыты. На дверях висели успевшие заржаветь замки. В тех же из них, что оставались открытыми, отпускали пшено по карточкам да по куску мыла на человека в месяц. Зато вовсю преуспевали спекулянты. Из-под полы торговали чем угодно, в любых количествах, начиная от полфунта сахара или масла до кокаина, от драных солдатских штанов до рулонов превосходного сукна или бархата.

Давно не работали фешенебельные московские рестораны, закрылись роскошные трактиры, в общественных столовых выдавали жидкий суп да пшеничную кашу (тоже по карточкам). Но процветали различные ночные кабаре и притоны. В Охотном ряду, например, невдалеке от «Националя», гудело по ночам пьяным гомоном полулегальное кабаре, которое так и называлось: «Подполье» Сюда стекались дворянчики и купцы, не успевшие удрать из Советской России, декадентствующие поэты, иностранные дипломаты и кокотки, спекулянты и бандиты. Здесь платили бешеные деньги за бутылку шампанского, за порцию зернистой икры. Тут было все, чего душа пожелает. Вино лилось рекой, истерически взвизгивали проститутки, на небольшой эстраде кривлялся и грассировал какой-то томный, густо напудренный тип, гнусаво напевавший шансонетки. В этих заведениях в последних судорогах корчились обломки старой, приконченной Октябрем Москвы.

Новая, голодная и оборванная, суровая, энергичная Москва была на Пресне и в Симоновке, на фабриках Прохорова и Цинделя, на заводах Михельсона и Гужонга. Там, в рабочих районах, на заводах и фабриках, был полновластный хозяин столицы и всей России — русский рабочий класс.

Такой была Москва в конце марта 1918 года.

Впрочем, узнал я Москву не сразу. Новая столица Советской России раскрылась передо мной постепенно. Шаг за шагом я узнавал не только ее фасад, но и изнанку. В день же приезда навалилось столько неотложных хлопот, что и вздохнуть как следует было некогда, не то что смотреть или изучать.

Прибыли мы на Николаевский вокзал часов около одиннадцати утра 20 или 21 марта 1918 года. Ехал я поездом, в котором переезжал из Петрограда в Москву народный комиссариат иностранных дел. В этом же поезде разместился отряд латышских стрелков в двести человек — последние их тех, что охраняли Смольный и ныне перебазировались в Кремль. Надо было организовать их выгрузку, выгрузить оружие, снаряжение.

Была и еще забота. Поскольку в Москве с автомобилями было плохо, переезжавшие из Петрограда учреждения везли с собой закрепленные за, ними машины. Погрузил и я на специально прицепленную к нашему составу платформу автомобиль, который обслуживал комендатуру Смольного. Теперь надо было его снять с платформы и поставить на колеса.

Машина была снята с платформы и, урча мотором, стояла возле вокзала. Можно было трогаться. Так нет! Откуда ни возьмись бежит секретарша Наркомата иностранных дел и слезно молит взять какой-то ящик с ценностями, принадлежащими наркомату. Пришлось нам с шофером отправиться за грузом.

Ящик оказался солидным. Он был лишь слегка прикрыт крышкой, и мы разглядели золотые кубки, позолоченные ложки, ножи и еще что-то в том же роде. Секретарша объявила, что это банкетные сервизы Наркомата иностранных дел. Когда разгружали эшелон, про этот ящик попросту забыли.

Мы благополучно доставили ценности в Кремль и оставили их во дворе здания бывших Судебных установлений. Там злополучный ящик и стоял недели две-три, никто за ним так и не пришел. Тогда я сдал ценности в Оружейную палату.

Добирались мы с вокзала до Кремля не без труда — ведь ни шофер, приехавший со мной из Петрограда, ни я дороги не знали. Но вот, наконец, и Манеж, вот и Кутафья башня. На часах — латышские стрелки, наши, смольнинские. Дома!

Через Троицкие ворота едем по Троицкому мосту вверх. Проникнуть в Кремль тогда можно было только через Троицкие ворота, все остальные — Никольские, Спасские, Тайницкие, Боровицкие — наглухо были закрыты. Лишь месяца три-четыре спустя мы открыли для проезда машин и экипажей Спасские ворота, оставив Троицкие только для пешеходов. Боровицкие же и Никольские долго еще оставались закрытыми, а Тайницкие не открываются и поныне.

Поскольку все основные указания по охране Смольного да и по организации переезда из Питера в Москву я получал от Президиума ВЦИК, и теперь первым делом я отправился во ВЦИК, к Якову Михайловичу Свердлову. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет разместился, как и Совет Народных Комиссаров, в бывшем здании Судебных установлений. Совнарком — на третьем этаже, в угловых помещениях против Царь-пушки, а ВЦИК — в самом центре здания, на втором этаже.

Аппараты ВЦИК и Совнаркома были столь невелики, что не занимали и половины комнат огромного здания Судебных установлений. Значительная часть помещения длительное время пустовала.

Яков Михайлович работал в просторной комнате, направо от входа по коридору. Отдельного кабинета первые дни у него не было. В одной комнате с ним работала Глафира Ивановна Теодорович, заведовавшая Агитотделом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, кандидат в члены Президиума ВЦИК. Тут же помещался и помощник Якова Михайловича — Графов, приехавший с ним из Смольного. В кабинете — напрот тив, через коридор, разместился Варлам Александрович Аванесов, секретарь ВЦИК.

Яков Михайлович говорил:

— Распределением квартир в Кремле тоже вы будете заниматься. Подумайте об оборудовании квартир: мебель, посуда, постельное белье. Ведь у большинства товарищей ничего нет, даже пары простыней, чашек, тарелок. А жить люди должны по-человечески. И столовую в Кремле надо поскорее наладить, небольшую, для наиболее загруженных и нуждающихся в усиленном питании товарищей — наркомов, их заместителей, членов коллегий. Есть у меня на примете отличный товарищ — Надежда Николаевна Воронцова. Хорошая из нее получится заведующая. Вот ей и поручите это дело.

Да, когда будете оборудовать квартиры — а мы в ближайшее время ряд товарищей из «Националя», «Метрополя» переселим в Кремль — на дворцовое имущество особо не рассчитывайте, лучше берите из гостиниц, из того же «Националя». Дворцы надо сохранить в неприкосновенности, со временем мы там музеи организуем и откроем самый широкий доступ народу. Вообще, дворцы будут не в вашей власти. Ими распоряжается Управление дворцового имущества, товарищ Малиновский, человек знающий, грамотный.

Ну вот, пожалуй, для начала и все. Кстати, вы-то сами где поселились? Пока нигде? Так я и думал! Что? Собираетесь поставить себе койку в комендатуре? Нет, батенька! Мы поселяем здесь всерьез и надолго. Извольте кончать с походным образом жизни. Занимайте квартиру и располагайтесь основательно.

С первого же дня дела комендатуры лавиной обрушились на меня. Надо было и посты установить, и проверять, и пропускную систему налаживать, и быт кремлевской охраны организовать, и квартиры для переселения в Кремль товарищей готовить — всего не перечтешь. И так же, как в Петербурге, — оперативные задания одно за другим, то от Дзержинского, то от Аванесова, а то и прямо от Якова Михайловича или даже от самого Владимира Ильича.

Я с трудом вырывал время, чтобы тщательно изучить Кремль, ознакомиться с его населением, без чего нельзя установить твердый порядок.

Уже внешний осмотр Кремля показывал, что работы здесь — непочатый край. Кремль к моменту переезда советского правительства из Петрограда в Москву был основательно запущен. Часть зданий значительно пострадала еще в дни Октябрьских боев и никем не восстанавливалась. Во дворе Арсенала уродливо громоздились груды битого кирпича, стекла, всякой дряни. Верхний этаж огромных казарм, тянувшихся чуть ли не от Троицких ворот почти до самого подъезда Совнаркома, начисто выгорел, и его окна зияли мрачными черными провалами.

На улицах была несусветная грязь. Весна стояла в 1918 году ранняя, дружная. Уже в конце марта было по-апрельски тепло, и по улицам Кремля разливались настоящие озера талой воды, побуревшей от грязи и мусора. На обширном плацу, раскинувшемся между колокольней Ивана Великого и Спасскими воротами, образовалось такое болото, что не проберешься ни пешком, ни вплавь.

Общее впечатление запущенности и неприбранности усиливало бесконечное количество икон. Грязные, почерневшие, почти сплошь с выбитыми стеклами и давно угасшими лампадами, они торчали не только в стенах Чудова, Архангельского и других монастырей, но везде: в Троицкой башне, у самого входа в Кремль, над массивными воротами, наглухо закрывшими проезды, в Спасской, Никольской, Боровицкой башнях.

Уборка, конечно, была делом серьезным: Кремль должен был выглядеть как следует; однако главной моей заботой была все же не уборка, а организация охраны Кремля. Дело здесь было еще сложнее, чем в Смольном.

Как и в Смольном, пропуска в Кремль существовали постоянные и разовые. Постоянные выдавались по заявкам учреждений на месяц, разовые — на одно посещение. Выдача производилась в небольшой деревянной будке, прилепившейся к стене Кутафьей башни, у входа в Троицкие ворота. Правом заказа разовых пропусков пользовались большинство сотрудников ВЦИК, Совнаркома и почти все жители Кремля. При таком порядке в Кремль мог проникнуть кто угодно.

Я начал с того, что договорился с Аванесовым и Бонч-Бруевичем, чтобы круг сотрудников правительственного аппарата, имеющих право заказывать разовые пропуска, был резко ограничен. Так, во всем Управлении делами Совнаркома мог отныне заказывать пропуск непосредственно в Троицкой будке только сам Бонч-Бруевич. Все остальные сотрудники Управления делами должны были обращаться в комендатуру, ко мне, а я уже давал распоряжение о выдаче разовых пропусков. Одна эта мера сразу резко снизила количество заявок на разовые пропуска. Затем пересмотрел я также и порядок заказа пропусков жителями Кремля, значительно сократив круг лиц, которым предоставлялось это право.

С пропусками дело понемногу налаживалось. Однако весь пропускной режим был бы ни к чему, если бы можно было проникнуть в Кремль, минуя охрану. Вновь и вновь обходил я Кремль, лазил по

Кремлевским стенам, присматриваясь и изучая, как лучше расставить посты, чтобы исключить такую возможность. Оказалось, что если со стороны Красной площади, Москвы-реки и Александровского сада стены были достаточно высоки, то возле Спасской и Никольской башен они возвышались всего на несколько метров, и влезть там на стену не представляло большого труда, в особенности если бы со стены кто-нибудь помог. Насколько это практически было несложно, я убедился самым неожиданным образом.

Однажды под вечер, обходя кремлевскую стену невдалеке от Спасской башни, ближе к Москве-реке, я внезапно натолкнулся на группу кремлевских мальчишек лет десяти-двенадцати. Спокойно и деловито они спустили со стены толстую веревку и, сосредоточенно сопя, пытались втащить наверх здоровенного парня. Дело двигалось довольно успешно, и парень болтался уже метрах в двух-трех над землей, еще минута, и он будет на стене. Завидев меня, ребята кинулись врассыпную, бросив впопыхах веревку. Парень рухнул вниз. Быстро вскочив на ноги, он грязно выругался, погрозил мне кулаком и пустился наутек. Догнать его не было никакой возможности. Однако выяснить, кто это пытался прорваться в Кремль, зачем, следовало.

На другое утро я вызвал в комендатуру «нарушителей» пропускного режима, принялся их расспрашивать со всей строгостью. Только зря! Ничего толком сказать они не могли. Для мальчишек это была просто игра. Парня они встретили днем в Александровском саду. Когда он, быстро завоевав их расположение, заявил, что им «слабо» втащить его в Кремль на веревке, мальчишки готовы были расшибиться в лепешку, чтобы доказать, что «не слабо». Интерес к занятному приключению только увеличился, когда парень потребовал, чтобы они побожились, что ничего не скажут взрослым, так как иначе помешают. Что за парень, кто он таков, никто из ребят, конечно, не знал.

Если подобную штуку могли устроить мальчишки, то нечего и говорить, насколько проще это было взрослым. Среди многочисленного и разношерстного населения Кремля 1918 года вполне могли оказаться охотники помочь кому-либо нелегально пробраться в Кремль. Чтобы предотвратить подобные случаи, пришлось усилить подвижные посты по всей Кремлевской стене, а вблизи Спасских и Никольских ворот установить на стене постоянных часовых.

(П. Мальков. Записки коменданта Московского Кремля. — М., 1959.)

МОНАХОВ ПРИ ВЫЕЗДЕ ОБЫСКИВАТЬ

Немало хлопот доставляло мне первое время кремлевское население. Кого только тут не было весной 1918 года! В Кремле жили и бывшие служители кремлевских зданий со своими семьями-полотеры, повара, кучера, судомойки и т. д. — служащие некогда помещавшихся в Кремле учреждений. Все они, за исключением стариков швейцаров, давно в Кремле не работали.

Целый квартал, тянувшийся от Спасских ворот до площади перед колокольней Ивана Великого и от плаца до здания Судебных установлений, был застроен тесно лепившимися друг к другу двух-трех-этажными домами и домишками, заселенными до отказа. Полно было жильцов и в небольших зданиях, расположенных во дворе Кавалерского корпуса. Что это был за народ, пойди разбери, во всяком случае, их пребывание в Кремле необходимостью не вызывалось

Но больше всего хлопот и неприятностей доставляли мне монахи и монахини, так и сновавшие по Кремлю в сбоих черных рясах. Жили они в кельях Чудова и Вознесенского монастырей, приткнувшихся возле Спасских ворот.

Подчинялись монахи собственному уставу и своим властям. С нашими правилами и требованиями считались мало, свою неприязнь к советской власти выражали чуть не открыто. И я вынужден был снабжать ту, в подавляющем большинстве враждебную, братию постоянными и разовыми пропусками в Кремль. Вот тут и охраняй и обеспечивай Кремль от проникновения чуждых элементов!

От этих монахов мне просто житья не было, что ни день, то что-нибудь новое. Мало того, что они сами не внушали никакого доверия, что в гости к ним ходила самая подозрительная публика, они и того хуже удумали: организовали розничную торговлю пропусками в Кремль, поставив дело на широкую ногу.

Не знаю, насколько кремлевские монахи были благочестивы и как строго блюли монашеские обеты и церковный устав, но что большинство из них были отменными спекулянтами и пройдохами, это уж точно. Сам убедился! Взять хотя бы игуменью Вознесенского монастыря. Оказалось, что она торгует ценными бумагами на черной бирже, возле Ильинских ворот, у стены Китай-города. И на крупные суммы. Не сама, конечно, а через подставных лиц.

Затем еще эта история с продажей разовых пропусков в Кремль. Да ведь как торговали? Совершенно открыто, прямо возле Троицких ворот, по пять рублей за пропуск. Подходи и покупай, кто хочет.

Тут уж я не стерпел. Пошел к Якову Михайловичу и заявил, что пока монахов из Кремля не уберут, я ни за что поручиться не могу.

Яков Михайлович сразу согласился. Давно, говорит, пора очистить Кремль от этой публики. Только надо спросить Владимира Ильича, нельзя без его ведома ворошить этот муравейник.

Я — к Ильичу. Так и так, говорю, надо монахов выселить из Кремля. Яков Михайлович поддерживает.

— Ну, что же, — отвечает Ильич, — я не против. Давайте выселяйте. Только вежливо, без грубости!

Прямо от Ильича я пошел к настоятелю монастыря (мне с ним и до этого несколько раз приходилось беседовать). Есть, говорю, указание Ленина и Свердлова переселить всех из Кремля, так что собирайтесь.

Настоятель особо артачиться не стал, старик он был умный, понимал, что спорить бесполезно.

Предупредив настоятеля, дал команду вывозить монахов, а самого тревога разбирает: кто его знает, что у них там в соборах припрятано. Теперь наверняка ценности порастащат. Договорился я с Аванесовым, и у настоятеля затребовали описи церковного имущества, а ему передали, что ценности, являющиеся народным достоянием, вывозить категорически воспрещается. Выделили специальную комиссию для приема ценностей.

Описи монастырская канцелярия предоставила сразу, а передать имущество отказалась наотрез.

— Выедем, — заявили монахи, — тогда и принимайте, как вам заблагорассудится, а добровольного согласия на передачу ценностей не дадим. Уступаем насилию. Тащить же никто из святых отцов ничего не будет… Как бы ваши не стащили…

Ладно, думаю, не хотите передавать добром, не надо, а добропорядочность «святых отцов» мне доподлинно известна. На торговле пропусками проверил! Выставил я в Троицких воротах латышей и велел обыскивать выезжающих монахов подряд.

Монахи — на дыбы. Коли так, кричат, никуда не поедем!

Ничего, говорю, голубчики, поедете. Никто на ваше имущество не покушается, везите свои рясы и подрясники, а тащить народное добро не позволю!

Видят монахи, что меня не переспоришь. Начали было уступать, а тут — телефон. Бонч-Бруевич звонит:

— Безобразие! Немедленно прекратить обыск!..

— Нет, — говорю, — Владимир Дмитриевич, не прекращу, и вы не вмешивайтесь. Я подчиняюсь Владимиру Ильичу и Якову Михайловичу, а не вам, так что не приказывайте.

Отрезал и положил трубку. Однако минут через десять-пятнадцать снова звонок. Яков Михайлович:

— Что у вас там с Бонч-Бруевичем стряслось?

— Да ничего особенного. Просто я велел монахов при выезде обыскивать, чтобы они ценности не украли, а Бонч-Бруевич протестует. Вот и все.

— Утащить они, конечно, что-нибудь утащат, но и обыск устраивать не следует, тут вы не правы. Это не метод. Да и незачем давать повод монахам поднимать лишний шум, так что отпустите их на все четыре стороны. А если что особо ценное украдут, потом отберем. Никуда они не денутся.

Пришлось отпустить монахов восвояси. Только через день после их отъезда являются ко мне члены комиссии и выкладывают длиннющий список: полюбуйся, мол, чего не хватает А в списке и митра золотая с бриллиантами, патриаршая, изготовленная в древние времена, и пятнадцать золотых панагий (это были такие иконы, их на груди носили), и кресты золотые, большие и малые, и прочее и прочее. В описях значатся, а на месте нет — украли-таки «святые отцы»!

Надо искать, только как? Тут я вспомнил об одном монахе, вернее бывшем послушнике.

Этого монаха в Кремле все знали. И все звали просто Гришкой. Гришка и Гришка, ничего больше. Ни его родословной, ни даже фамилии толком никто не знал.

Парень Гришка был здоровенный, лет этак тридцати — тридцати двух, себе на уме. Я с ним познакомился вскоре после своего приезда в Кремль. Явился он ко мне в комендатуру и решительно заявил:

— Комендант, а комендант, приставь меня к какой должности?

Я рассмеялся.

— К какой же тебя «должности» приставить? У меня для монахов должностей нет

— К какой, это мне все едино. А из монахов я уйду, надоело. Ну их куда подальше. Да и не монах я вовсе, хотя и в рясе, так — послушник.

— Выходит, ты вроде холуя при монахах? — спрашиваю.

— Выходит, так.

Устроил я Гришку дворником, и стал он подметать кремлевские улицы. Из монастыря Гришка ушел, но приятели среди монахов у него остались. Уж не знаю почему, вероятно потому, что отнесся я к нему по-человечески, внимательно, а в монастыре его, как и других послушников, не очень баловали человеческим отношением, но Гришка ко мне искренне привязался и частенько заглядывал в комендатуру; привязанность эта не ослабевала даже тогда, когда я ругал его за какие-либо провинности. А это случалось. Начал, например, Гришка одно время погуливать, разных девиц в Кремль водить. Ну, я его и вызвал. Ты, говорю, что это тут развел? Мигом из Кремля вылетишь!

Он удивился:

— А что такого? Я теперь не монах, мне можно…

Изругал я его за это «можно» как полагается, такую острастку дал — лучше не надо. Ничего, не обиделся.

Всю подноготную монахов Гришка знал прекрасно. Вот с его-то помощью я и решил провести необходимую разведку, куда припрятали монахи украденные ценности.

Велел я разыскать Гришку и прислать ко мне. Он явился сразу, будто ждал приглашения.

Рассказал я Гришке, что мне от него надо, и дал три дня сроку.

— Н-да, дело хитрое, — полез он пятерней В затылок. — Однако попробуем.

Два дня Гришка пропадал, на третий явился. Физиономия опухла, под правым глазом здоровенный синяк, а вид довольный. Улыбается.

— Где это, — спрашиваю, — тебя так здорово разукрасили? — Это-то? Так нешто это здорово? Обойдется! Просто по основам веры немножко поспорили. Не без рукоприкладства, конечно.

Время Гришка провел недаром. Разыскал он старых приятелей, с одним выпил, с другим подискутировал, с кем просто так поговорил, но узнал многое. Основная часть монахов, выехавших из Кремля, обосновалась, оказывается, на Троицком подворье, чуть выше Трубной площади, прямо в резиденции патриарха Тихона.

— Есть там отец эконом, — закончил Гришка свое повествование, — жулик, прости господи, каких свет не видел. Он и помещение это готовил загодя. Чуял, что при новой власти в Кремле не удержаться. Не иначе как он ценности упер. Монахи, кои видели, говорят, что в его келье подпол сделан. Вот там небось все и схоронено.

Информация была ценная, и я отправился в ЧК, к Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Выслушав мой доклад, Феликс Эдмундович выделил мне в помощь двух чекистов, и прямо с Лубянки мы пошли на Троицкое подворье, благо по соседству.

Смотрим — настоящая крепость. Высокая каменная стена, ворота на замке. Вход через узенькую калитку, и та заперта. Еле достучались.

Впускать нас сначала не хотели, все допрашивали: кто, да что, да зачем. Только когда я пригрозил, что буду вынужден прибегнуть к оружию, впустили. Смотрим — обширный двор и вперед снуют монахи. На нас поглядывают с любопытством и с откровенной враждебностью. После долгих расспросов добрались мы, наконец, до кельи отца эконома. Увидав меня, тот так и расплылся, а глаза у самого злющие, настороженные. Не тратя попусту времени, я сразу приступил к делу. Нам, говорю, все известно. Выкладывай ценности, не то худо будет.

— Ценности?! — изумился эконом. — Какие ценности? В первый раз слышу.

Я и так и сяк, по-хорошему, и угрозами — никакого толку. Стоит на своем: знать не знаю, ведать не ведаю.

Пошел я тогда к самому Тихону. Нехорошо, говорю, получается. Поверили мы монахам на слово, а они все наиболее ценное прихватили. Ведь там и исторические ценности были, теперь же спустят их на толкучке, и поминай как звали.

Угрюмо глядя на меня из-под косматых, нависших бровей, Тихон усталым жестом прервал мои излияния:

— То — дело мирское. Прошу к отцу эконому, а я вам. не советчик…

Вижу, он тут ни причем, ничего не знает. Пришлось уходить несолоно хлебавши.

Вышел я из кельи патриарха в узкий коридор — навстречу шесть дюжих молодцов в сюртуках из личной охраны Тихона. Рожи у всех зверские, как на подбор, пришибут, и не пикнешь. А я, как назло, один, чекисты внизу остались, у эконома. Ну, думаю, дело дрянь. Виду, однако, не подаю. Иду на них напролом, как ни в чем не бывало. То ли мой решительный вид подействовал, то ли им не было приказано меня трогать, только они молча расступились, и я беспрепятственно спустился вниз. Вошел к эконому сам не свой, злость разобрала.

— Не отдашь, — говорю, — ценности добром, все в твоей келье вверх дном переверну, а докопаюсь, куда ты их спрятал.

Вижу, перетрусил эконом не на шутку, но молчит, только глазами по сторонам шныряет и все больше в один из углов посматривает. Глянул и я туда. Вроде ничего особенного: на стене рукомойник, под ним таз на табуретке, на полу коврик. Постой-ка, постой, зачем же он там лежит? Как будто ковру там не место, возле рукомойника. Отодвинул табуретку, отшвырнул коврик: так и есть. Под ковриком в полу щель, в половицу вделано железное кольцо. Дернул я за кольцо, и открылся вход в подвал.

— Ну, святой отец, что теперь скажешь?!

А тот ни жив не мертв. Подтолкнул его один их чекистов к зияющему ходу, вынул из кармана электрический фонарь, и мы втроем спустились в глубокий сырой подвал, оставив чекиста сторожить наверху, чтобы кто не захлопнул крышку.

Посветил товарищ мой фонариком — сундук. В нем и митра, и панагии, и другие ценности, да еще деньгами и ценными бумагами около миллиона.

Собрав все в оказавшийся здесь же мешок, мы поднялись наверх, и, не мешкая, распростились с мрачным Троицким подворьем, прихватив с собой и отца эконома. Ценности я отнес в ЧК, а отцом экономом занялись чекисты, по назначению.

(П. Мальков. Записки коменданта Московского Кремля. — М., 1959.)

ТРИ ДВЕРИ В КАБИНЕТЕ ИЛЬИЧА

«В просторном, но отнюдь не громадном кабинете Ленина было три двери, — свидетельствовал комендант кремля П. Д. Мальков. — Одна, направо от письменного стола, выходила в коридор, связывавший кабинет и приемную председателя СНК с его квартирой. У этой двери стоял часовой. Никто, кроме самого Ильича, пользовавшегося обычно именно этой дверью, никогда через нее не ходил. Часовой возле этой двери имел строжайшую инструкцию: кроме Ленина, не пропускать ни одного человека, кто бы то ни был. Второй пост был установлен в конце коридора, возле квартиры Ильича. На эти посты я всегда ставил самых надежных людей, следил за этими постами особо тщательно, проверял их постоянно.

Вторая дверь, расположенная прямо напротив стола, вела в приемную, где работала Лидия Александровна Фотиева и другие секретари Совнаркома. Входили в приемную через дверь, находившуюся в том же коридоре, что и первая дверь — в кабинет Ильича. Возле этой двери поста не было. Все посетители, будь то Народный комиссар или рядовой рабочий, член Центрального Комитета партии или крестьянский ходок из-под Тулы, командарм или ученый, — попадали к Ильичу только через эту дверь, через приемную, только по вызову и в строго определенное время. Это было правилом, установленным почти для всех. Не распространялось это правило только на Якова Михайловича Свердлова и Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Яков Михайлович и Феликс Эдмундович обычно пользовались третьей, маленькой, дверью, находившейся позади письменного стола, за спиной у Ильича. Дверь эта вела в небольшую комнату, смежную с кабинетом Ленина, именовавшуюся аппаратной.

В аппаратной помещался так называемый Верхний кремлевский коммутатор, имевший всего несколько десятков абонентов. Аппараты. Верхнего коммутатора были установлены в кабинетах особо ответственных работников — наркомов, членов ЦК — и кое у кого на квартирах, а также в некоторых учреждениях: ВЧК, Реввоенсовете, комендатуре Кремля, гараже Авто-боевого отряда, обслуживающего Президиум ВЦИК. Вот, пожалуй, и все. Был в Кремле и другой коммутатор, именовавшийся Нижним, аппараты которого были установлены во всех кремлевских учреждениях и в большинстве квартир.

В аппаратной круглые сутки находились дежурные, и всякий, кто попытался бы проникнуть к Ильичу через аппаратную, никак не мог миновать дежурных, превосходно знавших свои обязанности.

К часовым, стоявшим на постах возле кабинета и квартиры, к дежурным в аппаратной Владимир Ильич всегда относился исключительно тепло и внимательно. Нередко он с ними задушевно беседовал, а, проходя мимо, обязательно приветливо здоровался. Так же относился Ильич ко всем сотрудникам Совнаркома и к часовым других постов, никогда не раздражаясь и не впадая в неоправданный гнев, если возникали какие-либо недоразумения. А они, бывало, возникали.

В 1918–1919 годах время от времени бывали перебои с подачей электроэнергии, и порою здания Кремля погружались в темноту. Только здания, так как улицы освещались тогда в Кремле не электричеством, а газовыми фонарями, которые специальный фонарщик каждый вечер зажигал, а по утрам гасил.

Однажды свет погас в тот момент, когда Владимир Ильич с Надеждой Константиновной возвращались откуда-то домой. Дошли они до своей квартиры, а часовой их в темноте не узнал и в квартиру не пустил. Как они не уговаривали — не пускает, и все. Хорошо, согласился позвонить начальнику караула.

Начальник караула доложил мне, и я поспешил к квартире Ильича, захватив с собой несколько толстых церковных свечей, которыми как-то «разжился» в одном из кремлевских монастырей. Прибежал. Владимир Ильич стоит себе с Надеждой Константиновной возле часового, посмеивается. Начал было я часового ругать, Ильич вступился:

— Что вы, товарищ Мальков, что вы! Нет ничего страшного в том, что товарищ нас не узнал в такой темноте, а вот обеспечить всех часовых свечами на случай, если погаснет электричество, следует. Об этом подумайте.

Часовые хорошо знали Владимира Ильича в лицо, и он обычно входил и въезжал в~Кремль, не предъявляя пропуска. Нередко поэтому Ильич, уезжая из Кремля, не захватывал с собой кремлевского пропуска. Как-то он уехал из Кремля, а за время его отсутствия караул сменился, и на пост к Спасским воротам, которые были тогда уже открыты для транспорта, встал часовой, не знавший Ильича в лицо. Он и задержал Ленина. Шоферу разрешил ехать — у того пропуск был, а Ильичу говорит: не пропущу!

Еле уговорил его Ильич позвонить начальнику караула. Он вначале и этого не хотел делать: я, мол, на посту, не мое дело звонить по телефону. Тебе нужно, ты и звони. Иди в Троицкую будку и звони (возле Спасских ворот будки не было, разовые пропуска выдавали в Троицкой будке, там же был и телефон).

Только после долгих уговоров часовой уступил и вызвал начальника караула. Тот, конечно, сразу узнал Ильича и страшно разволновался. Ленина велел пропустить, а сам звонит мне и докладывает: так и так, скандал! Только я положил трубку, снова звонок. Ильич.

— Товарищ Мальков, прошу отметить часового, который сейчас стоит на посту возле Спасских ворот. Хороший товарищ. Прекрасно знает свои обязанности и превосходно несет службу.

Поражало меня всегда в Ильиче то, как он, будучи постоянно завален делами огромной государственной важности, не проходил мимо мелочей и даже к мелочам подходил неизменно с глубоко партийных, государственных позиций. Впрочем, некоторые их этих мелочей были на самом деле далеко не мелочами.

Вскоре после переезда правительства в Москву вызывает меня Владимир Ильич.

— Товарищ Мальков, надо бы на здании Судебных установлений водрузить красное знамя. Сами подумайте, Советское правительство — и без знамени. Нехорошо.

— Сделаем, — говорю, — Владимир Ильич, сейчас займусь. Ушел от Ильича, а сам думаю: пообещать-то пообещал, а как его установить, это самое знамя? Всего неделю назад, когда принимал комендатуру, я весь Кремль облазил, все крыши осмотрел. Здание же Судебных установлений — особо-тщательно. Там наверху большой железный купол. В него так просто знамя не воткнешь, надо гнездо в железе делать, а штука это не простая.

Однако, раз Ильич сказал, делать надо.

На мое счастье, работал в Кремле с давних времен один слесарь, Беренс. Лет ему было за пятьдесят, роста он был небольшого, плотный, коренастый. Числился водопроводчиком, а смастерить мог что угодно. Настоящий русский умелец. Руки и голова были у него золотые. Вот этого Беренса я и вызвал.

— Велел, — говорю, — Владимир Ильич поднять над зданием Судебных установлений красное знамя. Надо в куполе гнездо сделать. Сделаешь?

— Почему не сделать? — отвечает Беренс. — Дело вроде не хитрое.

Взял инструмент и полез на крышу. Несколько дней там сидел, возился. И соорудил прочное, хорошее гнездо. Подняли мы над Кремлем, над зданием Советского правительства, красное знамя. Навсегда!

Прошло некоторое время, звонит Бонч-Бруевич:

— Павел Дмитриевич! Владимир Ильич велел вас спросить, нельзя ли часы на Спасской башне пустить (а они с самой революции стояли), да чтобы они опять, как прежде, заиграли, только уж не церковное, а наше — «Интернационал».

— Не знаю, Владимир Дмитриевич, выйдет ли, а попробовать попробуем.

Вызвал я опять Беренса, отправились мы с ним на Спасскую башню, и начал он в механизме копаться. А механизм там солидный, части, колеса разные, маховики — все огромное, и на часы не похожее. Лазил Беренс, лазил, перемазался весь, а вид довольный.

— Ничего, — говорит, — сделаем.

С тех пор начал Беренс ежедневно взбираться на Спасскую башню и возиться с часами. Немало дней прошло, только вдруг, что это? Звон какой-то несется над Кремлем. Прислушался — «Интернационал»! Пошли часы на Спасской башне, зазвучала музыка, наша, советская.

Не знаю, может, после 1920 года, когда я ушел из Кремля, ремонтировали Спасские часы разные люди, но в 1918 году впервые после революции пустил их и заставил вызванивать «Интернационал» не кто иной, как Беренс, простой русский мастер, кремлевский водопроводчик.

Забота Ленина об установке красного флага на здании Советского правительства и о пуске часов на Спасской башне мелочью, пожалуй, и не назовешь. Но у Ильича доходили руки и до самых настоящих мелочей.

Осенью 1918 года завезли в Кремль дрова и сложили штабелями против Детской половины Большого. дворца. Только завезли, звонит Ильич.

— Товарищ Мальков, по вашему распоряжению дрова в Кремль завезены?

По голосу чую недоброе, хоть и не пойму, в чем дело.

— Да, Владимир Ильич, по моему. Надо на зиму запасаться — Чем запасаться? Дровами? А вам что привезли? Вы смотрели?

— Смотрел, конечно. Дрова…

— Дрова! Да какие это дрова? Шпалы же вам привезли, самые настоящие железнодорожные шпалы. Нам транспорт восстанавливать надо, каждый рельс, каждая шпала должны быть на учете, а вы железнодорожные шпалы будете в печки совать? Нет, это же надо додуматься! Немедленно, слышите, немедленно отправьте шпалы обратно да разыщите головотяпов, которые вместо дров прислали шпалы. Мы их примерно накажем.

Пришлось, конечно, шпалы из Кремля вывезти и подержать Кремль в отношении топки на голодном пайке, пока не удалось возобновить запас дров. Ну, а тем, кто прислал шпалы, досталось по первое число.

Или, скажем, счищают снег с крыши здания Совнаркома. Вдруг звонит Владимир Ильич: разве можно так сбрасывать снег? Его же кидают прямо на провода, пооборвут все, придется восстанавливать. Куда это годится? Надо лучше инструктировать рабочих, не допускать подобных безобразий.

Как-то летом 1918 года решили мы с Демьяном Бедным и Иваном Ивановичем Скворцовым (Степановым) поехать половить рыбы. А как ловили? Греха таить нечего — глушили гранатами. Рыбы набрали, конечно, порядочно. Приехали домой, я часть рыбы Владимиру Ильичу понес. Занес и еще ряду товарищей. Надежда Константиновна никак рыбу брать не хотела, но я ее уговорил. Сказал, что не куплена, сам, мол, наловил. А как ловил, ей невдомек.

Проходит день, другой. Сидит Демьян Бедный у себя дома, работает. Вдруг — телефон. Ильич звонит:

— Вы что еще там с Мальковым удумали, браконьеры вы эдакие! Да вас обоих в тюрьму за такие штуки посадить следует.

Демьян, как известно, за словом в карман не лез. Он попытался было все обратить в шутку:

— Верно, — говорит, — Владимир Ильич, нехорошо! Только ведь и вы вроде наш сообщник. Рыбку-то эту оглушенную вы же тоже кушали! Вам первому ее Мальков отвез.

Ильич разгневался не на шутку:

— Ваш Мальков обманщик. Он не сказал, каким способом ловил рыбу. И его и вас предупреждаю — повторится такая история, буду требовать для вас обоих самого сурового наказания.

Приходит ко мне Демьян туча тучей.

— Видишь, что получилось?! А все Бонч! Ведь это он рассказал Владимиру Ильичу, что Демьян с Мальковым разъезжают по Подмосковью и почем зря глушат рыбу.

Почти ежедневно Владимир Ильич гулял по Кремлю, чаще всего по тротуару напротив Большого дворца, откуда открывалась широкая перспектива Москвы, или внизу, в Тайнинском саду, где густ то разрослась никем не ухоженная зелень. Иногда он гулял днем, иногда вечером, а то, бывало, и ночью. Гулял почти всегда один, думал. Страшно не любил, чтобы ему во время прогулок мешали.

Как-то во время ночной прогулки Владимир Ильич заметил, что в некоторых квартирах поздно горит свет. Утром вызывает меня.

— Возьмите бумагу, ночью проверьте и запишите, кто свет напрасно жжет. Электричество у них выключите, а список мне дадите, мы их взгреем, чтоб даром энергию не расходовали. Мы должны каждый килограмм топлива, каждый киловатт электроэнергии экономить, а они иллюминацию устраивают! Надо прекратить это безобразие».

(П. Мальков. Записки коменданта Московского Кремля. — М., 1959.)

СССР — СНГ

НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ПРОВОДНИКУ…

В ночь под Новый 1928 год двое молодых мужчин вышли из кишлака Лютфабад на крайнем юге Туркмении. Оба были тепло одеты, у каждого на плече висел карабин, а в кармане каждого было разрешение ашхабадских властей на охоту в горно-лесных дебрях вдоль персидской границы.

Дорога шла по приграничному ущелью. Еще миля — и двое охотников дойдут до советской пограничной заставы.

Когда уже показалась застава, один из охотников — тот, что был меньше ростом и более хрупкого сложения, — неожиданно снял с плеча карабин и направил ствол на своего спутника. «Послушай-ка, — сказал он, не повышая голоса, — я знаю твое настоящее имя, знаю, что ты работаешь в ГПУ и какие тобой получены инструкции насчет меня в Москве. Здесь рядом — граница и сегодня не составляет никакой сложности ее перейти: пограничники, забыв обо всем, пьянствуют еще со вчерашнего вечера. Впереди — Персия, а за ней — Индия, куда я и направляюсь, и не советую мне мешать. Но если ты готов пойти со мной, я даю слово, что переправлю тебя в Европу. Там ни одна душа не будет знать, кто ты такой. Разумеется, если ты пойдешь со мной, они ни перед чем не остановятся, чтобы выследить нас, где бы мы ни оказались. Ну, а если я перейду границу один и ты вернешься без меня — тебя тоже не помилуют. Так что решай, только побыстрее!»

Его спутник не в силах был скрыть изумление, потом на его лице появилось замешательство. Последний довод о том, что по возвращении его не помилуют, был достаточно веским, и ему ничего не оставалось, как в знак согласия молча кивнуть головой. Оба осторожно приблизились к заставе и обнаружили, что пограничники не теряли времени даром, встречая приход Нового года: из небольшого дома, где размещалась застава, доносился мощный храп. Никто их не окликнул, и минуту спустя они направились уже по ничейной полосе к персидской границе. Побег состоялся.

Значение того второго, колеблющегося, в нашей истории близко к нулю. Его звали Аркадием Романовичем Максимовым, и он выдавал себя за бывшего командира Красной Армии (позднее он как будто работал в наркомате путей сообщения). В действительности он являлся одним из многочисленных агентов ОГПУ, и его настоящая фамилия была Биргер. Ему было поручено неотступно сопровождать своего компаньона и докладывать о его действиях, не вызывая у него подозрений, но и никоим образом не допуская, чтобы человек ускользнул из СССР.

Такое задание становится более понятным, если учесть, что опекаемого звали Борис Георгиевич Бажанов. Это тот самый Бажанов, который, не достигши еще и тридцати лет, успел проработать восемнадцать месяцев личным секретарем Сталина, а затем стал секретарем Политбюро — всемогущего высшего органа коммунистической власти.

Только личная связь со Сталиным и спасла Бажанова от ареста и гибели в ходе первых массовых чисток. Руководитель ОГПУ Ягода уже в течение ряда лет сомневался в благонадежности этого молодого интеллигента, которого никак не удавалось поймать на чем-нибудь серьезном. Эти сомнения были не просто плодом подозрительности главы секретной полиции. Ягода испытывал личную ненависть к Бажанову, который с подчеркнутым отвращением относился и к самому начальнику ОГПУ, и ко всем, кто за ним стоял. Когда в 1925 году Бажанов был смещен со своей кремлевской должности, слежка за ним со стороны «органов» лишь усилилась. Никоим образом нельзя было допустить, чтобы человек с независимым образом мыслей, занимавший ключевые посты в партийной иерархии, покинул страну, унося с собой во внешний мир секреты Кремля. Но Ягоде представлялось особенно заманчивым схватить Бажанова уже на границе, при явной попытке к бегству из СССР, ведь это было бы самым бесспорным доказательством его измены. Вероятнее всего, именно по этой причине Ягода и не чинил препятствий поездке Бажанова в Туркмению. Здесь, на границе, ОГПУ удалось схватить многих неудачливых беглецов. Однако в канун 1928 года произошла осечка: сталинский секретарь сбежал, прихватив с собой агента ОГПУ

Уже в Персии на первой же пограничной заставе Бажанова с Максимовым окружила взбудораженная толпа босоногих персидских солдат. Никто из них не знал ни слова по-русски (не говоря уже о французском, которым хорошо владел Бажанов). Наконец обоих привели в местный полицейский участок в кишлаке, где они провели далеко не спокойную ночь — слишком уже близка была советская граница. Местный полицейский инспектор чувствовал себя не в состоянии что-либо решить сам. Он отправил гонца в ближайший административный центр, и на следующий день, когда гонец вернулся, беглецов перевезли чуть дальше от границы, в город Музаммадабад. Именно здесь шеф окружной полиции, некто Пасбан, оказался одним их тех двух официальных лиц, которым беглецы были обязаны спасением. Пасбан, выслушав мольбу перебежчиков о предоставлении им политического убежища, взял на себя ответственность помочь им перебраться в Мешхед, административный центр Хорасанской провинции.

Поначалу название «Мешхед» ужаснуло Бажанова. Ему было известно, что там орудует многочисленная агентура ОГПУ При этом она действовала настолько эффективно, что годом раньше два штатных агента ОГПУ, дезертировавших к персам из Ашхабада, были похищены их же коллегами в Мешхеде средь бела дня и переправлены обратно на советскую сторону, где их тут же расстреляли.

Между тем, уже поступили сообщения, что советские агенты появились на этой окружной дороге. Пасбан был убежден, что они устроят засаду поблизости от советской границы, в Кучане, через который придется пробираться беглецам, если они рискнут отправиться этим маршрутом.

Чтобы не угодить в ловушку, им предстояло верхом на лошадях в сопровождении проводника преодолеть перевал Кухи-Назар на высоте трех тысяч метров. Зимой он был практически непроходим, и советские агенты вряд ли рискнут туда сунуться. Последнее напутствие Пасбана звучало так: «Не доверяйте проводнику, доверьтесь лошадям, они найдут дорогу».

Лошади действительно нашли дорогу, и после четырехдневного тяжелого пути по горам, проводя ночи в горных хижинах, маленький караван спустился в долину и сделал привал в кишлаке, не доехав немного до Мешхеда. Гепеушники тем временем успели сообразить, что беглецы избрали горный маршрут, и отправились окружной дорогой из Кучана им наперерез. Едва сойдя с лошадей, Бажанов и его спутник поняли, что в кишлаке их уже ждут.

В этот день отсюда в Мешхед отправилась только одна машина — грузовичок, переоборудованный под автобус. По-видимому, это было подстроено советскими агентами: шофер автобуса, по всем признакам, находился на содержании ГПУ К тому же с беглецами должен был следовать и некто Пашаев, известный в округе как советский секретный агент, действовавший под маской торгового представителя. Бажанов и Максимов вместе с проводником-персом вскочили в автобус первыми и заняли сиденья сзади, что было явным тактическим выигрышем. Появившимся следом за ними двум агентам пришлось расположиться спереди, спиной к ним. Хотя все в машине прекрасно знали, кто есть кто, ни одна сторона не проронила ни слова.

Приблизительно на середине пути их остановила встречная машина, в которой следовали сотрудники ОГПУ, включая Осипова, главного советского агента в Мешхеде. Он и Пашаев (оба вооруженные до зубов) долго о чем-то переговаривались, стоя на обочине дороги, по-видимому, о том, как бы расправиться с перебежчиками на месте. Но, ошибочно полагая, что те тоже имеют при себе оружие, они пришли к выводу, что перестрелка — чревата осложнениями. Наконец Осипов принял решение и втиснулся в маленький автобус. Компания следует в Мешхед. Никто не нарушает молчания.

Между тем, на линиях Москва — Тегеран и Тегеран — Мешхед лихорадочно стучат телеграфные аппараты. Приказы Москвы настойчивы и категоричны: бывший сталинский помощник должен быть ликвидирован на месте, любым способом и любой ценой. Товарищ Платте, советский генеральный консул в Мешхеде, Осипов и его агенты заверяют начальство, каждый по своей линии: они делают все, что в их силах, чтобы по возможности быстро выполнить приказ. Никто, из них не допускает и мысли о возможности провала.

Похоже, они действительно делают все от них зависящее. Такси доставляет беглецов к единственной в городе гостинице «Доганов». Пока убирают для них номер, служащий отеля приносит кофе. Бажанов подносит чашку к губам — и тотчас оставляет ее, предлагая сделать то же Максимову. Кофе имеет запах горького миндаля — признак подмешанного цианистого калия.

Однако агенты ОГПУ не думали отступать. Когда беглецам показали отведенный им номер, Бажанов заметил, что задвижка на внутренней стороне двери снята. Другую комнату получить не удалось: в гостинице были свободные номера, но все они оказались для кого-то забронированы. Выбившиеся из сил беглецы проспали несколько часов, забаррикадировав дверь изнутри. Как только они поднялись, им предложили ужин. От ужина они тоже отказались и, должно быть, не напрасно. В гостинице работал армянин по фамилии Колтухчев, состоявший на содержании у советского консула Платте. Он-то и подмешал в еду смертельную дозу яда. За это ему были обещаны деньги, советский паспорт и безопасный проезд в СССР. На этот случай, если яд снова не «сработает», Колтухчеву вручили револьвер и приказали пристрелить обоих беглецов ночью в постели. Колтухчев и попытался проникнуть среди ночи в их номер, но полиция Мешхеда, оказавшаяся на этот раз на высоте, устроила засаду в коридоре и прямо перед дверью номера арестовала убийцу. Кто направлял действия полиции, так и осталось загадкой.

Вспоминая все это как некое чудо, Бажанов был склонен приписать ее оперативность нажиму главного соперника ОГПУ в Мешхеде — английской секретной службы «Интеллидженс сервис», которая славилась своей информированностью.

Так или иначе, в эти критические дни Бажанов и Максимов нашли надежных защитников. Им было сказано, что, поскольку местные власти не могут гарантировать их безопасность в гостинице, придется перевести их в другое здание, которое служило одновременно и полицейским участком, и тюрьмой. Бажанову и Максимову ничего не оставалось, как отправиться в указанное место. Бажанов немного успокоился лишь после того, как ему устроили ночлег в кабинете начальника полиции. В осаде они пробыли целых шесть недель. Из окна Бажанов мог постоянно видеть агентов ОГПУ, круглосуточно дежуривших перед зданием в надежде на то, что он вдруг появится без сопровождения вооруженной охраны.

Бажанов вел жизнь напряженную и в то же время монотонную, типичную для российского эмигранта. Он зарабатывал на хлеб журналистским трудом. Как ни трудно ему было порой сводить концы с концами, он никогда не торговал пером.

Бажанов умудрялся довольно сносно жить на свои журналистские гонорары только потому, что уж слишком ничтожны были его потребности. Даже в ранней молодости его вкусы и привычки были почти спартанскими: он не курил, пил только чай, решительно отказывался даже от рюмки вина; он не был гурманом, и пища была для него лишь средством поддержания жизни, но никак не удовольствием. Он никогда не покупал дорогих вещей, не имел никаких ценностей, одевался очень скромно, не давая себе труда следить за модой.

Такой образ жизни, увы, не способствовал его популярности среди русской эмиграции. Это общество, в силу привычки и традиций, нередко вело беззаботную жизнь, не сообразуясь с реальными возможностями. Даже спустя десять лет после революции эта среда почти не изменилась, продолжая оставаться белоэмигрантской — не только по происхождению, но и по взглядам и пристрастиям.  Появление здесь бывшего сталинского секретаря было явлением экстраординарным.

Помимо того, что Бажанов занимал в коммунистическом Кремле столь высокий пост, он вообще был — первым коммунистом, с которым белоэмигранты столкнулись на французской земле.

Только в одном отношении Бажанов вполне отвечал представлениям, которые обобщенно принято именовать «парижским стилем»: он был неравнодушен к хорошеньким женщинам. Он так никогда и не женился, предпочитая независимую жизйь в отелях семейному уюту в меблированной квартире, которую можно было бы назвать домом. Когда его спрашивали, почему он и в Советской России не делал попыток «создать семью», он просто отвечал: «Я не имел морального права жениться». Моя жена автоматически стала бы заложницей в глазах Сталина. Кроме того, она легко могла бы остаться вдовой». Это мрачное объяснение было вполне справедливым. Бажанов мог бы насчитать множество случаев, когда его жизнь подвергалась опасности, но о которых нельзя было с полной уверенностью сказать, что они были подстроены ОГПУ Наряду с этим, он насчитывал с десяток настоящих покушений, например, попытку подстроить автомобильную аварию или нападение какого-то испанского анархиста, вооруженного ножом. Другие явные попытки разделаться с Бажановым были задуманы более тонко. Так, на него однажды натравили темпераментного и ревнивого мужа некой дамы, с которой Бажанов якобы находился в связи. Дело по чистой случайности не кончилось убийством…

Как-то Сталин направлял во Францию одного из самых известных чекистов-убийц — Якова Блюмкина. Любопытно, что Бажанов, еще находясь с Симле, на одном из первых допросов охарактеризовал этого человека как самого опасного террориста международного масштаба.

С 1923 года он опять становится исполнителем «особых заданий» — террористом иностранного отдела ОГПУ. На первом этапе своей экзотической карьеры Блюмкин изменил внешность, отрастив бороду и усы. Теперь ему было поручено наладить подрывную деятельность ОГПУ на Среднем Востоке, с базой в Палестине. Под новым псевдонимом — Моисей Гурфинкель — Блюмкин организовал тут нелегальную штаб-квартиру под видом прачечной, открытой в Яффе. Отсюда Блюмкина отозвали в Москву, чтобы послать командовать отрядом головорезов ОГПУ в Закавказье: необходимо было срочно подавить восстание, вспыхнувшее в Грузии. После кровавой расправы с восстанием Блюмкин был с аналогичным заданием переброшен в Монголию.

Именно этот профессиональный убийца и был послан во Францию, чтобы ликвидировать наконец Бажанова. Это ему не удалось, но Сталин не признавал подобных провалов, и, должно быть, в Кремле было доложено, что все в порядке. Чтобы деморализовать подпольную оппозицию внутри страны и напугать тех, кто мог бы последовать примеру Бажанова, чекисты распространили слух, что Блюмкин покончил с Бажановым. Этот Слух оказался очень живучим; даже много лет спустя Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» пишет о Блюмкине: «Его держали, видимо, для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Бажанова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) — и успешно сбросил того с поезда ночью». Инцидент с поездом действительно имел место, но и это покушение на жизнь Бажанова провалилось. Бажанов так никогда и не столкнулся лицом к лицу с Блюмкиным, но ему удалось выяснить, что Блюмкин завербовал в Париже человека, лично заинтересованного в ликвидации беглеца. Этим человеком был ни кто иной, как Максимов, благополучно доставленный Бажановым на Запад и живший здесь под новым фальшивым именем. Теперь, пробыв в Париже всего <эдин год или два, Максимов снова начал служить ОГПУ Он был, кстати, двоюродным братом Блюмкина.

Бажанов ничуть не удивился, узнав о вероломстве Максимова. Он всегда считал, что Максимов продажен, как почти все представители его профессии. Приходилось учитывать и то обстоятельство, что, не обладая ни умом, ни обаянием, ни писательскими или какими-нибудь иными способностями, Максимов чувствовал себя с Париже одиноким и никому не нужным. А тут вдруг о нем вспомнили, он снова понадобился родному ОГПУ и мог рассчитывать на прощение, если окажется на высоте порученного задания.

Не приходится удивляться и тому, что, со своей стороны, Бажанов испытал известное удовлетворение, узнав о печальном конце сначала Якова Блюмкина, а затем Максимова.

Блюмкин начал свою революционную карьеру как левый эсер и какое-то время находился в оппозиции к большевикам. Возможно, в нем снова вспыхнул давний политический идеализм, и ему по-прежнему, как в годы юности, импонировал фанатик революции Троцкий. Может быть, была тут и какая-нибудь иная причина, но во всяком случае Блюмкин согласился доставить Троцкому секретное послание из Советской России, написанное сторонниками изгнанного деятеля.

Летом 1929 года он вернулся в Москву. Его уже подозревали в симпатиях к Троцкому, однако день массовой кровавой расправы с троцкистами еще не наступил. Ветерана революции, да к тому же находящегося на блестящем счету в ОГПУ, нельзя было арестовать просто так, на основании слухов. Его шеф Ягода решил добыть необходимые доказательства. Зная слабость Блюмкина к прекрасному полу, он предложил Лизе Горской, одной из самых неотразимых женщин-агентов ОГПУ, вступить в связь с Блюмкиным и попытаться выведать у него секретные данные.

Можно предположить, что Лиза «обслуживала» не только Блюмкина, но и их общего шефа Ягоду. Как бы там ни было, Блюмкин не только откровенно рассказал ей все подробности своего путешествия на Принцевы острова, но пытался завербовать ее в сторонники Троцкого. Так Ягода получил подтверждение, которого ему недоставало. Где-то в конце августа или в начале сентября 1929 года он нанес удар: в одно прекрасное утро оперативники ОГПУ подъехали к московской квартире Блюмкина точно в тот момент, когда он вместе с Лизой отъезжал из дома, направляясь на вокзал — выполнять очередное служебное задание. Последовала короткая погоня по московским улицам, выстрелы — и Блюмкин сдался.

Якову Блюмкину было всего тридцать лет. Бывшие коллеги расстреляли его в подвале московской тюрьмы.

Конец Максимова последовал семь лет спустя. По причинам, не выясненным до сих пор, он прыгнул — или его столкнули? — с площадки Эйфелевой башни. Смерть этой совершенно незначительной личности не привлекла особого внимания ни в Париже, ни в Москве.

Уход из жизни этих убийц принес Бажанову понятное облегчение. Во мраке, клубившемся над ним в первое десятилетие его пребывания за границей, появился просвет. Однако бывший сталинский секретарь смог окончательно вздохнуть полной грудью лишь после смерти самого Сталина, унесшего с собой в могилу жажду личной мести Бажанову.

(Брук-Шеперд Гордон. Судьба советских перебежчиков //Иностранная литература. — 1990. — № 6.)

«КРАСНЫЕ СОТНИ»

В области международной политики Кремлем действительно был разработан обширный план подрыва западных демократий путем организации волнений, заговоров и террористических актов. Наиболее амбициозной из всех намеченных акций была попытка коммунистического переворота в Германии в 1923 году. Как секретарь Политбюро, Бажанов присутствовал на всех заседаниях, где в глубокой тайне вынашивался этот грандиозный замысел. Первое заседание по этому вопросу состоялось в Кремле 23 августа 1923 года. В Москву был вызван представитель Коминтерна Карл Радек, чтобы доложить о положении в Германии и о перспективах, какие обещала, планируемая акация. Радек нарисовал радужную картину растущего в рядах немецкого народа революционного движения, которое в ближайшие недели должно достигнуть апогея.

Он ждал дальнейших инструкций. Как и следовало ожидать, Лев Троцкий был всецело за то, чтобы нанести немедленный удар по немецкой буржуазии — ковать немецкое железо, пока горячо. Если коммунистам удастся захватить власть в Берлине, утверждал он, то это станет началом конца ненавистного для всего человечества капиталистического порядка, первая брешь в котором была пробита на русском фронте. Он призывал не упустить случай и во что бы то ни стало использовать ситуацию в Германии. Игра стоила свеч. Но Сталин и другие члены Политбюро понимали, что риск очень велик, и предлагали повременить. В результате было достигнуто компромиссное решение, типичное для Политбюро того времени. Не разделяя в полной мере оптимизма товарища Троцкого, Политбюро все же решило предпринять активные действия с целью вызвать в Германии кризисную ситуацию.

Была выделена руководящая четверка, которой было поручено спровоцировать и возглавить германскую революцию. В ее состав вошли: «связной от Коминтерна» — он же член ЦК партии — Карл Радек, заместитель председателя ВСНХ (Высшего совета народного хозяйства) Юрий Пятаков, заместитель председателя ОГПУ Уншлихт и народный комиссар по вопросам труда Шмидт. Эта четверка, наделенная широкими полномочиями и снабженная фальшивыми паспортами, отбыла в Германию.

Каждый имел свой круг задач, которые надлежало выполнить в обстановке абсолютной секретности.

На Пятакова были возложены агитация, пропаганда и связь с Москвой. Радек играл роль эмиссара Коминтерна и немецкой компартии, на него была возложена задача придать акции в целом политически респектабельный вид. Уншлихт — в соответствии со своим положением в ОГПУ — должен был выполнить грязную работу: организовать множество так называемых «красных сотен», которые будут непосредственно осуществлять «революционное насилие», а затем, после победы, станут костяком германского отдела ОГПУ, необходимого для окончательного искоренения буржуазии и других, врагов большевизма. В задачи Шмидта — специалиста по рабочему движению — входило создание коммунистических ячеек на предприятиях и подготовка создания рабочих советов, которые должны будут стать «зародышем новой государственной власти».

Вскоре в помощь этой четверке был призван тогдашний посол СССР в Берлине Крестинский. На него были возложены чисто технические функции — получение из Москвы и распределение огромных денежных средств, которые требуются для проведения подготовительной кампании, в частности агитационной (агитаторы, кстати, тоже засылались из Москвы). Руководителям германской компартии, в частности Брандлеру, была отведена только совещательная роль, местные коммунистические организации остались за бортом. Вместо них в качестве командных рычагов планировались советские дипломатические, консульские и торговые службы. «Революционные» агитаторы — немцы и другие лица, говорящие по-немецки, — были переброшены в Германию в составе «торговых делегаций». Оружие и поджигательские листовки поступали по дипломатическим каналам. Финансирование переворота шло из сумм, предназначенных для оплаты обычных торговых операций.

В конце сентября в Москве было получено сообщение Пятакова, что все будет готово в самое ближайшее время, и секретное заседание Политбюро, куда не были приглашены даже члены ЦИК, назначило окончательную дату начала операции. Бажанов, как секретарь Политбюро, заверил это решение своей подписью и запер его в сейф. Решающее выступление была намечено на 7 ноября 1923 года. Появление на улицах толпы народа в день празднования шестой годовщины Октября будет выглядеть вполне естественно. «Красные сотни» должны будут спровоцировать столкновение с полицией, после чего произойдет «стихийное» выступление масс с оружием в руках, которое завершится захватом государственных учреждений и провозглашением советской власти.

Что произошло дальше, остается по сей день загадкой истории. «Великая революция» провалилась, похоже, главным образом из-за того, что в последний момент не все центры восстания успели получить депеши из Москвы об отсрочке выступления. Так, например, курьер, направленный с такой депешей в Гамбург, заведомо опоздал: «красные сотни» уже завязали на улицах кровавые бои, которые продолжались три дня. Это вызвало замешательство в других центрах намеченного восстания, не знавших, что им предпринять: то ли воздержаться от участия в путче, то ли поддержать гамбургских товарищей. Несколько беспорядочных и недостаточно подготовленных выступлений в разных частях Германии без труда были подавлены немецкими воинскими частями и полицией.

Из доклада Бажанова следует, что, хотя в немецкой компартии было достаточно тупиц, однако в провале путча большевикам приходилось винить только себя. Политика, проводимая ими в компартии Германии, была типично сталинской — ставить на ключевые партийные посты исключительно рабочих и крестьян, независимо от уровня их образования и способностей. Причем Бажанов особо подчеркивал, что эта политика была не проявлением самодеятельности немцев как добросовестных учеников, а прямо диктовалась из Москвы.

Кто бы ни был ответственен за провал, бажановские разоблачения потрясли французское и английское руководство масштабами советской подрывной деятельности, ведь она велась в самом сердце европейского континента. Из обширного досье следовало, что Борис Бажанов являлся уникальным и незаменимым специалистом, раскрывшим ряд неразрешимых до того загадок, связанных с политикой СССР.

(Брук-Шеперд Гордон. Судьба советских перебежчиков //Иностранная литература. — 1990. — № 6.)

СТАТЬЯ, КОТОРУЮ НЕ НАПЕЧАТАЛИ В «ЛАЙФ»

Незадолго до гибели Троцкий написал для «Лайфа» статью «Отравил ли Сталин Ленина?». О богатейшей коллекции ядов, которой обладала советская полиция, о словах Бухарина, что «Сталин способен на все», наконец, об очень странном сообщении, которое в присутствии Троцкого, Зиновьева и Каменева Сталин сделал на заседании Политбюро: будто в конце февраля 1923 года Ленин просил у него яду на случай, если почувствует приближение нового удара. Просьба невероятная, учитывая, что к этому времени Ленин в прах рассорился со Сталиным из-за грубого и оскорбительного разговора того с Крупской, а 4 января продиктовал приписку с своему политическому завещанию о необходимости сместить властолюбца с поста Генсека. Ленин не мог ничего просить у Сталина не только потому, что он ему не доверял, но и потому, что больше с ним не общался. К тому же самоубийство с помощью яда — это больше восточный, понятный грузину вариант. Решись Ленин в самом деле на самоубийство, он бы использовал скорее один из европейских способов. Только не похож он на самоубийцу, а тем более — на такого, который загодя обсуждает намерение уйти из жизни с кем бы то ни было, а особенно с лютым своим врагом Сталиным. Сообщение Сталина на Политбюро — чистая выдумка. С его точки зрения, оно должно было послужить для отвода от него — в случае смерти Ленина — подозрений, хотя в действительности само по себе было в высшей степени подозрительно. А еще более подозрительно то, что Сталин телеграфировал Троцкому на Кавказ невероятную дату похорон Ленина. Когда Троцкий приехал, тело вождя было уже забальзамировано, а внутренности кремированы. И не затем ли выстроил Сталин Мавзолей и уложил ленинские останки в стеклянный гроб — в вопиющем противоречии с материализмом марксизма — чтобы с помощью восточного ритуала предотвратить попытки как современников, так и потомков произвести эксгумацию?

Журнал «Лайф» отказался печатать статью Троцкого, и за десять дней до его убийства сталинским агентом она была опубликована в херсонском издании «Либерти». Главный аргумент критиков гипотезы об отравлении Ленина: почему Троцкий хранил свою тайну до 1939 года? На самом деле он ее не хранил — просто не знал. В том была сила Сталина, что никто из его коллег, включая Ленина и Троцкого, даже не предполагал в начале 20-х годов, на что он способен. Сообщение о просьбе Ленина дать яд не казалось Троцкому в 1923 году подозрительным, но он иначе оценил его и связал с другими событиями после процессов над вождями революции в конце тридцатых годов и сопутствовавшего им Большого Террора. Троцкий, с интеллигентской слепотой по отношению к Сталину, принял его только под конец своей жизни и тогда по-новому взглянул на смерть Ленина. Во всех отношениях запоздалое прозрение!..

(Соловьев В., Клепикова Е. Заговорщики в Кремле. — М., 1991.)

СМЕРШ

В соответствии с принципом — морально все, что способствует делу коммунизма, преемник ЧК — ОГПУ еще в середине 20-х годов ввело в практику похищение и убийство «предателей» и «врагов народа», нашедших прибежище в зарубежных странах. В 1936 году для этой цели в НКВД было создано «управление специальных заданий», которое сами чекисты окрестили «управлением мокрых дел». На его счету — ликвидация многих видных «троцкистов» и, наконец, самого Л. Д. Троцкого в 1940 г., а также других «врагов народа».

Длинная рука этого органа государственного терроризма добиралась и до тех сотрудников НКВД, которые, не желая попадать в сталинские застенки, оставались на Западе. В марте 1938 года был похищен резидент советской разведки в Турции Агабеков, который скрывался в Бельгии. В феврале 1941 года в номере вашингтонского отеля при таинственных обстоятельствах умер бывший главный  резидент советской военной разведки в Западной Европе Кривицкий.

В начале войны в 1941 году этот зловещий орган был преобразован в 4-е, или. «партизанское», управление НКГБ с задачей организации разведки, диверсий и партизанских операций в немецком тылу. В это же время появился и СМЕРШ.

Годы спустя английский писатель Ян Флеминг, автор многочисленных романов о сверхшпионе Джеймсе Бонде, изобразил эту организацию как «официальную организацию советского правительства по убийствам», привнеся в ее деятельность столько колорита и воображения, что многие читатели полагали, что СМЕРШ — это художественный вымысел автора. На самом деле это была подлинная организация, созданная Сталиным по решению Государственного комитета обороны в начале 1943 года. Дело в том, что, учитывая пожелания командиров, в октябре 1942 года Сталин пошел на упразднение института военных комиссаров и введение в армии единоначалия. Но разве мог он с Берией оставлять армию вне контроля НКВД? Вот для этого был создан СМЕРШ (сокращение от слов «смерть шпионам»), в функции которого входили контрразведка, обезвреживание шпионов и контрпропаганда. Сотрудники СМЕРШа были во всех частях и соединениях.

Согласно германским документам, именно СМЕРШ организовал убийство гауляйтера В. Кубе в Минске и губернатора О. Бауэра во Львове.

Руководитель разведки при верховном командовании германской армии Р Гелен должен образом оценил эффективность новой организации: его документы 1943 и 1944 гг. полны предупреждений о «террористических динамитчиках и убийцах» СМЕРШа. В июле 1943 года агенты Гелена сумели добыть секретное учебное пособие для сотрудников СМЕРШа, которое, по свидетельству очевидцев, специально для Гитлера было переведено на немецкий и которое фюрер с большим интересом прочитал от корки до корки.

После войны в 1946 г. СМЕРШ был упразднен и в НКВД было создано специальное бюро (спецбюро) № 1, в функции которого входила организация диверсий и убийств на территории других государств. Сталинско-бериевский государственный терроризм продолжался. Его объектами были руководители антисоветских и антикоммунистических организаций, особенно на территории Германии и Двстрии.

Одной из таких организаций была Лига свободных юристов, образованная в 1949 году рядом немецких адвокатов. Первоначально лига занималась оказанием помощи немецким военнопленным, возвращающимся из СССР, и политическим заключенным в тюрьмах советской зоны оккупации Германии. Затем она стала издавать разоблачительные материалы о нарушениях прав человека в советской зоне и распространять их на территории ГДР, что особенно раздражало советские власти.

Было принято решение об организации похищения трех руководителей лиги — Фридландера, Линзе и Бернда. Для этой цели руководство МГБ в ГДР организовало «боевую группу» из немецких уголовников, которая приступила к действиям в июле 1952 года. Правда, с Фридландером вышла осечка — соблюдая осторожность, он часто менял места ночевок. Но с Линзе все прошло хорошо: он был схвачен у своего дома в Западном Берлине, затолкнут в машину и привезен в Восточный Берлин. Вскоре стало известно, что он сжидит в тюрьме во Владимире, приговоренный к 25 годам.

Особым вниманием МГБ (с 1954 г. — КГБ) пользовалась организация русских эмигрантов — Народный трудовой союз (НТС). Эта организация была основана в конце 20-х годов в Белграде находившимися в эмиграции эсерами и меньшевиками. Вначале НТС придерживался левоцентристской линии. Но постепенно в него стали принимать и правых деятелей, он приобрел крайнюю антисталинскую и антикоммунистическую направленность.

Из Белграда НТС переехал в Париж, затем во Франкфурт-на-Майне. В годы войны его руководители сотрудничали с немцами, но к 1943 году многие члены НТС, возмущенные зверствами немцев на территории СССР, были арестованы гестапо, и десятки брошены в нацистские лагеря. В 1945 г. лидер НТС В. Поремский и несколько других были освобождены американцами из лагерей и стали сотрудничать с ними.

Действуя в основном на территории западных зон оккупации Германии и Австрии, члены НТС вели работу среди освобожденных советских военнопленных и перемещенных лиц, издавали резко антисоветские газеты, листовки, брошюры, пытались создать свою агентуру и внутри СССР НТС получил помощь от ЦРУ США, ведя передачи по радио «Освобождение» (ныне «Свобода»).

В сентябре 1947 года исчез один из активных деятелей НТС Г Трегубов. Как было установлено позднее, его завлекла в Восточный Берлин агент МГБ Е. Ключевская. В 1954 году в Австрии был похищен еще один деятель этого союза — В. Треммель. В том же году такая же успешная операция была произведена в Западном Берлине в отношении А. Трушновича.

В газете «Комсомольская правда» от 20 июня 1990 года опубликована беседа бывшего генерал-майора КГБ О. Д. Калугина с сотрудниками газеты. Отвечая на вопрос, существует ли в КГБ практика политических убийств, генерал сказал: «Не знаю, как сейчас, но некоторое время тому назад еще существовала». То есть уверенности, что такие убийства сейчас не совершаются, нет.

Нужно отметить, что КГБ не является уникальной организацией в этом отношении. Американское ЦРУ ему в этом деле не уступает. В начале 70-х годов в США появились разоблачительные материалы об этой организации, в частности, о прямой причастности ЦРУ к убийству премьер-министра Конго П. Лумумбы (в 1961 г.) и диктатора Доминиканской, Республики Р. Трухильо (в этом же году), а также об организации попыток с целью убийства руководителя Кубы Ф. Кастро. При этом во всех этих «мокрых делах» ЦРУ прибегало к услугам организованных преступников. И американский конгресс принял меры: в 1975 году создан специальный комитет конгресса по расследованию разведывательной деятельности, который провел слушания (открытие или закрытие), и на них руководители ЦРУ чувствовали себя далеко не уютно. Конгресс выработал решения, которые навели какой-то порядок в этом разведывательном ведомстве. Во всяком случае после 1975 года не было каких-либо авторитетных сообщений об организации ЦРУ политических убийств.

(А. Тихонов. Мокруха по-чекистски //Детектив. — 1990. — № 11.)

МЕРТВЫЕ ГОВОРЯТ ЖИВЫМ

В годы второй мировой войны в Главном Политическом Управлении. РККА был создан отдел (позднее — Управление), который был призван вести пропагандистскую работу среди войск и населения противника, а также среди военнопленных. Помимо политработников были привлечены специалисты-страноведы: историки, экономисты и литературоведы, художники и инженеры, а также журналисты и литераторы, хорошо знавшие немецкий язык и Германию.

Сразу после начала военных действий в отдел начали прибывать захваченные советскими войсками трофеи и среди них — множество немецких газет, документов командования вермахта, личные документы солдат и офицеров. Все это надо было изучить, осмыслить, использовать для пропаганды, чтобы построить ее на конкретном материале и придать, таким образом, советским листовкам и звукопередачам большую убедительность и оперативность.

И тут существенную помощь оказали немецкие писатели-антифашисты, которые после захвата власти нацистами вынуждены были покинуть родину и жили в Советском Союзе в качестве политических эмигрантов.

Из воспоминаний К. Селезнева, работавшего в ГПУ РККА:

«Я могу назвать имена немецких писателей и поэтов, с которыми мне довелось работать лично — Эриха Вайнерта, Иоганнеса Бехера, Фридриха Вольфа, Альфреда Куреллы, Вилли Бределя и других».

Еще до войны предполагалось, что в случае нападения на Советский Союз Политуправления фронтов будут выпускать газеты на языке противника, которые с помощью авиации и наземных средств будут забрасываться в расположение вражеских войск. И вот уже на третий день войны такие газеты стали выходить. На Волховском фронте выпускалась газета «Soldatenfrontzeitung» («Солдатская фронтовая газета»), на Западном — «Wahrheit» («Правда»), на Брянском фронте — «Soldatenstimme» («Голос солдата»), на Юго-Западном — «Soldatenwahrheit» («Солдатская правда») и на Южном фронте — «Soldatenzeitung» («Солдатская газета»).  Кадров журналистов, владевших немецким языком в совершенстве, было очень мало, и газеты выходили с погрешностями… И первое поручение, которое получили прибывшие немецкие писатели и поэты, было такое: оказать помощь редакциям фронтовых газет. Поступавшие от них рукописи посылались редакциям. Некоторым писателям случалось выезжать на фронт, а один из них, Иоганнес Бехер, был даже назначен штатным литературным сотрудником редакции газеты Западного фронта «Wahrheit» («Правда»).

Когда линия фронта приблизилась к Москве, то вся группа писателей, находившихся в распоряжении Управления, приняла непосредственное участие в работе по заявкам политорганов Западного фронта. На страницах газет стали появляться стихи, фельетоны, короткие рассказы, очерки.

Надо было на ходу перестраиваться, отыскивать новые слова и аргументы, чтобы обращения и призывы были более убедительными и доходчивыми. Не сразу произошла эта перестройка, не скоро был найден нужный тон и наиболее действенные пропагандистские аргументы, ибо трагические перемены в облике немецкого народа лишь угадывались, а надо было их понять и осмыслить.

Немецкая антифашистская эмиграция верила, что народ Германии не подчинится приказам Гитлера. Старая немецкая коммунистка Фрида Рубинер, пришедшая на работу в отдел, начала свою первую листовку, обращенную к немецким солдатам, такими словами: «Стой! Здесь страна рабочих и крестьян!» Эта листовка показалась очень убедительной и ее немедленно распространили на фронте. Однако опрос военнопленных показал, что солдаты вермахта остались к ней равнодушны…

То же произошло с изданной иллюстрированной открыткой «Heil Beil!» («Да здравствует топор палача!»). На ней был изображен Гитлер, с упоением рубящий головы немцам — борцам против фашизма. И снова опрос военнопленных показал, что пропаганда отскакивала от их сознания как от стенки горох. Солдаты вермахта, оказывается, ничего не слышали о борцах-антифашистах. Гитлер же для них представал в ореоле спасителя и вождя нации.

Понадобилось время, и немалое, чтобы немецкие писатели и поэты научились нащупывать самые «узкие» места в «моральной броне» солдат. Они постепенно овладевали искусством выбирать для своих выступлений наиболее точные, «разящие» темы, разрабатывать аргументы, способные дойти до сознания, оболваненных и отвыкших самостоятельно мыслить гитлеровских солдат. Вместе с тем возросло и пропагандистское мастерство немецких поэтов и писателей. Их стихи и рассказы, фельетоны и очерки, написанные на живом и конкретном материале, становились все более безупречными по мысли, совершенными по стилю. Авторы обращались к адресату, которого знали гораздо лучше, чем прежде. Выступления немецких писателей и поэтов стали заметно эффективнее, приносили все более ощутимый результат.

Видоизменялись и формы работы. Довольно скоро выяснилось, что, например, газеты, созданные в первые дни войны, в сложившихся конкретных условиях оказались неоперативной и непрактичной формой печатной пропаганды, не позволявшей быстро, без задержек реагировать на изменения военной обстановки. Газеты почти не имели, разумеется, «корреспонденций» от своих читателей, находившихся по ту сторону линии фронта. Да и фронт практически не позволял разбрасывать их с воздуха. Их трудно было читать в окопе, не попавшись на глаза унтер-офицеру или фельдфебелю, не было у них читателей и в прифронтовом тылу.

Наиболее подходящей формой печатной пропаганды среди солдат  противника оказалась листовка. Правда, это был и наиболее трудный жанр; написать короткую листовку не легче, а сложнее, чем статью, очерк или фельетон для газеты — при предельной лаконичности здесь требуется предельная целеустремленность, четкость структуры, «однотемность», отточенное литературное мастерство.

В октябре 1942 г. издание газет на немецком языке было прекращено.

Политорганы перешли повсеместно к изданию листовок. Выпускались также «информационные листки» в виде миниатюрных тематических газет: целыми сериями выходили «Известия с фронта», «Международная информация», «Что происходит на родине?», «Правда об СССР» и «Как живут военнопленные в Советском Союзе». Однако главной стала тематическая листовка. Важнейшие из таких листовок были посвящены крупным военно-политическим темам и распространялись на всем протяжении советско-германского фронта, от Белого моря до Черного, а также на морских базах противника. Кроме того, издавались и так называемые «оперативные» листовки, посвященные положению на том или ином участке фронта или даже в определенном соединении и части и обращенные к солдатам этого соединения, части и даже подразделения.

Нередко литературный текст сопровождался рисунком, фотографией, остроумной карикатурой. Такие листовки бросались в глаза, они действовали не только на разум солдата, но и на его чувства.

Особенно действенной, получившей широкую известность среди солдат противника оказалась листовка «Мертвые говорят живым». Она была написана в апреле 1943 г. и посвящалась урокам Сталинградской битвы.

Воздействуя на сентиментальные настроения солдат вермахта, на такие чувства, как боязнь смерти, тоска по дому, беспокойство за судьбу родных в тылу, ревность пропаганда также подтачивала тем самым их боевой дух. Фашистский солдат не в силах был устоять перед тяжкими испытаниями, каким война его подвергала, перед мощью огня, перед страхом смерти.

Одна из главных задач состояла в том, чтобы побудить солдат противника к добровольной сдаче в плен. Листовки рассказывали о том, как живут немецкие офицеры и солдаты в плену, и с помощью фактов, доводов и фотографий ослабляли чувство страха перед участью в плену, какое настойчиво внушала солдатам гитлеровская пропаганда. Немецкие писатели принимали участие в разработке аргументации и текстов листовок, прежде всего нацеленных на разоблачение фашистского строя, в «сентиментальной» пропаганде, в сатирических выступлениях и в создании листовок, рассчитанных на преодоление страха перед советским пленом.

В моменты затишья между боями они выезжали на передний край и, чаще всего на рассвете, выступали перед микрофонами «МГУ» и «ОГУ» звуковещательных станций (мощных окопных громкоговорящих установок), а то и с помощью мегафонов и обычных рупоров, расположившись как можно ближе к немецким окопам.

Они писали также тексты программ для звуковещания, которые затем размножались и рассылались для дикторов на все участки фронта.

Особенно часто выступали на передовых позициях, лежа с микрофоном в руках, Эрих Вайнерт и Вилли Бредель.

Большой вклад внесли немецкие писатели и поэты в печатную пропаганду на фронте. Особенно существенной оказалась в нем доля Эриха Вайнерта.

За два первых года войны Эрих Вайнерт написал так много стихов, столько рассказов, воззваний и обращений, что их анализу стоило бы посвятить специальное исследование. У солдат вермахта собиралась целая коллекция его стихотворений, которую они порой хранили, многим при этом рискуя. Наиболее известными стали стихотворения Эриха Вайнерта «Родина зовет», «Присяга», «Ни одного выстрела более, солдат!», «Ворота в жизнь открыты», «За какую Германию?».

Поэт создал цикл маленьких листовок, «сентиментальных» по тону и глубоких по смыслу, прекрасно учитывающих психологию солдата в окопах. Одна из таких листовок называлась «Подумай о своем ребенке!».

«Сражался наш отец за подлецов

И кровью должен был своей

за это поплатиться…

На обратной стороне листовки напечатан фотомонтаж: над телами погибших солдат плачет ребенок, восклицая: «Отец мой убит!» Под монтажом подпись: «В этом повинен Гитлер! Он сделал это!»

Солдаты, несомненно, задумывались над такими стихами. Об этом говорит тот факт, что в карманах убитых, среди их бумаг и писем находились и эти листовки.

В качестве еще одного примера мастерства Эриха Вайнерта как автора политических памфлетов, мне хотелось бы привести листовку, в которой поэт обличает Адольфа Гитлера, развенчивает его и обвиняет в гибели миллионов людей, сложивших головы на чужих землях, вдали от родины. Стихотворение так и называется «Я обвиняю!» В нем слышится голос одного из павших в бою, солдата, выступившего от имени тех, кто уже не вернется домой:

Во имя всех немцев —

УБЕЙТЕ ЕГО!

На обороте листовки был помещен рисунок — немецкий солдат на поле боя кричит исступленно: «Я обвиняю Гитлера!» Полной уверенности в том, что такой лобовой удар по Гитлеру повлияет на солдат вермахта, разумеется, не было. Имелась, однако, надежда, что в умах думающих и колеблющихся он может посеять сомнение, дать пищу для размышлений, заставить потускнеть ореол, который окружал имя фюрера. Капля, как говорится, камень точит. А перед нами был отнюдь не камень.

Наступало Рождество 1942 года — особенно чтимый у немцев праздник. По этому поводу Эрих Вайнерт написал в стихах «письмо жены», якобы отправленное солдату на фронт полевой почтой. Оно напоминало мужу о приближении праздника и обвиняло его в малодушии, в боязни предстать перед полевым судом, намекая на возможность спасти свою жизнь дезертирством и сдачей в плен русским. Стихотворение называлось «Обвинение» и в трогательных, берущих за душу словах напоминало солдатам о традиционном празднике, когда вся семья собирается у нарядной елки, радуясь подаркам, преподнесенным друг другу.

Листовка с этими стихами была издана большим тиражом. На обороте ее был помещен рисунок, изображавший одиноко грустящую женщину, замерзающего в снегу солдата и. еловую ветку с горящей свечой.

А к Новому 1943 году были выпущены свежие листовки со стихами Эриха Вайнерта: в одной из них говорилось о судьбе солдата, вернувшегося домой калекой, в другой — тяжело раненный солдат пишет предсмертное письмо жене, в третьей рассказывается о солдате, решившем сдаться в плен и уверенном, что вернется к семье живым и невредимым, о солдате, уходившем на фронт здоровым и веселым, а вернувшемся к родному пепелищу на костылях.

Был проведен своеобразный «конкурс» среди литераторов на лучший вариант листовки, в который включились и немецкие пропагандисты. Победителем оказался Альфред Курелла, его вариант листовки был всеми признан наилучшим. Листовка называлась «Мертвые говорят живым». К солдатам вермахта обращались «тени Сталинграда», те, кто остался навеки лежать в снегах, на подступах к городу, кто был погребен под его развалинами. Вот полный текст этой листовки в русском переводе:

МЕРТВЫЕ ГОВОРЯТ ЖИВЫМ

«Где бы вы ни были, сотоварищи, в доте или блиндаже, на отдыхе или на посту, днем или ночью мы —

ТЕНИ СТАЛИНГРАДА —

следуем за вами по пятам.

Нас было 240 тысяч! 240 тысяч таких же солдат, как и вы.

Теперь мы в могиле. Но и здесь нет нам покоя. Бессмысленна была наша смерть. Придайте же ей последний смысл — выслушайте наше предостережение и запомните его:

НЕ ВЕРЬТЕ ТОМУ, ЧЕМУ ВЕРИЛИ МЫ!

Мы верили, переходя летом 1942 года в наступление: русские настолько ослаблены предыдущими боями, что нас наверняка ждет победа. Но Красная Армия развернула огромные резервы, о существовании которых мы и не предполагали. Каждый километр нашего продвижения был густо полит немецкой кровью. А потом погнали назад, и мы понесли еще большие потери.

Не верьте же, если вам говорят теперь, что зимнее наступление русских истощило их силы. Летом 1943 года вам предстоит пережить еще более ужасные неожиданности, чем те, которые пережили мы прошлым летом.

Мы верили, пробиваясь летом 1942 года через донские степи, что если мы, не считаясь ни с чем, напряжем силы, то борьба будет короткой. Но наши усилия затянули войну до ужасной зимы.

Не верьте же, если вам говорят теперь: «Тотальная война — это самая короткая война!» Проигранная война затянется для вас, как и для исстрадавшейся нашей родины, лишь на новые месяцы, но победы вам все равно не видать.

Мы верили, ожесточенно сражаясь и держась в сталинградском котле, что наша жертва якобы может спасти Восточный фронт. Но, несмотря на наши жертвы, Гитлер потерял все и даже больше того, что было нами завоевано летом 1942 года.

Не верьте же, что новые жертвы, которых требуют от вас, могут спасти Восточный фронт. Поражение Гитлера предопределено, и ваша смерть тут не поможет.

ВЕРЬТЕ ЖЕ ТОМУ, ЧЕМУ

НЕ ВЕРИЛИ МЫ!

Мы не верили, когда наши товарищи, попавшие в плен, сообщали, что русские оставили их в живых и хорошо обращаются с ними. Это неверие стоило нам жизни. А наш главнокомандующий генерал-фельдмаршал Паулюс вместе с 23 генералами и 2500 офицерами в последний момент сдался в плен. 90 тысяч наших счастливых товарищей находится сейчас вместе с ними в безопасности в русском плену. Теперь вы слышите призыв с той стороны: «Плен — ваше спасение!»

ВЕРЬТЕ ЭТОМУ, ТОВАРИЩИ!

Мы не верили, когда внутренний голос нашептывал нам: «Один Гитлер виноват в этой злосчастной войне! Это он хотел ее, это он хочет нашей смерти!» Наше неверие стоило нам жизни. Но Сталинград изобличил Гитлера как врага Германии, а его стратегия — это невежество и авантюризм, приведшие нас в могилу. И вам внутренний голос говорит: «Освобождайтесь от Гитлера, и война кончится!»

ВЕРЬТЕ ЭТОМУ ГОЛОСУ,

ТОВАРИЩИ!

Так говорят вам тени Сталинграда».

На лицевой стороне этой листовки был нарисован солдат, который, как призрак, парит в ночном небе над группой солдат вермахта, пробирающихся сквозь проволочное заграждение.

(К. Селезнев. К штыку приравняв перо //Иностранная литература. — 1976. — № 5.).

КАК ДАТЬ ОТПУСК САМОМУ СЕБЕ?

Активное участие в печатной пропаганде среди войск противника принимал врач по образованию, Фридрих Вольф. Уже в самом начале войны он написал воззвание «Немецкий солдат! Соотечественник!». Оно было напечатано в виде факсимиле — написанного от руки текста — привычным для старшего поколения немцев готическими знаками. Писатель обращался к уроженцам Рейнской области, откуда он был родом, и советовал им всеми способами уклоняться от участия в войне.

Фридрих Вольф был большим выдумщиком и все время искал новые, оригинальные формы разговора с солдатами вермахта. Им была, например, написана серия небольших драматических сценок, в которых участвовали два солдата — рассудительный Финк и недоверчивый скептик Флидербуш. Они разговаривали языком простолюдинов, пересыпая свою речь идиомами и прибаутками. Обсуждая проблемы мировой политики и ход войны, они приходили к выводам, прямо противоположным тем, какие пыталась внушить солдатам геббельсовская пропаганда. Всего было издано восемь листовок с текстом бесед Финка и Флидербуша, ставших весьма популярными среди солдат вермахта.

Придумки Фридриха Вольфа всегда были интересными, но одна из них оказалась особенно действенной и обрела необычную судьбу. В беседах с военнопленными писатель уловил любопытную деталь: страшась советского огня, многие немецкие солдаты норовили под любым предлогом улизнуть перед боем с передовой в тыл и, симулируя какую-нибудь болезнь, попасть в госпиталь. Врачи подчас выводили таких симулянтов на чистую воду. Солдат это пугало, и они прибегали к более изощренным формам симуляции, не останавливаясь даже перед членовредительством, «самострелом». Об этом, между прочим, говорилось в трофейном документе — секретной директиве начальника санитарной службы одной из пехотных дивизий полковым врачам. В ней подробно перечислялись приемы, к каким прибегают симулянты, инсценируя разного рода болезни, вплоть до появления на теле язв.

Фридрих Вольф предложил издать этот документ листовкой в виде «Инструкции дивизионного врача», снабдив ее фотокопией подлинной инструкции. Во-первых, солдаты увидели бы из этой инструкции, насколько упал боевой дух в войсках вермахта, а во-вторых, она могла бы быть использована как своего рода «наставление к практическим действиям» тем, кто уже сам подумывал о симуляции болезни, чтобы таким путем сохранить себе жизнь. Инструкция была бы в этих случаях незаменимой «подсказкой» для симулянтов, могла бы научить их, как надо действовать, чтобы обвести вокруг пальца даже и недоверчивых врачей. Будучи сам врачом, Фридрих Вольф расширил перечень приемов, описанных в трофейном документе, включил в него ряд новых хитроумных способов, с помощью которых можно было ввести в заблуждение даже опытного медика.

Заброшенная в расположение войск противника, эта листовка наделала много шума, солдаты буквально охотились за ней, досконально изучали ее. Офицеры, попавшие после этого в плен, рассказывали на допросе, что количество больных, поступавших в госпитали, заметно увеличилось. Подтверждение этому было найдено и в новых трофейных документах, оказавшихся в наших руках. В них, между прочим, говорилось и о том, что возросло и число разоблаченных симулянтов, которых тут же предавали военно-полевому суду. В одном из своих бюллетеней, издававшихся для армии, командование вермахта горько жаловалось на примененный прием пропаганды и называло его «аморальным». Но им ли было говорить о морали!

«Как дать отпуск самому себе?» — эта листовка, написанная Иоганнесом Бехером, напоминала солдатам об отмене Гитлером отпусков и указывала выход из этого положения: «Перейди линию фронта, и ты уйдешь в отпуск до конца войны, предъявив листовку как пропуск».

(К. Селезнев. К штыку приравняв перо //Иностранная литература. — 1976. — № 5.)

«ЧЕЛОВЕКОМ ОН БЫЛ РАЗНОСТОРОННЕ ОДАРЕННЫМ» (ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ)

Сын Лаврентия Павловича Серго Берия пишет в своей книге «Мой отец Лаврентий Берия»:

«И о моем отце, и о нашей семье за последние сорок лет неправды написано много. Прожив 87 лет, мама, любившая отца всю жизнь, умерла с твердым убеждением, что все эти домыслы, откровенные сплетни понадобились партийной верхушке — а это от нее исходила ложь об отце — лишь для того, чтобы очернить его после трагической гибели.

Родился он 17(30) марта 1899 года. Мечтал об архитектуре и сам был хорошим художником. Вспоминаю одну историю, связанную уже с моим детством. Верующим человеком я так и не стал, хотя с глубоким уважением отношусь, к религии. А тогда, мальчишкой, я был воинствующим безбожником и однажды разбил икону. Смешно, разумеется, говорить о каких-то убеждениях, скорее всего это стало результатом воспитания, полученного в школе. Словом, бабушка Марта была очень огорчена. Она была верующая и до конца жизни помогала церкви и прихожанам.

Возвратившись с работы, отец остудил мой атеистический пыл и… нарисовал новую икону. Тот разговор я запомнил надолго. «К чужим убеждениям надо относиться с уважением».

Человеком он был разносторонне одаренным. Рисовал карандашом, акварелью, маслом. Очень любил и понимал музыку. В одном из остросюжетных политических боевиков, изданных на Западе, идет речь о Берия как о «единственном советском руководителе, позволявшим себе наслаждаться роскошью по западному образцу». Вспоминают «паккард», полученный якобы через советское посольство в Вашингтоне, роскошную подмосковную дачу, принадлежавшую в свое время графу Орлову, мраморную дачу в Сочи, теннисные корты, бильярдные, тир для стрельбы, крытый бассейн, скоростные катера. Утверждают даже, что костюмы для отца шились в Риме и Лондоне, что он обладал одной Из лучших в стране коллекцией пластинок, пил французский коньяк и читал лишь поэтов-романтиков прошлого…

Что тут можно сказать… Какое-то нагромождение домыслов. Мама часто покупала пластинки Апрельского завода с записями классической музыки и вместе с отцом с удовольствием их слушала. А вот поэзию, насколько помню, отец не читал. Он любил историческую литературу, постоянно интересовался работами экономистов. Это было ему ближе.

Не курил. Коньяк, водку ненавидел. Когда садились за стол, бутылка вина, правда, стояла. Отец пил только хорошее грузинское вино и только в умеренных, как принято говорить, дозах. Пьяным я его никогда не видел. А эти россказни о беспробудном пьянстве…

Костюмы из Лондона, Рима и еще откуда — это и вовсе смешно. Обратите внимание: на всех снимках отец запечатлен в на редкость мешковатых костюмах. Шил их портной по фамилии Фурман. О других мне слышать не приходилось. По-моему, отец просто не обращал внимания на такие вещи. Характер жизни был совершенно иной, нежели сегодня. Назовите это ханжеством, как хотите, но жить в роскоши у руководителей государства тогда не было принято. В нашей семье, по крайней мере, стремления к роскоши не было никогда.

Дача, во всяком случае, была одна, современной стройки, и к Графу Орлову, конечно же, ни малейшего касательства иметь не могла. Да и не отцу она принадлежала, а государству. Пять небольших комнат, включая столовую, в одной действительно стоял бильярд. Вот и все.

Когда мы переехали из Тбилиси в Москву, отец получил квартиру в правительственном доме, его называли еще Домом политкаторжника. Жили там наркомы, крупные военные, некоторые члены ЦК. Как-то в нашу квартиру заглянул Сталин: «Нечего в муравейнике жить, переезжайте в Кремль!»

Мама не захотела. «Ладно, — сказал Сталин, — как хотите. Тогда распоряжусь, пусть какой-то особняк подберут».

И дачу мы сменили после его приезда. В районе села Ильинское, что по Рублевскому шоссе, был у нас небольшой домик из трех комнатушек. Сталин приехал, осмотрел и говорит: «Я в ссылке лучше жил». И нас переселили на дачу по соседству с Кагановичем, Орджоникидзе. Кортов и бассейнов ни у кого там не было. Запомнилась лишь дача маршала Конева. Он привез из Германии и развел у себя павлинов.

А «паккард» действительно был, как у всех членов Политбюро. Закупили их тогда, кажется, десятка полтора. Один из них выделили отцу, но в отличие от Сталина, Молотова, Ворошилова и других, отец на нем не ездил. Это была бронированная машина. Отец же пользовался обычной.

Говорю это не к тому, что руководители государства не имели каких-то льгот. Мать, как и другие жены членов Политбюро, в магазин могла не ходить. Существовала специальная служба. Например, комендант получал заказ, брал деньги и привозил все, что было необходимо той или иной семье. А излишества просто не позволялись, если даже появилось у кого-то из сталинского окружения такое желание. Лишь один пример: вторых брюк у меня не было. Первую шубу в своей жизни мама получила в подарок от меня, когда я получил Государственную премию. И дело не в том, что отец с матерью были бедные люди. Конечно же нет. Просто в те годы, повторяю, не принято было жить в роскоши. Сталин ведь сам был аскет. Никаких излишеств! Естественно, это сказывалось и на его окружении.

Он никогда не предупреждал о своих приходах.

Сам любил простую пищу и смотрел, как живут другие. Пышных застолий ни у нас, ни на дачах Сталина, о которых столько написано, я никогда не видел. Ни коньяка, ни водки. Но всегда хорошее грузинское вино. Это потом уже руководители страны почувствовали вкус к роскоши.

Многие историки, например, недвусмысленно намекают на причастность моего отца к смерти Серго Орджоникидзе, убийству Сергея Мироновича Кирова. Говорит об этом и Светлана Аллилуева: «И лето 1934 года прошло так же — Киров был с нами в Сочи. А в декабре последовал выстрел Николаева…Не лучше ли и не логичнее ли связать этот выстрел с именем Берия, а не с именем моего отца, как это теперь делают? В причастность отца к этой гибели я не поверю никогда… Был еще один старый друг нашего дома, которого мы потеряли в 1936 году, — я думаю, не без интриг и подлостей Берия. Я говорю о Георгии Константиновиче, Серго Орджоникидзе». Уверен, что подобных обвинений читатель встречал немало. Но кто знает, как дороги были всю жизнь и моему отцу, и всей нашей семье эти два человека. Серго Орджоникидзе — мой крестный отец… меня ведь и назвали в честь Серго. Когда родители приезжали из Тбилиси в Москву, непременно останавливались в его доме, да и Серго часто бывал у нас, когда приезжал по делам или на отдых в Грузию. Такие были отношения.

Наверное, это странно звучит, но мой отец был очень мягким человеком. Странно, потому что за последние сорок лет столько написано о допросах, которые он якобы проводил в подвалах Лубянки, о его нетерпимости к чужому мнению, о грубости. Все это, заявляю откровенно, беспардонная ложь. Это по его настоянию — в архивах есть его записка в Политбюро и ЦК по этому поводу — был наложен запрет на любое насилие над обвиняемыми.

Это он сделал все, чтобы остановить колесо репрессий, очистить органы государственной безопасности от скомпрометировавших себя активным участием в массовых репрессиях работников. Впрочем, это тема отдельного разговора, от которого я ни в коей мере не собираюсь уходить. Пока скажу лишь одно: не был мой отец тем страшным человеком, каким пытались его представить в глазах народа тогдашние вожди. Не был и не мог быть, потому что всегда отвергал любое насилие.

Даже когда говорят, что отец, став наркомом внутренних дел, разогнал «органы», повинные в злодеяниях 30-х годов, это не так. Ушли, вынуждены были уйти и понести ответственность лишь те следователи, сотрудники лагерной охраны, кто. нарушал закон. Этого отец не прощал ни тогда, ни позднее. А тысячи и тысячи честных работников продолжали бороться с уголовной преступностью, как и прежде, работали в разведке и контрразведке. Насколько известно,_ приход нового наркома внутренних дел связан и с самой реорганизацией карательных органов, и с массовым освобождением из тюрем и лагерей сотен тысяч ни в чем не повинных людей.

Почему партия, вернее ее высшее руководство, расправилось с моим отцом? Потому, что он затронул святая святых советской номенклатуры — основу Системы. Говорю так не для того, чтобы перед кем-то оправдать своего отца. Свои ошибки он знал и вину свою знал — она тоже была, — потому что нет особой разницы, разделяешь ты взгляды тех, с кем находишься в руководстве страной, или нет, голосуешь за что-то из личных убеждений или в силу каких-то обстоятельств. Да, мой отец не подписывал расстрельные списки, как это делал Ворошилов, не проводил массовые репрессии, как Каганович или Маленков, Хрущев или Жданов, но коль он был одним из членов политического руководства, ответственность, безусловно, лежит на нем, как на каждом из них. Он ведь хотел, настаивая на созыве внеочередного съезда, справедливой оценки деятельности и своей, и своих коллег

Смерть Сталина я воспринял, скажу откровенно, двояко… В основном, мне было жаль Светлану, его дочь. Она ведь — я это хорошо знал — и до этого была одиноким человеком, а после смерти Сталина жизнь ее и вовсе не заладилась. Внешне, конечно, и Хрущев, и Ворошилов, к примеру, ее опекали, на самом же деле эти люди прекрасно знали очень слабую психику Светланы и подталкивали ее к тому, что в конце концов и случилось…

Запомнилась дочь Сталина умной, скромной девочкой. Хорошо знала английский. Очень была привязана к моей матери. Уже во время войны попал я в одну неприятную историю, связанную со Светланой. После возвращения с фронта подарил ей трофейный вальтер. Проходит время и в академию, где я учился, приезжает генерал Власик, начальник личной охраны Сталина.

— Собирайся, — говорит, — вызывает Иосиф Виссарионович.

Приезжаю. Никогда раньше такого не было, чтобы вызывал. Поговорили немного о моей учебе, а потом и говорит:

— Это ты Светлане револьвер подарил? А знаешь, что у нас дома с оружием было? Нет? Мать Светланы в дурном настроении с собой покончила…

Я обалдел. Знал, что мать Светланы умерла, но о самоубийстве никто у нас в доме никогда не говорил.

— Ладно, — сказал Сталин, — иди, но за такие вещи вообще-то надо наказывать…

(Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. — М., 1994.)

«ДЗЕРЖИНСКИЙ ПОРУЧИЛ ЕМУ ВОЗВРАТИТЬ БРАУНИНГ ЛЕНИНУ…»

Сын чекиста Я. Д. Березина пишет:

«Я прочитал журнальный вариант книги А. Антонова-Овсеенко «Берия».

Рассказывая о трагической судьбе одного из руководителей ВЧК, М. С. Кедрова, автор ищет и не находит ответа на важный вопрос: почему в 1921 году Дзержинский оставил без последствий докладную Кедрова?

Наверное, одному мне известно, чем закончилось рассмотрение докладной и как много лет спустя, в 1939-м, то благодушие по отношению к Берия, а возможно, и укрывательство повлекли за собой трагедию Кедрова и его близких, нашей семьи, а в конечном счете обернулось всенародным горем.

Об этом рассказал в 1956 году мой отец — Я. Д. Березин — секретарь МЧК в 1918–1921 годах и начальник административной части ГПУ — ОГПУ в 1922–1924 годах.

Тогда, в декабре двадцать первого, Дзержинский вызвал Березина и вручил ему ордер на арест Берия. При этом Феликс Эдмундович сказал, что Кедров написал докладную, в которой есть факты о провокаторской деятельности Берия — ответственного работника Азербайджанской ЧК.

Березин хорошо знал Кедрова по совместной работе в ЧК; в нашем семейном архиве сохранилась фотография руководителей ВЧК и МЧК в 1919 году, где Кедров и Березин запечатлены в одном строю. Что касается Берия, то тогда отец впервые услышал эту фамилию.

Для задержания и ареста Берия был назначен наряд из четырех чекистов. Ни старший по наряду, ни трое бойцов не знали, кого они должны арестовывать.

За несколько часов до прихода ночного поезда из Баку, Дзержинский вновь вызвал Березина, сказал, что арест Берия отменяется, попросил сдать ордер, порвал его.

«Что случилось?» — спросил Березин. «Позвонил Сталин и, сославшись на поручительство Микояна, попросил не принимать строгих мер к Берия», — ответил Дзержинский.

Докладная Кедрова осталась у Дзержинского, он не передал ее в аппарат ЧК. Что стало дальше с докладной — неизвестно.

Берия в ту ночь не прибыл в Москву, за неявку в ВЧК он не получил упреков. Выходит, на то была санкция Дзержинского или Сталина.

Этот случай запомнился отцу навсегда. Он говорил мне, что Берия не мог получить в двадцать первом году от работников МЧК информацию о готовящемся аресте. К тому времени Березин знал о Берия практически все и считал, что он шкурой почувствовал нависшую над ним опасность ареста после проверки, проведенной Кедровым в Баку.

Сегодня все сходятся во мнении, что Сталин лишь в 1924 году узнал Берия. Получается, что главным ходатаем за этого подонка выступал Микоян, который знал его с 1919 года. Что это? Благодушие или расчетливое укрывательство провокатора, с которым они были «повязаны одной веревочкой»? Отец считал, что и на этот вопрос в свое время должен быть получен ясный ответ. В конце 1931 года Берия неожиданно для многих возник на посту первого секретаря ЦК Компартии Грузии. Ровно через год, в 1932-м, Березин был награжден вторым знаком Почетного чекиста. На торжествах, посвященных 15-летию органов ВЧК-ОГПУ, он в узком кругу чекистов рассказал о былых намерениях Дзержинского арестовать Берия и о роли Сталина и Микояна в этом деле.

В то время Менжинский был болен, а исполнявший обязанности председателя ОГПУ Ягода полностью ориентировался на Сталина. Порочный дух доносительства проник в ряды чекистов. Нашелся доносчик и на Березина. В ноябре 1938 года Сталин назначил Берия наркомом внутренних дел. Он не стал арестовывать Кедрова и Березина, более того, терпел в центральном аппарате НКВД на руководящей должности сына Михаила Сергеевича — Игоря Кедрова..

На первый взгляд, Берия добряк: кто старое помянет — тому глаз вон. Березин считал по-другому. На первых порах Берия был обязан выполнять установку Сталина: судьба людей, известных ему лично, решается только им самим: обстоятельства заставляли Берия выжидать.

В начале. 1939 года Кедров встретился с Березиным и сообщил, что он решил первым пойти в неравный бой с Берия. Он считал, что потом будет поздно.

Березин ответил: неправильно думать, что Сталин не знает истинного лица Берия. Рассказал о неприятном объяснении с Ягодой по доносу в 1932 году. По мнению отца, у Кедрова не было шансов на успех. На это Михаил Сергеевич заявил, что лучше умереть в открытом бою, чем ждать, когда Берия убьет из-за угла.

В конце встречи Березин дал слово Кедрову, что в случае чего не выдаст его.

Вслед за сыном й отцом Кедровыми в июле 1939 года арестовали Березина — последнего оставшегося на свободе дважды Почетного чекиста.

О том, что было дальше, больно рассказывать и трудно писать. Но я все же пишу — это мой долг перед светлой памятью моих родителей. Березину предъявили обвинения в попытке покушения на Ленина.

Здесь я должен сделать небольшое отступление. В 1919 году в районе Сокольников шайка вооруженных бандитов остановила и угнала автомобиль, в котором ехал Ленин. К счастью, Владимир Ильич при этом не пострадал. Грабители лишь забрали у него личные вещи. Вскоре московские чекисты настигли и в перестрелке смертельно ранили главаря шайки Якова Кошельникова. При обыске у него были изъяты документы убитого сотрудника МЧК Королева, 63 тысячи рублей, бомба, два маузера и браунинг. По номеру чекисты установили, что браунинг — личное оружие Ленина. Дело по уничтожению банды было за МЧК, операцией руководил Березин, поэтому Дзержинский поручил ему возвратить браунинг Ленину. Кстати, дело по ликвидации банды сохранилось в архиве, его отнесли к разряду уголовных.

Теперь возвращаюсь к основной теме. Бериевские следователи обвинили Березина, что браунинг был заряжен, и когда он передавал его Ленину из рук в руки, то лишь бдительность личной охраны не позволила отцу исполнить «коварный замысел».

Предел кощунства? Да, но на это и был расчет: ошеломить Березина чудовищной ложью.

Через несколько суток после изнурительных допросов, следователь открыто предложил Березину сделку: давайте показания на Михаила Кедрова, и мы обвинения в попытке покушения на Ленина снимем. Отец категорически отказался.

Бериевцы решили применить пытки. Одна из них — «пятый угол». Небольшая комната окрашена в темно-зеленый цвет, пол коричневый. С потолка свисает электролампа, прикрытая колпаком так, что высвечиваются лишь галифе и сапоги палачей, выстроившихся спиной к стене. Измученного допросами и бессонницей Березина надзиратели вталкивают в комнату. Садисты швыряют его от стены к стене, бьют сапогами и цинично выкрикивают: «Мы больше не будем, если ты, фашистская сволочь, найдешь здесь пятый угол».

На втором «сеансе» он уловил среди выкриков голос следователя. Собрал остаток сил и выждал, когда его толкнули в нужную сторону. Выпрямился как пружина, схватил палача за грудки, оторвал от пола и кулаком нанес сокрушительный удар в подбородках. Сам слышал, как затрещали кости; следователь затих на полу. На несколько секунд воцарилась мертвая тишина…

После жестоких побоев отец очнулся в карцере. Невыносимо болело сломанное ребро. Надели наручники, от которых отекали и не переставая болели руки. Новый следователь завел на Березина еще одно — уголовное — дело за нанесение телесных повреждений офицеру НКВД при исполнении им служебных обязанностей. И участие в пытках считалось у них исполнением служебного долга.

Ни сам Берия, ни его ближайшие сподручные не вызывали Березина на допросы. Моей матери А. И. Фатеевой «повезло» гораздо больше. Отчаявшись выбить показания из отца, Берия прислал за ней своих порученцев. Ее привезли в час ночи. Разговор он начал ровным голосом: «Ваш муж — враг народа. Мы вам доверяем, как бывшему работнику ОГПУ и заместителю областного прокурора. Откажитесь от него. Я обещаю благополучие вам и детям».

При первой же возможности вставить слово в размеренную речь Берия мать заявила, что она ни за что на свете не откажется от своего мужа, не верит, что он враг народа.

Берия по-прежнему спокойно ответил: «Ты сама выбрала свою судьбу».

Ее вывели из здания на Лубянке, сопроводили на другую сторону улицы и оставили. В то время мать была беременна на девятом месяце, мне не было еще двух лет, а старшей сестре Майе исполнилось четыре.

На следующий день у матери начались преждевременные роды и ее увезли в родильный дом. Комендант нашего дома Нелькин уже успел «уплотнить» нас из четырех комнат в одну маленькую.

Когда мать рожала младшую сестру Надежду, опять приехали на квартиру с вызовом на допрос. Опоздали на полсуток.

Как только мать вернулась домой, ее подняли с постели и в середине ночи увезли в НКВД. С ней «беседовал» кто-то (он не счел нужным представиться) из близких помощников Берия. Этот стал сразу кричать й угрожать. Ослабленная родами, подавленная морально, мать успела сказать, что отец коммунист с дооктябрятским стажем, один из любимцев Дзержинского, и… потеряла сознание.

Она упала грудью и лицом на стол. Очнулась через несколько секунд и, не поднимая головы, услышала, что хозяин кабинета спрашивает: «Что она мне здесь наделала?» Дежурный офицер обмакнул указательный палец в разлившуюся по столу белесую жидкость, понюхал, попробовал на вкус и ответил: «Да это же грудное молоко».

Хозяин с пренебрежением сказал: «Немедленно уберите ее». Опять перевели на другую сторону улицы и велели идти домой..

Отец решил пойти на крайность: дал отвод новому следователю, молчал на допросах, при пытках стал отвечать ударом на удар.

И вдруг в конце марта 1940 года Березина переводят в сравнительно неплохую камеру, не вызывают на допросы, дают отоспаться. Еще через несколько дней следователь вызывает Березина и объявляет постановление наркомата внутренних дел о прекращении следствия по его делу за недоказанностью предъявляемых обвинений и об освобождении из-под стражи. Он не поверил, насторожился.

Но вот его опять вызывают и говорят, что ему сегодня вернут носильные вещи и он может идти домой.

Березин снимает тюремную робу, надевает гимнастерку, на которой лишь дырки от наград.

«Где партбилет, где орден Ленина, где знаки Почетного_чекиста?» — спрашивает он.

«Получите позже, а сейчас идите домой», — отвечают.

«Пока не вернете, я не уйду отсюда», — заявляет Березин. Его опять переодевают в казенную одежду, водворяют в камеру. Проходят пять длинных дней. Ничто не меняется.

На шестой день приносят вещи и все, что требовал вернуть. Березин внимательно просматривает документы. Партбилет, орденская книжка и грамота к знаку Почетного чекиста от 1932 года — все в дубликатах. Лишь грамота к знаку Почетного чекиста от 1922 года, подписанная Дзержинским, в подлиннике.

Значит, был подготовлен к уничтожению, но освобожден. Почему?

Первое, что узнал после выхода из тюрьмы, — это то, что Г. М. Кржижановский обращался с просьбой за него лично к Сталину. Второе — в 1939 году работала комиссия под председательством члена Политбюро Андреева по проверке НКВД на предмет выявления невинно осужденных. Наконец, дознался, что было постановление Верховного Суда СССР, оправдавшее М. С. Кедрова, но его нигде нет и никто не знает, где он.

Березин считал, что всего этого было недостаточно для его освобождения, каждый день ждал нового ареста. Через несколько лет он пришел к умозаключению, что НКВД мог освободить его, а Верховный суд оправдал Кедрова только по указанию Сталина. Зачем же это нужно было Сталину? Такая уж у него была повадка — «держать на крючке» людей из своего ближайшего окружения. У Сталина была редкостная память, и он, конечно же, помнил о разговоре с Дзержинским в двадцать первом. Он знал и о доносе на Березина в тридцать втором. М. С, Кедров и Я. Д. Березин были нужны Сталину как обладатели и живые свидетели компромата на Берия.

Судя по всему, Берия разгадал этот ход Сталина и втайне от него подписал постановление НКВД о расстреле Кедрова. Берия так и не освободил Кедрова из-под стражи вплоть до убийства. Уж слишком его боялся. Сделал он это грязное дело в 1941 году, когда началась война и Сталину было не до Кедрова. Для советского народа была Великая

Отечественная война, а для провокатора Берия — удобный повод для сведения личных счетов. Конечно, он сильно рисковал: узнай о его самоуправстве Сталин, ему бы не поздоровилось. Но расчет опытного провокатора оказался для него верным.

Березин же не читал докладную Кедрова и не знал подробностей и конкретных фактов, т. е. представлял меньшую, чем Кедров, угрозу для Берия. К тому же секретариат ЦК утверждал Березина руководителем строительства различных энергетических объектов имени Сталина (ТЭЦ Завода им Сталина, Сталинградская ГРЭС и другие). Одним словом, он был на виду и даже имел рабочие контакты непосредственно со Сталиным.

Видимо, Берия высчитал, что физическое уничтожение Березина — это неоправданный риск.

Березину пришлось домысливать некоторые выводы по своему делу и делу М. С. Кедрова, т. к. все было покрыто плотной пеленой секретности. Хочется надеяться, что время внесет большую ясность в яркий эпизод борьбы здоровых сил в партии и органах государственной безопасности с Берия — этим безобразным порождением сталинизма.

Вместе с тем, мне не хотелось бы, чтобы на основании моего письма можно было сделать вывод, что в НКВД работали только подонки. Мать рассказывала мне, что один из офицеров, делавших обыск у нас на квартире во время ареста отца, сказал своему напарнику: «Ты только посмотри, кого арестовали! Да как же это так! Что творится на белом свете?»

Тюремный парикмахер, что брил Березина, кормил его черносливом. Этот удивительный человек заранее вынимал косточки из сушеных слив и складывал их в карман халата. Во время бритья из своей руки скармливал отцу 10–15 слив, чтобы, как он говорил, не заклинивало желудок. Парикмахер сильно рисковал: в случае доноса на него получил бы лет пять лагерей.

История постепенно расставляет все по своим местам…»

(Березин Ф. История ордера на арест Берия // Юность. — 1989.)

СЕКРЕТНЫЕ СОТРУДНИЦЫ ИЛИ ТАЙНЫЕ ЛЮБОВНИЦЫ?

Из стенограммы июльского (1953 года) Пленума ЦК КПСС:

«Нами обнаружены многочисленные письма от женщин интимно-пошлого содержания. Нами обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника (речь идет о результатах обыска в его служебном кабинете в здании Совета Министров СССР и Кремле). Эти вещи ратуют сами за себя, и, как говорится, комментарии излишни…

Зачитаю показания некоего Саркисова, на протяжении 18 лет работавшего в охране Берия. Последнее время он был начальником его охраны. Вот что показал этот самый Саркисов: «Мне известны многочисленные сбязи Берия со всевозможными случайными женщинами. Мне известно, что через некую гражданку С. (разрешите мне фамилии не упоминать) Берия был знаком с подругой С., фамилию которой я не помню. Работала она в Доме моделей… Кроме того, мне известно, что Берия сожительствовал со студенткой Института иностранных языков Майей. Впоследствии она забеременела от Берия и сделала аборт. Сожительствовал Берия также с 18—20-летней девушкой Лялей… Находясь в Тбилиси, Берия познакомился и сожительствовал с гражданкой М. После сожительства с Берия у М. родился ребенок… Мне также известно, что Берия сожительствовал с некой Софьей. По предложению Берия через начальника санчасти МВД Волошина ей был сделан аборт. Повторю, что подобных связей у Берия было очень много.

По указанию Берия, вел список женщин, с которыми он сожительствовал (смех в зале). Впоследствии, по его предложению, я этот список уничтожил. Однако один список я сохранил. В этом списке указаны фамилии… более 25 таких женщин. Список, о котором говорит Саркисов, обнаружен… Год или полтора назад я совершенно точно узнал, что в результате связей с проститутками он заболел сифилисом. Лечил его врач поликлиники МВД Ю. Б., фамилию его я не помню. Саркисов».

Вот, товарищи, истинное лицо этого, так сказать, претендента в вожди советского народа. И эта грязная моська осмелилась соперничать с великаном, с нашей партией, с нашим ЦК… Партия, ЦК справлялись с шавками и покрупнее..»

Серго Берия писал:

«Я еще раз повторяю, вся жизнь отца проходила на глазах семьи. Срывы, наверное, были, у каждого человека есть какие-то слабости, но такие похождения — вздор. Если уж на то пошло, могу рассказать о девушке, которая действительно была любовницей отца, но никогда об этом никому не рассказывала.

Я был уже взрослым человеком, но отношения с отцом оставались у нас на редкость доверительные. Как-то зовет к себе. «Надо, — сказал, — о тобой поговорить. Я хочу, чтобы ты знал: у меня есть дочь. Маленький человечек, который мне не безразличен. Хочу, чтобы ты об этом знал. В жизни, — сказал, — всякое может случиться, и ты всегда помни, что у тебя теперь есть сестра. Давай только не будем говорить об этом маме…»

Мама умерла, так и не узнав о той женщине Просьбу отца я выполнил.

А женщину ту я видел. Было ей тогда лет 20, может, немного больше. Довольно скромная молодая женщина. Жизнь у нее, правда, не сложилась Вышла замуж, родился второй ребенок. Муж погиб. Снова вышла замуж… Отец ее был служащим, мать — учительница. А сейчас у моей сводной сестры самой, естественно, дети.

Одно время она была замужем за сыном члена Политбюро Виктора Гришина. Когда Гришин узнал, что его сын собирался жениться на дочери Берия, решил посоветоваться с Брежневым. Насколько знаю, Леонид Ильич отреагировал так:

— Хорошо, а какое это имеет отношение к твоему сыну? И что ты делаешь вид, будто не знаешь, что все это дутое дело…

(С. Берия. Мой отец Лаврентий Берия. — М., 1994.)

«СЕРГО, У ВАС ДОМА ПЕРЕСТРЕЛКА!»

«Заседание в Кремле почему-то отложили, — вспоминал Серго Берия, — и отец уехал домой. Обычно он обедал дома. Примерно в полдень в кабинете Бориса Львовича Ванникова, генерал-полковника, впоследствии трижды Героя Социалистического Труда, а тогда ближайшего помощника моего отца по атомным делам, раздался звонок. Я находился в кабинете Бориса Львовича — мы готовили доклад правительству о готовности к испытаниям.

Звонил летчик-испытатель Ахмет-Хан Сульан, дважды Герой Советского Союза. С ним и с Сергеем Анохиным, тоже Героем Советского Союза, замечательным летчиком-испытателем, мы в те годы вместе работали и сошлись близко.

— Серго, — кричит, — у вас дома была перестрелка. Ты все понял? Тебе надо бежать, Серго! Мы поможем…

У нас действительно была эскадрилья, и особого труда скрыться, скажем, в Финляндии или Швеции не составляло. И впоследствии я не раз убеждался, что эти летчики — настоящие друзья.

Что налицо — заговор против отца, я понял сразу. Что еще могла означать перестрелка в нашем доме? Об остальном можно было только догадываться. Но что значит бежать в такой ситуации? Если отец арестован, побег — лишнее доказательство его вины. И почему и от кого я должен бежать, не зная ни за собой, ни за отцом какой-либо вины?

Из Кремля вместе с ним поехали к нам домой, на Малоникитинскую. Это неподалеку от площади Восстания. Жили мы в одноэтажном особняке еще дореволюционной постройки. Три комнаты занимал отец с матерью, две — я со своей семьей.

Когда мы подъехали, со стороны улицы ничего необычного не заметили, а вот во внутреннем дворе находились два бронетранспортера. Позднее мне пришлось слышать и о танках, стоявших якобы возле нашего дома, но сам я видел только два бронетранспортера и солдат. Сразу же бросились в глаза разбитые стекла в окнах отцовского кабинета. Значит, действительно стреляли. Охрана личная у отца была — по пальцам пересчитать. Небыло, разумеется, и настоящего боя. Все произошло, насколько понимаю, неожиданно и мгновенно.

С отцом и я, и Ванников должны были встретиться в четыре часа. Не встретились…

Внутренняя охрана нас не пропустила. Ванников потребовал объяснений, пытался проверить документы у военных, но я уже понял все. Отца дома не было Арестован? Когда возвращался к машине, услышал от одного из охранников: «Серго, я видел, как на носилках вынесли кого-то, накрытого брезентом…»

В Кремль возвращались молча. Я думал о том, что только что услышал. Кто лежал на носилках, накрытых брезентом? Спешили вынести рядового охранника? Сомнительно.

Со временем я разыскал и других свидетелей, подтвердивших, что видели те носилки…

В кабинете Ванникова нас ждал Курчатов. Оба начали звонить Хрущеву. Догадывались, видимо, кто за всем этим может стоять. При том разговоре присутствовало человек шесть.

Ванников сказал, что у него в кабинете находится сын Лаврентия Павловича, и они с Курчатовым очень надеются, что ничего дурного с ним не случится. Хрущев тут же их успокоил. Пусть, мол, Серго едет к родным на дачу и не волнуется.

Прощался я с этими людьми в твердой уверенности, что мы больше никогда не встретимся. Мы обнялись с Ванниковым, и я ушел. У выхода меня уже ждал вооруженный конвой. Несколько человек сели со мной в машину, другая, с вооруженными солдатами, пошла следом. Когда подъехали к даче, я увидел, что и она окружена военными. Во дворе стояли бронетранспортеры.

Не останавливаясь, прошел в дом. Все — и мама, и Марфа, и дети, и воспитательница — собрались в одной  комнате. Здесь же сидели какие-то вооруженные люди.

И мама, и жена вели себя очень сдержанно. Меня явно ждали.

— Ты видел отца? — это был первый вопрос мамы.

Я ответил, что, по всей вероятности, его нет в живых…»

В тюрьме сына Берия подвергали допросам, даже устраивали мнимый расстрел на глазах у матери. Машина репрессий была отлично настроена, она не знала сбоев…

В Бутырках Серго Берия создал систему старта баллистических ракет, которой оснастили все подводные советские лодки.

Система была реализована.

Политбюро приняло решение, на основе которого Генеральная прокуратура и КГБ СССР вынесло свое решение, и Серго был допущен ко всем видам секретных работ.

«С НАСЛАЖДЕНИЕМ СТАЛКИВАЛ КРУПОМ КОНЯ ЛЮДЕЙ В РЕКУ»

Иногда жертвы и палачи меняются местами…

О. Волин написал воспоминания о своем заключении в одной камере с «бериевцами». «Из шести с лишним лет заключения два с половиной года я находился во Владимирской тюрьме, из нИх свыше двух лет общался с бериевцами, как с теми, чьи фамилии благодаря Конквесту и Солженицыну прогремели на весь мир (Эйтингон, Мамулов), так и с известными лишь узким специалистам (Шария, Людвигов). В апреле 1961 года меня посадили в камеру 1-93, где находились Штейнберг и Брик. Эту камеру выводили на прогулку с камерой 1-76, где обитали Шарил, Людвигов и Мамулов, а иногда и с 1-80, когда в ней находились Эйтингон и Судоплатов. Поместили меня туда по оперативным соображениям: словечком «бериевцы» я, как и всякий в хрущевскую эру, только ругался, они же были, безусловно, враждебны всякой свободной мысли — следовательно, антагонизм в камере обеспечен, что и требует «кум» и администрация тюрьмы.

Итак, Матвей (Матус) Азарьевич Штейнберг высокий, крупный, но исхудавший мужчина с наголо обритой головой и старательно (дважды в сутки) бритым лицом. Лет 60. Общее впечатление — цинизм, выпирающий извивом губ, движением бесцветных глаз, даже каким-то поворотом ушей. И это впечатление цинизма подтверждалось практикой общения с ним. Короткое время он был в недоумении: как со мной обращаться? Сделал было попытку — как с подчиненным, как со шпаненком, который за печенье и сахар выносил Штейнбергу парашу и вообще «шестерил». Не вышло — не моргнув глазом сменился на изысканную вежливость. Значительную долю времени совместного пребывания мы с ним общались исключительно на французском языке: он говорил легко и гибко, а я напряженно и с ошибками, но не хотел упускать случая попрактиковаться. Еще он вполне владел испанским и итальянским.

За что Штейнберг сидел, он никогда не рассказывал.

Собственно говоря, такая постановка вопроса рассмешила бы его. Он прекрасно усвоил, что сажают не «за что», а «для чего», — для того, чтобы не мешал кому-то. Так вот, кому именно он помешал, он не распространялся. Вообще, подобно Эйтингону, он и о политически значимом прошлом почти никогда ничего не рассказывал. Порой он напрямую лгал: выдавал себя за генерал-полковника, по каковому поводу Брик шептал мне, то Штейнберг всего лишь полковник. Намекал, будто арестован с должности нач. Якутского КГБ. Но в иных случаях его рассказы подтверждаются проверкой.

С полной уверенностью можно сказать, что Штейнберг никогда не был ни генерал-полковником, ни генерал-лейтенантом, что он не начальствовал в Якутском КГБ, хотя исключить недельное пребывание в должности пома или зама нельзя. По словам Мамулова, Штейнберг последнее время работал в разведупре Министерства обороны, и арест его в 1956-м, как и говорил Штейнберг, был как-то связан с Венгрией.

Начинал он свою карьеру в двадцатые годы. Часто возвращался в приятному воспоминанию — с наслаждением сталкивал крупами коней людей в реку. Речь шла о блокировании одной из демонстраций троцкистов в 1927-м, а река была Фонтанка или Мойка в районе Марсова поля. Смаковал он также последнюю фразу Блюмкина, которого расстреляли в 1929-м: «А о том, что меня сегодня расстреляли, будет завтра опубликовано в “Правде” или “Известиях”!» Повторял он ее так часто, что создавалось ощущение его личной причастности. В 30-е годы он уже работает в том гибриде наркомминдела и накромвнудела, каким был IV отдел НКВД, ведавший внешнеполитическими операциями. Самое светлое время его жизни — работа (т. е. аресты) в Испании и 1937–1938 годах. С каким наслаждением повествовал он, как они вместе с Эйтингоном жгли рукописи некоторых советских и испанских коминтерновских деятелей, когда тем грозило попасть в руки франкистам (Эйтингон никогда не обнажал таких эмоций). Мы как раз тогда читали «Люди, годы, жизнь» Эренбурга — это и послужило поводом к беседе, во время которой Штейнберг сказал мне, что «Котов» у Эренбурга и есть Эйтингон. В 1953-м он был смещен с прежнего поста, его стали тасовать, вплоть до Якутии, как он говорил, а в 1956-м — арестовали. Была у него куча влиятельных родственников и знакомых, он был вполне обеспеченным человеком, издавна привыкшим, как к воздуху, к своей обеспеченности и уже не заботившимся о ее поддержании. Избегал пользоваться советскими изделиями, пристрастившись к заграничным.

По тюрьме ходили слухи, сконденсированные потом в книге А. Марченко «Мои показания», будто бы бериевцы жили в роскоши и фаворе у начальства. Это неверно. Я могу насчитать только три бесспорных преимущества, которыми на самом деле пользовались обитатели этих камер:

Право на вежливое, всегда корректное обращение. Это право надо понимать всегда в широком смысле: например в том, как производились обыски. Отношения базировались на доверии — не столько на доверии, что у нас нет запрещенных вещей, столько на доверии, что мы ими не злоупотребляем (например, никто из нас не станет вскрывать себе вены). Поэтому их не очень-то искали. Приезжее из Москвы начальство укоризненно указывало начальнику 1-го корпуса: «Щупляк, слишком много бритых!» (Ведь в тюрьме не бреют, а стригут машинкой). Тот ежился, присылал со — шмоном сержантов. Но Штейнберг развивал изощренную дипломатию, подкупал надзирателей, и те закрывали глаза на наличие в камере лезвий (исключительно «Жиллет») и зеркал.

Право на книги.

Бериевцы лучше всех нас знали реальную структуру тюремного управления, «кто на кого может выходить». Это они знали еще до того, как их посадили. Они знали, кого и о чем, и как имеет смысл спросить, когда подавать жалобу целесообразнее всего, а когда надо промолчать. Они оказались в своем собственном мире, который они же и построили, а все прочие — попали в чужой, непонятный, порой вовсе непостижимый мир. И это преимущество облегчало их судьбу.

В конце 1965 года Штейнберг написал жалобу, по которой Военная Коллегия Верхсуда отменила ему статью 58–16 и снизила срок заключения «до отбытого». В январе 1966-го его освободили, и с того времени он жил в Москве.

(О. Волин. Два года с бериевцами //Совершенно секретно. — 1989. — № 6.)

ЕГО КВАРТИРА ИСПОЛЬЗОВАЛАСЬ В КАЧЕСТВЕ МЕСТА ПРОВОКАЦИЙ

Сам он называл себя сержантом, а Штейнберг шептал, что Брик — минимум капитан и родня Брикам, фигурировавшим в биографии Маяковского. В свои 20 лет (к 1940-му), он, учившийся в одной школе с «детьми Ярославского» (проговаривался кое-какими подробностями кутежей и бесчинств этого круга, чаще в беседах со Штейнбергом, а не со мной), стал штатным стукачом. Квартира его использовалась для конспиративных встреч сексотов и в качестве места осуществления провокаций против намеченных жертв. Похоже, что первый раз у него шевельнулись некие эмоции изумления: «Да разве ж так можно?!» — но они быстро выветрились, и деятельность его стала ему представляться естественной столбовой дорогой. Фронтовых воспоминаний у него не обнаружено. Зато он был послан в США, где работал долго и успешно. Английский знал в совершенстве, хотя читал мало и не желал бесплатно практиковать меня в английском. Он полюбил Штаты несравненно больше выплачивавшей ему зарплату Родины, пропитался их духом, и я от него первого вдохнул дыхание американской свободы и американской амбиции, которые так чудесно переданы Бернстайном в «Вестсайдской истории». Он мог запросто остаться В США, но был безумно влюблен в свою жену и возжелал привезти ее в Штаты тоже, для чего в очередной раз в СССР стал подготовлять ей побег, что заметила его мать и в духе лучших традиций донесла, Его посадили (около 1956-го), жена почти тотчас развелась с мужем-изменником, а мать за гражданскую доблесть приобрела право на две дополнительные посылки-передачи сыну (когда они стали лимитироваться, т. е. со второй половины 1961 года). Вот единственное превышение норм передач, которое имело место у бериевцев, да и оно оформлялось как «поощрение» Брику за работу — он устроился уборщиком по коридору. Вообще, он очень тосковал в камере, рвался на любую работу с выходом из нее, мечтал о переводе в лагерь. Разумеется, он стучал, причем даже не слишком скрывал это в принципе, но никогда не сознавался в конкретном поступке. Порой он был готов и по собственному почину оказать услугу, непременного желания напакостить у него не было, но отсутствовали некоторые органы моральных чувств. Он не имел прочного тыла на воле. Деньги, хотя и были, были свежеприобретенные, и он мучился вопросами дальнейшего их приобретения, покупки на них себе домика и т. п. Каждые полтора месяца бухгалтерия тюрьмы погашала в сберкассах выигравшие облигации Брика по 3 %-ному займу и приобретала на выигрыш новые облигации — переписка на сей предмет составляла весомую часть жизни Брика. В конце моего пребывания в тюрьме, оказавшись с ним вдвоем (после ухода Штейнберга нас с III этажа спустили в двойник на II этаж), мы возненавидели друг друга (скорее всего, повинен был я, с января возбужденно ждавший итога ходатайств Келдыша — Твардовского и напрягавший всю силу воли, чтобы запретить себе «пустую надежду».) Однако не только до драк, но даже до непарламентских выражений у нас никогда не доходило.

В 1964–1965 годах Брика перевели таки в лагерь.

(О. Волин. Два года с бериевцами //Совершенно секретно. — 1989. — № 6.)

ЛИЧНЫЙ КРОКОДИЛ НА ПОВОДКЕ

Мамулов — ровесник Гогиберидзе — подавлял в Абхазии восстание. С тех пор Мамулов подвизался в чекистско-партийном аппарате рядом с Берией, став после войны начальником ГУЛАГа.

В июне 1953 года был послан Берия с некой инспекцией парткадров для подготовки внеочередного, XV съезда КП Грузии, на котором Берия собирался публично закрепить начатую реабилитацию (вроде того, как во всесоюзном масштабе сделал это Хрущев на XX съезде КПСС). Не успел он прибыть в Грузию, как его настигла телеграмма от имени Берия — подложная — с приказом срочно вернуться.

Выходя из самолета на военном аэродроме, он попал в объятия своего фронтового друга, тоже генерала: «Сколько лет! Вот радость-то встретиться!» — но из объятий вырваться уже не мог, ибо к двум генеральским рукам присоединилось несколько пар неизвестных, в первую очередь лишивших его пистолета. Не только сцену ареста, но и все обвинение и осуждение Мамулов рассматривал как предательство и весь был пропитан ненавистью и презрением к правящим. При визитах в камеру начальства из Москвы Мамулов демонстративно поворачивался к ним спиной — его негорбящаяся спина невысокого исхудавшего человека (в котором внимательный взор мог заметить прежнюю дородность), демонстративно всегда носившего серую лагерную куртку, чистую и заплатанную, была довольно красноречива. Никогда ни с какими жалобами-заявлениями в Москву и к визитерами оттуда не обращался. Он четко знал, что его жизненный путь поломался из-за интриг Маленкова, которого, как и его начальника Берия, он всегда не любил. Но и прочих, восторжествовавших после Маленкова, он ставил не выше, хотя остерегался отзываться о них с такой прямотой. Читая у Авторханова в «Загадке смерти Сталина» домыслы о якобы союзе Маленкова и Берия, я посмеивался и вспоминал отношение к Маленкову Маму лова и других бериевцев. Из рассказов Мамулова — он порой говорил сам, но лишь под настроение — для меня бесспорно (впрочем, это подтверждается и многими источниками), что в последние годы (не месяцы!) Маленкор находился в самых враждебных отношениях с Берия. Когда после смерти Сталина Маленков и Берия вдруг заходили по кремлевским коридорам в обнимку, заулыбались друг другу, то даже шестилетним младенцам в Кремле (как шутил Мамулов, вспоминая кремлевский анекдот, стилизованный под детский разговор) стало ясно, что вот-вот произойдет крупный переворот, что эта притворная любезность разрешится только могилой одного из них. Надо заметить, что Мамулов стал со мной толковать на эти темы только после того, как увидел, что я знаком с именами и некоторыми фактами из биографии лиц вроде Барамия, Чарквиани, Меркулова, Деканозова, Масленникова, знаю о роли несостоявшегося XV съезда КП Грузии. В противном случае он прошел бы мимо меня с гордым презрением. Мамулов не тужился сохранить замашки высшего света ни в одежде, ни в еде, ни в обращении.

Глядя на него, никак нельзя было подумать, что до своего ареста он ежедневно прогуливал на поводке личного крокодила — эту пикантную подробность сообщил или придумал неутомимый сплетник Штейнберг.

Мамулов же проговорился куда более важным известием: за несколько лет до моих с ним бесед, когда еще держали в одиночке по мотивам секретности, его раз ошибочно вывели на прогулочный дворик, уже занятый другим секретным заключенным. Остолбенев, Мамулов узнал в нем высокопоставленного генерала, «которого знала вся страна», который числился, по газетным сведениям, расстрелянным по делу Берия. Тот немедленно отвернулся, спрятав свое лицо, надзиратель заорал на Мамулова: «Выходите!» и вывел его на другой, причитавшийся ему, дворик. Ошибиться Мамулов не мог: он так хорошо знал этого человека! Фамилию его он отказывался мне назвать, как я. ни просил и как ни изощрялся в перечислении известных мне фамилий от самого Берия до Рюмина и Рухадзе. Он непритворно жалел, что проговорился: ему казалось, что разглашение такой государственной тайны может отягчить его собственную судьбу. Приговорен Мамулов был именно к тюремному заключению на 15 лет. Ему, как и всем прочим, отнюдь не вменялись какие-нибудь нарушения законности, измывательства над заключенными ит. п., а лишь «способствование продвижению по службе врагу народа Берия Л. П.».

В день моего освобождения, 27 июля 63-го, началась общая перетасовка камер, и Мамулов был переведен в камеру к «двадцатипятилетнику» М., до того сидевшему в одиночке. С середины 50-х годов М. работал при библиотеке, точнее, составлял каталог тюремной библиотеки, для чего в его камеру порциями носили книги, а за это он получал мизерную сумму на ларек. Мамулов питался плохо и польстился на деньги, а заметив среди книг «запрещенные» — проявлял «идейно-политическую бдительность». В этой камере Мамулов пробыл меньше полугода: (до ноября), его доносы сработали: у М. отняли кусок хлеба (у него не было никаких родственников-знакомых на воле), а в январе замполит Хачикян (при мне ст. лейтенант, позже майор) назначил библиотекарем Мамулова. Каталог составлен не был, но все сомнительные книги изъяты.»

(О. Волин. Два года с бериевцами //Совершенно секретно. — 1989. — № 6.)

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦА РАБОТАЛ НА ЭСТРАДЕ МАСТЕРОМ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СВИСТА

1954 год оказался неудачным для «мокрых дел» МГБ — провалилась попытка убийства одного из лидеров НТС Г. Околовича — его предполагаемый убийца Н. Хохлов перебежал на Запад.

Хохлов работал на эстраде мастером художественного свиста, когда в 1941 году был завербован НКВД. К 1954 году он дослужился до звания капитана и в том же году получил приказ ликвидировать Околовича. В помощь ему были приданы два агента-немца. Убийство человека для Хохлова не было чем-то необычным: во время войны он убивал и приказывал убивать. На этот раз приказ вызвал у него внутренний протест. В своей книге «Именем совести», изданной в США в 1959 году, он утверждает, что не мог совершить предумышленное убийство в мирное время. В этом его поддержала его жена Яна, женщина очень религиозная. Кроме того, он был удручен перспективами дальнейшей работы в органах безопасности после дела Берии. Готовясь выполнить поручение начальства, Хохлов изучал досье на НТС и пришел к выводу, что эта организация может помочь ему в решении стоящей перед ним дилеммы: он придет к Околовичу, признается во всем, и тот поможет ему организовать переход на Запад и вызволить из Союза жену и дочь.

Вечером 18 февраля 1954 года Хохлов постучал в дверь квартиры Околовича во Франкфурте-на-Майне. Когда тот открыл дверь, последовало представление и признание Хохлова в своей миссии, а также его просьба о помощи. Лидер НТС предложил ему на выбор американцев, англичан или французов. Агент КГБ предпочел первых.

Сотрудники ЦРУ отнеслись к Хохлову с недоверием, сочтя его за провокатора и подвергнув пристрастному допросу. Один из них высказал мнение, что тот, возможно, просто «чокнутый». Хохлов был подвержен аресту, обыску, затем — брошен в тюрьму. Чтобы заставить своих новых хозяев верить, пришлось ему выдать обоих своих помощников-немцев и сообщить о тайнике, где хранилось оружие убийства — пистолет, замаскированный под зажигалку. В конце концов, месяц спустя ему поверили. Руководство в Вашингтоне решило преподнести дело Хохлова как победу Запада над Востоком в «холодной войне» и настояло, чтобы тот провел пресс-конференцию о своем перебеге. Взамен ему обещали вызволить жену и дочь из России. Пресс-конференцию он провел, она наделала много шума. Но американцы не выполнили обещания о вызове семьи. Однако жребий уже был брошен, у него не было иного выхода. Хохлов стал активным сотрудником НТС.

Советские власти были вынуждены реагировать на это весьма неприятное дело — они утверждали, что заявление Хохлова — это злостные выдумки ЦРУ Был выпущен также слух, что Хохлов — родственник Околовича и что оба они — фашистские военные преступники. Но были приняты и некоторые внутренние меры. Еще в сентябре 1954 года «спецбюро» было преобразовано в «девятый отдел», а с преобразованием МГБ в КГБ в 1954 году — в отдел 13 первого главного управления.

Тем не менее, акты политического террора продолжались. В ноябре 1954 года агент КГБ М. Исмаилов связал проволокой заведующего азербайджанской редакции радио «Освобождение» Абдула Фаталибея и избил его до смерти. В декабре 1954 года некий Вильдпретт сознался, что получил приказ убить лидера НТС В. Поремского.

Вскоре пришла очередь самого Хохлова, который, очевидно, был приговорен в Москве к высшей мере наказания.

15 сентября 1957 г., участвуя в работе одного совещания во Франкфурте, он почувствовал себя плохо и упал в обморок. Придя в себя, он жаловался на сильную тошноту, и врачи сочли, что у него резкий гастрит Но лечение не помогло. На пятый день в больнице, где он лежал, в его палату зашла медсестра и застыла в ужасе. «Что такое?» — спросил он и сам посмотрел на себя в зеркало в ужасе. Коричневые пятна и синие вздутия обезобразили его лицо и тело, из глаз сочились липкие выделения, через поры кожи просачивалась кровь, его кожа была сухой, как при холере. При просто прикосновении руки с головы выпадали клочья волос. Опытный медик-профессор решил, что он отравлен талием — редким ядовитым металлом — и назначил соответствующее лечение, но все было бесполезно. Анализы показали, что белые кровяные тельца в его крови быстро гибнут, кости разрушаются, кровь превращается в плазму, железы, вырабатывающее слюну, атрофируются.

Ночью 22 сентября врачи сообщили Околовичу, что больной при смерти. Лидер НТС, считая себя обязанным Хохлову жизнью, обратился за помощью к американцам, и умирающий был перевезен в американский военный госпиталь во Франкфурте. Американские врачи начали заочную дуэль с отравителями. Круглые сутки они делали больному уколы кортизона, витаминов и экспериментальных медикаментов, оживляя его внутренним питанием и переливанием крови. Рядом стоял анестезиолог, готовя для его рта растворы, так как в нем самом не было слюны. Приходили специалисты для консультаций, прибывали новые лекарства. Сражение со смертью продолжалось целую неделю. Затем по причинам, которые врачи так и не поняли, их интенсивное лечение и воля Хохлова к жизни начали постепенно приносить положительные результаты. Три недели спустя состояние больного заметно улучшилось, хотя он совершенно облысел и был обезображен шрамами.

Лишь через несколько лет один известный американский токсиколог, изучив историю болезни, нашел ответ. Оказалось, что Хохлов был отравлен талием, подвергшимся сильной дозе атомной радиации, в результате которой металл распадается на крошечные частицы. Попадая в человека с пищей, радиоактивные частицы полностью распадаются и поражают всю систему жизнеобеспечения смертоносной радиацией.

В то время, как отравленный Хохлов боролся за жизнь в американском госпитале во Франкфурте, его коллега по КГБ Богдан Сташинский 12 октября 1957 года ликвидировал в Мюнхене одного из руководителей украинских националистов Льва Ребета.

15 октября 1959 года подошла очередь Степана Бандеры. Если верить тому, что пишут на Западе, после перебега Б. Сташинского й суда над ним в ФРГ в 1962 году советское руководство резко ограничило практику политических убийств и дало указание допускать такие убийства в мирное время «лишь в особых обстоятельствах». По некоторым свидетельствам, акты политического террора и после этого проводились, но не советскими гражданами, а наемными убийцами из иностранных граждан. Вопрос о недопустимости таких актов в наш цивилизованный век, без суда и следствия, тем. более на территории иностранных государств, — такой вопрос в то время, очевидно, и не ставился.

(А. Тихонов. Мокруха по-чекистски // Детектив. — 1990. — № 11.)

НЕОГРАНИЧЕННАЯ ПОДВОДНАЯ ВОЙНА

«…В указанном районе начать неограниченную подводную войну: уничтожать боевые корабли и суда, следующие через район под любым флагом».

Москва, 15 августа 1962 г.

Третья мировая война могла начаться в 1962 году вовсе не у берегов блокированной американскими кораблями Кубы, а в ином полушарии планеты — в тропических морях Индонезии. Даже для профессиональных моряков, полжизни отдавших службе и морю, этот факт — абсолютная новость. Ведь с совершенно секретной радиограммой Главнокомандующего ВМС СССР адмирала С. Г. Горшкова, строки из которой приведены выше, были ознакомлены всего несколько адмиралов и офицеров. Сегодня, спустя треть века после тех индонезийских событий, их вовсе осталось немного. Быть может, капитан 1-го ранга в отставке Рудольф Викторович Рыжиков вообще единственный, кто своими глазами читал эту радиограмму, едва не ставшую роковой для судеб мира, не говоря уже о его личной судьбе и судьбах товарищей по экипажу. Тридцать два года хранил он «военно-политическую тайну».

— Рудольф Викторович, как вы попали в Индонезию?

— В 1962 году я служил на одной из подводных лодок Тихоокеанского флота в должности старшего помощника командира и носил погоны капитан-лейтенанта. Впрочем, сейчас можно и номер лодки назвать — С-236. Тогда он был секретным…

В одну из ночей, выполняя приказание сверху, все члены экипажа заполнили анкеты и написали свои биографии для выездных дел. Командирам, старпомам и замам член Военного Совета флота адмирал М. Н. Захаров вполне официально, но по секрету от остального личного состава объявил, что лодки идут в Индонезию, где будут переданы флоту этой страны. Мы удивились: около года назад Индонезия уже получила 6 лодок. Но они специально готовились на продажу, их особым образом отремонтировали, покрасили, снабдили и т. п. Нас же — целую бригаду (шесть кораблей!) — отправляют в спешке, снабжают устаревшими торпедами, причем все это в обстановке секретности. В общем, было над чем подумать.

Предстоял 15-суточный переход в тропические моря. При автономии средних лодок в трое суток этот переход не такая уж простая задача. Старшим перехода был назначен начальник штаба бригады капитан 1-го ранга Гришелев. Он пойдет на головной лодке С-236. Остальные лодки и плавбаза «Аяхта» прибудут в Индонезию вслед за нами приблизительно через неделю.

В последний день перед выходом в море оба экипажа свозили на какие-то флотские склады, где каждый получил комплект гражданской одежды: шляпу, плащ, пару рубашек, галстук, пиджак, брюки и полуботинки. Причем одевали всех по категориям, то есть качество «гражданки» снижалось по степени подчиненности: например, если командир получал велюровую шляпу, то матрос — фетровую. Мы, конечно, над этим вдоволь насмеялись.

Наконец оба экипажа были построены на пирсе перед своими кораблями, уже приготовленными «к бою и походу». Провожать нас прибыл командующий флотом адмирал Фокин. Он приветливо поздоровался и обошел строй, внимательно вглядываясь в наши лица. Совсем как Черчилль в кинохронике впемен Ялтинской кпнгЬрпрнттии гг пи пйлпгтр советского почетного караула. Неожиданно адмирал остановился передо мной. Я, как положено, представился ему. «Ну, вот вы, капитан-лейтетант, знаете, куда идете?» — задал он вопрос. «Так точно, товарищ адмирал. В Республику Индонезия!» — четко ответил я. «А зачем идете?» — «Передавать технику, товарищ адмирал», — ответил я, поедая адмирала глазами. «Правильно, молодец», — похвалил он. Попрощались — и бегом на корабли. — Стоявший на пирсе командир эскадры подводных лодок контр-адмирал Медведев казался грустным. Пробегая мимо, я отчетливо услышал его шепот: «только бы все вернулись!» «Ничего себе напутствие», — подумал я.

— Как вас встретили в Индонезии?

— Мы пришли на остров Ява, в главную базу индонезийского флота Сурабайя; и увидели на причале высокую крупную фигуру в штатском, которая значительно выделялась среди низкорослых индонезийцев. Это был вице-адмирал Чернобай — главный военный специалист Советского Союза в Индонезии. Ему подчинены все без исключения военные силы СССР в этой стране. Моряки, летчики, танкисты, ракетчики, саперы и т. д. Оказывается, нашего брата, советского военного, здесь довольно много.

Мы выстроились на носовой надстройке: офицеры в кремовых фортах и рубашках тропической формы, на головах фуражки в ослепительно белых чехлах, матросы в довольно комичных синих, тоже «тропических» шортах и куртках, в кремовых шляпах-панамах (перекрашенных из зеленых армейских, на них даже армейские пуговки остались), все обуты в тропические же сандалии.

Сходня подана. Старший группы — капитан 1-го ранга Гришелев докладывает адмиралу о благополучном переходе двух лодок из Владивостока в Сурабайю. Вице-адмирал, едва пожав руку Гришелеву и командирам, поприветствовав экипажи, резко выражает неудовольствие по поводу «парада».

— Немедленно переодеться в штатское. Завтра получите форму! Советские флаги спустить и поднять индонезийские! Индонезийцев на борт не пускать!

Между тем стали сказываться «прелести» тропиков. Жара и влажность, которые на переходе не особенно замечались, теперь стали непереносимы. Особенно мучительно внутри лодки — никаких кондиционеров тогда еще не было. Не помогали и различного рода напитки со льдом, вкусное пиво, завезенное сюда еще голландцами. Пот со всех лил градом. Поэтому мы с удовольствием выполнили приказ начальства и быстро переоделись в штатское. Щеголяли без головных уборов, в рубашках с закатанными рукавами. Смешно выглядели вооруженные «Калашниковыми» вахтенные у трапов — матросы в штатском. Дежурный по кораблю офицер надел нарукавную повязку на голую руку, а пистолет Макарова выглядел очень живописно на гражданских брюках, особенно на шортах. Во всем этом было что-то опереточно-бандитское.

Приказание сменить наш славный военно-морской флаг на чужой бело-красный звучало непонятно и как-то даже обидно. Вызывала недоумение и команда — не пускать на корабль «индонезийцев» Но… мы люди военные, нам удивляться не положено.

— Сегодня только историк-специалист знает, что собой представляла Индонезия в начале шестидесятых годов… Отношения СССР с этой экзотической страной — одно из белых пятен нашей внешней политики, всегда прикрывавшей истинные цели Политбюро готовым клише: «братская помощь дружественному народу» с вариацией — «дружественная помощь братской стране». Ничего больше знать нам не полагалось.

— Да, действительно. Вот и мы во всем разобрались на месте…

Неожиданно в Сурабайю прибыл сам президент Сукарно. Во время его публичного выступления перед народом на улицах стояли танки, бронетранспортеры, было полно вооруженных солдат. По радио и в газетах замелькали сообщения о претензиях Индонезии к Нидерландам. Оказывается, принадлежавший до голландской колонизации Индонезии остров Новая Гвинея, вернее, половина этого острова (индонезийское название Ирианбарат или просто Ириан) была еще занята Голландией. Другая половина принадлежала Австралии — к ней Индонезия почему-то претензий не имела. Строго говоря, Индонезия сама когда-то колонизировала этот остров, где жили папуасы. Помните фильм о Миклухо-Маклае? Он изучал их жизнь, попутно он, конечно, занимался подыскиванием баз для Российского флота* но это детали… Теперь Индонезия хотела эту половину острова вернуть. В городе были закрыты рестораны и дансинги. По радио звучали только военные марши.

В свободное время, освоившись и обнаглев, мы позволяли себе бродить по Сурабайе, используя для передвижения велорикш (водителей трехколесных велосипедов-колясок), пользоваться которыми нам «политрабочие» не рекомендовали. Считалось, что если тебя везет человек, используя для кручения педалей свою мускулатуру, это, по меньшей мере, безнравственно. Впрочем, в случае, если ты куда-то опаздывал, можно было «проголосовать» любому проносящемуся мимо военному «джипу» (автомобили в этой стране скорости менее 90 км/ч, невзирая на кривизну, узость и загруженность велосипедистами и пешеходами улиц, не признают).

От комбрига поступила команда готовить к походу лодку. Мы опять головные! Время на приготовление — меньше часа. Экипаж наш бегом бросился на корабль. Вскоре прибыл командир, шифровальщик со своим «колдовским» чемоданчиком и четверо индонезийцев. Я доложил о готовности лодки и о неполном запасе топлива. Командир представил гостей: майор, учившийся у нас во Владивостоке, отлично говорит по-русски; лейтенант-штурман, выпускник индонезийского военно-морского училища этого года, говорит по-английски; старшина(сержант) — радиотелеграфист и матрос-сигнальщик.

«Пойдут с нами», — говорит командир. Кивая на «шифра», поясняет, что у того пакет с «Боевым распоряжением», вскрывать который будем втроем (он, я и замполит) после такого-то часа уже в море. Заняли с командиром свои места на мостике. В голову приходит, что этот поход в моей жизни может стать самым боевым.

Наконец вышли в море. Командир бросает: «Объявляй готовность два и ко мне вместе с замом в каюту!» В каюте смотрим на часы, и, выжидая точно указанное на конверте с тремя сургучными печатями время, вскрываем пакет. Командир бегло читает текст, а затем медленно читает его нам. Привожу смысл «Боевого распоряжения» по памяти, но за точность его основной мысли ручаюсь: «Командиру подводной лодки С-236. В ближайшие дни ожидается начало боевых действий Индонезии по освобождению от голландского владычества территории Западного Ириана (Новая Гвинея).

Подводной лодке С-236 надлежит в кратчайший срок в надводном положении перейти в Молуккский пролив. В порту Битунг (остров Сулавеси) пополнить запасы топлива. После пополнения запасов скрытно перейти в район боевого патрулирования с координатами ш-… д-…; ш-… д-…; ш-… д-…. Время занятия района донести. С 06.00 15 августа в указанном районе начать неограниченную подводную войну; уничтожать боевые корабли и суда, следующие через район под любым флагом. Цель боевых действий: воспрепятствовать эвакуации оборудования из портов и с территории Западного Ириана. Главнокомандующий ВМС С. Горшков». Дата.

Вот это да… Мы переглянулись… Русский вариант повести японского подводника «Топи их всех» (мы в училище любили ее листать). Конечно, морально мы к этому были почти готовы. Но до вскрытия пакета все приготовления к войне воспринимались как-то не совсем реально. Теперь все стало на свои места. Мы поняли, зачем мы здесь. Командир отдал все необходимые приказания штурману и механику, затем начал обходить корабль, беседуя и разъясняя экипажу предстоящую задачу. Я отправился на мостик, по пути заглянул к замполиту. Володя что-то просматривал и прятал в сейф.

— Что это за документы? — спросил я у него.

— Посмотри сам.

Передо мной были самые настоящие заграничные паспорта на весь экипаж. А в них аккуратно записано, что все мы являемся «советскими техническими специалистами, работающими в Индонезии добровольно». Вот мы уже и «добровольцы», подумал я и спросил:

— Когда и где получил ?

— В политотделе перед отходом. Сказали, на случай попадания в плен. До этого момента велели на руки не выдавать, вот я их и прячу, — ответил Володя.

Я только хмыкнул и полез наверх…

Шли опять незнакомым маршрутом: через Яванское море, море Флорес и море Банда. Виктор Иванов, наш штурман, вел лодку по маршруту особенно аккуратно: район был для нас абсолютно нов. Ночью море за кормой буквально «горело»: фосфоресцировал потревоженный планктон. Попробуй соблюсти тут скрытность.

На третий день перехода по правому борту в сумерках обнаружили силуэт подводной лодки. Тщательно пытались обменяться с нею опознавательными и позывными сигналами. Не помог и индонезийский сигнальщик. Лодка «молчала», часа три следовала параллельным курсом, не сближаясь, милях в десяти, затем отстала или погрузилась. Мы знали, что у голландцев в этом районе есть довольно значительные силы: несколько лодок и эсминцев, крейсер и даже небольшой авианосец. Наступившую ночь я, смененный командиром, отдыхал беспокойно: ворочаясь на койке, думал, что вот, мол, трахнет такая лодочка торпедой в борт, ворвется в каюту тропическая водичка и… Главное, никто не узнает, где, ради чего и как уйдут кормить экзотических рыбок дружные морячки С-236. Приходили, конечно, мысли об «интернациональном долге», но почему-то они не утешали. Только теперь становилось понятно, что прочитанная еще во Владивостоке заметка в «Красной звезде» имела самое непосредственное отношение к нашей службе. Описанная в ней встреча советских и индонезийских руководителей состоялась 4 мая, а команду на выход из родной базы нам дали еще 2-го! Хрущев, сволочь, думалось мене, продал нас еще до этой встречи в Москве. Впрочем, экипаж был настроен по-боевому: вахты брали на себя повышенные обязательства, «боевые листки» регулярно выпархивали из замполитовской каюты. Лодка мчалась к цели — пункту дозаправки.

В середине пятого дня перехода, обогнув северо-восточную оконечность острова Сулавеси, вошли в бухту. Порт Битунг — небольшая гавань с бетонным причалом — пустынен. Никаких судов ни у причала, ни на рейде. Командир и индонезийский майор-переводчик сошли на берег, надеясь связаться по телефону с властями. Вернулись они через полчаса. Командир, чертыхаясь, объявил, что тут нас вроде и не ждали, но обещают «заправить».

Стемнело, вдруг — свет фар, к сходне подкатывает крытый грузовик. Механик бросился к нему, и, жестикулируя, о чем-то стал беседовать с сержантом, выскочившим из кабины. Подошел к ним и я с переводчиком. Механик почему-то хохотал. Наконец выяснилось, что нам в качестве «заправки» доставили целый автофургон баночного пива.

Прекрасное бременское пиво из ФРГ! Смех смехом, но где же дизтопливо? Под утро к борту лодки крошечный портовый буксир пришвартовал средних размеров баржу. Выяснилось, что шланг на ней раза в три тоньше нашего, а топлива примерно треть того, что нам надо. Мотористы стали ладить переходник и через пару часов начали вручную перекачивать топливо с баржи на лодку. Командир с переводчиком ушли на берег, чтобы по телефону доложить обстановку контр-адмиралу. Через некоторое время в гавань вошла С-293. Наконец, получили шифровку из Джакарты. Предписано пополнить запасы топлива от С-293, а ей — от следующей, когда та придет в Битунг. Так по цепочке и пополняться. А последнюю заправит танкер, который прибудет в порт. Все-таки мудрое у нас начальство.

Заполнив цистерны, патрулируем в заданном районе. Позиция наша прямо на экваторе, напротив того самого «Берега Маклая», где водил дружбу с папуасами наш знаменитый земляк. Экватор пересекали несколько раз в сутки. Сказать, что в лодке жарко, — это ничего не сказать. Днем под водой минимальная температура в большинстве отсеков +45. В электромоторном она доходит до +60. Температура забортной воды на глубине 100 м +30. У людей начались обмороки, тепловые удары. «Док» ползает по отсекам со шприцем, приводя в чувство теряющих сознание. Пятые сутки «утюжили» район. Даже индонезийцы вели себя странно: ничего не ели, не прикасались к принесенному с собой в полиэтиленовых пакетах сухому пайку (рис, галеты, еще что-то и две бутылки спиртного: виски «Блэк энд Уайт» и коньяк «Наполеон»), сидели поджав ноги на диване и потели…

Несмотря на жару, нервы наших офицеров не выдерживали: уж больно заманчиво выглядели белая и черная кошечка на этикетке «Блэк энд Уайта» и треугольник «Наполеона» на бутылке французского коньяка. Индонезийцы, перехватив наши взгляды, протянули нам напитки, мы, естественно, не отказались… Гости с ужасом наблюдали, как офицеры, обливались потом, исправно принимали пищу, предваряя ее, как положено, глотком спиртного…

До времени «Ч» (начала неограниченной подводной войны) оставалось менее суток. Пока район пуст. Кроме шумов косяка рыб акустики ничего не слышали. Вдруг… в очередной сеанс связи получили «радио». Командир заперся вместе с шифровальщиком с своей каюте. Что же там в шифровке?

С грохотом открылась дверь каюты. Командир приказал собрать офицеров и пригласил в кают-компанию офицеров-индонезийцев. Очень серьезно (но я неуловимым признакам видел, что он рад) командир прочитал шифровку. «С получением сего всплыть. Возвратиться в Битунг в надводном положении. В Битунге ждать дальнейших приказаний, не снижая боеготовности. Вопрос Освобождения Западного Ириана может быть решен мирным путем. Главком ВМФ». На лицах офицеров оживление. Индонезийцы заволновались. Старший майор пытался уговорить командира не принимать эту шифровку к исполнению. Говорил, что это, возможно, голландская провокация. Мы их успокаивали. Я разъяснил, что шифровка не может быть фальшивой. Слишком много должен знать противник, чтобы в специальной радиосети передать зашифрованный сверхсекретный текст. Бормоча «голланд хитрый», индонезийский майор отошел от меня.

Всплыли! Наверху — штиль, звезды с кулак. В нарушение всех канонов, благо море как зеркало, отдраили все люки, включая торпедопогрузочный и люк седьмого отсека. Выпустили наверх максимально возможное количество людей. Пошли домой, в пункт временного базирования еще недавно совершенно незнакомый нам, а теперь желанный Битунг!

Глядишь, и в Союз скоро вернемся!

В истории политики индонезийская авантюра Н. С. Хрущева не оригинальна. Достаточно вспомнить переход на службу в турецкий флот двух германских дредноутов «Гебен» и «Бреслау». Когда того потребовала военная обстановка, немецкие моряки надели фески и подняли флаги с полумесяцами.

В том далеком 1962-м Хрущев играл ва-банк и на Кубе, и в Индонезии. В сознании «вождя пролетариев» ожила идея «победоносного шествия всемирной революции». Ради этой химеры и был отдан зловещий приказ «топить всех!». Случай, Провидение, Вселенский Разум, Господь Бог и что еще!? — пронесли мимо нас эту чашу. И кто знает, сколько раз уберегала нас неведомая сила от «третьей мировой термоядерной».

(Н. Турбин. Топить их всех / Совершенно секретно. — 1994. — № 8.)

АФГАНСКАЯ ОПЕРАЦИЯ

Брежнев и его сподвижники, как известно, совсем не были склонны обременять себя доверительными беседами с управляемым ими народом. И советские журналисты не спешили оповестить мир о том, что происходит за закрытыми дверями ЦК. И в советском генштабе не устраивали регулярных «брифингов» для инкоров. Наоборот — и цекисты, и обслуживающая их пресса вкупе с КГБ и цензурой были озабочены тем, как бы понадежнее упрятать концы в воду и скрыть тайну. Так что вещие манделынтамовские слова — «мы живем, под собою не чуя страны» — в Советском Союзе оставались актуальны. И можно только посочувствовать многострадальному племени западных советологов, которым приходится, сравнивая и сопоставляя разрозненные факты, по крупице восстанавливать — словно доисторического динозавра по нескольким позвонкам — подлинную картину происходящего за стенами Кремля.

Плотным покровом тайны была окружена и «афганская операция». Среди западных экспертов до сих пор не утихают споры о том, в чем же заключалась ее истинная цель: одни утверждают, что вторжение в Афганистан лишь «первая ласточка», за которой должен был следовать советский рывок к Персидскому заливу и Индийскому океану. Другие говорят, что оккупация Афганистана — мера, направленная в первую очередь на охрану советских среднеазиатских республик от проникновения идей воинствующего ислама. Третьи считают, что Москва просто-напросто воспользовалась благоприятным моментом и прибрала к рукам то, что «плохо лежало».

Рано или поздно все тайное становится явным, и спустя год после вторжения в печать стала просачиваться информация, проливающая истинный свет на мотивы и намерения, толкнувшие кремлевских стратегов на афганскую авантюру. Немалая заслуга в этом принадлежит двум экспертам по Афганистану — английскому журналисту индийского происхождения Энтони Маскаренхасу и американскому востоковеду Зелигу Харрисону Им удалось встретиться и побеседовать со многими участниками и очевидцами афганской драмы и сделать собранные сведения достоянием гласности.

Чтобы понять первопричины событий, закончившихся вторжением 85-тысячного советского экспедиционного корпуса в пределы южного соседа, необходимо хотя бы вкратце ознакомиться с афганской историей предшествующего десятилетия. Испокон веку многочисленные племена, населяющие страну, враждовали между собой. И высшим судьей и последним аргументом в спорах и раздорах чаще всего оказывалась винтовка. Но даже и по афганским меркам история последнего десятилетия была особенно кровопролитной: в течение семи лет четыре раза менялась власть в Кабуле, и все четыре раза новое правление начиналось с похорон предыдущего властителя.

40 лет — с 1933 по 1973 год — Афганистаном правил Захир-шах. В 1973-м году Захир-шаха сверг его же первый министр Мохаммед Дауд, провозгласивший себя президентом, а Афганистан — республикой. Став у кормила власти, Дауд продолжал прежнюю афганскую политику нейтралитета с легкими реверансами в сторону северного соседа. Москва к нему относилась терпимо и особенных планов в отношении Афганистана не строила.

В это время в стране уже существовали две коммунистические фракции, связанные с разными этническими группами. Одна из них — Халк, возглавляемая Ноором Тараки и Хафизуллой Амином, вербовала своих последователей из числа жителей небольших городов и горных деревень и из среды военных. Другая — Парчам, под руководством Бабрака Кармаля, в большинстве состояла из выходцев из средних городских слоев и мелкой интеллигенции. Москва с самого начала больше благоволила к Парчаму и его лидеру Кармалю. Но коммунисты в середине семидесятых годов пользовались в исламском Афганистане весьма незначительным влиянием. И только после того, как Мохаммед Дауд стал все больше склоняться к западной ориентации и вместе с бывшим иранским шахом строить планы создания военного и политического союза, Кремль начал ратовать за слияние обеих коммунистических групп для противодействия Дауду.

Коммунистический переворот произошел 27 апреля 78-го года можно сказать на ровном месте.

Поводом к нему послужило убийство одного из лидеров Парчама — Мир Акбар Хайбера, последовавшая вслед за тем многотысячная демонстрация во время его похорон и начавшиеся за ней по приказу Дауда аресты коммунистов. Но Дауд промедлил — 27 апреля произошел переворот и Дауд был казнен.

Коммунистический режим в Афганистане был преподнесен Кремлю, что называется на блюдечке. Правда, у руля оказались не совсем те люди, на которых ставила Москва. Премьер-министром стал лидер Халка учитель Hoop Тараки, а Бабрак Кармаль, протеже Кремля, получил портфель заместителя премьера. Фактический же организатор переворота Хафизулла Амин на первых порах удовольствовался постом министра иностранных дел. Но с точки зрения Кремля, произошло главное — страна стала коммунистической. Неугодных же лидеров в Кремле надеялись поменять. И для начала посоветовали обеим группировкам объединиться. Через месяц после переворота в мае 78-го года обе группы слились в единую Народно-демократическую (коммунистическую) партию Афганистана.

Хотя номинально Хафизулла Амин был всего лишь министром иностранных дел, с самого начала коммунистического переворота он стал в новом правительстве едва ли не главной фигурой. Кроме того, его и Бабрака Кармаля разделяла личная вражда, и Кармаль, опасаясь за свою жизнь, добился назначения на пост афганского посла в Чехословакию. (Любопытно, что, придя к власти в сентябре 1979-го года, Амин потребовал отзыва Кармаля, но за того вступилась Москва и несколько раз отказывалась его выдать, несмотря на все настояния Амина). Амин пользовался очень большим влиянием в афганской армии и в аппарате госбезопасности и упорно отказывался от помощи экспертов из КГБ, которую ему усиленно навязывали.

Беспокоило Москву и то обстоятельство, что коммунист Амин в своем время три года обучался в Колумбийском университете и принимал самое активное участие в организованной Соединенными Штатами программе образования в Афганистане (недаром сразу же после вторжения в Афганистан советских войск Амин был задним числом ославлен как американский агент, задумавший продать родину ЦРУ). В довершение ко всему Амин поддерживал самые тесные отношения с американским послом в Афганистане Адольфом Дабсом, бывшим сотрудником американского посольства в Москве (он погиб в начале 79-го года при весьма загадочных обстоятельствах). После прибытия Дабса в Кабул Амин в качестве министра иностранных дел встречался с ним 14 раз. Эти и другие обстоятельства (упорные требования продолжения советской финансовой помощи и одновременный отказ от «дружеских советов» советских специалистов) и заставили Кремль в сентябре 1979 года попытаться устранить Амина руками его бывшего соратника по группе Халк Ноора Тараки. Но и на сей раз Амин действовал оперативнее своего противника — во время перестрелки в президентском дворце люди Амина застрелили Тараки, и Амин был провозглашен президентом Афганистана. Придя к власти, Амин очень быстро поссорился с Москвой еще больше. 6 октября, выступая на совещании с послами стран коммунистического блока, новый афганский министр иностранных дел Шах Вали обвинил Советский Союз во вмешательстве во внутренние дела Афганистана. Амин потребовал отзыва из Кабула советского посла Александра Пузанова. В ноябре месяце за подписью Амина членами группы Халк был разослан циркуляр, в котором говорилось, что русские хотят его убить. Известно, что экземпляр этого циркуляра попал в руки советских агентов в Афганистане.

Захват американского посольства в Тегеране 4 ноября 1979 года явился непосредственным катализатором афганских событий. Теперь уже очевидно, что советские вожди ожидали резкой военной реакции президента Картера на захват заложников и заботились о мерах на случай неминуемого, как им казалось, американского вторжения в Иран.

По сведениям уже упоминавшегося Энтони Маскаренхаса, опубликованным в лондонской «Санди тайме», 10 ноября, т. е. через шесть дней после захвата заложников, Советский Союз потребовал от Хафизуллы Амина предоставление в свое полное распоряжение военно-воздушной базы Шиндад на границе с Ираном. Амин решительно отказался. Маскаренхас беседовал с одной из бывших любовниц Амина, которая сказала ему буквально следующее: «Амин мне говорил, что он никогда не согласится предоставлять русским военную базу в Афганистане, потому что народ будет против. Он был очень зол на русских, но понимал, что они так просто не отступятся из-за Ирана» Эти же сведения подтвердил в беседе с Маскаренхасом бежавший на Запад племянник Амина Залмай, который в течение долгого времени был его телохранителем: «В конце ноября мой дядя находился в очень угнетенном состоянии. Однажды вечером он увел меня в сад и сказал, что русские сильно на него давят, и требуют, чтобы он предоставил им базу в Шинданде, но он ни за что не согласится» Далее Залмай рассказал, что Амин начал строить планы избавления от советских советников подобно тому, как ранее это сделал египетский президент Садат

Сведения Маскаренхаса подтверждаются и многими иностранными дипломатами в Кабуле, которые указывают, что в ноябре 1979 года Амин вступил в усиленные контакты с пакистанскими, японскими и западногерманскими посольствами, а те в свою очередь информировали американцев. Увы, Амин к тому времени приобрел репутацию деятеля, не внушающего большого доверия, и этот зондаж не принес никаких практических результатов. Но о нем стало известно в Москве, где было принято решение избавиться от Амина. Американцы же не вняли и предупреждениям о готовящемся советском вторжении. По словам одного пакистанского дипломата, американцам даже предлагали заминировать перевал Саланг, чтобы предотвратить вторжение. Но они никак на это не реагировали.

28 ноября в Кабул прибыл заместитель министра внутренних дел СССР генерал Виктор Папутин, на которого была возложена миссия по подготовке советской десантной операции и устранению Амина. Относительно того, как был фактически устранен Амин, существуют две версии: по данным Маскаренхаса, Папутин и его подручные должны были похитить Амина и вывезти его в Москву, откуда в Кабул должен был быть доставлен Бабрак Кармаль. По словам любовницы и племянника Амина, советские повара во время банкета в канун Рождества подмешали в рисовый пудинг усыпляющего средства, но один из телохранителей Амина, не притронувшийся к пище, обнаружил что-то неладное и при появлении отряда советских десантников во главе с Папутиным открыл стрельбу и убил советского замминистра наповал. Советские десантники открыли ответный огонь и расстреляли Амина вместе со своей его семьей и прислугой.

Согласно же другой версии, которой придерживается Зелинг Харрисон, убийство Амина было организовано группой сторонников бывшего премьера Тараки во главе с полковником Гулабзоем, который при «президенте» Бабраке Кармале был выдвинут на высшие должности. Телекс 1. 1981.

МЕТОДЫ ЮРИЯ АНДРОПОВА

В 1969 году на Красной площади офицер Ильин выстрелил в Брежнева, ранил шофера. Андропов сумел доказать, что Ильин безумен и уже отправлен в сумасшедший дом, что никаких заговоров в СССР нет, а КГБ — всемогущ. При Андропове (на посту руководителя КГБ) практика отправления инакомыслящих в «психушки» получила государственный размах. При нем резко увеличилось число специальных больниц, которые имели тюремный статус.

По сведениям из московских источников, в одной из психушек-тюрем — Черняховской психиатрической больнице, где несколько лет назад содержался генерал Григоренко, — в 1981 году произошел бунт заключенных, которые захватили в качестве заложников медперсонал, протестуя против принудительного лечения большими дозами аминазина, галоперидола и других средств, способных лишить разума и воли. Бунт продолжался четыре дня и был жестоко подавлен.

7 Ноября 1982 года, за три дня до смерти, престарелый советский вождь, поддерживаемый с обеих сторон помощниками, останавливаясь, чтобы отдышаться, на каждом переходе, с трудом поднялся на трибуну ленинского Мавзолея. Он простоял там несколько часов, подняв в приветствии одеревенелую руку. Старческая кровь на десятиградусном морозе не согревала, мускулы на отекшем лице окаменели. То было прощание с принадлежавшей ему когда-то Красной площадью, Москвой, Россией — через неделю на Мавзолей поднялись его коллеги и преемник Юрий Владимирович Андропов открыл траурный митинг. Гроб опустили в могилу у Кремлевской стены между Мавзолеем, где лежал основатель Советского государства, и могилой преемника Ленина — Сталина, при котором Брежнев начал свою политическую карьеру.

Вместе со Сталиным он поднялся на Мавзолей, заслоняемый вождями первого ранга. Потом — с Хрущевым, которому служил верой и правдой, пока не сверг его осенью 1964 года и не сменил на посту руководителя партии.

В последнее время он стоял здесь фактически один, окруженный торжественной свитой — Политбюро, одному из членов которого, Андропову, полностью доверил охрану своего престола от претендентов на него, поскольку сам уже был не способен по старости вникать в кремлевские интриги, как ни необходимо это и для захвата власти, и для ее удержания. Благодаря Андропову он обеспечил себе несколько спокойных лет и одновременно обрек себя на ужасную агонию последнего года, когда не в силах был защитить от высокопоставленного стража не только ближайших друзей и соратников, но даже семью. Ибо никто так не опасен диктатору, как собственный охранник.

Но был ли он когда диктатором?

Разве что внешне.

Феномен политического долголетия Брежнева поразителен и на международном, и — тем более — на отечественном фоне. За время его правления сменились — иногда по нескольку раз — руководители большинства стран мира, демократических и тоталитарных, включая Францию, Великобританию, Западную Германию, Италию, Югославию, Польшу, Ватикан, Испанию, Китай, Индию, Пакистан, Иран, Израиль, Египет, даже Уганду. Одни только США сменили пятерых президентов. Что касается его собственной страны, то хоть и есть среди русских вождей и царей такие, что правили дольше его, но нет ни одного из функционирующих лидеров, кто бы дожил до столь преклонного возраста. Здесь Брежнев рекордсмен. Император Николай II расстрелян 50-ти лет от роду, Иван Грозный, Петр Великий и Ленин умерли в 53 года, Николай I — в 59, Александр II убит бомбой за полтора месяца до 63-летия, Екатерина Великая умерла в 67 лет! Даже Сталин, несмотря на традиционное грузинское долголетие, едва дотянул до 73. За время пребывания у власти Брежнев пережил физически и политически не только всех соперников, но и всех соратников и даже возможных наследников, а после Суслова и опалы Кириленко остался в начале 1982 года последним членом того Политбюро — тогда оно называлось Президиумом, — которое 18 лет назад свергло Хрущева.

Андропов лишил Брежнева и соперников, и соратников, и наследников — он сам стал теперь его единственным соратником, соперником и наследником, хотя еще совсем недавно, всего несколько лет назад, не числился ни среди первых, ни среди вторых, ни даже среди третьих, был человеком со стороны и только под конец вошел в число претендентов на кремлевскую корону, но замыкал их ряды на правах аутсайдера. Буквально на последнем витке этой напряженной борьбы за власть, в последний год номинального присутствия Брежнева на посту главы партии и государства, Андропов обошел по крайней мере с десяток более вероятных кандидатов в советские вожди из непосредственного брежневского окружения и вышел к финишу первым. Единственное отличие состязания в Кремле от спортивного соревнования заключалось в том, что финиш в первом случае — понятие относительное. Его невозможно с точностью угадать, но возможно — приблизить. Ибо смерть старика, многократно предсказанная и несколько раз даже ложно объявленная, — что может быть лучшей презумпцией невиновности для того, на чьем пути этот старик находился?

С каждым годом Брежневу становилось все труднее подниматься по этим отполированным мраморным ступеням. Никто почему-то не догадывался встроить здесь лифт или эскалатор, провести паровое отопление, поставить стулья, чтобы люди могли иногда присесть и отдохнуть, да хотя бы соорудить рядом уборную, из-за отсутствия которой он тоже страдал, но боялся кому-либо в этом признаться. И каждый раз ему казалось, что приспело его последнее здесь появление — так он болен: ноги не слушались, отвисала челюсть, не хватало дыхания, и он широко открывал рот, глотая морозный воздух, как рыба, выброшенная на лед. В конце концов он перестал понимать, кому и зачем нужно тащить его, полуживого, наверх и показывать народу вместо того, чтобы уложить в постель и дать хоть немного отдохнуть перед смертью. Он оглядывался на соратников и ровесников и видел, что им тоже невмоготу стоять здесь, соблюдая требования неукоснительного регламента, перед многотысячным военно-гражданским потоком, медленно текущим по Красной площади, как гигантская гусеница, а что, если однажды они все умрут от одновременной сердечной атаки, прямо на глазах у потрясенной праздничной толпы? Благо, что сразу под ним, по обе стороны ленинского Мавзолея, — предназначенное для них почетное кладбище у Кремлевской стены…

Он не был не только диктатором, но даже полноправным и единственным правителем страны ему так и не удалось побыть ни разу. Сначала он правил вместе с двумя другими членами триумвирата, Косыгиным и Подгорным, под идеологическим надзором Михаила Суслова. А когда триумвират распался и он вроде бы остался единственным официальным вождем, подвело здоровье. Инфаркт следовал за инфарктом, отнималась речь, не слушались ноги, а за спиной в это время разгоралась смертельная схватка за власть, и он был не в состоянии в нее вмешаться на чьей-либо стороне. В конце концов, как часто бывает в восточных дворах, верх взял начальник личной охраны — по современному статусу исполнявший также множество других обязанностей. Таков секрет Брежнева: он никогда лично не управлял страной. Но ничуть от этого не страдал — регалии власти были ему дороже ее самой.

С самого своего появления во главе советской империи Андропов предстал именно в Качестве сфинкса. Мировое мнение о нем резко разделилось. Известный американский журналист на страницах самой известной в Америке газеты приветствовал его как «тайного либерала», в то время как американский генерал назвал его «отвратительной змеей». Слухи, один невероятнее другого, закрутились вокруг нового обитателя Кремля, сразу возникли два противоположных «жития» Андропова, и трудно было решить, какое из них ближе к реальности, где подлинный портрет, а где апокриф.

Прямо скалькировав сталинский метод, Андропов стал арестовывать родственников заключенных. В Киеве посадили Раису Руденко, муж которой, Микола, уже отбывал семилетний срок за противозащитную деятельность, а в Москве в тюрьме оказалась вся семья биолога Сергея Ковалева: он сам, его сын Иван и невестка Татьяна Осипова.

Другой сталинский прием, который Андропов перенес в современность — повторные, даже трех-и четырехкратные аресты. Среди «повторников» грузин Гамсахурдиа, украинцы Тихий и Лукьяненок, литовцы Пяткус, Никлус, Галускас, армянин Айрикян. Русский писатель Анатолий Марченко, который уже провел в тюрьмах и ссылках в общей сложности 25 лет, посажен пятый раз, причем на тот же самый 15-летний срок, который он уже отсидел — 10 лет тюрьмы и 5 лет ссылки. Все эти люди сидят не за новое «преступление», а за верность прежним убеждениям. Во многих случаях, учитывая возраст и состояние здоровья заключенного, повторные сроки означают для него пожизненное заключение либо даже смертную казнь. Естественно, за 15 лет андроповского руководства КГБ резко ухудшились условия содержания политических заключенных в тюрьмах и лагерях. Есть свидетельства изощренного садизма в обращении с заключенными. Украинский писатель и кинорежиссер Гелий Снегирев погиб 28 декабря 1978 года под пытками с применением современных медицинских средств..

И наконец, Андропов спустя четверть века после смерти Сталина восстановил практику политических убийств, замаскированных под бандитское нападение: автомобильную катастрофу либо самоубийство. Маскировка, однако, настолько прозрачна, что ни у кого не остается сомнений, чья это работа на самом деле. Но никаких прямых следов КГБ не оставляет: не пойман — не вор. Как всегда, Андропов решил испробовать и отрепетировать «новые» приемы на одной из союзных республик, а когда они удались, перенес их сначала на московскую площадку, а потом на мировую, где во время покушения на жизнь Папы Римского у него произошла осечка. В качестве опытной территории на этот раз была избрана Украина, где жестокость методов КГБ оказалась помноженной, во-первых, на жестокость народных нравов (большую, чем среди русского населения), а во-вторых, на Виталия Федорчука, который в 1970 году стал шефом украинского КГБ.

Профессиональный чекист, начавший карьеру в «органах» перед самой войной, в разгар большого террора, Федорчук взялся за дело с места в карьер: 28 ноября 1970 года в местечке Васильково, под Киевом, была зверски убита находившаяся на учете КГБ художница Алла Горская. Загадочное убийство послужило началом целой серии подобных расправ с неугодными властям людьми. Среди бела дня в селе под Одессой зарезан художник Ростислав Палецкий. На мосту нашли повешенным, со следами пыток на теле, еще одного художника-нонкомформиста Владимира Кондрашина. В собственном доме заживо сгорел с женой «несогласный» с властями священник — отец Горгула: растаскивая пожарище, односельчане обнаружили на трупах обгоревшие веревки. Другой священник с Западной Украины О. Е. Котик утоплен в колодце. Из-за угла убили брата политзаключенного поэта Михаила Осадчего. На глазах у своих почитателей был насильно посажен в машину КГБ и увезен в неведомом направлении известный украинский композитор Владимир Ивасюк, а через месяц его труп со следами жестоких пыток найден повешенным в лесу, который окружал правительственные дачи и охранялся специальными отрядами госбезопасности.

Сам герой в это время на любых торжественных церемониях, начиная с похорон своего предшественника на Красной площади у Кремлевской стены, появлялся неизменно в сопровождении маленького человечка с черным чемоданом в руках. Это придало ему еще больше таинственности, ибо всех интересовал вопрос, что находится в чемоданчике: пульт атомного управления? секретный телефон-коммутатор? фармацевтический набор лучших лекарств против сердечных спазм, диабета и нефрита — болезней, которыми страдает Андропов? Почему-то никто даже не предположил, что черный чемодан пуст, а такое ведь тоже возможно.

Первое, что сделал Андропов придя к власти, — запретил только что поставленный в Театре на Таганке спектакль «Борис Годунов». Хотя действие спектакля происходит в конце XVI — начале XVII века, тема его злободневна на протяжении всей русской истории по сию пору: борьба за власть, ее узурпация, самозванство. Причем политическая история развивается совершенно отдельно от народной: «Народ безмолвствует» — многозначительно заканчивает свою пьесу Пушкин. А сам сюжет ее построен на слухе о том, что для того, чтобы стать царем, Борис Годунов приказал убить малолетнего царевича Дмитрия, припадочного сына Ивана Грозного. Какую опасную для себя параллель увидел в таком сюжете Юрий Андропов, коль поспешил лишить этот спектакль зрителя?

Из Кунцева, где со времен Сталина была расположена загородная резиденция кремлевских вождей, по центральной, незагруженной, так называемой «зеленой» части Калининского проспекта на полной скорости стал проноситься по утрам правительственный кортеж с освещенными фарами и усиленной охраной по бокам, спереди и сзади, и исчезал в воротах Кремля. Ровно в 5.30 вечера он появлялся оттуда снова и, сигналя и крутя разноцветными лампочками, мчался обратно в Кунцево, причем милиция останавливала все движение, а проходившие пытались отгадать, в какой из машин сидит Андропов. Скорее всего — в том черном лимузине с занавешенными окнами, который находился ровно посередине автоколонны. Так во всяком случае решили западные журналисты и на время успокоили мировое любопытство. Только на время, потому что все вскоре догадались, что это мистификация. Ее авторство, несомненно, принадлежало самому Андропову.

А перед открытием торжественного вечера в Кремлевском Дворце Съездов, посвященного большевистской революции, один из распорядителей с красной повязкой на рукаве и сияющей улыбкой на лице радостно и вполне искренне заверил иностранных гостей, что Андропов непременно на этот раз будет. Но вот дружной стайкой появились члены Политбюро, а Андропова между ними снова не оказалось. И здесь произошло нечто, во всей кремлевской истории невиданное: члены Политбюро заняли свои места в президиуме, оставив в самом центре пустое кресло, многозначительный символ незримого, но грозного присутствия Андропова среди них. Это кресло определило зловещую атмосферу революционных торжеств 1983 года, которые больше походили на похороны. Тревожнее всех чувствовали себя члены Политбюро, разместившегося по обе стороны это этого пустого кресла «в ожидании Годо». Было очевидно, что, никто из них до самого конца вечера не знал, появится Андропов или нет.

Андропов успел еще один раз повторить свой фокус с креслом: 28 декабря, на сессии Верховного Совета. Самый престарелый член Политбюро, тогда 78-летний, похожий на труп, премьер Николай Тихонов, уже в силу своего почтенного возраста с трудом соображающий, что вокруг него происходит, а тем более неспособный усвоить новые кремлевские правила, по ошибке чуть было не сел в кресло Андропова, но вовремя остановленный своими более сообразительными коллегами по Политбюро, сразу же пересел на соседнее место, с которого в течение всего заседания нет-нет да и поглядывал с нескрываемым ужасом на кресло, в котором сидел невидимый вождь: «персона секретная, фигуры не имеет», как сказано в одной русской фантасмагорической повести.

В конце концов, если по Эльсинору свободно разгуливал призрак отца Гамлета, то почему не разгуливать по Кремлю призраку его таинственного хозяина, коли сам он уже был неспособен к подобным передвижениям?

Насколько члены Политбюро были осведомлены о делах в Кунцево, свидетельствует хотя бы то, как они распределяли свое расписание в последние дни жизни Андропова.

За день до его смерти «Правда» сообщала, что Гейдар Алиев собирался в ближайшие дни отправиться с кратким рабочим визитом в Сирию. На следующий, роковой для Андропова день, та же самая «Правда» информировала своих читателей о заседании комиссии Политбюро по реформе образования, причем в этом заседании участвовали сразу же четыре члена Политбюро, их которых два стали шестым и седьмым советскими лидерами: Константин Черненко и Михаил Горбачев. Если хотя бы одному из них было известно, что Андропов умирает, заседание было бы непременно отложено, либо в нем приняли бы участие партократы чином пониже.

Да что члены Политбюро, когда даже Игорь Андропов за день до смерти своего отца выступил в Стокгольме на Европейской конференции по установлению доверия и обвинил западные страны в том, что они «сознательно планируют ядерную войну». Вылетел он из Стокгольма только 9 февраля, и его самолет приземлился на Шереметьевском аэродроме, когда отца уже не было в живых.

Если о состоянии Андропова не знали ни его сын, ни такие верные ему люди, как Гейдар Алиев и Михаил Горбачев, если даже министр иностранных дел Андрей Громыко не был вхож к нему в палату, но только, по свидетельству помощника Громыко, говорил с Андроповым по телефону — а это все были члены его «кухонного», а точнее, «больничного» кабинета, — то это значит, что ни один член Политбюро не знал точно, что творится за высоким, обнесенным колючей проволокой забором Кунцевского комплекса, где когда-то умер Сталин, а теперь умирал Андропов. Единственным связным между ним и кремлевской элитой был председатель КГБ генерал Чебриков, который выполнял при больном роль посыльного, сохраняя от всех в тайне состояние здоровья Андропова.

Остается открытым вопрос — оставались ли члены Политбюро в неведении о том, что происходит с их шефом в Кунцево, потому что он скрывал от них свое состояние, или потому что сам не понимал всей его серьезности и надеялся выздороветь?

Андропов скрывал свое состояние от самого себя, не допуская мысли, что ему суждено умереть посреди трудов не только не оконченных, но только еще начатых.

(Соловьев В., Клепикова Е. — Заговорщики в Кремле. М. 1991)

ОХРАНА ПОСЛЕДНЕГО ГЕНСЕКА

Телохранители не только охраняют, но и наблюдают.

Появились в печати воспоминания личного телохранителя Михаила Горбачева, выступающего под псевдонимом Ян Касимов. Ян Касимов работал в радиотехнической разведке КГБ, в «Альфе». В 1986 г. пришел в личную охрану Горбачева, на протяжении пяти лет вплоть до его отставки сопровождал ХОЗЯИНА повсюду: от кремлевского кабинета до заграничных поездок.

«Рабочий день хозяина закончился. А на меня только сейчас ложатся настоящие нагрузки: из Кремля возвращаемся на дачу, в подмосковную Барвиху-4. В дом, построенный специально для Горбачева в 1985 году, откуда он практически никогда не перебирается на свою основную квартиру на улице Алексея Толстого.

Я — в «ЗИЛе», который на нашем профессиональном жаргоне называется «лидер», потому что вырывается на сто метров, разгоняя впереди идущие автомобили по обочинам.

Хозяин — в девятитонном броневике, полностью собранном вручную, с салоном в форме капсулы, которую даже гранатометом пробить невозможно.

Прямо за машиной президента следует «ЗИЛ» — «скорпион» — на случай попытки тарана. У скорпиона прекрасные маневренные возможности. Внутри — поручни, вращающиеся стулья, падающие гидравлические стекла, в крыше — люк.

Четвертая, и последняя, машина кавалькады — «ЗИЛ» с полковниками — хозяевами знаменитого чемоданчика с «ядерной кнопкой».

Рядом с М. С. неизменный Владимир Медведев (начальник охраны). Часто с собой Горбачев сажает жену, реже — кого-то одного из близких коллег (Шеварднадзе, Яковлева). Но это только в том случае, если в Кремле или на Старой площади они не успевали договориться о чем-то важном. Горбачев никогда не берет их в Барвиху (дачу): как только тема исчерпана, высаживает.

М. С. просит соединить его с дочерью. Не проходит и минуты, как он уже может поговорить с Ириной, где бы она в тот момент ни находилась. Кстати, об Ирине. Она все эти годы ездила на машине мужа, в «Жигулях» — «восьмерке» — цвета мокрого асфальта. Анатолий, правда, их несколько раз разбивал. Тогда на заводе по спецзаказу делали новые, но точно такой же марки и цвета. И за Ириной, и за Анатолием всегда, без единого исключения, следовала машина с «целью наружного наблюдения». Это делалось так аккуратно, что супруги могли не замечать, хотя, наверное, догадывались. В любую минуту дня и ночи Горбачев мог спросить: «Где Ирина?» — и ему немедленно давали исчерпывающий ответ.

Знал он все и об Анатолии, о том, для чего тот вечерами, случалось по несколько часов, просиживал в гараже. Поэтому М. С. не раз проводил с ним воспитательные беседы на тему «трезвость — норма жизни».

На скорости двести километров в час мы влетаем на дачу (подмосковная Барвиха-4). Кругом редкостный лес: реликтовые корабельные сосны. Дача невысокая, но просторная, с небольшим бассейном, каминным залом, домашним кинотеатром, двумя спальнями на втором этаже, кабинетом и гостиной. Есть еще дань номенклатурной традиции — бильярдная. Ею М. С. вообще не пользовался. Он вообще не играл ни в какие игры, любой спорт игнорировал. Единственное, что действительно любил, так это спокойно поплавать, понежиться в бассейне, особенно по утрам, перед работой.

Дом был поделен на две половины. В одной жили М. С. и Р. М., в другой — члены семьи: Ирина, Анатолий, внучки Ксюша и Настенька. Иногда приезжали мама и сестра Р. М. И — все. Ни одного единого гостя, никаких шумных «посиделок». Жизнь затворников.

Немногочисленная беспрекословная прислуга в обязательном порядке — сотрудники девятого управления КГБ: и нянечки, и уборщицы. Естественно, с воинскими званиями. Например, сестра-хозяйка — сержант. Женщины шли работать сюда не ради зарплаты или престижа (это все мифы), а из-за «выслуги лет»: в сорок лет можно было уйти на пенсию.

Вблизи дачи, в ангаре, стояли — да, наверное, и теперь стоят — два уникальных танка: без пушки, зато с прекрасными качествами вездехода. Внутри уютно: кресла, обстановка напоминает салон президентского самолета. Это — чтобы отсидеться в момент ядерного нападения. Надежность — даже на случай, если эпицентр взрыва будет у дачи. Оба танка прошли проверку радиацией в районе Чернобыля. Один танк лично для Горбачева, другой — для семей. Для личной охраны места бы не нашлось.

Правила безопасности не позволяли разместить дачу прямо на реке, хотя место там живописное, «русская Швейцария». Поэтому специально к территории дачи от Москвы-реки был прокопан отводной канал. А чтобы террористы не смогли проникнуть вплавь, на месте соединения канала с рекой под водой были установлены решетки.

В канал постоянно запускали множество мальков: лещик, судачок — только уди. Но М. С. выбирался на рыбалку крайне редко, и то — разве чтобы уединиться. Рыбацкий азарт был ему совершенно чужд, как и любой другой азарт, кроме политического. Не ездил он и на охоту, что вообще не сочетается с образом советских Генсеков. Если Брежнев просиживал в Охотхозяйстве Завидово неделями, то Горбачев с 1985 года появился там только однажды, и не для охоты, а чтобы подготовиться к партийному съезду.

Решетки в отводном канале — это еще «цветочки»: дачная территория сплошь была нашпигована аппаратурой, защищающей от незваных визитеров. Аллея — место для ежедневных прогулок — просматривалась видеокамерами. Кругом прожектора. На заборе — сейсмическая сигнализация. Рядом, в полуметре от земли, протянута проволока: если заденешь — мгновенный сигнал на пульте в «дежурке», причем сразу ясно, кто стал причиной тревоги: собака, ворона или человек. В дополнение ко всему — лучевая сигнализация.

В доме Горбачевых было много картин, подарков и книг. Но если книги принадлежали в основном Ирине, то практически все остальные вещи были государственной собственностью. Когда Горбачеву придется 29 октября 1991 года спешно съезжать с дачи, он ничего не сможет отсюда взять, кроме дочкиных книг. Все будет изъято КГБ. Отставной президент переберется на дачу попроще, под кодовым названием «Москва-река-5». А на его дачу в Барвихе срочно, считанные дни не дождавшись нового, 1992 года, въедет чета Ельциных… Но будет это позже.

Днем «переключки» от Кремлевских забот была для М. С. суббота. Он подолгу, основательно парился в сауне. А вечером в кинозале непременно смотрели фильм. По вкусам М. С. был «всеяден»: мог посмотреть и «боевик», и мелодраму, и детектив. Особую склонность вся семья питала к итальянскому сериалу «Спрут».

Грандиозные вечерние моционы вдоль дачи — единственное, что не было нарушено, когда он стал предчувствовать свой политический закат. Застрельщицей этих прогулок всегда выступала Раиса Максимовна. Горбачев, сбросив костюм, слегка поужинав, одевал легкую спортивную курточку, если позволяла погода, и шел вместе с Р. М. гулять по аллеям. И неважно, сколько было времени: полночь, час ночи или даже позже. И вот идут они, очень быстрым шагом, час, два часа, кружат, и все говорят, говорят, и никак не наговорятся.

А у меня работа такая — следовать за ними, чтобы страховать от любых ЧП. Вдруг дождь пойдет — тогда в мои обязанности входит подать им зонты. «Светиться» мне не нужно, чтобы не утомлять их своим присутствием. Поэтому я мог быть либо сзади, либо с боку — в кустах, но, естественно, на близком расстоянии. Это я к тому, что, конечно, слышал основную часть этих ночных бесед.

В основном они даже отдаленно не напоминали диалог мужа и жены. М. С. рассказывал жене о событиях, произошедших за день, делился тревогами, планами на ближайшее дни. Р. М. выступала в роли активного советчика.

Вообще, молва много сложила легенд о «первой леди», часть из них — не более чем легенды. Но мнение, что Р М. энергично вмешивалась в политику, не лишено оснований. Вспоминаю, как Р М. на тропинке долго, настойчиво пыталась «уломать» мужа в одном назначении. Наконец М. С. не выдержал, рубанул рукой воздух: «Мать твою, я со своими министрами сам как-нибудь разберусь!»

Конечно, это был исключительный случай!

Но вообще М. С. в узком кругу мог не раз «матюгнуться».

Для разрядки.

Мои коллеги, работавшие с Горбачевым до того, как М. С. стал первым человеком страны, вспоминают, что тогда Р М. была совсем другой. Она могла кататься за городом на велосипеде, общаться с окружающими. В общем, вела себя вполне естественно.

К сожалению, я застал ее уже взбалмошной, избалованной всеобщим вниманием и внешним поклонением женщиной. Впрочем, «благодарить» за это следует ее и ее ближайшее окружение. Сколько раз я слышал семейные голоса Кручины, Болдина, обращенные к ней. Но только ли они? Высокопоставленный дипломат умилялся: «Ах, какой у вас замечательный английский! Это же Нью-Йоркский диалект!»

Если М. С. был пунктуален, то Р. М. — типичная «копуха». Когда за рубежом супруги готовились идти на официальный прием, то М. С. вечно ждал жену, которая мучительно долго выбирала, в какой наряд ей облачиться. Она пристально следила и за его внешним видом. Ходят многочисленные слухи о ее расточительности за границей. В зарубежных поездках я был при Р М. только эпизодически и чего-то подобного не припомню. Скажу больше, у нее с собой не было не только «золотой» кредитной карточки, но и элементарной наличности. И приходилось как-то выходить из положения. Р М. изобрела нехитрый способ — пользуясь тем внимаем, которое естественно или искусственно создавалось вокруг нее, она выбирала магазинчик и заходила «поглядеть».

В Мадриде — это была чуть ли не последняя их поездка в качестве главы государства и «первой леди» — Р. М. приглянулся парфюмерный магазин. Она зашла в него и, как написали в светской хронике, «выразила восхищение» дорогими духами. По практике нескольких лет она, видимо, предполагала, что хозяин вручит приглянувшийся флакон в подарок.

На сей раз вышла осечка. Тогда Р М. в растерянности повернулась к начальнику протокола Владимиру Шевченко. Он же — хранитель финансов во время визитов. Шевченко, кончено, не мог отказать.

Другая зарубежная традиция Р. М., на сей раз совершенно невинная: посещение кафе. В составленной заранее программе непременно фигурировала «прогулка по городу», где полчаса уделялось «чашечке кофе» в какой-нибудь «забегаловке» на старинной площади.

С соратниками М. С. был всегда на «ты». В том числе и с людьми много старше его. Сколько раз мне приходилось видеть, как Александр Яковлев обращался к нему: «Михаил Сергеевич, а вот еще информация для Вас…» А М. С. ему: «Спасибо, я с тобой после поговорю».

То есть, он всегда был безупречно вежлив со всеми, если бы не это «тыканье». Оно резало слух, но объяснялось просто: несмываемая печать «партийного секретаря». Но эта пожизненная печать тускнела, когда М. С. оказывался вдруг в центре компании. А по призванию он настоящий тамада, душа вечеринок. Случалось это крайне редко. Но коли случалось, я знал, что М. С. мгновенно раскрепостится.

За столом М. С. заразительно смеялся, часто рассказывал о своем детстве и юности. Всегда напоминал: «Я же деревенский парень, комбайнер». Произносил это без позы, было видно, что он совершенно искренне гордится своей биографией. Мог рассказать анекдот о себе, который, как ему заранее докладывали, в тот момент пользовался популярностью в народе.

Поесть М. С. любил, хотя без особого гурманства, без явных предпочтений к какой-либо конкретной кухне. Некоторые ограничения накладывались только из-за того, что он страдал сахарным диабетом.

А пил он мало: ну, разве это много — бутылка армянского коньяка на четверых-пятерых. Помимо армянского пятизвездочного коньяка предпочитал «киндзмарэули» и «вазисубани». Основным же его питьем был чай с можайским молоком.

Иногда, когда становилось совсем невыносимо нести бремя Генсека и президента СССР, М. С. выплескивал всю душу, все, что вынужден был подавлять из-за политических игр, в песнях».

(Касимов Я. Воспоминания //Московские новости. — 1993. — № 7.)

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНО-ДИВЕРСИОННОЕ ФОРМИРОВАНИЕ «ДЕЛЬФИН»

Первые боевые пловцы появились в 1935 году в ВМС Италии.

К 1941 году у итальянцев уже была 10-я флотилия MAC (Соединения малых боевых средств) и хорошая школа по подготовке боевых пловцов. Вскоре после их нападения на британские линкоры «Вэлиент» и «Куин Элизабет» в декабре 1941 года в Александрийском порту с торпедами «Шире» отдельное подразделение морских диверсантов сформировали и англичане.

В 1967 году приказом министра обороны СССР и Главкома ВМФ был создан «Учебно-тренировочный отряд легких водолазов Краснознаменного Черноморского флота». А в 1970 под патронажем ГРУ было создано разведывательно-диверсионное формирование «Дельфин» ВМФ СССР, в которое вошли профессионалы высокого класса.

Приходят сюда, как правило, добровольцы из морской пехоты, получившие рекомендацию командира. Кандидат в курсанты подвергается разнообразным психологическим испытаниям, цель которых — выявить, в какой степени развиты у кандидата нижеперечисленные качества. Он должен выдерживать большие физические нагрузки, хорошо переносить погружения на значительные глубины и перепады давления, не должен бояться воды, замкнутого пространства, темноты. Он должен быть эмоционально уравновешенным, способным сохранять спокойствие в экстремальных ситуациях.

В 70–80 годы пловцы участвовали в боевых действиях в горячих точках планеты и провели там ряд спецакций, ответственность за которые взяли на себя различные организации дружественных СССР государств.

Учебный центр по «штучной» подготовке профессионалов для разведывательно-диверсионного формирования «Дельфин» располагается на озере Балхаш.

Занятия рукопашным боем здесь отличаются методами тренировки и психологической подготовки. Для каждого разрабатывается личный комплекс приемов, который соответствует его психическим, физическим и моральным особенностям. Диверсантов учат сражаться в рукопашном бою без тормозящих эмоций и чувств. В снаряжении или без, в любую погоду, при любом освещении, в темноте, в любом месте, в самый неподходящий момент, без пауз для отдыха и восстановления сил. Они должны быть готовы отразить неожиданное нападение противника. Воля воспитывается через преодоление страха и боли в поединках с более сильным противником. Когда бьет инструктор (а в центре работают асы этого дела), от боевого пловца требуется только одно — устоять на ногах.

При подготовке у диверсантов развивают агрессивные инстинкты — решительными и безжалостными действиями они должны надежно выводить из строя противников, сколько бы их ни было. Диверсанты из «Дельфина» могут на раз-два-три оторвать уши, вырвать кусок мышцы или кадык.

После обучения в центре диверсанты отправляются в Севастопольский дельфинарий, где изучают методы борьбы с морскими животными, тренированными для атаки и уничтожения боевых пловцов.

Работу по программе «человек — компьютер — дельфин» вела лаборатория специальных видов оружия ЦНИИ № 6 ГРУ.

Хирурги вживляли в мозг животного микроэлектроды. Посылая электромагнитные импульсы с подводной лодки, корабля или наземной базы, можно воздействовать на поведение дельфина. Вначале дельфинов научили отыскивать затонувшие и неразорвавшиеся торпеды, затем устанавливать морские магнитные мины. (У дельфина в специальном седле лежит мина, удерживаемая захватами. Животное направляется под корабль, мина касается днища — захваты разжимаются. Подорвать мину можно с помощью радиосигнала).

Спустя некоторое время дельфинов стали готовить для борьбы с подводными диверсантами. Тренировали их на манекенах и настоящих пловцах. Дельфины оказались опасными противниками. Пытаясь сдернуть ласты, они запросто могли утопить человека, а получив команду к атаке, пробивали манекены металлическими штырями, укрепленными на рыле. Работа с ними не для слабонервных. Однажды дельфин отказался выполнять команды и стал бить пловца рылом, по счастью, на нем штыря не было. Парню фантастически повезло: после этих забав только месяц пролежал в госпитале.

Поскольку по аналогичной программе трудилась и лаборатория ВМС США, наши специалисты разработали свои методы борьбы с тренированными животными.

Если инструкторы считают, что диверсант подготовлен, его начинают использовать в составе групп особых операций. Однако учеба на этом не заканчивается. Раз в году диверсанты проходят переподготовку либо в центре, либо на флотах, раз в полгода принимают участие в учениях, раз в месяц сдают все нормативы.

У боевых пловцов есть поговорка: то, что тебя не зацепило при огневом контакте, — удача, но никакая удача не длится более трех секунд. Это значит, что, выйдя на дистанцию поражения, ты должен так обработать «объект», чтобы он умер, ничего не поняв. Выигрывает тот, кто умирает последним. А потому в бою нет никаких правил и самые опасные приемы тут наиболее ценны.

Из воспоминаний боевого пловца: «Выныриваешь, ищешь береговой ориентир. Хорошо, если есть луна, но чаще высаживают в дождь, в туман, когда ни зги не видно. Вылез, забился под скалы, переоделся и — вперед, выполнять задание. А потом уходишь, и как можно скорее. Если засекли и открыли стрельбу, шанс уцелеть — минимальный. Боевых пловцов глушат чем попало. Они легкоуязвимы, и их можно достать любым взрывом, и тогда либо всплываешь, либо идешь ко дну. Боевой пловец — это просто большая рыба».

Своими успехами морские пловцы в неменьшей степени обязаны военным конструкторам. Аппараты замкнутого регенеративного типа позволяют пловцам работать на глубине до 45 метров от 4 до 8 часов. Они вооружены обычными десантными ножами и игольчатыми кинжалами с газовыми баллончиками, автоматами для подводной стрельбы (АПС) — убить человека можно на расстоянии 5-15 метров. Стреляет 10-сантиметровыми иглами, как и четырехствольный подводный пистолет. На суше пловцы пользуются пистолетами-пулеметами, специально для них модернизированными: складываясь, они уменьшаются в габаритах в два-три раза. Приборы для бесшумной стрельбы; прицелы, инфракрасные, оптические, лазерные; боеприпасы различных видов; подрывные средства объемного взрыва; реактивные гранатометы; огнеметы; буксируемые ядерные фугасы; специальные десантно-высадочные средства; скоростные катера и миниподлодки — всем этим оснащены наши «морские дьяволы».

После подрыва теплоходов «Капитан Вислобоков» и «Капитан Чирков» советские суда в портах ряда африканских государств, по согласованию с их правительствами, стали охранять боевые пловцы. В акватории одного порта несли боевое дежурство шесть человек. Внезапно на расстоянии предельной видимости они заметили аквалангистов. Боевые пловцы всегда атакуют противника, едва завидя его. А здесь, быстро заняв удобные для боя позиции, те и другие на несколько минут замерли, вглядываясь друг в друга. Старший нашей группы мгновенно оценил ситуацию: восемь человек, идут днем, без груза, значит не на высадку — и принял неожиданное для всех решение. Он вынул нож, «подвесил» его перед собою в воде, затем ладонью сдвинул его в сторону: дескать, бьемся без оружия. Это лихачество дорого могло обойтись боевым пловцам. Повезло, что один из «коллег «повторил манипуляции со своим ножом. Схватка была жестокой, и через несколько минут чужаки покинули поле боя. Через неделю выяснилось, что ребята показали «кузькину мать» южноафриканским боевым пловцам. Это был единственный в своем роде случай. Обычно подобные встречи заканчиваются по-другому.

В 1989 году лайнер «Максим Горький», на котором у берегов Мальты встречались Михаил Горбачев и Джордж Буш, трое суток охраняли 16 советских боевых пловцов, готовых уничтожить любой объект, пытающийся приблизиться к лайнеру.

(Т. Белоусова. Морские дьяволы //Совершенно секретно. — 1995. — № 6.)

НАПРАВО — «СТОЛОВАЯ», НАЛЕВО — «МОРГ»

Поздно вечером генерал Серов (фамилии и позывные действующих лиц изменены), в чьем ведении находится Учебный центр подготовки разведывательно-диверсионных подразделений войск спецназначения ГРУ Министерства обороны СССР, пригласил к себе в кабинет начальника штаба. Предложив своему заму сесть, Серов продолжал перебирать лежавшие перед ним странички — продукт деятельность ГРУ и КГБ — с разведданными, полученными военной и политической разведками через раскинутую по всему миру сеть постоянно действующих информационных центров. Бумаги, которые сейчас изучал генерал, были подготовлены специально для него по распоряжению министра обороны и переданы сразу после заседания коллегии министерства. Еще четыре таких же экземпляра были переданы президенту, вице-президенту, министру обороны и председателю КГБ.

— Я пригласил вас в столь неурочное время, чтобы обсудить вопрос, не терпящий отлагательств. Перед нами поставлена задача подготовки отдельного подразделения, которое будет использоваться в проекте «ГОРОД». Вкратце объясняю, в чем заключается суть проекта, а все необходимые документы вы получите завтра по прибытии курьера фельдпочты.

Итак, программа (или проект «ГОРОД» включает в себя подготовку специального подразделения, состоящего из экспертов ГРУ и КГБ. Основная задача этого подразделения будет заключаться в ведении локальных боевых операций в относительно замкнутых пространствах: технических уровнях города, метрополитенах, дренажных системах, технической канализации, воздухозаборных потернах, силовых галереях. Параллельно будут отрабатываться операции по захвату подземных штабов, пунктов шахтного типа и подобных им объектов. Подразделение должно быть готово выполнить поставленную задачу в любом городе мира, где существуют подземные уровни. Это первый этап подготовки. Вторым этапом будет выход подразделения на поверхность в непосредственной близости от объекта или внутри него и выполнение задач по захвату документов, образцов техники и уничтожению живой силы. Возможно, им предстоит осуществлять операции по освобождению или захвату конкретного лица и обеспечению его доставки в определенное место. На вас, подполковник, возлагается подбор командиров двух групп и контроль за процессом подготовки подразделения с нашей стороны. Со стороны КГБ тоже будут «глаза». Жду ваших предложений через 24 часа после ознакомления с документами. Начальники кафедр, а свою очередь, должны доложить вам свои предложения по изменению или внесению дополнений в программу подготовки. (Наше подразделение работало частично по зарубежным аналогам. Приоритет в деле воспитания подземных диверсантов и террористов по праву принадлежит западным спецслужбам).

Людей в это подразделение отбирали чрезвычайно тщательно. Изучение послужных списков, испытания на всевозможных тренажерах, строжайшие медицинские комиссии, долгие беседы с психологами. После чего оставшиеся 210 человек были размещены в трех подземных сооружениях заглубленного типа. (С легкой руки писателя В. Гоника народ называет эти сооружения подзем ным городом).

Их привезли к зданию, находящемуся на охраняемой территории. Спустившись на первый уровень и предъявив пропуска часовому, они прошли через две огромные железобетонные двери, открыть которые можно было лишь с помощью гидравлики. Затем был спуск на необычайно длинном эскалаторе, двигавшемся со скоростью черепахи. Внизу, сдав пропуска, они вновь прошли через шлюзовые двери и очутились в довольно обширном зале. Отсюда брали начало несколько сводчатых тоннелей-коридоров с пронумерованными дверями. На стенах тоннелей кое-где виднелись указатели: первые две таких таблички (направо — «Столовая», налево — «Морг») вызвали тихое хихиканье прибывших.

Поселили их по четыре человека в удобных комнатах. Затем ознакомили с сооружением, расположенным, как выяснилось, в трех уровнях. По прикидам новоселов, это был один из запасных командных пунктов. Для того чтобы пройти из конца в конец подземелья по запутанным переходам, требовалось минут пятнадцать. С землей его связывали силовая и вентиляционная шахты, два эскалатора и два лифта — грузовой и пассажирский (им пользовалось исключительно начальство). Существовали также тоннели, соединяющие это сооружение с аналогичным объектом, метрополитеном и подземными частями некоторых столичных зданий. В случае ядерного удара здесь предполагалось продержаться год, а потому подземелье было оснащено и оборудовано соответственным образом: связь, фильтр-вентиляционная установка, резервуар с водой, артезианская скважина, автономные источники энергоснабжения, запасы продовольствия, кухни, санчасть, библиотека и т. п. Курить разрешалось только в отведенных для этого местах. На случай аварий и катастрофы существовала специальная команда. При необходимости отдельные отсеки подземелья блокировались бы. А если спасти сооружение будет невозможно, включается система принудительного затопления.

Резервуары заполнялись воздухом, который постоянно очищался и вновь подавался в помещения, отчего в подземелье стоял ровный гул, заставлявший всех говорить громче обычного. Чтобы не просачивалась вода, давление в подземелье держали повышенным (нормализовавали его перед прибытием высокого начальства), но вода все равно находила лазейки. Для сбора ее в коридорах устроены неглубокие стоки, прикрытые железными крышками. Эти канавки были рассадниками комаров, донимавших всех без исключения. Иногда люди в противогазах травили зловредных насекомых: комарам хоть бы хны, зато остальные обитатели подземелья ощущали себя токсикоманами.

Народ здесь дежурил сутки через трое, и было его немало. Однако в коридорах появлялись весьма редко. В подземелье каждый знал свое место и был занят своим делом.

В течение трех месяцев группа жила по следующему распорядку. Утром — кровь на анализ, прием лекарств, завтрак, теоретические занятие, после обеда и до ужина — практика в самом подземелье и в прилегающих к нему лагерях. Изучались типы и виды подземелий и тоннелей, дверей, кабелей, схемы и чертежи, работа метрополитена, подрывное дело в подземных уровнях, ловушки и т. п.

Время от времени внезапно поодиночке люди из группы попадали в искусно организованные экстремальные ситуации, при этом за их реакцией и поведением незаметно наблюдали инструкторы. Подопытные «кролики» после окончания испытаний описывали свои ощущения психологам. Ежедневно все отвечали на вопросы тестов, в конце недели — медкомиссия. То же самое происходило с двумя другими группами. Через три месяца из 210 человек осталось всего 48 (по 16 в каждом подземелье). Эти люди владели иностранными языками, холодным и стрелковым оружием, БАРСом (боевая армейская система рукопашного боя). Каждый — мастер на все руки: оружейник, сапер, механик, электрик, машинист и пр.

(Т. Белоусова. По кругам ада //Совершенно секретно. — 1994. — № 11.)

БОЕВЫЕ УЧЕНИЯ В ПОДЗЕМНЫХ ЛАБИРИНТАХ

Имен друг друга они не знали. У каждого свой позывной: Рыжий, Слон, Чапаев, Монах, Кузя…

Весь следующий месяц был посвящен учебнобоевым спускам. Перед выходом из подземелья группа облачалась в КСРА (костюм специальный резиновый армированный) и высокие армейские ботинки. Затем надевали транспортный жилет со множеством Карманов. На голову — кевларовый, шлем, в котором вмонтированы фонарь с батарейками, переговорное устройство, крепления для прибора ночного видения, сбоку — небольшая антенна. На пояс — универсальный нож разведчика (режет дерево, металл, используется как кусачки). Стреляющий нож (нажимаешь кнопку и выстреливают одно за другим пять лезвий, пробивающих доску) и нож боевого пловца (в ручке его — баллончик со сжатым воздухом) каждый прилаживал там, откуда удобнее было выхватить. В кобуре — бесшумный пистолет. По карманам же распределялись гранаты, шумовые, световые, раздражающего действия, детонирующий шнур и взрыватель. В десантный ранец — взрывчатку, бикфордов шнур, аптечку, сухой паек, влагонепроницаемый фонарь. На груди — алюминиевый ранец с аппаратом автономного дыхания. На руках тонкие перчатки из кевларовой нити (их не разрезать ножом). В зависимости от задания у каждого был либо АКС-74У (автомат Калашникова с укороченным стволом без приклада), либо пистолет-автомат «Кедр». Тяжелый автомат «Вал» (с прибором для бесшумной стрельбы, со снайперским прицелом), гидрокусачки (за минуту перерезают прут толщиной в б сантиметров), минилебедку (длина троса 35 метров, выдерживает троих) распределяли между собой.

Снаряженная и вооруженная таким образом группа уходила на трое суток. Через 72 часа, выполнив задание, возвращалась в подземелье. Анализ крови, медкомиссия, рапорты, отдых и — снова в тоннели. Всякий раз по новому маршруту.

Простым маршрутом считался, когда группа работала в одном-двух уровнях, в галереях, где можно было передвигаться относительно нормально. В день проходили до десяти километров. На сложном маршруте приходилось неоднократно менять уровни (то спускаясь, то поднимаясь по колодцам и шахтам), пробиваться в отдельных местах чуть ли не ползком, пересекать линию работающего метрополитена, переходить по подвалам жилых домов, За день удавалось продвинуться километров на пять, не больше. Работа шла в двух направлениях: учиться ориентироваться в хитросплетениях подземных лабиринтов и одновременно выполнять поставленные задачи. Еще на первом занятии группам сообщили, что на учебно-боевые спуски они пойдут без инструктора.

У них была только схема маршрута от точки А до точки Б. Несмотря на то что сотрудники КГБ два месяца кропотливо собирали в архивах материалы по подземке, группа то и дело наталкивалась на сюрпризы. На схеме тоннель постройки 1954 года идет на протяжении 500 метров без ответвлений. В действительности от этого тоннеля отходили тянущиеся невесть куда четыре галереи, датированные 1968 годом. Причем в них уходили кабели, не имеющие маркировки. Мало того, в полу этих галерей обнаружили люки колодцев, через которые можно было попасть в другие тоннели. Словом, в этих лабиринтах сам черт не разберется. А все потому, что разные ведомства сооружали свой коммуникации, не поставив в известность другие «конторы».

Передвижение шестнадцати человек под землей меньше всего напоминало прогулку. Группа была предупреждена: нападения противника можно ожидать в любой момент. «Противником» могла быть либо подобная группа, либо инструкторы. А потому приходилось действовать как на боевом задании. Вперед выдвигалась разведка, позади оставалось прикрытие. Арьергард на всякий случай минировал тоннель шумовыми гранатами. Передвигались перебежками, прижимаясь к стене, выбирая в освещенных галереях наиболее темные места, подстраховывая друг друга при спусках и подъемах. Устраивая короткие привалы или останавливаясь на ночлег, выставляли охрану. Каждое мгновение они готовы были принять бой.

Очень скоро выяснилось, что радиосвязь работает плохо: человек поворачивает в другой тоннель, проходит десять метров, и его не слышно. Для поддержания связи научились расставлять людей определенным образом. С преградами в тоннелях в виде решетчатых и железных дверей с разнообразными запорами справлялись легко. Хуже было в силовых галереях. Их на определенном расстоянии перегораживало «сито» — стена толщиной 3 метра с небольшими отверстиями, куда уходили кабели. Эта преграда имела два-три отсека, попадали в них с разных уровней. Но даже имея на руках схему, отыскать правильный путь удавалось с большим трудом. На нижних уровнях препятствия встречались реже, однако здесь группу поджидали другие трудности. Не успевали спуститься на третий уровень, как начинала пищать и мигать красным глазком «болванка», закрепленная на руке (приспособление размером с сигаретную пачку, представлявшее собой гибрид часов, специального компаса и индикатора для определения чистоты воздуха, который реагировал на недостаток кислорода и на появление ядовитых газов). Парни напяливали маски, «макаки», выдергивали чеку, включали патрон, разок вдыхали воздух, и аппарат начинал работать. Хватали его на шесть часов. К очкам «макаки» привинчивали прибор ночного видения. Идти в «макаке» было неудобно, и дышалось в ней тяжело…

Через месяц группа получила новое задание. Теперь они уходили в новые подземные лабиринты на тридцать дней. Создавая базы, группа должна была отработать ряд операций: захват секретных объектов, борьба с диверсантами, совершение диверсий и т. п. К снаряжению добавились приборы, позволяющие обезвредить или нейтрализовать ловушки. Весь месяц наверху круглосуточно дежурила специальная группа контроля и сопровождения. (Вряд ли кто из москвичей обратил внимание на машины с надписями «Мосгаз», «Мосэнерго», «Водоканал», стоявшие у открытых люков, и на людей в спецовках, копошившихся возле них).

Связь с землей можно было поддерживать с определенных точек. В случае необходимости четверо из группы пробирались к канализационному колодцу или воздухозаборной шахте и оттуда уже передавали сообщения.

Только на вторые сутки группа вышла к месту, где через колодец днем раньше им сбросили спальные мешки и прочее снаряжение. Распределив груз, они двинулись дальше. Выбрав место для базы, четверо, подвесив гамаки, остались отдыхать, четверо охранять базу, остальные продолжили выполнять задание.

Через несколько дней, законсервировав базу, группа перешла на другое место.

Того, что увидели и пережили эти люди, иному писателю хватило бы на несколько приключенческих романов.

Подземный город, в который так мечтают попасть все журналисты, начали создавать в годы войны. Интенсивное возведение секретных сооружений заглубленного типа пришлось на первое послевоенное десятилетие. В последующие годы объекты были законсервированы, другие, напротив, расширились, протянув щупальца тоннелей в разные районы Москвы. В случае атомной войны здесь предполагалось укрыть десятки тысяч людей. И не только укрыть, но и накормить, расселить, дать работу. Постепенно под землей появлялись промышленные предприятия, огромные бомбоубежища, казармы, продовольственные, вещевые и прочие склады, транспортные магистрали.

В один из дней группа вышла на забытую узкоколейку. Проложенная еще при Сталине, она позволяла добраться из центра столицы в ближайшее Подмосковье. Позднее под землей были устроены тепловозные пути. По ним, громыхая и воняя, катался мотовоз. Чаще всего он перевозил на своих узеньких платформах людей, зябко ежившихся от встречного ветра. Раз в неделю в определенное время приостанавливали свой бег электрички метро. Пересекая их пути, шли тяжело груженные вагоны с особым грузом. Повидала группа и стратегически важные объекты, на подступах к которым наработались с интересными ловушками. В одном из тоннелей опробовали накладные заряды направленного действия и остались довольны результатами — рассчитали специалисты точно. Испытала группа и светозвуковые термоборические боеприпасы («Заря», «Факел» и «Пламя»). Предназначались они «для временного подавления психоволевой устойчивости вооруженного неприятеля путем внезапного создания звукового воздействия и яркой вспышки». Эффект был потрясающий! После оглушительного взрыва и слепящего света по тоннелю, превращая его в ад, заплясали языки пламени. Шестнадцать человек в «макаках» в эту минуту вполне сошли бы за чертей…

Однажды ночью, немного заплутав, группа попала в гигантский, хорошо освещенный тоннель, где свободно могли развернуться два танка. Правда, чтобы проникнуть туда, умельцам пришлось немало повозиться с решетчатой дверью. Не успели они понять, куда их занесло, как услышали рокот мотора. Юркнув в темноту боковой галереи и прикрыв за собой решетчатую дверь, парни замерли. Мимо них неторопливо прокатила странная невысокая и широкая машина. «Это что еще за клоп?» — спросил минутой позже Рыжий. «А шут его знает», — задумчиво произнес Чапаев. «Тоже мне, бином Ньютона, — пренебрежительно фыркнул Монах, — автомобиль для эвакуации членов правительства. Два двигателя, плавающая броня, гусеницы на резиновом ходу, на трассе развивает скорость 140 километров. Крупнокалиберный пулемет, радиостанция, шлюзовые двери, отличная вентиляция, запас продуктов на четыре дня, биотуалет. Экипаж — радист-стрелок и водитель. Рассчитана на восемь человек».

По теории, группа должна была сама добывать себе продовольствие. Парни получили задание выйти к складам продуктового магазина. Когда объект обнаружили, командир вышел на связь. «Земля» передала лаконичное сообщение: «Примите груз». Вскоре, ударяясь боками о стенки колодца, вниз поползла картонная коробка. В ней записка: «Ошибочка, ребята, за стеной склад радиотоваров». Группа еще раз прошла по сложному маршруту, исследуя и боковые галереи. Результат тот же. Измученные люди вышли на связь. «Земля» к этому времени поняла свою ошибку: местонахождение склада было определено верно, но недавно магазин перепрофилировали, и теперь он торговал радиотехникой. Находящиеся под землей сказали все, что думали о сидящих наверху и их родственниках и, еле передвигая ноги, отправились на базу.

При выполнении одного из заданий Слон провалился в люк (не будь на нем жилета, лететь бы ему 25 метров по бетонному колодцу) и сломал ногу. Увидев побелевшее лицо парня, едва сдерживавшего крик, командир быстро отвинтил колпачок антишока и всадил здоровенную иглу прямо через костюм в бедро Слона. Тот взвыл. Но через пару минут боль утихла. Двое в это время пробираясь с уровня на уровень, отыскали шахту, через которую можно было поднять Слона, и сообщили о случившемся «земле». Устроив из автоматов носилки и использовав лебедку, пострадавшего эвакуировали.

Они прошли огонь, воду и медные трубы, и я склоняю голову перед их мужеством. Жара теплоцентралей, леденящие сквозняки воздухозаборников, ядовитые выбросы технической канализации, электромагнитное излучение силовых галерей, вибрации метрополитеновских коммуникаций, пронизывающая сырость и трясины заброшенных тоннелей… Шерстяное белье под КСРА намокало от пота. День, когда удавалось его слегка подсушить, был праздником. От длительного пребывания под землей у людей кружилась голова, воспалялись глаза, ссадины и порезы не заживали. Значительные физические нагрузки, питание всухомятку, употребление чрезмерно хлорированной воды (пить приходилось почти любую, бросая туда таблетку) также сказались на здоровье. Были случаи, когда появлялись слуховые галлюцинации, когда человека охватывал беспричинный страх и он впадал в панику. За тайны подземной Москвы эти люди заплатили сполна.

Они выполнили поставленные перед ними задачи. Вернувшись в подземелье, пройдя все комиссии, подписав обязательства не разглашать секреты, 48 человек поднялись наверх. Никто из них не получил ни премий, ни званий…

(Т. Белоусова. По кругам ада //Совершенно секретно. — 1994. — № 11.)

БЕЛАРУСЬ

«СЕРЬЕЗНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА»

В истории деятельности спецслужб бездна загадок. Например, при каких обстоятельствах погиб Хацкевич? На кого было совершено покушение на Военно-грузинской дороге?

Серго Берия вспоминал:

…Из Москвы возвращались по Военно-грузинской дороге вместе с отцом, мамой. В этой машине находились жена одного партийного работника и второй секретарь ЦК, белорус по национальности, Хацкевич. Уже стало темнеть, когда нашу машину пытались остановить, а затем обстреляли спереди и сзади. Огонь явно велся на поражение.

Хацкевич сидел рядом со мной, и я своими глазами видел, как его ранили.

Умирал он на руках у моей матери. Все мы слышали его последние слова: «Ты, Нина, не забудь о моем ребенке…»

Уже через год из Беларуси поступили какие-то материалы, в которых Хацкевич, уже мертвый, был объявлен врагом народа. В таких случаях репрессировали семьи, но маме удалось каким-то образом спасти ребенка Хацкевича и устроить его в семью близких нам людей.

Одна существенная деталь: Хацкевич носил пенсне, как и мой отец. Вероятно, это и сбило с толку тех, кто стрелял в отца.

Здесь, видимо, надо сделать отступление, а точнее, небольшой экскурс в историю и рассказать о предшественниках моего отца. Относился он к ним по-разному. Скажем, Берия, грузин по национальности, был убежден, что ставить во главе карательных органов нерусских людей в принципе неверно. А ведь так было с первых дней существования Советского государства.

— Это серьезная политическая ошибка, — говорил отец. — И еще большая ошибка — назначение русских на подобные должности в национальных республиках.

— Дзержинский, — рассказывал отец, — был человеком порядочным, но иногда такая внутренняя порядочность, любовь к близким толкали его на необдуманные поступки. Его семья жила в эмиграции, и он решил ее разыскать. В нормальных условиях это желание вполне объяснимо, но Дзержинский уехал, когда решалась судьба молодого государства. Был террор, вооруженные заговоры, а он все бросил и уехал, не сказав ни слова ни Ленину, ни членам ЦК, и отсутствовал два месяца. Случай беспрецедентный! Как объяснить? Два месяца страна жила без председателя Всероссийской ЧК. Попробовал бы сейчас кто-нибудь такой фортель выкинуть…

Как-то, вспоминаю, Ежов приехал к нам домой вместе с женой. Был уже нетрезв.

— Что же, — сказал за столом. — Я все понимаю, моя очередь пришла…

Ежов успел отравить жену. Может, и не по-человечески это звучит, но в какой-то мере ей повезло — избежала всех тех страшных вещей, которые ее ожидали.

(С. Берия. Мой отец Лаврентий Берия. — М., 1994.)

ПАДЕНИЕ КОМБРИГА

Сигнал тревоги «Центр. 02.12.42. Меняю дислокацию согласно плана № 4. Следующий сеанс связи по соответствующему графику».

Такая радиограмма была отправлена в начале декабря 1942 года из оккупированного Минска резидентом советской разведки. Только несколько человек из разведуправления генштаба Красной Армии знали, что скрывается за ее скупыми строчками. А это был сигнал тревоги. Дело в том, что в Минске в конце 1942 года усилиями фашистской контрразведки был раскрыт и арестован подпольный партийный центр. Угроза нависала и над явочными квартирами советских разведчиков. Она оказались на грани провала.

Шифрованную радиограмму отправил в разведуправление Генштаба советский разведчик Вишневский. К этому времени почти все его явки в городе были провалены, щупальца гестапо протянулись и до последней, хозяином которой был подпольщик П. Р. Ляховский. Пора было принимать срочные меры. А план № 4 означал, что разведгруппа Вишневского из 4 человек с помощью проводников перебирается на запасную явочную квартиру под Минском в деревне Латыговка. Ее хозяин, бывший начальник погранзаставы на старой западной границе, хорошо знал Вишневского по совместной службе. Разведгруппе удалось в начале декабря благополучно выйти из Минска и добраться в Латыговку. Через неделю здесь же обосновалась и другая разведгруппа Генштаба РККА, которую возглавлял офицер-разведчик Барсуковский. И вскоре в Латыговке заработали две рации.

Появление двух разведгрупп с рациями стало большой удачей для партизанского отряда «Штурм», впоследствии переросшего в бригаду «Штурмовая». Отряд был организован в марте 1942 года группой военнопленных, бежавших во главе с комиссаром И. М. Федоровым из концлагеря в Масюковщине.

А командовал отрядом Б. Н. Лунин, бежавший вместе с Федоровым. Связь с Большой земле Лунин поддерживал через Д. И. Кеймаха («Диму»), командира партизанского отряда, базировавшегося в Руднянском лесу Логойского района. Но только свои радисты могли обеспечить устойчивую связь с Центральным штабом партизанского движения, значит — и систематическое материальное снабжение.

Разведгруппы объединились и полным составом в 8 человек были зачислены в «Штурмовую». Однако произошло непоправимое…

Павел Романович Ляховский в условленный день не получил очередной вести от Вишневского. Связь оборвалась, и, как показало будущее, навсегда. А затем появились слухи…

После освобождения Минска, в 1944 году П. Р. Ляховский написал в Комитет Госбезопасности БССР о своих подозрениях, изложил известные ему факты. Результатом этого письменного обращения стали круги переписки и донесений. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не один разговор мёжду Сталиным и Пономаренко. Речь зашла о злоупотреблениях партизан на оккупированной территории, о случаях необоснованных репрессий, допущенных в годы войны. Память у Сталина была цепкой. Он припомнил, что о белорусских партизанах они уже разговаривали по телефону в конце 1943 года. Тогда Верховный позвонил начальнику Центрального штаба партизанского движения и сказал:

— Мы тут к Новому году представляем к званию Героя большую группу военачальников — командующих фронтами, армиями. Давай кандидатуры своих партизанских командиров, чтобы все было по справедливости.

Пономаренко задумался. Он попросил у Верховного разрешения назвать кандидатуры позже, а сам связался с начальником Белорусского штаба партизанского движения П. 3. Калининым и запросил нужные сведения. Калинин, в свою очередь, обратился к И. П. Ганенко — второму секретарю ЦК КПГ, который недавно вернулся из Вилейско-Витебской зоны. Иван Петрович уверенно назвал фамилии командиров многих партизанских соединений, которые, по его мнению, были достойны высокого звания.

Назвал он, поколебавшись, и фамилию Лунина. А колебался Ганенко вот почему. Во время кустового совещания командиров и комиссаров партизанских бригад, отрядов, руководителей подполья хорошо подвыпивший Лунин учинил дебош, упрекая руководство в том, что его недооценивают. Дескать, его бригада «Штурмовая» действует около самого Минска, «у черта на рогах», а его постоянно обходят. Возмущенный командир соединения Р. Н. Мачульский пригрозил разжаловать Лунина и отстранить от командования бригадой. Утром все командиры стали просить Романа Наумовича за Лунина. Тот уступил. Этот инцидент запомнился Ганенко как и рассказы о боевых делах бригады. Так фамилия Лунина появилась в приказе Главнокомандующего, и на груди комбрига «Штурмовой» засияла Золотая Звезда Героя. Теперь же, в 1944 году, Сталин небрежно обронил:

— Подумаешь, кого-то партизаны расстреляли. На то они и партизаны…

И дело прикрыли. Прикрыли, но не закрыли. То, что когда-то хоть раз попало в поле зрения КГБ, сохраняется надолго, если не навечно. В 1953 году дело на короткое время всплыло вновь. К этому времени Борис Лунин из Минска, где он после войны работал помощником министра автотранспорта республики, переехал в станицу Белоозерская Краснодарского края, получил в наследство два дома и устроился на должность заместителя начальника крупной автоколонны. Но и здесь он долго не задержался: давнее пристрастие к спиртному сослужило плохую службу. Не помогла и Звезда Героя. Пришлось продать дома и обосноваться в Анапе.

Здесь его и нашел следователь военного трибунала Белорусского военного округа Васютович…

— Меня! Арестовать? Да знаешь ли, кто я такой?! Я — Герой Советского Союза, полковник, бывший комбриг известной на всю Белоруссию «Штурмовой». Ты — мальчишка! Меня? Арестовать?

И все же Борис Николаевич Лунин в наручниках под конвоем был доставлен в Минск…

Военный трибунал, рассмотрев дело по обвинению бывшего командира партизанской бригады «Штурмовая» Лунина Бориса Николаевича, признал его виновным в нижеследующем…

Новый, 1943-й год, командование только что организованной партизанской бригады «Штурмовая» встречало вместе с членами разведгруппы Вишневского и Барсуковского. Пили за знакомство, за взаимопонимание, боевые успехи, и, конечно, за победу над врагом. Лунин, как всегда, перебрал, кричал громче всех, хвастал. Вишневскому это не понравилось. Но… долг платежом красен. Назавтра он пригласил командование в гости, на хутор Юшки, недалеко от Радошковичей. Отправились на двух подводах. На передней ехал комбриг и Вишневский, на другой — комиссар Федоров. В пути между Луниным и Вишневским вспыхнула ссора.

За столом Лунин вопреки своему обычаю пил мало, беспричинно хмурился. А по дороге обратно брякнул комиссару Федорову, что, дескать, Вишневский хочет занять его место.

Надо сказать, что Лунин в каждом новом человеке, появившемся в отряде, подозревал соперника. А тут еще офицер разведуправления — смелый и бескомпромиссный.

Вернувшись в штаб, Лунин долго не спал, часто выходил на улицу, наконец, приказал оседлать коня и уехал. На недоуменный вопрос Федорова ответил, что отправляется к соседям в Руднянский лес.

Только к вечеру в сильном подпитии появился он в штабной избе. И прямо с порога заявил Федорову:

— Ну и гадюку мы пригрели. Сейчас же прикажу пустить в расход.

— О ком ты говоришь? В какой расход? — спросил комиссар. — Да о Вишневском! Они все — фашистские агенты, перевербованы и заброшены с целью уничтожения партизанского командования.

— Откуда ты это взял? — спросил Федоров.

— Штаб «Димы» получил радиограмму Пономаренко о том, что в партизанские соединения забросили шесть групп перевербованных наших разведчиков. Видимо, две из них заброшены к нам.

— Не торопись, — возразил Федоров. — Надо поручить нашему трибуналу все расследовать, тщательно разобраться. Самоуправство и самосуд — это преступление.

Лунин грохнул дверью и вышел. А через некоторое время в штабе появился начальник особого отдела Белик. Он притащил мешок с одеждой, и, криво усмехаясь, объявил:

— Вот гад! Еще и возмущался! Целую речь «толкнул». Обвинял в беззаконии.

У Федорова обмерло и похолодело сердце. Предчувствуя недоброе, он спросил:

— Кто «толкал» речь?

— Как кто? Вишневский! Но это им не помогло: расстреляли всю его кодлу — 8 человек.

Утром Лунин издал приказ о бригаде, в котором говорилось о фашистских лазутчиках-агентах и их уничтожении. Комиссар Федоров приказа не подписал. Его подпись подделал начальник штаба Иосиф Фогель. Но об этом и о многих других подробностях Илья Мартынович Федоров узнал только во время следствия и суда над Луниным в 1956 году. Бывшего комбрига лишили звания Героя Советского Союза и дали 7 лет тюрьмы… Такой же срок отмерили его подручному Белику.

(Ю. Высоцкий. Падение Комбрига //Детектив. — 1990. — № 11.)

ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ОСОБОГО РИСКА

Хотя это испытание было нужно не только для создателя атомной бомбы, но и дипломатии как фактор устрашения явных и потенциальных врагов СССР, ТАСС о событии сообщило нарочито скупо, справедливо полагая: чем меньше информации, тем больше страха. «В соответствии с планом научно-исследовательских работ в последующие дни в Советском Союзе проведено испытание одного из видов атомного оружия. Целью испытания было изучение атомного взрыва…»

У причастных к испытанию взяли подписку о неразглашении тайны. Люди опасались четверть века рассказать об увиденном и пережитом 14 сентября 1954 года даже женам и детям. Но сегодня, четыре десятилетия спустя, это стало возможным.

Встретиться с двумя участниками тех событий посоветовал заместитель начальника отдела УКГБ по гомельской области Михаил Воронович: «Им будет что рассказать!»

Иван Рыбак, 1932 года рождения, житель горпоселка Копаткевичи Петриковского района.

«Это я с виду ничего, а внутри трухлявый. Особенно ноги подводят. Все мы, ветераны тех учений, пали на ноги — кто раньше, кто позже. В тридцать лет стали гипертониками, сердечниками. Так что какой уж с меня землероб.

Посмотрите, каким я был в сорок третьем: Немецкая фотография. Нас с матерью только что привезли в концлагерь. Это в Германии. В городке Лерта. Донорами крови были. Видите, на воротнике номер 71/6? То есть 71-е место, 6-й барак. Нас с матерью по разным баракам развели. Весной сорок пятого подростков стали водить на уборку в гестапо лагеря. Война шла к концу, и мы решили бежать. Выкрали наши личные дела, выдрали фотографии. Думали, если у немцев не будет наших фотографий, то они нас не найдут… Побег не удался, а вскорости нас освободили англичане. Впрочем, это другая тема. Остались живы — и слава Богу.

В пятьдесят первом меня призвали в армию. Служил в артиллерии в Прикарпатском военном округе под Львовом. Закончил полковую школу, был помощником командира взвода. Потом направили на курсы командиров отделения химической защиты. О радиационном поражении живой силы на курсах и речи не было.

20 июня 1954 года ночью сыграли боевую тревогу. В те годы этим злоупотребляли, и мы к тревогам привыкли. Вот и на этот раз спокойно подцепили к тягачам свои гаубицы — и маршем на железнодорожную станцию. Закрепили технику на платформах, ждем отбоя. Но вместо него подают паровоз. Поехали. Куда — не говорят.

Вот и Москва. Мы — к замполиту, а он знает столько же, как и мы. Ладно, едем дальше. Вторые, третьи, четвертые сутки. На пятые пересекли Волгу, подъезжаем к батюшке Уралу. Чуем сердцем, что-то затевается. В наш состав «впрягся» второй паровоз, перевалили и через перевал. Прибыли на станцию Тоцкое. А там народу военного, техники всех родов войск — взглядом не окинешь.

Жара в те дни стояла, скажу я вам, невыносимая! А тут команда — 50-километровый марш-бросок в глубь степи. Приехали, разбили палатки, обустроились. Только тогда собрал всех начальник штаба и произнес по-солдатски краткую, жесткую речь. Вы сюда приехали не к теще, а на первое испытание атомной бомбы с участием войск. Это большая честь для каждого солдата Советской Армии.

В письмах, предупредил начальник штаба, — ни слова о том, где вы, чем занимаетесь. Ваша переписка будет контролироваться. Все дали подписку о неразглашении военной тайны в течение 25 лет.

Моя Галина Степановна до сих пор на меня обижается. Если бы знала, говорит, что ты был под тем проклятым атомным грибом, ни за что не пошла бы за тебя. «А если бы дети калеками родились?» Слава Богу, все обошлось. Дети здоровы, уже и внуков дождалась.

Июль, август и часть сентября занимались усиленной подготовкой к предстоящим учениям, командовать которыми было поручено Георгию Константиновичу Жукову. Нас, химзащитников, начали натаскивать по части умения пользоваться рентгенометром, дозиметрами и гамма-бета-радиометром, которые до тех пор были засекречены.

О радиационной опасности особенно не распространялись. Но, если имеется противогаз, бояться нечего. Правда, предупреждали не смотреть на вспышку взрыва. А уж если кому невтерпеж — вот вам защитные пленки к окулярам противогаза. От ударной же волны надо прятаться. Для проверки и настройки приборов выдали эталонные ампулы с мощным радиоактивным излучением. Этакие безобидные на вид металлические карандаши. Почти три месяца они нас постоянно облучали. Но никто нам не говорил, что это опасно для здоровья;

— Ученые были?

— Надо полагать. Сужу по тому, что работать с приборами нас обучали гражданские специалисты весьма высокой квалификации. Дело другое, что они были неразговорчивы. Значит, поступило соответствующее указание на этот счет.

Эпицентр обозначили белым треугольником, чтобы хорошо просматривался с высоты. В него навезли целые колонны различной военной техники и «живой силы противника» в виде коров, овец, собак, птицы. Целый Ноев ковчег! Животных помельче позапихивали в кабины внутрь танков, самоходок. Живность покрупнее привязали к колесам. Все это оградили желтыми флажками, как территорию, на которую выпадает больше всего радионуклидов и в которую без специального разрешения нельзя заходить.

Вокруг эпицентра сплошным кольцом располагались все рода войск со своей техникой, вооружением. Диамерт этого живого кольца я не знаю. Полагаю, он был не больше 20 километров. Знаю только, что наше отделение располагалось в пяти километрах от флажков. Мы сидели в блиндажах с двухслойным бревенчатым слоем земли, соединенных между собой траншеями. Технику укрыли в окопах.

Внешне оцепление разбивалось на две полудуги — «обороняющие войска» и «наступающие».

Я был в «наступающих». Перед нами ставилась такая задача: после взрыва броском достичь флажков, по пути замеряя радиацию и осветительными ракетами предупреждая об опасности. Затем войти в соприкосновение с «обороняющимися».

14 сентября. Утро, солнце и безветренность обещали знойный день. Настроение тревожное, подавленное. Большинству из нас по 20, не женаты. Ходили слухи, что после облучения может возникнуть мужское заболевание… А тут еще наигранное безразличие командования к безопасности людей. Мол, учение как учение, не лучше и не хуже других.

Нас заранее предупредили: бомбу взорвут между 9 и 10 часами. У кого имелись часы, смотрели на циферблат. В 9.20 Жуков отдал приказ.

Что собой представляет звук взрыва атомной бомбы? Похож на мощный, противный, сухой треск грозового разряда, от которого вдруг качнулась земля. Вспышки света не видел. Через короткий промежуток времени послышался нарастающий сплошной гул. И вдруг физически ощущаешь, слышишь, как чудовищной силы воздушная волна сдувает все с блиндажа, выворачивает бревна перекрытия, давит до треска на двери и на голову сыплется земля. Тут же команда майора, начальника химзащиты отделения: «По машинам! Вперед!» (В некоторых средствах массовой информации называется другое время выхода из укрытия — через 40 минут) Выскакиваем в противогазах, одних гимнастерках и кирзовых сапогах из блиндажей и видим пугающее своими размерами, разрастающееся грибовидное облако. Пыль превращает день в сумерки. Вскакиваем в оснащенный приборами бронетранспортер — и вперед! А в это время все огневые средства, доставленные на учения, в том числе и самолеты, ударили по эпицентру. Пыль стоит — света божьего не видно, гудит земля от разрывов, а клубящийся гриб все выше, кучерявее. Как в дурном сне.

Многие воинские подразделения в пыльной буре сбились со своего сектора продвижения к эпицентру. Мы залетели за желтые флажки. Приборы зашкаливало. Я дал предупредительную ракету и остановил «наступающих». Плутали в пыли минут 15. Выбрались. Опять дал ракету: «За нами!»

Обошли флажки, благополучно достигли позиций «обороняющихся». Замерили друг на друге радиационный фон — примерно — 48 Бэр. (Допустимая накопленная доза для работников группы А, обслуживающих атомные реакторы, имеющих дело с радиоактивными материалами, — 5 Бэр в год.)

— Таким образом, побывать в эпицентре вам не пришлось?

— Нет, побывал. На следующий день нас туда повезли на экскурсию — показать «работу» атомного взрыва, бомбометания и наземного оружия.

Так что я своими кирзовыми сапогами топтал опаленную атомным взрывом степь Тоцкого полигона. Передать словами увиденное невозможно. Например, башни тяжелых танков КВ посрывало и поразбрасывало по сторонам, как фанерные макеты.

Стволы орудий поскрючивало в фиги. Запомнился корпус самолета, аккуратно перерезанный ударной волной, а в кабине еще живой баран с запекшейся кровью у носа, рта, ушей. Животные, которые были снаружи, почти все погибли от температуры взрыва, ударной волны и радиационных ожогов. На них обгорела шерсть, вздулась кожа. Техника была разбросана, искорежена, перевернута. Березовая роща превратилась в скопление черных свеч. Трава выгорела, поэтому малейшее дуновение ветра — ив небо взлетала туча пепла.

Солдат, техники на учение нагнали столько, что наш отъезд задержался на месяц. И все это время ветер подымал пепел полигона и разносил по всему Оренбуржью.

— Вам выдали какой-нибудь документ, подтверждающий участие в Тоцких учениях?

— Нет. Только десятилетия спустя, уже после чернобыльской катастрофы, я начал писать в военные архивы. Откликнулись и прислали выписку из приказа от 20 октября 1954 года, изданного в Тоцке. «Личному составу нашей бригады выпала великая честь участвовать в учениях с применением атомного оружия. Отмечаю наиболее отличившихся в ходе учений: командира отделения химзащиты сержанта И. П. Рыбака…» Вот и все.

— Этот документ дает вам право на какие-то льготы?

— Обещают приравнять к ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС, но с выдачей удостоверения что-то не спешат.

Закончив отвечать на вопросы, Иван Рыбак начал размышлять вслух:

— В 11 лет фашисты угнали меня в Германию, превратив меня в донора крови. Пусть символически, с большим опозданием, но немцы передо мной повинились, выплатив 760 дойчмарок. Кроме того, имея статус малолетнего узника немецких концлагерей, я получаю 50 процентов надбавки к минимальной пенсии. А Родина-мать, сделав меня в 1954 году подопытным кроликом, подкосив мои ноги, заткнув мне на 25 лет рот, да так, что и я врачам не мог ни в чем признаться, — эта Родина-мать не то что помочь, но и повиниться передо мной не хочет.

— Так вы бы, участники Тоцкий учений, создали общественную организацию, которая защищала бы ваши интересы!

— Маленько опоздали с советом, — иронизировал Иван Петрович, протянув еще один документ.

«Временное удостоверение, выданное Рыбаку Ивану Петровичу Всесоюзным комитетом ветеранов подразделений особого риска, объединяющих в своих рядах бывших военных и служащих Советской Армии и ВМС, войск МВД и КГБ СССР, принимавших участие в войсковых учениях с применением атомного оружия в целях испытания этого оружия. Деятельность комитета направлена на решение медицинской, социальной и материальной реабилитации этой категории людей. Просим оказать содействие и помощь. Без оригинала подписи и печати недействительна». Подпись, дата — октябрь 1991 г.

Уповая на просьбу этого комитета, поехал Рыбак в Гомель в областной спецдиспансер радиационной медицины. Пожаловался на старый недуг ног. Уехал ни с чем. «Ваше заболевание не связано с радиационным облучением…» «Не связано» — и все тут. Не веришь — попробуй проверь… Обидно ветеранам подразделения особого риска. Обидно и нам за них.

(В. Бондаренко. В кромешном атомном аду // Республика. — 1995. — 4 августа.)

САМОЛЕТЫ ОДИН ЗА ДРУГИМ ПОШЛИ В НЕБО

Рассказывает Дмитрий Борисович Соловьев, 1933 года рождения, житель г. Петрикова:

— В 1954-м я был авиамехаником в Закавказском военном округе. Наш авиационный полк располагался недалеко от Тбилиси, точнее — в г. Марнеули. В июне начальство получило приказ поднять на крыло 30 МИГ-15 и отправить их на всесоюзные учения. Куда — пообещали сообщить потом. Начали тщательно готовиться к отлету. Обслуга вылетела недели на две раньше. В воздухе нам сообщили: летим в Оренбургскую область на Тоцкий полигон.

Две дозаправки в пути, и мы садимся на аэропорт в десяти километрах от Тоцка. Он был сооружен на скорую руку — вымощен большими металлическими плитами. Здесь сообщили новость, которая всех проняла, что называется, до костей: мы будем участвовать в учениях с применением атомного оружия. Эпицентр взрыва километрах в 35 от аэродрома.

Разбили палатки, начали готовиться к приему наших самолетов. Когда они прибыли, пошли ежедневные учения по отработке полетов к эпицентру взрыва, обозначенного белым треугольником, имитацией бомбометания и обстрела ракетами цели с фиксацией ФКП — фотокинопулеметом. Было и такое задание: пролететь через облако атомного взрыва.

Хотя мы были на удалении от «передовой», тревога нас не покидала. Все помнили о Хиросиме и Нагасаки, были наслышаны о мощи и коварстве атомного оружия.

Официально не сообщалось, но наши летчики знали, и, разумеется, поделились секретом со своими механиками: бомбу понесет один из средних бомбардировщиков ИЛ-28 в сопровождении двух Истребителей. Эти самолеты располагались на нашем же аэродроме, но отдельно, взлетали с грунтовой дорожки. Они так же, как и мы, ежедневно отрабатывали свое задание.

О дате и времени взрыва атомной бомбы — между девятью и десятью часами — мы знали. Всем выдали светозащитные пленки к противогазам.

Утро 14 сентября. Накануне была жара до 40 градусов. Начавшийся исторический день прохлады тоже не предвещал. Было много работы. Все МИГи под завязку были заправлены горючим, загружены боеприпасами. На душе тревожно. В 9.20 поступает команда о начале учения. Вырулил и поднялся в небо со своей полосы с чудовищным грузом ИЛ-28, за ним — сопровождающие истребители. Летний состав всех подразделений начеку у самолетов.

В 9.34. — ослепительная вспышка. Мне показалось, что я почувствовал на щеке тепло. Тяжелым, сотрясающим душу громом ухнул взрыв, и через какое-то время до нас докатилась тугая волна воздуха. Не опрокидывающая (все же далековато от эпицентра), но ударная, дышащая раскаленным воздухом, пыльная. Я глянул в сторону взрыва и увидел атомный гриб, мощно разрастающийся в объеме, медленно подымающийся в небо. (Потом от летчиков мы узнали, что бомба сбрасывалась с большой высоты и взорвалась в трехстах метрах от земли, с отклонением от цели 200 метров). Тут же последовала команда нашего командира полка: «Запустить двигатели!» Самолеты один за другим пошли в небо.

Сразу после атомного взрыва послышался сплошной гул. Это молотила по эпицентру со всех видов оружия наземная техника. Потом аэродромный рокот заглушил другие звуки. Летчики рассказывали, что заходя на бомбометание, иногда сквозь пыль удавалось увидеть технику и сооружения, разбросанные, разбитые взрывом, наземными огневыми средствами. Поднятая пыль мешала точному бомбометанию, хотя и производилось оно с небольшой высоты.

Погода моментально испортилась. Откуда-то появились тучи, подул сильный ветер, поднялась пыльная буря. Она была настолько сильной, что один из наших МИГов, не видя полосы, вынужден был сесть, не выпуская шасси.

Кроме противогазов, никаких средств защиты не было. Между тем радиоактивного пепла и песка было столько, что их приходилось стряхивать с одежды и палаток. Кто из нас тогда знал, как они опасны?! Стоит ли удивляться, что у всех участников учений впоследствии появились характерные заболевания. Но, дав подписку о неразглашении военной тайны, мы не имели права раскрыть ее даже врачам.

— До или после взрыва вас медики проверяли?

— Ни нас, ни пехоту, насколько я знаю, не проверяли. А вот животных, помещенных в эпицентр, говорят, проверяли и до, и после. И хотя многие из нас дожили до седых волос, имеем семьи, детей (дай Боже, чтобы тоцкая атомная бомба не сказалась на наших внуках и правнуках), все мы, ветераны тех испытаний, приобрели с молодых лет характерные болезни, которые никому «не видны» лишь потому, что медицинская статистика ими не занимается, не анализирует. И раньше, и сейчас государству выгодно, чтобы о Тоцких учениях забыли напрочь. Раньше — по причине секретности, теперь — чтобы не разориться на льготах.

Сентябрь 1954-го. Трагедия и уроки. Уроки мужества, гражданской позиции и уроки равнодушия, фарисейства. Тот сентябрьский день породил святое и грешное. Затянувшийся грех — преемственный и взывает к государственному покаянию. И дай Бог, чтобы этот зов не стал гласом вопиющего в пустыне.

(В. Бондаренко. В кромешном атомном аду / Республика. — 1995. — 4 августа.)

АТТРАКЦИОНЫ НА ВЫЖИВАНИЕ

Существует множество различных аттракционов на выживание, на проверку человеческого организма к моральной и физической адаптации в сложных условиях. Не удивительно, когда претенденты на полет в космос проверят себя во время изматывающих упражнений на земле, под водой и в воздухе. Зато весьма неестественно и, может, даже диковато выглядят те самоистязания, на которые добровольно соглашаются воины-спецназовцы, желающие сменить обычный форменный берет на краповый ярко-бурого цвета.

И так каждый новый период обучения, который начинается в Краснознаменной особой бригаде оперативного назначения внутренних войск Республики Беларусь с немного жутковатого ритуала сдачи экзамена. Мечтающие получить краповый берет — символ высокого профессионализма и отваги — бросаются в сущий ад, состоящий из трех тяжелейших кругов. У тебя есть прекрасная перспектива выйти оттуда с окровавленным лицом, перебитым носом и сломанными челюстями, с одеревеневшими мускулами на ногах и руках, можешь на довольно продолжительное время потерять способность логически соображать и нормально передвигаться. До конца подобные испытания проходят далеко не все. Сходишь с дистанции — повторяй эксперимент на выживание заново. Правда, охотников во второй раз попасть в мясорубку находится не много. Зачем все это нужно? Говоря высоким стилем, краповый берет доказывает твое право называться суперсолдатом, не чувствующим физической боли и душевного страха перед лицом опасности.

Таких надежных и умелых парней первыми бросают под пули террористов для спасения беззащитный людей, ими гордятся соратники по службе. Говоря же просто, находятся еще среди нас такие фанатики, которые не безосновательно считают себя сильными и ищут возможность доказать это на деле. Она предоставилась им в виде экзамена на краповый берет. Как сказал заместитель командующего внутренними войсками по оперативной и боевой подготовке полковник Николай Билин, подобный экзамен — именно дело для настоящего мужчины, испытание на зрелость, мужество, способность ощутить свое «я» в жизни. Здесь есть что-то средневековое от рыцарских турниров, где честь и достоинство нужно было заслужить на поле брани.

В последний раз в бригаде оказались 24 кандидата, выразивших готовность посражаться за вожделенный берет. В шеренгах плечом к плечу выстроились офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты, на время забывшие о субординации. Впереди их ждали два интересных и в то же время опасных дня. Каждый мысленно представлял себя победителем. А до финиша дойдут только считанные единицы.

На первоначальном этапе проверялась общефизическая подготовка и владение приемами рукопашного боя. В жаркий летний день бойцы в тяжелых полуботинках по грунтовому покрытию бегали стометровую эстафету, кувыркались и прыгали на тренажерах, падали на спину, на бок, на живот. Изрядно вымотавшись, они к тому же вынуждены были демонстрировать бойцовские качества в схватке с вооруженными противниками, которые замахивались то длинной заостренной палкой, то ножом, то резиновой дубинкой, то угрожали пистолетом или автоматом. Вся интрига заключалась в том, что ты сначала стоишь к врагу спиной и не знаешь, какое оружие он применит, когда повернешься к нему лицом. Заметим, что первый день оказался ничто по сравнению со следующим — кровопролитным и высасывающим энергию их хрупких человеческих органов. Правда и на данном, не самом тяжелом этапе, один старлей умудрился потянуть ногу, а пятеро, по мнению непредвзятого, не прощающего никаких ошибок, совета краповых беретов, должны были сойти с марафона. Может быть, назавтра они и порадовались данному обстоятельству, насмотревшись на разбитые в кровавую кашу лица однополчан.

Правда, перед тем, как окунуться в завтрашний день, оставшиеся бойцы успели продемонстрировать коллективное умение и навыки по обезвреживанию вооруженных террористов, захвативших автобус и двухэтажное здание с заложниками или укрывшихся в лесу. Особенно интересно было наблюдать за действиями спецназовцев, штурмовавших старенький и разбитый «ПАЗйк», когда они обескуражили бедного бандита, наскочив на него со всех сторон — из окон, с крыши, через дверцы.

Следующий день встретил экзаменуемых невыносимой жарой, что стало дополнительным препятствием на пути к краповому берету. Солдаты, головы которых были обвязаны зелеными ленточками, начали преодоление адского пути с форсирования вязкого болотца.

В промокшем насквозь комбинезоне ты выскакиваешь из воды и напутствуемый взрывами бежишь к полосе препятствий. Вот там и начинаются настоящие испытания: колючая проволока, барьеры, деревянные стены, бетонные щиты. И все это под огнем, автоматными очередями, дымом. А какой недюжиной смелостью нужно обладать, чтобы прыгнуть в яму, окутанную черным смердящим угарным газом, где тебя ждет еще взрывпакет под ногами. Прошел полосу туда-обратно и направляйся вперед — на зараженный участок местности.

Врываешься в лес с противогазом на лице. Стекла очков запотели — ничего не видно. Колючие ветки больно царапают руки и лицо. Мало того, на каждом шагу поджидают ловушки — завалы, натянутая проволока. Спотыкаешься, задыхаешься от имитации дыма, падаешь, но двигаешься дальше.

Выскочил «из джунглей» — пошел на огненноштурмовую полосу. Там тебя снова ждут препятствия. Силы на исходе, а еще без передышки нужно метко отстрелять из гранатометов, пулемета, БМП, автомата, винтовки, пистолета, собрать радиостанцию, спрыгнуть на ходу из грузовика. Короче, к финишу приходят измотанные «трупы» в растерзанных в клочья камуфляжных комбинезонах. Оставшиеся мысли — пить и свалиться в траву. 55 минут беспрерывного бега позади. Нас ждет мордобой.

К последнему этапу были допущены лишь восемь человек. Трудно сказать, счастливчики они или же мученики. Отдохнув около получаса, каждый из них оказался на ринге, чтобы выдержать 12 минутный кулачный бой с четырьмя противниками.

На тебя накинут бронежилет, на голове — шлем с мягкой подкладкой, кулаки сжаты в перчатках кикбоксинга. С первым соперником можно и посражаться и даже разбить ему нос. Зато на других сил не хватает. Начинается элементарная мясорубка: удар — в челюсть, удар — в бровь, удар — в челюсть, удар — в глаз… Только успевай прикрывать перчатками лицо, и главное, не падай на землю. Упал — нога партнера угодит в голову или живот. Заставляют подняться с земли только ободряющие окрики зрителей и командира части, полковника Сергея Мещерякова: «Боец, врежь ему! Пусти кровь!» После боя на руки сослуживцев падает вконец обессилевшее и окровавленное существо, мало чем похожее на человека.

Кружка воды в лицо, еще одна… Все! Вроде что-то видно из-под опухших век. Я — «краповый берет!»

Зачем же все-таки нормальному человеку нужны эти самоистязания? Довольно просто ответил на такой вопрос один из испытуемых, З6-летний старший прапорщик Гинтаутас Пабиленис:

— Сдавая экзамен на краповый берет, я посвящаю себя служению добру, отдаю дань памяти и уважения героям-однополчанам.

(Храпач С. Белорусские Рэмбо //Комсомольская правда в Беларуси. — 1995. — 28 июля.)

ГЕРМАНИЯ

АДСКИЕ МАШИНЫ

Единственная организованная кампания диверсии во время мировой войны 1914–1918 годов была проведена в Северной Америке. Она началась за много месяцев до того, как Соединенные Штаты объявили Германии войну, и стихала по мере того, как вашингтонское правительство все больше и больше втягивалось в войну. Мы имеем в виду знаменитую диверсионную атаку Германии, бывшую единственным достижением ее секретной службы и поддержавшую ее преувеличенную довоенную репутацию. Это была настоящая война, удары которой падали на американских граждан, полагавших, что они вольны торговать с англичанами, французами или русскими. В первую очередь это были нападения на торговлю оружием и боеприпасами, на суда любой национальности, груз которых более или менее прямо предназначался для военных целей. Все это нам известно из повествования о своих подвигах начальника группы немецких диверсантов, флотского капитана Франца Ринтелена фон-Клейста.

Американские наблюдатели в Германии рассказывали впоследствии, как немцы со свойственной им безжалостностью реагировали на потопление «Лузитании» и гибель при этом множества людей. «Поделом им, — говорили они об утонувших американцах. — Плыть на пароходе с боеприпасами! Зачем им плыть на пароходе с боеприпасами. Люди, плавающие на кораблях с боеприпасами, должны ожидать, что их взорвут».

Гораздо больше раздражали немцев торговые суда из Америки, не столь быстроходные и не столь знаменитые, как «Лузитания». Этим как-то удавалось ускользать от взора командиров германских субмарин. Перепробовав все лучшие типы торпед, немцы выработали программу диверсий, руководимых с американского берега Атлантики. При этом они удачно остановили свой выбор на капитане Ринтелене. Его энергия, умелое руководство, корректные и вкрадчивые манеры несколько смягчили впечатление от грубых провокаций таких атташе в Соединенный Штатах, как фон-Папен и Бой-Эд, таких дипломатов, как Думба, и их бесчисленных подражателей. Ринтелен вел в Америке «малую войну» и все же обозлил меньше американцев, чем германские дипломатические Торы и Вотаны, притворявшиеся миротворцами.

Диверсия на ринтеленовский манер, на первый взгляд, была действительно «игрой». Можно не сомневаться, что грядущие войны будут насчитывать полки Ринтеленов: противники будут взрывать, жечь и уничтожать друг друга. Прибыв в Америку, Ринтелен легко завербовал большой штат пылких, остервенело патриотичных и грозных тевтонов. Ринтелен снабжал этих диверсантов свинцовыми трубками, серной кислотой, бертолетовой солью и сахаром. Адская машина в виде сигар вызывала пожар в бункерах судна, груженного боеприпасами, после его выхода в море. Вначале было совсем нетрудно закладывать эти небольшие трубки в бункеры или трюмы грузовых пароходов, отправляемых в Европу.

Вскоре эпидемия пожаров распространилась на атлантических пароходных линиях, как ветряная оспа в детских садах. Эти пожары приходилось тушить, заливая трюмы морской водой и портя уцелевшие боеприпасы. В результате на фронт во многих случаях попадали партии снарядов, спасенных и «освеженных». Неудивительно, что американские снаряды снискали себе дурную репутацию слишком часто не взрываются. Германские диверсанты, таким образом, помогали разжигать антагонизм между американцами и их недоверчивыми покупателями в странах Антанты.

Кроме этих, с виду невинных, трубок, зажигательных бомб простого устройства, рассчитанных на определенный срок действия, Ринтелен и его агенты пользовались другими машинами, замаскированными под консервные банки, детские игрушки или обыкновенные куски жирного каменного угля. Однако самую страшную бомбу довелось изобрести одному из главных сообщников Ринтелена, лейтенанту Фэю; бомбу эту можно было приладить к рулю стоящего на якоре судна, после чего движение руля автоматически вызывало взрыв.

При поддержке Ринтелена Фэй разрабатывал в тиши свое адское изобретение. Он построил корму парохода и приделал к ней заправский руль. К этому рулю он прикрепил детонатор, оканчивавшийся железным болтиком, который в нижнем конце заострялся иглой. Болтик соединен был с валом руля, и когда вал вращался, с ним вместе вращался и болтик, постепенно высверливая себе путь в детонатор. В конце концов игла пронизывала взрывной капсюль, происходил взрыв, и руль отваливался от корабля.

Германский диверсант получил ранения, испытывая свое изобретение, но он не оставлял своего дела, пока не добился от модели четкой работы, а затем приступил к сооружению портативной бомбы. Вскоре после этого, наняв однажды вечером моторную лодку, он пробрался в нью-йоркский порт, где под предлогом аварии двигателя подплыл к рулю одного из крупнейший военных транспортов и приладил свою адскую машину, после чего благополучно улизнул. На той же «неисправной» моторной лодке он повторил эту операцию. Результаты сказались весьма быстро и очень убедительно. Суда вышли в море — и на каждом произошла поразительная, таинственная катастрофа, руль исчезал, а корма оказывалась разрушенной взрывом. Команде одного парохода пришлось покинуть его и бросить на волю волн, другой пароход успел подать сигнал бедствия, и его отбуксировали в ближайший порт.

Эта победа над грузами причинила Фэю немало хлопот. Теперь он уже не решался показываться в гавани на испорченной моторной лодке. Вздумай он подобраться к рулю какого-нибудь парохода, его тотчас же заподозрили бы и арестовали. Тогда он стал мастерить из пробки своеобразные плоты и устанавливал на них адскую машину. В темноте, толкая перед собой плот, он подплывал к пароходу, местоположение которого было им заранее разведано, и прилаживал адскую машину к рулю. Эти ночные вылазки он предпринимал в течение многих недель не только в Нью-Йорке, но и в Балтиморе и других портах Атлантического океана.

Но число транспортов, предназначенных для перевозки боеприпасов, возрастало так быстро, что вскоре все американские гавани оказались забиты ими. Для защиты их от вражеских агентов-диверсантов, кроме полиции, выставили также крепкий заслон из неофициального контршпионажа. Весь штаб заговорщиков Ринтелена оказался недостаточно силен, чтобы помешать регулярному отплытию и хорошо замаскированному движению этих транспортов. Даже старания Фэя вскоре были полностью парализованы. Тогда немецкие диверсанты стали наносить удары в другом направлении. Они занялись финансированием враждебных Англии ирландских агитаторов для устройства забастовок на снарядных заводах и в доках главнейших портов Атлантического побережья.

Деятельности Ринтелена был положен бесславный конец природной или намеренной глупостью капитана фон-Папена, германского военного атташе в Вашингтоне. Неуклюжие депеши, которые англичане легко перехватывали и расшифровывали, сообщали о предстоящем возвращении Ринтелена на родину под «нейтральной» личиной. Разумеется, диверсанта опознали и сняли с парохода голландско-американской линии «Нордам». После свидания с начальником английской морской разведки адмиралом сэром Реджинальдом Холлом и его помощником лордом Хершеллем в штабе британской морской разведки немецкий капитан был посажен в тюрьму в Донингтоне. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, они потребовали выдачи Ринтелена не как военнопленного, боровшегося против американцев, а как преступника, совершившего уголовные деяния. Ринтелен был выдан, судим федеральным судом и приговорен к четырем годам заключения в каторжной тюрьме Атланты. Как и многие его сообщники, Ринтелен протестовал против столь «грубого обращения» американцев с морским офицером и дворянином. Но не подлежит сомнению, что в большинстве стран европейского континента его бы осудили за шпионаж и расстреляли.

В период осуждения Ринтелена были раскрыты еще не все преступления этого диверсанта; некоторые их них оставались неизвестными до самого конца войны. Были пароходы, которым изумительно везло. Бывший германский океанский пароход «Де-Кальб» беспрепятственно совершал многочисленные рейсы во Францию под видом американского военного транспорта, и лишь впоследствии оказалось, что его коленчатый вал на 4/5 пропилен германскими диверсантами. Точно так же норвежский грузовой пароход «Гюльдемприс», начавший свой рейс в Нью-Йорке в январе 1917 года, перевозил разные грузы до конца июля, последний раз в Неаполь, где подвергся чистке его задний кормовой отсек. И там были обнаружены две динамитные бомбы страшной силы.

Особенно загадочным было исчезновение американского парохода «Циклоп». Этот огромный угольщик в последний раз видели у одного из вест-индийских островов 4 марта 1918 года, он шел с грузом марганца из Бразилии. «Циклоп» был оборудован самой современной радиоустановкой, что не помешало ему исчезнуть бесследно.

Американский генеральный консул в Рио-де-Жанейро, А.-Л.-М. Готшальк, бывший в числе пятнадцати пассажиров этого судна, получил, говорят, какое-то странное «предупреждение» об опасности плавания на «Циклопе». Он тотчас же сообщил об этом капитану «Циклопа» Дж. Уорли, так что от офицеров и экипажа парохода можно было бы ожидать величайшей бдительности. Но ни позывных сигналов, ни сигнала о помощи со стороны команды не последовало за все время рейса. Надо полагать, что немецкие диверсанты, скрывавшиеся в населенных немцами центрах Бразилии или Аргентины, изобрели какой-нибудь быстрый и радикальный способ потопления. Иначе трудно себе представить, чтобы большой, хорошо построенный корабль мог затонуть невдалеке от берегов Америки, не послав в эфир хоть какого-нибудь сигнала.

(Р Роуан. Очерки секретной службы. — М.1946.)

ГИТЛЕРОВСКАЯ ГЕРМАНИЯ

НОЧЬ ДЛИННЫХ НОЖЕЙ

Согласно изданному в 1933 году закону, фашистская партия объявлялась «носительницей идей немецкой государственности» и считалась «неразрывно связанной с государством».

В январе 1933 года рейхстаг принял «закон о новом устройстве государства», который упразднял ландтаги отдельных земель и передавал все их права имперскому правительству. В феврале того же года был ликвидирован рейхстаг — собрание представителей земель.

В системе фашистской диктатуры в первое время видное место занимали штурмовые отряды. Они насчитывали около 3 млн. человек и рекрутировались главным образом на лавочников, служащих, средних, а отчасти и мелких крестьян. Весной 1934 года в штурмовых отрядах связи с усилившимся недовольством средних слоев населения начался ропот. Они призывали ко «второй революции», чтобы покончить, по их словам, с «засильем крупного капитала». Командование штурмовиков пыталось использовать это брожение в своих целях. Не имея принципиальных политических разногласий с Гитлером, главари штурмовых отрядов стремились захватить контроль над рейхсвером (вооруженными силами Германии) и превратить свои отряды в основное ядро будущей многомиллионной армии.

Между тем генералитет и высшие офицеры, во всем поддерживавшие Гитлера, не желали уступать руководство военной машиной штурмовикам и поэтому требовали от Гитлера, чтобы он сместил главарей штурмовых отрядов и очистил последние от «ненадежных» элементов. Это требование было поддержано промышленниками Рура — Тиссеном, Круппом и другими. При встрече с ними в Эссене в конце июня 1934 года Гитлер заверил их, что он покончит с оппозицией в штурмовых отрядах, и получил в обмен обещание обеспечить ему президентский пост после смерти Гинденбурга.

30 июня в Берлине, Мюнхене и других крупных городах гитлеровцы беспощадно расправились со сторонниками «второй революции». Гестапо воспользовалось случаем, чтобы устранить всех неугодных под видом устранения «заговора Рема» (руководителя штурмовых отрядов, в прошлом — близкого соратника Гитлера). Гестапо произвело массовые аресты руководителей штурмовых отрядов и политических деятелей, которые могли стать опасными для Гитлера.

«Гитлер просмотрел список арестованных, заготовленный гестапо, отметил в нем красным карандашом фамилии ста десяти человек и приказал их казнить. Баварский министр юстиции Франк пришел в ужас, увидев количество обреченных, и добился, чтобы Гитлер пересмотрел список. В конце концов в списке для казни осталось девятнадцать человек, и среди них Рем, бывший рейхсканцлер Шлейхер, Грегор Штрассер и др.

Гитлер хотел дать возможность Рему избежать позорной смерти от пули эсэсовцев. Возможно, он опасался предсмертных речей или раскрытия какого-то секрета. По его приказу Рема навестили в его камере № 474 тюрьмы «Штадельхейм» и намекнули на возможность самоубийства. Рем не услышал подсказки.

Вечером был получен точный приказ: если Рем откажется воспользоваться оставленным ему шансом, он будет казнен. Надсмотрщик вошел в его камеру, молча положил на стол револьвер и вышел. За Ремом незаметно следили. Он взглянул на револьвер, не тронув его, и, казалось, забыл о его существовании. Прошло десять минут.

Тюремщик снова зашел в камеру, и, не говоря ни слова, унес револьвер. Через несколько минут в камере появились два человека с пистолетами в руках. Одним из них был начальник концлагеря в Дахау эсэсовец Эйке, Рем встал им навстречу. Он был без рубашки, и на коже его вдруг выступили капли пота.

— Что это значит? — спросил он

— У нас нет времени на болтовню, — отрезал Эйке.

Он спокойно поднял пистолет, прицелился, словно в тире, и выстрелил несколько раз. Рем упал. Эйке нагнулся и добил его. Так закончилась карьера всемогущего руководителя СА.

Уже вечером 30 июня несколько гестаповцев появились в тюрьме с первым списком из шести человек, отобранных для казни, и потребовали у директора тюрьмы Коха их выдачи. Тот робко заметил, что красная галочка против фамилии в списке вместо смертного приговора представляется ему «не слишком законной». С его замечанием не посчитались, шесть человек были выведены во двор тюрьмы и расстреляны взводом эсэсовцев под командой Зеппа Дитриха. Первым из расстрелянных оказался начальник СА и префект полиции Мюнхена Август Шнайдхубер.

В Берлине репрессиями руководили Геринг и Гиммлер. В этих обстоятельствах Гитлер вручил Герингу исполнительную власть во свей северной части Германии, который тот и воспользовался.

Аресты начались в половине одиннадцатого.

Службы СС и гестапо провели на севере страны многочисленные аресты. Геринг хотел обезглавить руководство СА в своей области и свести счеты с личными противниками.

Шеф СА в Берлине — Бранденбурге Карл Эрнст решил отправиться в путешествие по Южной Атлантике. И не хватило совсем немногого, чтобы это решение спасло ему жизнь. Еще накануне он прибыл в Бремен, но, к несчастью, его пароход отправлялся лишь вечером 30 июня. Во время ареста эсэсовцами он бурно протестовал: он и в мыслях не допускал, чтобы кто-то осмелился схватить столь высокопоставленное лицо, депутата рейхстага и государственного советника.

Он забыл, что совершил преступление, осыпая в частных разговорах ругательствами Гиммлера, называя его «черным иезуитом», с легкой руки Отто Штрассера, придумавшего это прозвище. Такое кощунство было давно уже отмечено в карточке гестапо. А сейчас пришло время за него расплатиться.

Эрнст был обречен и еще по одной причине: он руководил командой СА, которой был поручен поджог рейхстага. Похоже, он не всегда умел держать язык за зубами и допустил опасные откровения, которые уловило чуткое ухо гестапо. Показательно, что из десяти штурмовиков СА, участвовавших в поджоге и к тому времени оставшихся в живых (одиннадцатый, Ралль, был ликвидирован уже давно), девять было уничтожено 30 июня 1934 года.

Что касается усерднейшего секретаря суда Рейнекинга, который предупредил гестапо о разоблачениях Ралля, он был помилован, хотя и оказался в Дахау, где погиб в начале 1935 года.

Все эти люди, столь полезные в феврале 1933 года, стали неудобными в июне 1934. Все они, и в первую очередь их шеф Эрнст, должны были исчезнуть.

Доставленный в Берлин самолетом, он был помещен в казарме на Лихтерфельде и расстрелян два часа спустя. Туда направлялись все, кто не был убит на месте или кому не удалось бежать. Кое-кто прошел легкий допрос, большинство подверглось оскорблениям и избиениям, и почти все были поставлены перед командой охранников, расстрелявших во дворе казармы обреченных на смерть людей. В течение всей субботы и утра воскресенья 1 июля 1934 года в квартале Лихтерфельде слышался грохот залпов. Взвод эсэсовцев располагался в пяти метрах от приговоренных, а стена, у которой они стояли, в течение многих месяцев была покрыта кровью. Залпы сопровождались кличем: «Хайль Гитлер! Это нужно фюреру!»

В штаб-квартире гестапо в эти напряженные дни царила суматоха. Именно из его кабинетов, обычно таких чинных, исходили приказы о расправах, сюда стекались отчеты о казненных, сообщения об арестах и побегах, об убийствах тех, кого было приказано уничтожать на месте. Для большей секретности все, кто фигурировал в списках, были помечены порядковыми номерами. В сообщениях по телефону, в телеграммах и распоряжениях ограничивались лишь номерами: «№ 8 прибыл, № 17, 35, 37, 68, 84 арестованы, № 32, 43, 56, 79 расстреляны, № 5 по-прежнему не обнаружен». Когда имена, которые скрывались за этими цифрами, стали постепенно выясняться, вся Германия содрогнулась от ужаса и недоумения.

Убийцы из гестапо не ограничивались истреблением руководителей СА. Под их ударами, а также под выстрелами карательных отрядов гибли в большинстве своем люди, не имевшие никакого отношения к Рему и штурмовым отрядам. Акцию против Рема использовали для расправы с неугодными. Доктор Фрик в своих свидетельских показаниях на Нюрнбергском процессе описал это следующими словами: «Во время чистки среди сторонников Рема многие из убитых не имели никакого отношения к внутреннему мятежу сил СА, просто их недолюбливали».

«Недолюбливали», например, журналиста Вальтера Шотте, сотрудника фон Папена, выразителя идей баронов из «Геррен-клуба»; в 1932 году он разработал такую политическую тактику, которая чуть не разрушила предвыборные надежды нацистов. В книге под названием «Правительство Папена — Шлейхера — Гайда» он с такой остротой и точностью обрисовал методы работы нацистской партии, что это разоблачение стоило Гитлеру двух миллионов голосов на выборах 6 ноября 1932 года. Это ему не простили: утром 30 июня он был убит в гестапо.

Среди неугодных был также и Грегор Штрассер. Гитлер не забыл человека, который сделал так много для политической организации партии и который вышел из нее, оказавшись жертвой интриг Геринга и Геббельса, гордо, не сказав ни слова, 8 декабря 1932 года. Фюрер сохранил в душе уважение к нему. Он запретил своим подручным трогать его, но Геринг, имея широкие полномочия, пренебрег запретом. Врат Грегора, Отто Штрассер, укрылся в Австрии, где основал антигитлеровский «Черный фронт». Грегор же не занимался более политикой. Он возглавил фармацевтическую фирму «Шеринг-Кальбаум». Но этого было недостаточно, чтобы разоружить его врагов, Геринга и Гиммлера. Гиммлер получил лично Гейдриху проследить за «закрытием» этого старого счета. Утром 30 июня Штрассер был привезен в тюрьму гестапо в Колумбиа-хауз. Его поместили вместе е арестованными шефами СА. После обеда за ним пришел эсэсовец, чтобы отвести его, как он выразился, в специальную одиночную камеру. Эсэсовец открыл дверь одной из камер, пропустил Штрассера, закрыл дверь и удалился. Минутой позже прозвучал выстрел, Штрассер не был убит, пуля лишь задела шею, пробив артерию.

Он упал, чувствуя, как жизнь уходит из него с каждым ударом сердца, выталкивающим струйки крови на кирпичную стену. Узник соседней камеры в течение часа слышал хрипы умирающего. Пунктуально следуя полученному приказу, Гейдрих лично проверил, выполнился ли приказ рейхсфюрера, и, видя, как цепляется за жизнь узник, приказал «оставить истекать кровью этого борова». Так уж принято было среди эсэсовцев, которые на словах придавали столь важное значение «чести», оскорбить тех, кого убивали.

В Берлине агенты гестапо также действовали малыми группами. Утром 23 июня два безупречно корректных господина явились в имперскую канцелярию, в служебное помещение вице-президента фон Папена, и попросили свидания с главой кабинета оберрегирунгстрата фон Бозе. Последний был очень занят, так как в его кабинете сидел очередной посетитель. Ссылаясь на срочность сообщения, которое им было поручено передать, визитеры попросили фон Бозе выйти на минуту. Оберрегирунгстрат показался в приемной. Посетители вынули револьверы, не говоря ни слова, расстреляли хозяина кабинета и оставили его агонизировать на ковре.

В пригороде Берлина Ной-Бабельсберге два вежливых господина, как две капли воды похожих на посетителей фон Бозе, позвонили в дверь виллы бывшего рейхсканцлера генерала фон Шлейхера. Без лишних слов они оттолкнули служанку, вошли в дом и также молча застрелили генерала фон Шлейхера, а потом его обаятельную жену, дочь генерала кавалерии фон Хеннигса, которая прибежала на выстрелы. Перепуганная служанка убежала. И только ее двенадцатилетняя дочь обнаружила трупы, вернувшись из школы.

Убийцы явились также в министерство связи, вошли в кабинет директора министерства Клаузенера и расстреляли, не дав ему даже подняться из-за стола. Прибежавшего на звуки выстрелов министра фон Эльти-Рюбенаха выдворили из кабинета. Клаузенер был главой организации «Католическое действие». Его убийство вызвало волну негодования в общественных кругах, но гестаповцы хладнокровно заявили, что он покончил с собой в момент, когда от него потребовали объяснений.

В этих убийствах было нечто от монотонной серийной работы. Повсюду в эту зловещую субботу люди падали под выстрелами убийц: фон Брендов, как и Шлейхер, генерал рейхсвера; бывший глава баварского правительства, которому Гитлер не мог простить его мужественной позиции во время путча 1923 года, старик фон Кар; бывший командир знаменитого добровольческого отряда, когда-то превозносимого Гитлером, капитан Эрхардт; летчик-ас, награжденный медалью «За заслуги», Гердт; префект полиции Глейвица Рамсон и префект полиции Магдебурга Шрагмюер; окружение Карла Эрнста: Вое, Сандер, Бойлвиц, «мадемуазель Шмидт», интимный адъютант Хейнеса.

Адвокат Глазер, который когда-то имел неосторожность спорить с нацистским юристом Франции и подал в суд на партийные газеты, был убит перед дверью своего дома. Был также уничтожен католик, профессор Штемпфле, который когда-то поддержал Гитлера, а потом испугался и отошел от него. Руководитель студентов-католиков Мюнхена Бек был прикончен в лесу, а руководитель гитлеровской молодежи Дюссельдорфа Пробст — застрелен «при попытке к бегству».

Несколько человек расстреляли по ошибке, как, например, музыкального критика Шмидта вместо медика, носившего то же имя, или руководителя организации «Гитлерюгенд» Саксонии Ламмермана, имя которого совершенно необъяснимым образом попало в список людей, предназначенных для уничтожения. Их вдовы получили по почте прах покойных и письма с извинениями.

Геринг «провел чистку Берлина железной рукой», но этой организованной по промышленному образцу операции он попытался придать видимость законности. По его приказу при гестапо был создан военный трибунал. Характерной особенностью этого трибунала было то, что на его заседаниях поочередно присутствовали в качестве представителей рейхсвера командующий округом и комендант гарнизона. Трибунал тратил «на рассмотрение дела» каждого заключенного лишь несколько минут, но несчастных заставляли выслушивать приговор из «Лайбштандарте». Некоторых «преступников» расстреливали на учебном поле СС в Лихтерфельд е.

Некоторые взводы, сформированные для проведения казней, состояли из общих сил СС, которые были размещены в казармах «Лайбштандарте» буквально накануне. Поскольку эти эсэсовцы не имели оружия, они получили полицейские или армейские вооружение — еще одна деталь, свидетельствующая о роли генералов в операциях против СА.

В субботу вечером 30 июня Гитлер вернулся самолетом в Берлин. В аэропорту Темпельхоф его ждали Геринг, Гиммлер, Фрик, Далюге в окружении полицейских, Геринг и Гиммлер просто лопались от гордости. Тут же Геринг вручил Гитлеру список расстрелянных. Гитлер чуть не упал в обморок увидев там имя Штрассера, но Гиммлер сообщил, что он покончил жизнь самоубийством, несколько дней спустя Гиммлер издал приказ о материальном обеспечении вдовы Штрассера.

На следующий день, в воскресенье 1 июля, казни продолжались с прежней интенсивностью. Но в два часа пополудни Геринг обратился к Гитлеру с «ходатайством» об прекращении. Достаточно-де пролито крови. Гитлер согласился, Однако Геринг не сказал ему, что из тех, кто был в списке, осталось в живых только два человека.

Не всех арестованных 30 июня поставили к стенке. Сотни из них месяцами томились в тюрьмах, иные, как подполковник Дустерберг, были отправлены в концлагеря, где многие нашли свою смерть. Генрих Мильх заявил в Нюрнберге, что в 1935 году в Дахау содержалось еще 700–800 жертв, схваченных в те страшные дни.

Если верить заявлениям некоторых нацистов, был казнен всего 71 человек, цифра явно преуменьшенная. По другим оценкам, число жертв было от 250–300 до полутора тысяч, но последняя цифра кажется несколько преувеличенной. Наиболее вероятное число убитых составляло около тысячи, из которых 200 — верхушка СА. Даже Нюрнбергский суд в конце концов отказался от попыток установить точную цифру, хотя в его материалах указано число 1076.

Рано утром 2 июля службы гестапо, СС и полиции безопасности получили следующую радиограмму, подписанную Герингом и Гиммлером: «Министр-президент Пруссии и шеф тайной государственной полиции — всем полицейским властям. По приказу верховных властей все документы, связанные с операциями, проведенными за два последних дня, должны быть сожжены. Отчитаться немедленно по выполнении». Текст телеграммы был сохранен Гизевиусом». (Деларю Ж. История гестапо. Смоленск, 1993 г.)

Число жертв превысило 1000 человек. Среди убитых были руководители штурмовых отрядов, в том числе Рем, Эрнст, Гейнес. Одновременно гитлеровцы убили тех политических деятелей, которые могли стать для них опасными, в случае обострения положения, — бывшего рейхсканцлера Шлейхера, опального фашистского главаря Грегора Штрассера и других.

Вскоре, а августе того же года, умер президент Гинденбург. Гитлер узурпировал полномочия президента и объявил себя «фюрером и рейхсканцлером». Чтобы придать этому произволу видимость «законности», он оформил его плебисцитом. Свыше 5 млн. человек высказались против диктатуры Гитлера.

Гитлеровцам удалось разрешить возникший кризис фашистского режима и завершить фашизацию государственного аппарата. После 30 июня численность штурмовых отрядов была значительно сокращена и резко повысилось влияние так называемых охранных порядков — «СС». Крупные промышленники, юнкеры, чиновники государственного аппарата старались приобрести высокие звания в этой организации. Огромное значение приобрела государственная тайная полиция (Geheime Staatspolizei — гестапо). Специальным законом (1935 год) гестапо было поставлено вне контроля органов юстиции и совершенно безнаказанно осуществляло террористическую деятельность. Гестапо распространило влияние за пределы Германии, насаждая свою агентуру в других странах.

Нацистским режимом был создан разветвленный многоступенчатый аппарат, построенный на основе бюрократического централизма и «фюрер-принципа». Его ядром была НСДАП — фашистская партия, которая, согласно изданному нацистами закону, была поставлена во главе государства.

На съезде НСДАП в 1935 году были выдвинуты в качестве основных три задачи: повсеместное создание и укрепление нацистских ячеек, воспитание всего народа в духе нацистских идей, установление абсолютного приоритета партии в государстве.

Нацистская партия имела в Германии уже с 1933 года монопольное положение и была решающим и единовластным инструментом политического влияния на массы. В 1937 году в аппарате нацисткой партии находилось на службе 824 тыс. функционеров, в составе НСДАП было 33 областных организации (гаулейтунг), 760 окружных (крайзлейтунг), 21 353 местных организации (ортслейтунг, 74091 ячейка (целленлейтунг) и 397 040 квартальных организаций действовали в каждой области — гау, городе, округе, населенном пункте, жилом квартале, жилом доме, их представители, как правило, были в каждой семье.

НСДАП проводила периодически партийные съезды. До прихода к власти гитлеровцы провели четыре таких съезда, после установления фашистской диктатуры — шесть. Последний съезд НСДАП состоялся в 1938 году.

Так называемыми «примыкающими» подразделениями партии были штурмовые отряды — СА (1921–1945 гг.), охранные отряды — СС (1923 1946 гг.), национал-социалистский моторизованный корпус (1931–1945 гг.). Особое внимание гитлеровцы уделяли воспитанию молодежи: «Германский молодой народ» («Юнгфольк») объединял всех без исключения детей немецкого происхождения в возрасте от 10 до 15 лет; «Гитлерюгенд» — юношей от 14 до 18 лет (в конце 1938 года — 8,7 млн. человек), в «Союзе немецких девушек» (включая организацию «Вера и красота») были объединены девушки от 15 до 21 года. Кроме того существовала разветвленная система дочерних, «примыкающих» и так называемых «доверенных» организаций НСДАП.

Практически не могло быть ни одного немца, который не был бы «охвачен» членством в той или иной фашистской организации, а членство это не было пустой формальностью. Оно требовало от каждого активного, деятельного участия в проводимых мероприятиях, проявления бдительности не только относительно прямых и потенциальных противников «рейха» и фюрера, но и казавшихся недостаточно фанатичными, убежденными и ревностными сторонниками режима.

Каждый шаг, каждый поступок немца любого возраста, профессии, общественного положения постоянно фиксировался руководством одновременно нескольких организаций, учитывался, и, даже не вызывая немедленных репрессий, в случае, если он был неугоден нацистской системе, «закладывался» во всеохватывающую память карательных органов, с тем чтобы в свое время вызвать арест или другую форму социальной репрессии.

Полное подчинение государственного аппарата фашисткой партии и проникновение ее во все сферы общественной жизни были характерны и для Италии. Закон «О строении и правомочиях Большого фашистского совета», принятый в декабре 1928 года, явился важнейшим законодательным актом итальянского фашизма, окончательно завершившим и закрепившим процесс сращивания фашистской партии и государства.

Концентрация в руках фашистской диктатуры всех рычагов политической и экономической власти, государственного управления и идеологического воздействия на массы «подписалась» широким социальным маневром, предпринимаемым в интересах укрепления режима.

Проводимая при помощи массированной пропаганды, сопровождаемая широкой рекламой, нацистская тактика способствовала укреплению фашизма в Германии.

Первые социальные маневры гитлеровцы осуществляли, еще не будучи у власти. На щедрые субсидии, поступавшие из секретных фондов профашистски настроенных промышленников, фашисты в годы мирового экономического кризиса разыгрывали из себя радетелей интересов трудящихся: создавали питательные пункты, где безработным и голодным выдавали бесплатно миску горячей похлебки. Нацистские благотворители подкармливали детей, потерявших кров, широко оповещая об этом всех, кого возможно.

Установив в стране свою власть, гитлеровцы получили возможность маневрировать уже в самых широких масштабах. Вот, например, как нацисты «ликвидировали» дороговизну на предметы первой необходимости. В 1934 году правительство заморозило цены на текстильные и кожевенные изделия, затем Запретило наценки на импортируемые товары, в первую очередь на сырье и полуфабрикаты. Осенью 1936 года был введен пост имперского комиссара по контролю над ценами, в 1936 году введен всеобщий запрет на повышение цен, действовавший вплоть до разгрома германского фашизма.

На деле же от регулирования цен пострадали люди: дефицитные товары с рынка исчезли и появились только на нерегулируемом черном рынке, где они стоили втридорога. На продукты жизненной необходимости была введена система распределения по спискам, в которые включались лица привилегированной категории. С 1939 года была введена карточная система при чрезвычайно скудных нормах.

Итоговой операцией тотального проникновения фашизма и социального маневрирования явилось создание «народного сообщества», которое должно было продемонстрировать единение нации вокруг фюрера, нацистской диктатуры и выдвинутых ею задач, очищение нации от чуждых, «инорасовых» элементов, главным образом евреев, ликвидацию классов, уничтожение марксизма.

Создание «народного сообщества» осуществлялось при помощи целого ряда социальных маневров.

Гитлеровцы начали с создания крупных массовых формирований людей, построенных по профессиональному, производственному, возрастному, половому и другим признакам, которые должны были находиться и действительно находились под полным контролем нацистской партии и функционировали как составные части всеохватывающего нацистского партийного и государственного аппарата. «Нет человека вне организации, нет организации вне ведомства, нет ведомства вне системы» — на этом принципе основывалась вся сложная система «народного сообщества».

Особенно активно этой цели служило общество «Народное благополучие», которое должно было подтверждать легенду о социальной общности всех без исключения немцев. Общество собирало теплую одежду, деньги, которые вручало нуждающимся «собратьям», организовывало раздачу бесплатного питания на площадях — обед из одного блюда. Через другие различные общества, и прежде всего через «Германский рабочий фронт», нацистская верхушка предоставляла кредит на закупку недорогих автомобилей «фольксваген» под лозунгом «автомобиль не для господ, а для каждого немца». Приобретение собственного автомобиля повышало социальный престиж каждого немца,

Важнейшим психологическим, а также и экономическим рычагом, способствовавшим утверждению мифа о «народном сообществе», была антисемитская политика гитлеровцев. Жестокое преследование евреев, начавшееся в марте 1933 года конфискация принадлежащих им магазинов, предприятий, контор, аптек, последовавшее затем увольнение евреев из государственных, научных, культурных, и других учреждений, лишение евреев немецкого гражданства, запрещение смешанных браков, наконец, серия погромов — акция «хрустальная ночь», проведенная СС в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, когда были убиты и искалечены десятки тысяч людей — все это должно было сплотить на основе фашизма нацию в «народное сообщество», которое состояло лишь из чистокровных арийцев.

Конфискуемые у евреев собственность и денежные средства частично шли на финансирование всякого рода «общенациональных» мероприятий главным образом, благотворительного характера, что опять-таки «работало» на закрепление модели «народного сообщества».

«УЧЕНИЕ НА ВЕЗЕРЕ»

В первых числах марта 1940 года Гитлер утвердил план одновременного захвата Норвегии и Дании, условно названный «Учение на Везере». Для проведения операции выделялось семь усиленных пехотных дивизий и одна моторизованная бригада общей численностью до 140 тыс. человек. Обеспечение действий ударной группы возлагалась на 5-й воздушный флот (около 700 самолетов) и главные силы военно-морского флота. Все расчеты строились на внезапности нападения, а также на активной поддержке со стороны гитлеровской агентуры в этих странах.

Для осуществления одновременного вторжения в Данию и Норвегию немецкие транспорты начали заблаговременно небольшими группами с эскортом выходить в море. 3 апреля 1940 года английское правительство узнало о необычной активности немецкого флота, но только 7 апреля английские корабли поспешили к скандинавским берегам и лишь 8 апреля поставили первые минные заграждения в норвежских водах.

Немцы считали оккупацию Дании не самостоятельной операцией, а лишь частью операции по овладению Норвегией. План захвата Норвегии, в значительной мере основанный на использовании воздушно-десантных войск, являлся достаточно рискованным. Риск мог оказаться еще более значительным, если бы немецкое командование не смогло в случае надобности поддержать свои войска в Южной Норвегии с датских аэродромов, расположенных в северной части Ютландского полуострова: «Военно-воздушные силы требуют занятия Дании. Надо выделить для этого необходимые войска!» — записал генерал Гальдер в свой дневник 21 февраля 1940 года.

В тот же самый день генерал фон Фалькенхорст получил приказание Гитлера разработать детальный план оккупации Дании и Норвегии; предварительная работа проводилась уже с середины декабря созданным для этой цели небольшим штабом. Через восемь дней Фалькенхорст представил проект оперативного плана Гитлеру, который одобрил его, за исключением той части, которая касалась Дании. Гитлер хотел иметь в Копенгагене «внушительную группировку сил» и потребовал выделить с этой целью большее количество войск, чем намечалось в плане. Фалькенхорст внес соответствующие коррективы. Руководитель действиями немецких войск в Дании назначили генерала фон Каупиша. Вся работа проводилась в обстановке величайшей секретности.

Немецкий оперативный план был чрезвычайно прост. Данию следовало оккупировать внезапно.

Захваченное врасплох датское правительство, уступая силе, вынуждено будет немедленно капитулировать. Немцы предполагали использовать при этом минимальное количество войск — не более двух дивизий со средствами усиления плюс одну бригаду. Одну дивизию и бригаду предполагалось использовать для оккупации (в течение одного дня) всего Ютландского полуострова для его северной оконечности включительно. Вторая дивизия внезапным ударом должна была захватить все важные пункты и объекты на островах Зееланд, Фюнен и Фальстер.

Одновременно с началом наступления датскому правительству следовало предъявить требование о капитуляции. Ранним утром того же дня самолеты немецкой авиации должны были совершить демонстративный полет над Копенгагеном, а если простая демонстрация оказалась бы недостаточно эффективной — сбросить на город бомбы. Немецкий посол в Дании фон Ренте-Финк должен был вручить датскому правительству ноту точно в назначенное время.

Совершенно естественно, что для военных специалистов было чрезвычайно важно знать, где и каким образом можно высадить десант и какое сопротивление встретят немцы со стороны датских войск. Многие сведения по этому вопросу уже имелись в Берлине; их предоставили в распоряжение Фалькенхорста и Каупиша. «Документация по Дании и датским вооруженным силам оказалась весьма полезной, — писал Каупиш после удачного завершения намеченной операции, — однако кое-что требовалось уточнить». Данной работой занялись органы военной разведки. С конца февраля по конец марта с помощью агентов они добывали дополнительные сведения по Дании, на территории которой имелась «обширная сеть секретной агентуры». Агенты немцы выезжали в Данию для выполнения определенной задачи и сразу же после этого возвращались в Германию. Разведка использовала также завербованных датских граждан. После войны датским властям удалось установить имена 16 таких агентов. Каупиш назвал «чрезвычайно ценным» донесения, которые выслал ему полковник Копенгагена немецкий авиационный атташе подполковник Петерсен.

Рано утром 9 апреля 1940 года немцы начали наступление. В Северном Шлезвиге колонны немецких войск быстро перешли границу. Возникала важная проблема: не допустить разрушения датчанами основных мостов на шоссейных и железных дорогах. Для решения этой задачи органы разведки выделили небольшое специальное подразделение; в ночь 8 апреля ему удалось просочиться через границу и своевременно выйти к намеченным объектам. Наиболее важный из объектов, железнодорожный мост у Падборга, оказался, кстати говоря, незаминированным, так что посылка людей была излишней предосторожностью.

Многие представители немецкого национальною меньшинства с энтузиазмом встречали немецкие войска. Некоторые вышли на улицы с оружием в руках. Другие начали регулировать движение на дорогах, подбирать брошенное датчанами вооружение и даже конвоировать датских военнопленных. В одном поселке местные немцы арестовали человека, заподозренного в том, что он вел разведку против немцев.

Город Эсбьерг, расположенный на западном побережье Ютландского полуострова, немцы захватили (не встретив сопротивления) с помощью экипажей несколько кораблей, вошедших в порт. Датчане не оказали противодействия и при захвате моста через Малый Бельт в районе Миддельфарт, где ранним утром высадился немецкий батальон.

Расположенный на восточном побережье острова Фюнен порт Нюборг был оккупирован на рассвете 9 апреля десантным отрядом, который состоял из двух офицеров, 18 старшин и 140 человек рядового состава немецких военно-морских сил.

Отряд прибыл в гавань на миноносце и двух тральщиках. Швартовы миноносца принимал полусонный вахтенный матрос с датского военного корабля; он не подозревал того, что подошедший к пирсу миноносец являлся немецким. Немецкий десантный отряд быстро направился в город, жители которого еще спали. В качестве проводника немцы использовали какого-то случайно встреченного железнодорожника. Датчане оказались захваченными врасплох.

Успешно осуществился немецкий план и в маленьком порту Корсер, расположенном на побережье острова Зееланд. Здесь в порт вошли два парохода с немецкими войсками. Ориентировка облегчалась тем, что навигационные огни, а также уличные фонари не были погашены. Очевидно, на острове не подозревали о надвигавшейся опасности. Накануне дня вторжения датский гарнизон проводил учения по условному отражению десанта, атакующего Корсер. Когда же началась Действительная высадка немцев, гарнизон мирно спал.

Особое внимание уделили немцы организации захвата Гессера — датской гавани, откуда ходил паром до немецкого порта Варнемюнде. Требовалось кое-что уточнить на месте. С этой целью 30 марта 1940 года один из немецких офицеров совершил поездку на пароме под видом обыкновенного пассажира. «Датчане производят впечатление беспечных, ничего не подозревающих людей», — доносил Он в Берлин 1 апреля.

Поздно вечером 8 апреля немецкие военнослужащие из состава органов разведки арестовали команду шедшего из Варнемюнде датского парома и находившихся на нем таможенников. Через несколько часов после этого телефонная линия из порта Гессер на север была перерезана немецкой диверсионной группой, состоявшей из офицера и четырех солдат; группа прибыла в Данию морем, непосредственно из Варнемюнде. Почти одновременно с этим в порт Гессер вошли два обычно курсировавших на данной линии немецких парома («Мекленбург» и «Шверин»), У датчан создавалось впечатление, будто все идет нормально; маяки горели, как обычно. Как только немецкие суда-паромы ошвартовались, с них сошли на берег хорошо вооруженные немцы. Затем на военных грузовиках они направились к расположенному у Вордингборга огромному мосту. Примерно через час высадились немецкие парашютисты. В 5 часов 45 минут утра мост очутился в руках немцев. Датские солдаты, направившиеся к мосту на велосипедах, опоздали. Немецкие автомашины оказались быстроходнее.

Важное место в немецком плане отводилось внезапному захвату Копенгагена. Требовалось занять все ключевые города с такой быстротой, чтобы подавить в зародыше всякую мысль о сопротивлении, которая могла возникнуть у датского правительства. Один батальон с техническими средствами усиления перебрасывался по морю к пристани, расположенной ближе других к городу. Немцам необходимо было точно установить, где можно ошвартовать судно «Ганзештадт Данциг», предназначенное для перевозки батальона, а также выяснить, каким образом удобнее всего захватить городскую цитадель. Там предполагалось организовать временный командный пункт немецких десантных войск. Надо было также иметь в своем распоряжении радиостанцию. Она не только обеспечивала бы связь с Германией, но и давала бы возможность широко оповестить о капитуляции Дании.

Собранные органами немецкой разведки  сведения относительно положения в районе порта и цитадели оказались недостаточно полными. В связи с этим майор Глейн, командир батальона, на который возлагалась задача захватить городские укрепления, получил распоряжение провести лично дополнительную разведку. 4 апреля 1940 года он сел под видом обычного пассажира на рейсовый самолет «Люфтганзы», направляющийся в Копенгаген, куда и прибыл в 9 часов вечера. Предварительно его обеспечили гражданскими документами.

В тот же вечер Глейн тщательно осмотрел пристань и подходы к ней. Дежурный полисмен заинтересовался им и спросил, что он делает в порту. Майор ответил, что заблудился. Его проводили до ближайшей остановки автобуса. Как только полисмен удалился, Глейн снова вернулся в порт, чтобы получше изучить дорогу. В гостиницу он вернулся в половине второго ночи. В 8 утра Глейн снова оказался в порту. Затем он прошел в цитадель, миновав охрану. Вот как он описывал свои похождения:

«Чтобы не возбуждать подозрений, я сначала направился в сторону церкви. Подойдя туда, я убедился, что она заперта. Проходивший мимо датский сержант спросил меня, не собираюсь ли я осмотреть церковь. Когда я ответил утвердительно, он сказал, что церковь открывается только по воскресеньям. Завязав разговор, я попросил сержанта показать мне еще какие-нибудь интересные реликвии в этой старинной цитадели и рассказать о них. Тот любезно согласился. Для начала он предложил зайти в войсковую лавку. Там за кружкой пива сержант рассказал мне кое-что о цитадели, ее гарнизоне и значении. После того как мы выпили еще несколько кружек пива, он показал мне помещения командного состава, здания военных учреждений, телефонную станцию, расположение караульных постов и старинных ворот у северного и южного входов. Осмотрев все то, что представляло для меня интерес, я распростился с сержантом».

После полудня 5 апреля майор Глейн вылетел обратно в Берлин.

Оставался нерешенным вопрос о том, как доставить ранним утром тяжелую радиостанцию с пристани Лангелиние в цитадель. Химер (генерал-майор начальник штаба генерала Каупиша, который в апреле совершал по Дании поездку под видом гражданского чиновника) пригласил к себе жившего в Копенгагене немецкого подданного офицера запаса Циммермана и сообщил ему, что ранним утром подойдет немецкое судно, «чтобы выгрузить несколько ящиков». Циммермана спросили, не может ли он вместе с четырьмя надежными членами национал-социалистской партии прибыть в 4 часа утра на грузовике к причалам, забрать груз и перебросить по указанному адресу Сразу же вслед за этим нужно было направить одного человека к артиллерийским казармам, чтобы проверить, не подняли ли там тревогу. В этом случае требовалось предупредить полковника Петерсона. Следовало соблюдать строжайшую тайну Если на пути следования грузовика встретится датский полицейский патруль, последний надо уничтожить.

Циммерман взялся за выполнение поручения. Он решил привлечь к этому делу активного члена копенгагенского отделения национал-социалистской партии Вернера Тиле и предложил ему явиться в порт и затем совершить поездку к артиллерийским казармам. Тиле счел это рискованным. Он опасался того, что если затея кончится провалом, то прямым следствием явится запрещение NSDAP в Дании. Следовало предварительно заручиться согласием Шефера, который являлся лидером датских нацистов. Циммерман посетил Шефера; тот дал согласие и выделил четырех человек, в том числе и Тиле.

В 11 часов вечера о предстоящих событиях информировали немецкого посла в Дании Ренте-Финка. Шлиттер вручил ему пакет с инструкциями, а Химер дал пояснения к намеченному плану. Для посла все это было полной неожиданностью, но он «быстро оценил обстановку и подготовился к выполнению своей трудной задачи».

Один из четырех нацистов, помогавших Циммерману, работал шофером у немецкой фирмы, торговавшей каменным углем. Без разрешения хозяев он бзял грузовик и в условленное время направился в порт. Нигде не было видно ни одного полисмена. «Жители Копенгагена спали, все было спокойно». Явились в порт также Циммерман и Тиле. Никто из прибывших не знал, что именно) должно произойти. Однако один из них писал позднее, что «его догадки оправдались», когда в 4 часа 20 минут к причалу Лангелиние подошло судно, с которого стали соскакивать на берег вооруженные немцы, и что он был рад принять активное участие в оккупации Копенгагена».

Пароход «Ганзештадт Данциг» сумел войти в порт беспрепятственно, впереди него шел немецкий ледокол «Штеттин». С крупного форта, расположенного как раз напротив входа в гавань, суда заметили и навели на них луч прожектора. Датчане собирались дать предупредительный выстрел, но из-за технических неполадок не могли зарядить орудия».

Через пять минут таможня и полицейский участок в районе порта очутились в руках немцев. Ближайшие к пристани северные ворота цитадели оказались запертыми: их пришлось подорвать Южные ворота были раскрыты. Немцы бросились в атаку через оба входа, захватили врасплох караулы и овладели телефонной станцией; через десять минут после начала высадки они уже хозяйничали повсюду. Ошеломленных датских солдат разоружили и заперли в подвалах форта. Сюда же доставили начальника датского генерального штаба, министра внутренних дел Дании и английского торгового атташе, арестованных на улицах города. Слабую контратаку, которую пыталась осуществить охрана королевского дворца Амалиенборг, немцы отбили.

Тем временем Циммерман доставил в цитадель радиостанцию; ее вскоре собрали и подготовились к передачам. Тиле направился, как было условлено, к артиллерийским казармам; он находился вблизи казарм до половины седьмого, но никаких признаков тревоги не обнаружил. Благодаря беспечности датчан Химер беспрепятственно связался в б часов утра по телефону со штабом фон Каупиша и приказал направить в Копенгаген эскадрилью бомбардировщиков, чтобы оказать добавочное давление на датское правительство. Последнее вскоре (6 часов 30 минут) капитулировало. Датская радиостанция Калунборга не работала, но немцы смогли сразу же возвестить о капитуляции, пользуясь своим передатчиком, доставленным в цитадель. Немецкие технические специалисты, прибывшие вместе с батальоном, заняли датское радиостанции и главный почтамт; личный состав немецкого отдела спецпропаганды взял под контроль телеграфные агентства и типографии газет; группа работников Управления разведки и контрразведки, прибывшая в Копенгаген на том же пароходе «Ганзештадт Данциг», приступила к арестам — короче говоря, немцы быстро осуществляли программу действий, намеченную планом внезапного нападения.

С датской стороны насчитывалось 36 убитых и раненых военнослужащих, с немецкой стороны — «примерно 20». По завершении операции фон Каупиш мог с полным основание заявить, что народ и вооруженные силы Дании оказались полностью застигнутыми врасплох, «от наших темпов у них перехватило дыхание».

(Л. де Ионг. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. — М., 1958.)

«НЕ СТРЕЛЯЙТЕ. МЫ ДРУЗЬЯ…»

Первое предложение о нападении на Норвегию исходило от высших кругов немецкого военно-морского флота. Немецкие адмиралы, изучая опыт первой мировой войны, пришли к выводу, что Германия могла бы вести войну на море более успешно, если бы ее военно-морские силы располагали базами на норвежском побережье и если бы они смогли предотвратить попытки английского флота поставить минные заграждения близ указанного побережья. Особо рьяным сторонником оккупации Норвегии был адмирал Карльс, командовавший немецкими военно-морскими силами на Северном море. Он представил свои соображения главнокомандующему ВМС Германии адмиралу Редеру; тот счел соображения Карльса достаточно убедительными и 10 октября 1939 года доложил о них Гитлеру.

«Фюрер сразу же оценил преимущество, которое давала ему реализация подобного плана; он заявил, что займется этим вопросом лично».

Редер не стал терять время. При содействии немецкого военно-морского атташе в Осло капитана 3 ранга Шрейбера и внешнеполитической службы, которую возглавлял Альфред Розенберг, Редер установил связи с организатором национал-социалистической партии Норвегии — Видкуном Квислингом и Альбертом Хагелином. Хагелин в течение ряда лет являлся тайным представителем Квислинга в Германии.

В декабре 1930 года Квислинг, занимавший в ту пору пост министра обороны Норвегии, обратился к одному немецкому нацисту, находившемуся в Осло, с просьбой помочь ему наладить контакт с руководителями немецкой нацистской партии. Однако в указанный период Квислинг еще не вызывал у этих руководителей особого интереса. В 1933 году Квислинг приступил к организации своей партии — Nasjonal Samling; имеются основания думать, что примерно с того времени он поддерживал связи с Гитлером и органами разведки. Известно о связях Квислинга с Розенбергом.

Уроженец Прибалтики Розенберг издавна интересовался скандинавскими странами. В 1933 году он впервые принял у себя Квислинга и имел с ним короткую беседу. В 1934 году Розенберг направил Гитлеру меморандум, обращая внимание на «политико-стратегическое значение Норвегии». Связь между Квислингом и Розенбергом поддерживалась через личного секретаря последнего. В начале лета 1939 года Квислинг приехал в Берлин, желая предупредить Розенберга, что в случае войны Англия, по всей вероятности, попытается оккупировать Скандинавию.

Розенберг решил, что данное предупреждение может заинтересовать Геринга, поэтому он организовал встречу Квислинга с одним из ближайших сотрудников Геринга. В ходе свидания Квислинг попросил дать ему субсидию в размере шести миллионов марок. Розенберг лично информировал обо всем Гитлера и послал одного из чиновников внешнеполитической службы Шейдта в «увеселительную поездку» по Норвегии. Шейдт составил подробный доклад о поездке и своим наблюдениях.

Квислинг попросил согласия на посылку некоторого количества руководящих работников созданной им партии в тренировочный центр немецкой внешнеполитической службы. Розенберг дал разрешение, и в августе 1939 года 25 членов Nasjional Samling прибыли для прохождения учебного курса. «Их обучали способам ведения наиболее эффективной пропаганды».

В сентябре 1939 года разразилась война. Вскоре Хагелин предупредил Розенберга, что англичане и французы намерены, развить активные действия в Скандинавии. Когда началась советско-финская война, обстановка во всех скандинавских странах стала более напряженной. Общественность в Англии и особенно во Франции требовала послать экспедиционный корпус на помощь финнам. В результате внимание Берлина к Квислингу и Хагелину возросло.

Квислинг отдавал себе отчет в том, что не сможет захватить власть в Норвегии, если немцы не окажут ему военной помощи. Он рассчитывал, что после его прихода к власти с ним будут сотрудничать многие представители норвежского высшего командного состава и что даже сам король примирится с свершившимся фактом.

План Квислинга сводился к тому, чтобы подобрать и обучить в Германии некоторое количество своих сторонников, а затем перебросить их обратно в Норвегию вместе с опытными немецкими нацистами. Эти люди должны были внезапно захватить все ключевые пункты в Осло; тогда он, Квислинг, объявит себя премьер-министром и обратится за помощью к Германии — по примеру того, как это сделал Зейсс-Инкварт в Вене. Если в этот момент немецкая эскадра будет поблизости от Осло-фьорда, государственный переворот совершится еще до того, как в Норвегии, Англии или Франции успеют разобраться в событиях.

Квислинг настойчиво добивался поддержки своих планов. 10 декабря, через полторы недели после начала финско-русской войны, он приехал в Берлин и остановился в тренировочном центре, который находился в ведении Розенберга. 11 декабря по рекомендации Розенберга Квислинг вместе с Хагелином посетил Редера, который согласился их выслушать. Квислинг изложил свои намерения. «Норвежское правительство, — сказал он, — решило отложить на один год очередные выборы в парламент, срок полномочий которого истекает 11 января 1940 года. Вследствие этого создается благоприятная обстановка для совершения государственного переворота».

Квислинг добавил, что у него имеются сторонники в важных учреждениях, в частности в органах железнодорожного транспорта.

Редер слушал Квислинга, но не вполне доверяя ему. На следующий день он сообщил о плане Квислинга Гитлеру, заметив при этом, что «о людях, которые вносят такие предложения, никогда нельзя сказать определенно, действуют ли они в интересах своей собственной партии или действительно заботятся об интересах Германии. Необходимо соблюдать осторожность». Во всяком случае, нельзя допустить, чтобы Англия оккупировала Норвегию.

Гитлер внимательно слушал, увлеченный планами большого наступления на Западе, он не сразу решился распространить военные действия на Скандинавию. Однако он не остался безразличным к утверждению Квислинга, будто влиятельные норвежцы предпринимают определенные шаги в целях оказания помощи при высадке будущих английских десантов. Он пришел к выводу, что необходимо удержать Квислинга в сфере своего влияния и одновременно проверить, возможно ли осуществление такого плана. 13 декабря Гитлер поручил главному штабу вооруженных сил Германии заняться разработкой данного вопроса.

Следует подчеркнуть, что немецкие военные специалисты не верили в возможность проведения операции, предложенной Квислингом. Розенберг считался у них человеком с причудами; к тому же Гитлер не давал прямого указания сотрудничать с Квислингом, а потребовал лишь проверить осуществимость его плана. Вскоре возникли серьезные сомнения. «Квислинга никто не поддерживает», — заявил Гальдер. Штат военно-морского флота был настроен скептически. В качестве основного выдвигалось следующее возражение: «Успех подобной операции зависит в первую очередь от сохранения тайны; но можно ли гарантировать ее сохранение, когда к осуществлению плана будет привлечено так много норвежцев, за преданность которых может поручиться только Квислинг? Если же операция закончится провалом, это, по всей вероятности, приведет к поражению Германии в войне».

К разработке плана относились несерьезно. Военные эксперты считали подобную операцию чрезмерно рискованной.

Розенбергу не сообщили о том, что план Квислинга выполняться не будет. Гитлер и генералы использовали Розенберга и его сотрудников, чтобы удержать Квислинга «на крюйке», т. е. в сфере немецкого влияния. Ему дали деньги. 19 января 1940 года Шейдт снова посетил Осло, имея при себе «все, что было необходимо». К концу февраля Квислинг получил в общей сложности 100000 марок в английской валюте. Тем временем главный штаб вооруженных сил Германии приступил к подготовке нового, чисто военного плана действий. Один за другим составлялись различные его варианты. 27 января 1940 года Гитлер приказал в целях ускорения работы поручить разработку плана специальному штабу, подчиненному непосредственно ставке. Однако к тому времени он еще окончательно не решил, будет ли проводить в жизнь план после его детальной разработки.

В ночь на 16 февраля английский эсминец «Коесак» нарушил границы норвежских территориальных вод, чтобы выручить английских военнопленных с немецкого судна «Альтмарк». Этот инцидент сразу же был использован Гитлером; еще более энергично использовали его Розенберг, Квислинг и Хагелин — в качестве доказательства того, что Англия и Франция ни на минуту не задумаются оккупировать Норвегию, если это будет им выгодно. Имелись признаки, что такое решение уже Принято. Хагелин информировал Шейдта, будто у него имеются совершенно достоверные данные, говорящие о том, что Норвегия не окажет сопротивления союзникам.

Розенберг тут же доложил об этом Гитлеру. Гитлер, однако, заявил, что он больше не является сторонником «политического плана норвежцев», вместе с тем он готов предоставить в их распоряжение добавочные денежные суммы.

«Хагелин продолжал настаивать на том, — писал впоследствии адмирал Редер, — чтобы в распоряжение Квислинга своевременно представили ударную группу, с помощью которой он мог бы быстро овладеть властью и, получив согласие короля, сформировать новое правительство. К сожалению, указанную просьбу пришлось оставить без ответа; согласно имевшимся указаниям Квислинга и Хагелина, не следовало информировать ни о сроке намеченной операции, ни даже о том, что принято решение о ее проведении».

5 января 1940 года посланец Розенберга Шейдт доносил, что Квислинг «в настоящее время отбирает из своих ударных отрядов некоторое количество надежных людей, на которых можно рассчитывать в случае проведения внезапных действий».

21 февраля 1940 года Гитлер вызвал к себе генерала фон Фалькенхорста, имевшего опыт боев в Финляндии на завершающем этапе первой мировой войны. «Германии, — сказал Гитлер, — возможно, скоро понадобится занять Норвегию. Изложите ваши соображения о том, как можно провести подобную операцию». К вечеру того же дня Фалькенхорст должен был явиться с конкретными предложениями. В его распоряжение выделялось пять дивизий. После окончания войны Фалькенхорст признавался: «Я отправился в город и купил туристский справочник Бедекера, чтобы составить себе общее представление о Норвегии, о том, какие там имеются морские порты, какое количество жителей, каков характер местности и т. п. У меня не было обо всем этом даже элементарных представлений».

В 5 часов пополудни того же дня Фалькенхорст смог доложить Гитлеру первый набросок своего оперативного плана, основанного на одновременном внезапном ударе по всем важнейшим портам страны.

Сущность плана сводилась к следующему.

На рассвете одного из будущих дней немцы захватывают Нарвик, Тронхейм, Берген, Ставангер, Кристиансанн и Осло. В Осло войска Фалькенхорста двигаются к королевскому дворцу с оркестром, чтобы отдать соответствующие почести королю. Воздушно-десантные войска высаживаются в аэропортах Осло и Ставангера. Все порты захватываются немецкими боевыми кораблями, на борту которых будут войска. Тяжелое вооружение и боеприпасы высылаются заблаговременно на семи транспортных судах, замаскированных под угольщики нейтральных стран, с тем чтобы они прибыли к месту назначения в ночь, предшествующую высадке десанта.

Одно судно должно было подойти к Ставангеру, три — к Нарвику и три — к Тронхейму. Кроме того, следует выслать танкер «Ян Веллем» с немецкой военно-морской базы, оборудованной невдалеке от Мурманска. После захвата портов и аэродромов в Норвегию намечалось перебросить войска, остававшиеся до этого в резерве.

Задуманная операция носила рискованный характер. Все гавани, о которых шла речь, защищались фортами. Значительная часть немецкого военно-морского флота (по своей мощи сильно уступавшего английскому) могла дважды попасть в западню — на пути туда и обратно. В связи с этим особое значение приобретала секретность операции. Командный состав выделенных для нее войск разрешалось проинструктировать лишь в последний момент.

В тот момент, когда солдаты вермахта вторглись на территорию Дании, в портах Норвегии началась высадка немецких морских и воздушных десантов. Наиболее крупные из них были брошены на захват узла всех дорог, столицу Норвегии Осло.

Гитлер принял решение ввести немецкие корабли в норвежские фьорды ночью 8 апреля (причиной поспешного решения были сведения о подготовке десанта союзниками). Через Хагелина Квислингу передали приглашение встретиться в Копенгагене с полковником Пикенброком, который возглавил агентурный отдел Управления разведки и контрразведки. Встреча состоялась 4 апреля, когда корабли, предназначенные для захвата Нарвика, уже вышли в море. Квислинг отвечал на конкретные вопросы Пикенброка «большей частью уклончиво», тем не менее он сообщил ряд полезных сведений «о численности войск, расположении аэродромов, сроках готовности истребителей и т. п.».

В Нарвике, где огни нескольких маяков продолжали гореть, отряд немецких кораблей проник в порт после короткого столкновения с дежурной канонерской лодкой. Из трех транспортов, посланных из Германии, ни один не прибыл точно к месту назначения. То же самое случилось и с четырьмя грузовыми судами, направленными в Тронхейм и Ставангер. Лишь танкер «Ян Веллем» пришёл в Нарвик своевременно. Здесь уже стояли на якоре девять других немецких судов, команды которых были совершенно не в курсе происходивших событий.

Борьба за Нарвик закончилась быстро. Начальник гарнизона полковник Сундло капитулировал; однако часть норвежских войск с боями отступила из города. Сундло ничего не знал о предстоящем нападении немцев. По окончании войны его поведение разбиралось на заседании военного суда. Суд пришел к выводу, что, несмотря на несомненные симпатии Сундло к нацистам, нет никаких доказательств того, что он намеренно саботировал военные приготовления или даже проявил недостаточную готовность к отражению немецкого нападения. 5 января 1940 года Шейдт сообщил, что Квислинг получил «еще одно сообщение от полковника Сундло», в котором Сундло снова повторял, что он «по своей собственной инициативе провел в Нарвике всю необходимую подготовительную работу и теперь ожидает лишь приказа Квислинга о выступлении». Доказательств правдивости этого сообщения нет, его следует рассматривать, как еще один пример попыток Шейдта и Хагелина преувеличивать значение своих интриг (информация исходит от Магна Скодвина).

В Тронхейм-фьорде боевую тревогу на фортах объявили в час ночи. Немецкий тяжелый крейсер «Хиппер» пытался пройти без боя, подавая сигналы: «Имею приказ правительства войти в Тронхеймский порт. Не имею враждебных намерений». Сама по себе данная хитрость не удалась, однако норвежские батареи были ослеплены прожекторами немецкого крейсера, а немецкий снаряд перебил электрический кабель, подводивший ток к прожекторам береговых укреплений. Как только немецкие корабли пришвартовались в 4 часа 30 минут у причалов порта, местное командование капитулировало».

В Бергене береговые батареи потребовали от одного из приближавшихся немецких крейсеров сообщить свое наименование, тот ответил: «Крейсер «Каир», корабль Королевского британского флота». Проходившему мимо норвежскому эсминцу с крейсера сообщили по-английски: «Идем в Берген для непродолжительной стоянки». Был подан и третий дезинформирующий сигнал: «Не стреляйте. Мы друзья». Тем не менее форты открыли огонь, который, однако, не смог задержать немецкую эскадру. Ранним утром Берген оказался занятым немцами, прежде чем население поняло, что происходит. Через несколько часов подошло вспомогательное судно немецкого флота, замаскированное под лесовоз; оно доставило мины, которые немцы немедленно установили в прибрежных водах.

В Ставангере немецкие воздушно-десантные войска быстро овладели норвежским аэродромом, для обороны которого имелось всего-навсего две-пулеметные точки. Порт был захвачен ударом с суши.

В Кристиансанне туман и береговые укрепления в течение нескольких часов мешали отряду немецких кораблей войти в порт. В 11 часов утра это все же удалось сделать: норвежцы приняли флаг крейсера «Карлсруэ» за французский морской флаг и прекратили огонь.

В Осло-фьорде немцы также столкнулись с серьезными затруднениями. На фортах подняли тревогу. Высаженный на берег немецкий десант захватил военно-морскую базу, расположенную за внешними фортами. Однако в 4 часа 20 минут орудия внутренних фортов потопили немецкий тяжелый крейсер «Блюхер», и немецкая эскадра оказалась в ловушке.

В норвежской столице лишь немногие немцы знали о времени нападения. Военно-морского атташе Шрейбера и авиационного атташе Шпиллера информировали об этом 30 марта. Шейдту (сотруднику Альфреда Розенберга в Норвегии) предполагали открыть тайну только 8 апреля, однако он сумел получить детальную информацию заблаговременно. Немецкий посол в Норвегии Бройер не знал ничего. Подобно своему коллеге Ренте-Финку, послу в Копенгагене, он должен был получить специальный секретный пакет с сообщением о плане нападения и о той роли, которую предстоит выполнить ему самому. 7 апреля один из ближайших сотрудников Фалькенхорста, полковник Польман, переодетый в штатское, прибыл на самолете в Осло. Вместе с ним прилетел дипломатический курьер министерства иностранных дел Германии. Он доставил пакет с инструкциями для Бройера. В пятницу 8 апреля Польман имел беседу со Шрейбером; последний придерживался того мнения, что норвежское правительство вряд ли решится на боевые действия.

Польман оценивал обстановку менее оптимистически. Он предложил авиационному атташе Шпиллеру выслать кого-нибудь на аэродром Форнебу, где ранним утром 9 апреля намечалась высадка немецких воздушно-десантных войск. Шпиллер решил сам направиться на аэродром вместе с представителем компании «Люфтганза» в Осло, который являлся сотрудником немецкой военной разведки. Вначале самолеты с немецкими воздушно-десантными войсками не могли совершить посадку на аэродроме из-за густого тумана.

Шпиллёр, зная, что нападение должно состояться во что бы то ни стало, перелез вместе с представителем «Люфтганзы» через ограду аэродрома, и пока норвежские солдаты решали, стрелять им или не стрелять, первые немецкие самолеты уже начали приземляться. Проникшие таким образом на аэродром два немца могли теперь вести своих соотечественников в город.

Немецкий посол в Норвегии Бройер вручил ультиматум норвежскому правительству в 4 часа 20 минут утра.

Ему ответили, что Норвегия отвергает ультиматум и будет защищаться.

Ранним утром 9 апреля немецкий военно-морской атташе Шрейбер явился в условное место в районе порта, чтобы встретить прибывающие немецкие корабли. Своего помощника он выслал на немецком судне навстречу немецкой эскадре, с тем чтобы тот выполнил обязанности лоцмана. Однако эскадра не появилась. Шрейбер вернулся в город, в свое служебное помещение. После полудня того же дня воздушно-десантные войска, высадившиеся на аэродроме Форнебу, прибыли в Осло. Шрейбер оказывал им помощь, «раздавая размноженный заранее план города и т. п.».

В это время Бройеру и Польману сообщили, что Квислинг совершает государственный переворот. На этот счет у них не имелось никаких инструкций. «Неожиданно в комнату вошел молодой человек, — вспоминал позднее Польман, — который представился: SA — Standartenfuhrer из службы Розенберга — Шейдт!»

Он заявил, что только что беседовал с Квислингом, который станет премьер-министром и подберет себе других министров. Польман обратился с вопросом к немецкому послу: «Кто же определяет немецкую внешнюю политику — министр иностранных дел или Розенберг?» Посол в ответ только пожал плечами. Тогда Польман спросил Шейдта: «Как вы сюда попали? Когда вы прибыли?» Не отвечая на эти вопросы, Шейдт продолжал: «Господин подполковник, вот мои полномочия, они в полном порядке. Мои инструкции подписаны рейхслейтером Розенбергом. Я думаю, для вас этого вполне достаточно».

В это время позвонил по телефону генерал Энгельбрехт  (командир дивизии, только что занявшей Осло): «В чем дело? В отель «Континенталь», где я оборудую свой командный пункт, только что явился некий Квислинг с вооруженными телохранителями; он заявил, что является новым премьер-министром и займет третий этаж. Его охрана будет стоять около отеля рядом с нашими часовыми. Я никогда не слышал об этом субъекте. Имею ли я право его арестовать?»

Польман ответил: «Еще четверть часа назад, генерал, я мог бы вам посоветовать выкинуть его вон, однако в данный момент в соседней комнате находится представитель Розенберга, который заявил, что Квислинг является его подзащитным и посредником. Поэтому мы ничего не можем сделать. Лучше всего подождать приезда командующего — может быть, он лучше информирован по данному вопросу».

Польман решил позвонить Фалькенхорсту, который находился в своей штаб-квартире в Гамбурге, и попросил указаний о дальнейших действиях в связи с создавшейся обстановкой. Ответ Фалькенхорста сводился к словам: «Руки прочь!» Бройер предупреждал Берлин, что ни один норвежец не захочет, сотрудничать с Квислингом и что его приход к власти усилит среди норвежцев желание оказывать немцам сопротивление. Словесное сражение по телефону продолжалось более получаса, но не принесло успеха Бройеру. Гитлер принял решение использовать Квислинга.

В Осло царило смятение. После отъезда правительства население норвежской столицы оказалось настолько неспособным к каким-либо организованным действиям, что Квислингу уже никто не смог помешать, когда он выступил с заявлением как новоявленный премьер-министр.

(Л. де Ионг. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. — М., 1958.)

ЗАХВАТ КРИТА (САМАЯ ЯРКАЯ НЕМЕЦКАЯ ВОЗДУШНО-ДЕСАНТНАЯ ОПЕРАЦИЯ ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ)

Крит был важным опорным пунктом Англии в Средиземном море. С воздушных баз Крита английская авиация могла бомбить румынские нефтяные промыслы и держать под ударом вражеские морские и наземные коммуникации в Юго-Восточной Европе.

Захват Крита путем высадки воздушного десанта был самой яркой немецкой воздушно-десантной операцией во второй мировой войне. Операция прошла успешно из-за того, что английское командование не предусмотрело возможность внезапных ударов с неба.

В 8.00 20 мая 1941 года на Крит было сброшено около 3 тыс. немецких парашютистов. Остров обороняли английские, австралийские и новозеландские войска численностью 28 600 человек, а также две греческие дивизии примерно такой же численности.

Союзники предвидели возможность нападения на Крит — надежную информацию об этом дали английские агенты в Греции. Однако угрозу выброски воздушного десанта англичане не приняли всерьез.

Черчилль писал, что генерал Фрейберг, которого по предложению самого премьер-министра назначили командующим английскими войсками на Крите, сообщил 5 мая: «Не могу понять причин нервозности, нисколько не тревожусь относительно воздушного десанта». Его больше беспокоило вторжение на Крит с моря, хотя эта угроза в данном случае снималась присутствием английского военно-морского флота.

Черчилль проявлял беспокойство по поводу угрозы Криту. Он настаивал на том, чтобы послать «по меньшей мере еще дюжину танков» в добавление к шести-семи танкам, которые там находились. Серьезным просчетом англичан было также полное отсутствие авиации для борьбы с немецкими пикирующими бомбардировщиками и для перехвата самолетов с воздушным десантом. Очень мало было зенитной артиллерии.

К исходу первого дня численность немецких войск на острове более чем удвоилась и непрерывно возрастала, поскольку выброска парашютистов продолжалась. Десант высаживался с планеров и доставлялся на транспортных самолетах.

Транспортные самолеты стали приземляться на захваченном аэродроме а Малеме, хотя он еще находился под обстрелом артиллерии и минометов защитников острова. Общая численность немецких солдат, переброшенных по воздуху, достигала примерно 22 тыс. человек. Немцы несли большие потери убитыми и ранеными при авариях самолетов во время приземления, однако превосходящий их численно противник не был так хорошо обучен и все еще находился под впечатлением шока, полученного при изгнании из Греции.

У англичан также не хватало вооружения, отсутствовали радиостанции для тактической связи. Тем не менее многие английские и греческие солдаты сражались храбро, и их стойкое сопротивление имело важные последствия, которые проявились позже.

В высших сферах Великобритании некоторое время продолжали царить оптимистические настроения. В свете полученных сообщений на второй день Черчилль заявил в палате общин о том, что «большая часть» немецких десантников уничтожена. Штаб командования на Среднем Востоке продолжал еще два дня сообщать, что остров «очищают» от немцев.

Однако на седьмой день, 26 мая, командующий английскими войсками на Крите был вынужден признать: «Мне кажется, что войска под моим командованием достигли предела выносливости…..

Наше положение здесь безнадежно». Поскольку этот приговор исходил, из уст такого стойкого солдата, как Фрейберг, его не подвергли сомнению.

В ночь на 28 мая началась эвакуация войск, закончившаяся ночью 31 мая. Английский военно-морской флот, стремясь эвакуировать с острова максимальное число войск, понес тяжелые потери под ударами господствовавшей в воздухе авиации противника. В целом было эвакуировано 16 500 человек, в том числе около 2 тыс. греческих солдат. Остальные либо погибли, либо оказались в плену у немцев.

Потери флота составили свыше 2 тыс. человек. Были потоплены три крейсера и шесть эсминцев, серьезные повреждения получили тринадцать других кораблей, в том числе два линкольна и единственный имевшийся тогда в составе английского Средиземноморского флота авианосец.

Немцы потеряли около 4 тыс. человек убитыми и около 2 тыс. ранеными. Таким образом, их потери составили меньше трети потерь англичан. Потери немцев приходились в основном на отборный личный состав единственной тогда у них парашютной дивизии.

Однако в тот момент поражение на Крите выглядело катастрофой. Этот удар был столь болезнен для английского народа еще и потому, что последовал сразу же за двумя другими катастрофами: в апреле в течение десяти дней английские войска были выброшены Роммелем из Киренаики, а через три недели после начала немецкого вторжения — из Греции. Зимний успех Уэйвелла по захвату Киренаики у итальянцев был лишь мимолетной удачей.

Новая серия поражений и возобновление весной немецкого воздушного «блица» над Англией рисовали мрачные перспективы. Гитлер после третьей победы в районе Средиземного моря не избрал ни одного из трех путей для продолжения действий, которые считала возможными английская сторона, — внезапный удар по Кипру, Сирии, Суэцу или Мальте. Месяцем позже он начал вторжение в Советский Союз, таким образом упустив открывшуюся перед ним возможность изгнать англичан из районов Средиземного моря.

Внимание Гитлера полностью поглотили боевые действия на территории СССР, но, несомненно, на него также повлияли итоги боев на Крите, Гитлера не столько обрадовал захват острова, сколько огорчили потери. Эта победа резко отличалась от прошлых его успехов, которые давались ему намного легче и в то же время были гораздо более крупными.

Его новые соединения столь же легко сломали сопротивление в Югославии и Греции, как и в Польше и Франции. Они пронеслись по этим странам, как смерч.

Армия фельдмаршала Листа захватила в плен 90 тыс. югославов, 270 тыс. греков и 13 тыс. англичан, потеряв как стало известно позже, всего 5 тыс. человек убитыми и ранеными. А в то время английские газеты сообщали, что немцы потеряли около четверти миллиона человек, и даже в официальном английском заявлении говорилось, что потери немцев составляют, «вероятно», 75 тыс. человек».

Оборотной стороной медали в победе Гитлера на Крите были не только высокие потери, но и то обстоятельство, что они временно ослабили единственный имевшийся тогда у него новый род войск, способный вести наземные боевые действия поел© переброски через морские просторы без риска перехвата английским военно-морским флотом, который, несмотря на тяжелые потери, все еще господствовал на море.

После войны командующий немецкими воздушно-десантными войсками генерал Штудент вызвал всеобщее удивление, рассказав, что Гитлер весьма неохотно согласился с планом нападения на Крит. «Он хотел прекратить балканскую кампанию после выхода наших войск в южную часть Греции. Узнав об этом, я полетел на прием к Герингу и предложил план захвата Крита силами одних только воздушно-десантных войск. Геринг, которого всегда можно было легко увлечь новой идей, быстро оценил возможности замысла и направил меня к Гитлеру, я встретился с ним 21 апреля.

Когда я впервые изложил ему свой план, Гитлер сказал: «План хорош, но вряд ли целесообразен». Однако в конце концов мне удалось убедить его. В этой операции мы воспользовались нашей единственной парашютной дивизией, нашим единственным планерным полком и 5-й горнопехотной дивизией, у которой до этого не было опыта переброски по воздуху.

Авиационную поддержку обеспечивали пикирующие бомбардировщики и истребители 8-го воздушного корпуса Рихтгофена, которые сыграли решающую роль при «взламывании ворот» в Бельгию и затем в 1940 году во Францию.

По морю никакие войска не перевозились. Первоначально предусматривалось по морю доставлять подкрепления, но в нашем распоряжении не оказалось других транспортных средств кроме некоторого количества мелких греческих судов. Тогда было решено, что конвой из этих судов перевезет более тяжелое вооружение для намеченной экспедиции — зенитные и противотанковые пушки, другую артиллерию и несколько танков, а также два батальона 5-й горнопехотной дивизии…Считалось, что английский флот все еще находится в Александрии, в то время как в действительности он было на пути к Криту. Конвой отправился к Криту, подвергся нападению английского флота и был рассеян. Люфтваффе отомстили за эту неудачу, нанеся английскому флоту немалые потери. Однако наши наземные операции на Крите сильно затруднялись отсутствием тяжелого вооружения, на которое мы рассчитывали…

20 мая нам не удалось захватить ни одного аэродрома. Наибольший успех был достигнут лишь на аэродроме в Малеме, где хорошо подготовленный десантный полк сражался с отборными новозеландскими войсками. Ночь на 21 мая была критической для немецкого командования. Мне пришлось принять важное решение — использовать резерв парашютистов, находившийся еще в моем распоряжении, для окончательного захвата аэродрома в Малеме: если бы противник предпринял этой ночью или утром 21 мая организованную контратаку, ему, вероятно, удалось бы разгромить сильно потрепанные и уставшие остатки десантного полка, особенно потому, что действия десантников были скованы острой нехваткой боеприпасов.

Однако новозеландцы предпринимали лишь отдельные контратаки. Позже я узнал, что английское командования ожидало высадки крупного морского десанта на побережье между Малеме и Ханьей и потому держало там свои войска. В решающий момент английское командование не рискнуло направить эти войска к Малеме.

21 мая немецким резервам удалось захватить аэродром и деревню Малеме. Вечером уже можно было доставить 1-й горнопехотный батальон на транспортных самолетах. Таким образом и была выиграна Германией битва за Крит.

Однако эта победа досталась дорогой ценой, и не только потому, что английских войск оказалось на острове в три раза больше, чем предполагалось, но и по другим причинам.

«Значительная часть потерь была следствием неудачной выброски десанта. На Крите имелось очень мало пригодных для этой цели мест. Ветры в основном дули из глубины острова в сторону моря. Опасаясь, что десантники упадут в море, летчики стремились сбрасывать их в глубине острова, в результате парашютисты приземлялись фактически на английских позициях. Контейнеры с оружием часто падали далеко от приземлившихся парашютистов, что создавало дополнительные трудности и приводило к излишним потерям. Большой урон нам вначале нанесли английские танки, но, на наше счастье, их оказалось не больше двух дюжин. Пехота, большей частью новозеландцы, оказывала упорное сопротивление, хотя и была захвачена врасплох.

Фюрера очень расстроили тяжелые потери парашютных частей, и он пришел к выводу, что фактор внезапности, связанный с их применением, уже не эффективен. После этого он часто говорил мне: «Время парашютных войск прошло…»

Убеждая Гитлера одобрить план захвата Крита, я предложил ему после этого захватить с воздуха Кипр и затем последующим броском с Кипра занять Суэцкий канал. Гитлер как будто не возражал против этой идеи, но не хотел связывать себя определенными обязательствами, так как его мысли были заняты предстоящим вторжением в Россию. После шока, вызванного тяжелыми потерями на Крите, он отказался предпринять еще одну попытку использовать воздушно-десантные войска. Я неоднократно пытался разубедить его, но безуспешно».

Таким образом, потери англичан, австралийцев и новозеландцев на Крите не остались без возмездия. Предложенный Штудентом захват Суэцкого канала, возможно, нельзя было бы осуществить, пока танковые войска Роммеля в Африке не получили серьезных подкреплений, а захват Мальты был бы более легкой задачей. Гитлера уговорили предпринять эту операцию годом позже, но затем он раздумал и отменил этот план.

Штудент говорил: «Гитлер чувствовал, что, если в дело вступит английский флот, все итальянские корабли вернутся в свои порты и бросят нет мецкие воздушно-десантные войска на произвол судьбы».

Овладение Критом давало преимущества державам «оси» для действий против Суэцкого канала и расширения фронта наступления на Ближнем Востоке.

(Д. Фуллер. Вторая мировая война 1939–1945 гг. — М., 1956.)

ЧУЧЕЛА СБРАСЫВАЛИСЬ БЛИЗ АЭРОДРОМОВ

Немецкое наступление на Западном фронте началось с успехов войск вермахта на правом фланге — с овладения ключевыми пунктами обороны нейтральных Бельгии и Голландии.

Удары, нанесенные воздушно-десантными войсками нейтральным странам, приковали к себе внимание союзников и отвлекли их от главного удара, который нацеливался через Арденны во Францию.

Гитлер изложил свою политическую и военную стратегию в секретном послании к главнокомандующим сухопутными, морскими и воздушными силами. «Я долго размышлял над тем, — говорил он в этом послании, — следует ли мне наступать в первую очередь на востоке, а затем уже на западе. В конце концов я создавал вермахт не для того, чтобы он бездействовал. Желание наступать всегда горело во мне… Стечение обстоятельств побудило меня нанести первый удар на востоке».

К тому времени (28 ноября 1939 года), когда Гитлер сделал это заявление, он уже разгромил Польшу. Его слова отражали необузданную агрессивность человека, твердо решившего с самого же начала нападать первым. Вместе с тем его слова отражали длительное колебание при выборе направления удара. До 1938 года немецкие штабы не разработали ни одного конкретного плана агрессии. В 1938 году внимание Гитлера всецело сосредотачивалось на Австрии, а затем на Чехословакии.

Вместе с тем с самого же начала своей политической карьеры Гитлер считал неизбежной реваншистскую войну против Франции. Голландия и Бельгия вообще не упоминалась в его высказываниях до тех пор, пока не было принято решение о нападении на Польшу, что могло привести к конфликту с Францией и Англией. 23 мая 1939 года на совещании, в котором принимали участие Геринг, Редер, Браухич и Кейтель, Гитлер заявил, что в случае войны придется силой захватить в Голландии некоторые ключевые позиции, необходимые для развертывания действий немецких военно-воздушных сил.

В половине октябре 1939 года Гитлер приказал разработать план наступления, по которому действующие в Голландии немецкие войска вначале не должны были прорывать так называемую линию Греббе, то есть полосу укреплений в центре страны, прикрывающую наиболее густонаселенные западные провинции. В южной части в целях быстрейшего выхода к голландским укреплениям за рекой Маас было желательно предотвратить разрушение мостов.

Гитлер, считая, что его генералы не обладают достаточным воображением, предложил свой собственный, достаточно хороший, по его мнению, план! переодеть некоторое количество смельчаков добровольцев в форму голландской военной полиции или форму железнодорожников и овладеть мостами, используя элемент внезапности. Адмирал Канарис должен был достать образцы соответствующего форменного обмундирования при помощи своего сотрудника в Гааге. В ходе выполнения этого задания в начале ноября 1939 года одна из партий форменной одежды попала в руки голландцев.

Примерно в тот же самый период Гитлер вынашивал и другие идеи. Кроме воздушно-десантной дивизии, уже принимавшей участие в боевых действиях в Польше, была закончена подготовка еще одной дивизии и парашютистов. В конце ноября Гитлер носился с мыслью об использовании этой дивизии для захвата острова Валхерен. Через шесть недель возник другой план: высадить парашютистов в самом сердце «крепости Голландия» близ Амстердама, при этом варианте немецкие войска должны были преодолевать линию Греббе возможно быстрее. 17 января 1940 года фюрер пошел дальше, объектом захвата становилась «вся Голландия в целом». Двумя неделями позже Гитлер выразил свои желания с еще большей определенностью: парашютная дивизия должна захватить правительственный центр — Гаагу; одновременно специальный уполномоченный, в качестве которого намечалось использовать мобилизованного в армию немецкого дипломата Вернера Кивитца, вручит королеве Вельгельмине послание — обычную смесь угроз и льстивых заверений.

Голландское посольство в Берлине, как и министерство иностранных дел в Гааге, отнеслось с подозрением к запросу о выдаче визы на въезд Кивитца в связи с имевшимися признаками немецкого вторжения. Сначала немцы предполагали послать Кивитца поездом, затем самолетом. Голландские власти отказались выдать разрешение на посадку самолета; немцам дали ясно понять, что гость, прибывающей в такой напряженный момент, будет находится под неослабным наблюдением.

9 мая 1940 года Кивитцу пришлось вернуться в свою воинскую часть, не выполнив намеченной задачи.

Согласно планам, которые разрабатывались немцами, их парашютные и воздушно-десантные войска предназначались для захвата трех аэродромов (Валкенбург, Иленбург и Окенбург), расположенных вблизи Гааги. С аэродромов войска должны были двинуться к центру города, чтобы захватить в плен королеву, министра и высшее военное командование голландских вооруженных сил. Учитывая, что данный план мог потерпеть неудачу, а также то обстоятельство, что голландская армия могла попытаться продолжать борьбу даже в случае его неудачи, предусматривалось мощное наступление немецкой армии по всему фронту.

Для обеспечения быстрого продвижения войск один отряд разведчиков должен был попытаться захватить мост через Иссель в районе Арнем, а другие отряды овладеть мостами через канал Маас — Ваал, через канал Юлианы в Южном Лимбурге, а также мостами через Маас на участке от Моока до Мастрихта.

Для захвата мостов в районе Неймегена предусматривалось использование укрываемой на баржах пехотной роты; перед началом общей атаки баржи должны были подойти возможно ближе к своим объектам. Сильная армия, имевшая в своем составе четыре бронепоезда, должна была наступать через мосты. Одновременно делалась попытка прорвать линию Греббе в районе к северу от крупных рек. На юге намечался удар в направлении Гааги, через мосты у Мурдейка, Дордрехта и Роттердама.

Специальные отряды, подготовленные органами разведки для захвата приграничных мостов, насчитывали в общей сложности не менее тысячи человек. В основном они были укомплектованы уроженцами из Верхней Силезии, но имелось также 100–200 голландских граждан. Для вербовки последних органы немецкой разведки наладили контакт с Блиусом Гердтманом, родившимся в Германии и принявшем голландское подданство в 1924 году. В 30-х годах Гердтман снова выехал в германию, где стал руководить филиалом голландской нацистской партии. Филиал этот именовался Национал-социалистская ассоциация голландцев в Германии. В большинстве своем члены данной организации, будучи с формальной точки зрения голландцами, родились и воспитывались на территории Германии. Ассоциация имела свои штурмовые отряды (SA), замаскированные под «спортивные клубы».

С помощью Гердтмама члены этих «клубов» вербовались немцами для так называемой полицейской службы и в качестве переводчиков и проводников. В глубочайшей тайне завербованные проходили военное обучение в четырех лагерях, расположенных между Рейном и голландской границей.

9 мая 1940 года сформированные отряды под покровом ночной темноты покинули лагеря и направились к намеченным для захвата объектам; они должны были пробраться через границу, предварительно переодевшись в форму голландской военной полиции, якобы сопровождающей служащих и голландских солдат.

Попытка немцев захватить мост у Арнема была неудачной. Действовавший там отряд численностью 25 человек экипировался наспех; чужеземное происхождение «голландской» формы бросалось в глаза: шлемы были изготовлены из картона. На некоторых других мостах действия немецких отрядов развертывались успешно. Особенно важную роль сыграл захват железнодорожного моста у Геннепа, немецкий бронепоезд прошел по нему в Голландию, а за ним проследовал и эшелон с войсками, что содействовало быстрому разгрому первой полосы обороны. В ходе таких нападений некоторое количество голландских солдат было убито.

При попытке захватить мосты у Неймегена немцы также потерпели неудачу. Голландцы следили за Рейном настолько тщательно, что немецкое командование не решилось пустить вниз по течению свои баржи, на которых находилась пехотная рота.

Замыслы по захвату мостов в Западной Голландии увенчались успехом.

Мосты у Мурдейка и Дордрехта были захвачены парашютистами. Оборонявшие мосты голландские войска не могли их взорвать, поскольку командование, во-первых, не ожидало высадки немецких парашютных десантов в этой районе, а во-вторых, хотело сохранить в целости автомобильную магистраль на Мурдейк и Дордрехт, по которой должна была подойти на помощь французская армия. Последнее обстоятельство послужило причиной того, что мосты не подготовили к взрыву.

Около Дордрехта немцы сбросили на парашютах манекены с целью внести смятение в ряды обороняющихся; их замысел оправдался: «ложные сообщения поступали со всех сторон». Подобные же дезинформирующие действия предпринимались в районе Роттердама, где чучела сбрасывались близ аэродрома. Здесь мосты без особых затруднений захватила рота немецких солдат, высадившихся с гидросамолетов, которые совершили посадку на реке. Мосты не охранялись.

Немцам удалось вначале овладеть аэродромами. Однако быстрый контрманевр голландских частей не дал им возможности закрепиться. Вместе с тем удар немцев, направленный в самое сердце страны, сыграл положительную для них роль, поскольку голландское верховное командование оказалось неспособным выслать сильные резервы, чтобы усилить оборонительную полосу на востоке страны. Переброска войск происходила как раз в обратном направлении. Восточные укрепления пришлось бросить на четвертый день наступления, после ожесточенных немецких атак. В этот день первые немецкие танки вышли на южный берег реки Маас в районе Роттердама.

Во вторник 14 мая 1940 года центральная часть огромного роттердамского порта подверглась бомбардировке с немецких самолетов. Предвидя возможность подобных бомбардировок других городов и не рассчитывая больше на помощь союзников, главнокомандующий принял решение капитулировать.

Хорошо обученные и лучшие вооруженные немецкие войска одержали быструю и решительную победу в операции, длившейся всего пять дней.

Голландцы капитулировали, хотя их основной фронт так и не был прорван. Угроза налетов немецкой авиации на густонаселенные города ускорила капитуляцию.

(Л. де Ионг. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. — М., 1958.)

ФОРТ НЕ БЫЛ ПОДГОТОВЛЕН К ВЫСАДКЕ ВОЗДУШНОГО ДЕСАНТА

В Бельгии немцы использовали ограниченные силы воздушно-десантных войск.

Наземные войска были представлены 6-й армией под командованием Рейхенау, в состав которой входил 16 корпус Геппнера. Для поддержки действий этих сил было выделено всего 500 десантников. Перед ними стояла задача захватить два моста через Альберт-канал и бельгийский форт Эбен Эмаэль.

Внезапное нападение на форт Эбен Эмаэль осуществил отряд из 75 десантников-саперов под командованием лейтенанта Витцига. Потери отряда составили б человек. Форт не был подготовлен к высадке воздушного десанта. С крыши дома группа десантников в течение суток держала под контролем гарнизон в 1200 человек, пока не прибыли немецкие сухопутные войска.

Охрана мостов была застигнута врасплох. На одном мосту охрана успела поджечь шнур для взрыва моста, но ворвавшиеся в бункер немецкие десантники в последний момент предупредили взрыв. Бельгийцы успели взорвать мосты по всему фронту вторжения, за исключением тех районов, где немцы использовали воздушные десанты.

К утру второго дня операции немецкие войска форсировали канал и прорвали оборону бельгийских войск. Затем 3-я и 4-я танковые дивизии под командованием Геппнера по сохранившимся мостам устремились вперед. Их прорыв вынудил бельгийцев начать отступление, хотя в это время к ним на помощь стали прибывать французские войска.

По тем представлениям, которые сложились у людей в 1940 году, «пятая колонна» играла во время немецкого наступления на Бельгию и Францию менее важную роль, чем во время операций в Норвегии и Голландии. В Голландии — думали люди — измена, шпионаж и саботаж сыграли решающую роль. — Что касается Бельгии и Франции, то, несмотря на всю путаность сообщений, поступавших из этих стран в мае и июне 1940 года, успехи немцев объясняли главным образом не действиями неуловимой пятой колонны, а боевыми действиями немецких войск.

Многие понимали, что немцы победили прежде всего благодаря своему военному превосходству. «Пятая колонна» — это небольшое количество отдельных личностей, — заявило бельгийское правительство вскоре после своей эвакуации в Лондон, имея при этом в виду бельгийских фашистов. — Действия этих людей не могли оказать решающего влияния на ход событий». 1 июня 1940 года в лондонской газете «Таймс» появилась статья, в которой отражалось мнение по этому вопросу нескольких бельгийских офицеров. Оно сводилось к следующему: «Строго говоря, активность пятой колонны оказалась ничтожной».

После первой мировой войны Германия оказалась вынужденной уступить Бельгии пограничные районы Эйпен и Мальмеди, большинство населения которых говорило по-немецки. В 20-х годах здесь возникло пронемецкое движение, после прихода Гитлера к власти оно оформилось в Heimatteue Front. (Фронт верности отечеству).

Внутри фронта образовалось ядро, состоявшее из молодых и энергичных национал-социалистов. В целях маскировки они организовали клуб планеристов. После начала второй мировой войны члены клуба дезертировали в Германию. Органы немецкой разведки использовали их в качестве проводников немецких войск; кроме того, из них сформировали отдельные ударные отряды, участвовавшие в нескольких ожесточенных боях против бельгийцев. Когда утром 10 мая 80 немецких солдат — ветеранов первой мировой войны пытались овладеть основными учреждениями города Эйпен, члены клуба планеристов оказали им помощь, захватив городской муниципалитет.

Из других районов Бельгии, расположенных вдоль люксембургской границы, где, подобно Эйпену и Мальмеди, также имелось немецкое национальное меньшинство, о подобных событиях не сообщалось.

Среди населения распространялись слухи о предательском поведении национал-социалистов из числа 10.000 немецких подданных, проживающих на территории Бельгии. После войны не удалось найти никаких конкретных доказательств того, будто они действовали «в светло-коричневой форме, на которой были пуговицы со свастикой и значки с буквами DAP», как это указывалось в официальных сообщениях.

После начала наступления органы немецкой разведки послали некоторое количество агентов для работы в тыловых районах бельгийских, французских и английских армий. Агенты маскировались под беженцев и вливались в потоки гражданского населения, эвакуировавшегося на запад. Они имели с собой автоматы, которые прятали в повозках и машинах. Агенты (общей численностью до 200 человек) разделились на отдельные группы, каждой из которых была поставлена задача внезапно захватывать тот или иной объект, не допуская его разрушения отступающими войсками. Такими объектами являлись основные мосты, а также туннель под рекой Шельдой, близ Антверпена. На последнем этапе боев в Бельгии подобные отряды использовались для предотвращения затопления тех районов, которые прилегали к реке Изер. Большинство таких задач, поставленных перед отрядами, было успешно выполнено.

Подтвердились сведения о сбрасывании немцами специальных трещоток, имитирующих звуки стрельбы, по свидетельству генерала Штудента, командовавшего немецкими парашютистами, в Арденнах сбрасывалось значительное количество чучел (подобно тому, как это имело место в некоторых районах Голландии). Проведение немцами этого мероприятия сыграло значительную роль в создании у людей впечатления, будто немецкие парашютисты приземляются всюду. Даже в дворцовом саду королевы Елизаветы.

Лидер рексистского движения в Бельгии Леон Дегрель, имевший своих сторонников главным образом в той части страны, где население говорило по-французски, ориентировался скорее на Муссолини, чем на Гитлера. Дегрель получал из Рима значительные субсидии. Он сам признал это после войны.

8 сентября 1937 года граф Чиано записал в свой дневник: «Я снова решил давать рексистам субсидию (250 000 лир в месяц)». По довоенному курсу указанная сумма соответствовала примерно 9200 долларов

Немцы сумели установить контакт с фламандскими национал-социалистами на основе тех связей, которые были налажены немцами еще в ходе оккупации Бельгии в период первой мировой войны. Руководитель фламандской национальной лиги Стаф де Клерк поддерживал постоянное взаимодействие с офицерами немецкой разведки. Он получал денежные субсидии (в 1939 году Берлин отпускал на его ежемесячную газету по 800 марок в месяц). Как только началась война, Стаф де Клерк создал в бельгийской армии специальную организацию для ведения пораженческой пропаганды. Много пропагандистских материалов печаталось на территории Германии. Первая партия таких материалов, в которых имелось также подстрекательство к совершению актов саботажа, была переброшена в Бельгию контрабандным путем в середине января 1940 года одним из офицеров немецкой разведки, а затем доставлена в Брюссель.

В марте и апреле Стаф де Клерк вел переговоры с д-ром Шейерманом в связи с его визитом к руководителю голландских национал-социалистов. Немцы признавали эффективность деморализующей пропаганды, которую вели так называемые полковые клубы фламандской национальной лиги (VNV). В одном из немецких официальных документов указывалось, что VNV «добилась определенных успехов».

Важнейшие мосты через канал Альберта оказались потерянными не в результате деятельности фламандских нацистов; это явилось следствием внезапности нападения и неудачного для бельгийской армии стечения обстоятельств. Офицер, который должен был отдать приказ о взрыве мостов, оказался убитым в ту самую минуту, когда приземлились немецкие планеры. Порученцы, посланные его заместителем, не сумели добраться до мостов, а сама охрана не смогла произвести взрыв: немцы немедленно перерезали провода. «Измены здесь не было»

Нет также доказательств утверждениям, будто с немцами сотрудничали бельгийские железнодорожники Такие подозрения французы высказали главным образом в связи с беспорядком на железнодорожной станции Суаньи 16 мая 1940 года, в результате чего французские танки будто бы не удалось своевременно выгрузить. Тщательное расследование, проводимое бельгийскими железнодорожными органами, показало, что полотно железной дороги на данном участке оказалось разбитым в результате немецкой бомбардировки 15 мая, однако 16 мая оно уже было восстановлено. В тот же самый день танки выгрузили с платформ. Ни о каком саботаже не могло быть и речи.

Члены фламандской национальной лиги (точнее, ге их них, которые не подверглись аресту) вели среди гражданского населения ту же самую пораженческую пропаганду, которой они занимались среди солдат

При помощи заранее обусловленных, самых разнообразных сигналов и средств немецким войскам оказывалось содействие со стороны немцев, проживавших в Бельгии. Подобные утверждения поступали из бельгийских, французских и английских источников

Прорыв немецких войск в Бельгии не играл решающей роли в наступлении на Западном фронте, но все же оказал большое влияние на ход кампании Внимание союзников было отвлечено, начавшиеся бои сковали значительные части мобильных войск Союзникам так и не удалось вывести из боя и перебросить мобильные войска на юг, чтобы отразить более опасную угрозу, возникшую 13 мая на французской границе в наиболее слабо защищенной ее части — в западной части линии Мажино, где не было закончено строительство укреплений.

(Л. де Ионг. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. — М., 1958.)

БЫСТРЫЙ МАРШ ПО ТЕРРИТОРИИ ВЕЛИКОГО ГЕРЦОГСТВА

Наступавший в авангарде танковый корпус Гудериана быстро уничтожил заграждения на границе Люксембурга.

Быстрый марш по территории Великого герцогства имел весьма важное значение для верховного командования немецких вооруженных сил: немецким танкам требовалось как можно скорее прорваться через Арденны, и выйти к Маасу между Намюром и Седаном. В связи с этим через границу Люксембурга было переброшено некоторое количество агентов разведки, переодетых в штатское, а также мотоциклы.

В задачу агентов входило прерывать телефонную связь, а также предотвращать разрушение некоторых объектов, чтобы люксембуржцы не могли помешать быстрому продвижению немецких войск Агенты должны были следить за тем, чтобы люксембуржцы не взорвали свою главную электрическую станцию.

Задачи по нарушению телефонной связи пограничных постов, нападению на указанные посты и возведению баррикад на проезжих улицах выполнялись не одними только агентами немецкой разведки.

Еще в 1936 году в Люксембурге возникла национал-социалистская группа молодежи, так называемые Luxemburger Volkjugend. В январе 1940 года руководители группы получили из Германии распоряжение прекратить пропагандистскую деятельность, поскольку «другие задачи, пока не уточняемые, явятся более важными».

Часть пронемецки настроенных люксембуржцев играла активную роль в действиях, способствующих вторжению войск вермахта в Люксембург. Некоторые из них утром 10 мая были арестованы и вывезены во Францию.

Борьба в Люксембурге длилась очень короткое время: 75 человек из состава вооруженных сил Люксембурга сдались в плен, 6 жандармов и 1 солдат получили ранения. Убитых не было.

Ударные механизированные соединения групп армий Рундштедта продвигались через Люксембург и по бельгийской территории к Франций. Пройдя через Арденны, они, почти не встретив сопротивления, пересекли французскую границу и на четвертый день операции достигли рубежа реки Маас.

(Л. де Ионг. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. — М., 1958.)

ГЕНЕРАЛ ВЛАСОВ И БОЙЦЫ РОА (РУССКОЙ ОСВОБОДИТЕЛЬНОЙ АРМИИ)

«Отъявленный негодяй и предатель, прожженный изменник, немецкий шпион — вот кто такой Власов. Смерть презренному предателю Власову — подлому шпиону и агенту людоеда Гитлера!» — говорилось в одной из листовок, распространяемых Главупром в 1942–1945 годах.

В этой же листовке — всевозможные обвинения: «участвовал в троцкистском заговоре» в 1937-1938-м, вел «тайные переговоры с немцами и японцами о продаже им советских земель», летом 1941 года «сдался под Киевом в плен к немцам, пошел в услужение к немецким фашистам как шпион и провокатор… Его раскаяние оказалось фальшивым… Попав позже на Волховский фронт, гитлеровский шпион Власов завел по заданию немцев части нашей 2-й ударной армии в немецкое окружение, погубил много советских людей, сам перебежал к своим хозяевам — к немцам».

В листовках концы не сходились с концами, но еще важнее то, о чем умалчивали их сочинители: безупречный послужной список «немецкого шпиона»: в 19 лет (1920 год) сын крестьянина и недавний выпускник духовной семинарии — доброволец Красной Армии, в 40 — генерал-лейтенант, два ордена и «предан делу партии Ленина — Сталина» — в характеристиках. А в 1937–1938 годах — военный советник в Китае. С началом войны — на самых трудных участках: летом 41-го командовал 37-й армией и выводил ее из окружения, в декабре возглавил 20-ю армию, которая вела успешные бои под Москвой на Солнечногорском направлении (газета «Известия» за 13 Декабря 1941 года поместила фотографии отличившихся генералов — Жукова, Рокоссовского, Говорова и Власова).

Сталин верил Власову и не случайно, когда возникла критическая ситуация на Волховском фронте, поручил ему командование 2-й ударной армией.

Как знать, не прими тогда это решение Верховный, и судьба Андрея Андреевича Власова, может, сложилась бы совсем по-другому. Но так получилось, что 2-я ударная попала в окружение и ее командующий 11 июля 1942 года сдался в плен.

Почему? Скорее всего Власов испугался за свою жизнь: кто-кто, а он хорошо помнил, как год назад были расстреляны оказавшиеся в такой же ситуации генералы Павлов, Коробков, Климовских и другие. Или пусти себе пулю в лоб, или пробивайся к своим, чтобы получить пулю от них (незадолго до сдачи в плен Власов получил письмо от жены из Москвы и по одной с виду невинной строчке — «гости были» — догадался о грозящей беде).

Ни то ни другое не устраивало молодого генерала, он хотел жить. Но не за колючей проволокой немецкого лагеря. Если ему дадут возможность создать армию из русских военнопленных, перебежчиков, перемещенных и признают русское правительство в изгнании, во главе с ним, конечно, — он готов сотрудничать с вермахтом.

Об этом и сообщил Власов командующему 18-й немецкой армией генерал-полковнику Линдеманну, к которому был доставлен после сдачи в плен. Линдеманн отправил Власова по назначению: в особый лагерь «Проминент» под Винницей, где к тому времени уже находились генералы П. Г. Понеделин, М. И. Потапов, М. Ф. Лукин, Д. М. Карбышев, Н. К. Кириллов и другие, а также Яков Джугашвили. Все те, кто решил вступить в РОА, узнавали о Власове прежде всего из листовок. Их в огромных количествах распространяли на оккупированных территориях СССР, сбрасывали с самолетов в тылу Красной Армии. Листовки постоянно могли читать пленные и жители СССР.

Текст был достаточно примитивен и рассчитан, видимо, на полуграмотных мужиков. Вот одна из таких листовок-пропусков на двух страницах: на, титуле изображен Власов со знаменем РОА, справа на мешке, возле которого суетятся крысы, сидит Сталин — с трубкой во рту и с гармошкой в руках.

«Власов: Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек. Поднимайся на борьбу с жидами, Наш свободный русский человек!

Сталин: Последний нонешний денечек Иду в кремлевский я дворец, А завтра рано, чуть Светочек, Придет жидам и мне конец!»

Далее следует обращение: «Друзья командиры, красноармейцы и все, кто будет читать листовку! Я в этой листовке расскажу вам правду о нашем движении против иудо-большевистской власти, т. е. что такое РОА. Русская освободительная армия — это передовые русские люди, организовавшиеся естественным путем, вначале маленькими отрядами, из бывших красноармейцев и командиров. Потом нашелся человек — генерал-лейтенант Власов, который объединил эти отряды в одно целое — РОА, и сейчас в ней насчитывается более миллиона человек (явная ложь: до декабря 1944 года у Власова не то что миллиона, роты в подчинении не было. — Н. К.).

Бойцы РОА проходят военную подготовку в ротах, а командиры — сокращенный курс военных школ. Уже сейчас на отдельных участках фронта части РОА борются за освобождение России, и недалек тотчас, когда русский народ в лице освободительной армии в союзе с германскими и другими народами Европы разобьет чудовищную машину иудейского большевизма. Вам, наверное, не говорят о нашей РОА, а если и говорят, то как о сброде всяких «врагов народа».

Дорогие друзья! Разве вам неизвестно, что в первые дни войны попали в плен лучшие кадровые части Красной Армии, ее лучшие командиры И бойцы? Так эти вот командиры и бойцы и есть основное ядро РОА, ее организаторы.

Перед РОА стоят задачи:

1. Свержение Сталина и его кагала (жидов).

2. Создание в содружестве с германским и другими народами Европы новой, действительно свободной России, без колхозов и принудительного труда в лагерях НКВД.

3. Восстановление торговли, ремесла, кустарного промысла и предоставление возможности частной инициативы в хозяйственной жизни страны.

4. Гарантия национальной свободы.

5. Обеспечение прожиточного минимума инвалидам войны и их семьям.

Что вам принес советский рай? Сталин говорил: самое ценное — человек, а что же на практике? За дни красного террора, с 1917 по 1923 г., было расстреляно 1 860 000 человек, а за годы голода 1921, 1922, 1932, 1933 и за годы ежовского террора погибло 1 400 000 человек. Отсюда видно, что русский крестьянин и рабочий борются за своих врагов, за своих тюремщиков, за тех, кто отнял у них завоевания славных лет революции.

…Друзья! Переходите на нашу сторону! Этим самым вы поможете всему честному народу, населяющему просторы нашей России, поможете скорейшему окончанию всем ненавистной мясорубки. Меньше останется вдов, сирот и калек, уже сейчас умирающих от голода. Это мы спасем свою страну от дальнейшего разрушения.

С приветом к вам от Русского комитета и с надеждой, что в скором будущем будем строить новую Россию, без колхозов и жидов. — РОА».

2 августа 1946 года военная коллегия Верховного суда приговорила к смертной казни через повешение 12 человек: А, А. Власова, В. Ф. Малышкина, Г. Н. Жиленкова, Ф. И. Трухина, Д. Е. Закутного, И. А. Благовещенского, М. А. Меандрова, В. И. Мальцева, С. Буняченко, Г. А. Зверева, В. Д. Корбукова, Н. С. Шатова.

В тот же день в Москве на Лубянке приговор был приведен в исполнение.

Некоторая часть власовцев спаслась, укрывшись в США, Англии и других странах Европы; «холодная война», начавшаяся почти одновременно с казнью  второго августа, уберегла их от выдачи советским властям.

В Нью-Йорке они создали «Союз борьбы за освобождение народов России», получивший свое издательство и начавший выпускать брошюры, воспоминания, документы, оригиналы которых находятся в книгохранилищах Колумбийского университета.

Правда, основная масса документов пропала. Во время эвакуации КОНР из Берлина член секретариата Власова Лев Рар в течение двух дней сжигал списки членов КОНР, протоколы заседаний. Начальник канцелярии Власова полковник Кромиади, перевозивший еще одну большую часть документации из Карлсбада в Фюссен, попал 9 апреля под бомбежку, сам был ранен, а багаж с бумагами был значительно поврежден. Чемодан с бумагами пытался прихватить и секретарь в Дабендорфе Н. Л. Норейкис, но так и не смог его по каким-то причинам увезти. Где он находится, неизвестно.

Многое во всей этой истории остается тайной, которую нам вряд ли удастся понять до конца. Почему Власов отказался улететь в Испанию в апреле 1945 года? Была ли устойчивая связь между власовцами и участниками заговора против Гитлеpa 20 июля 1944 года? Кто же все-таки пошел на службу в РОА и как сложилась судьба тех, кому удалось выжить?

Вопросов очень много. Мы не знаем, а возможно, и никогда не узнаем, как в действительности обстояли дела с признаниями Власова и его одиннадцати сподвижников во время допросов на Лубянке и судебного процесса.

(Д. Гришин. Удар в спину //Огонек. — 1990. — № 5.)

БАТАЛЬОН ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

«Мы, — говорил Гитлер, — варвары, и мы хотим быть варварами. Это почетное звание».

1 мая 1941 года Герман Геринг подписал директиву о создании на всех оккупированных территориях особых штабов по выявлению, сбору и вывозу в Германию культурных ценностей. Как водится в таких случаях, партийным, государственным и военным организациям было дано указание оказать всяческую поддержку и помощь начальнику штаба оперативных штабов рейхслейтеру Розенбергу, начальнику главного имперского бюро, члену НСДАП Утикало и его заместителю, начальнику полевого отдела германского Красного Креста фон Берву в выполнении этих задач.

Однако министр иностранных дел Риббентроп не захотел выполнять директиву Геринга. Причина была проста: он сам собирался заняться грабежом на оккупированной территории.

В октябре 1942 года красноармейцы взяли в плен оберштурмбанфюрера Нормана Ферстера. Сын фабриканта, он получал юридическое образование в Берлине, продолжал учебу в Женеве, Лондоне, Париже и Риме. С 1939 года участвовал в боевых действиях, а затем получил предложение перейти на службу в… МИД, в зондеркоманду «СС», которую возглавлял барон фон Кюнсберг. Созданная по личному указанию Риббентропа, она должна была следовать за передовыми частями на оккупированных территориях, с тем чтобы охранять музеи, библиотеки, картинные галереи, архивы от разграбления разгоряченными в сражениях немецкими солдатами. А затем все, что представляло культурную или историческую ценность, вывозить в Германию.

Команда взялась за дело. Уже поздней осенью ротой гауптштурмфюрера Гаубольда из Царского Села под Ленинградом со знанием дела и подчистую было вывезено содержимое всемирно известного дворца-музея Екатерины II. Списки произведений искусства из пригородных дворцов Северной Пальмиры были составлены заранее, и работа спорилась. Во дворце императора Александра I риббентроповских «ценителей прекрасного» привлекли старинная мебель и уникальная библиотека в 7 тысяч томов, среди которых было немало сочинений греческих и римских классиков. Отсюда вывезли также около 5 тысяч старинных рукописей.

Зондеркоманда успела «поработать» в Варшаве, Киеве, Харькове, Кременчуге, Смоленске, Пскове, Днепропетровске, Запорожье, Мелитополе, Ростове, Краснодаре, Бобруйске, Ярославле. Особенно «плодотворна» была деятельность «зондеров» на Украине. Из библиотеки АН УССР в первую очередь изъяли редчайшие персидские, абиссинские и китайские рукописи, русские и украинские летописи, экземпляры первых книг, отпечатанные Иваном Федоровым. Около 200 тысяч бесценных книг потеряла Украина. Эту операцию провел доктор Паульзен.

Из Киево-Печерской Лавры вместе с редчайшими оригиналами древнерусской церковной литературы в Германию были отправлены картины Рубенса, из харьковской библиотеки им. Короленко — около 500 тысяч томов роскошных изданий, в том числе 59 томов сочинений Вольтера.

Наиболее раритетные книги и полотна направлялись прямиком главарям рейха. Так два альбома гравюр, в том числе с автографом Рубенса, — Герингу, 59 томов редкостного издания Вольтера — Розенбергу, два громадных альбома акварелей Роз — Риббентропу. Не были забыты Гитлер и Геббельс. Первому преподнесли из царского дворца под Питером около 80 томов на французском языке о походе Наполеона в Египет, а вот Геббельсу, в связи с его пристрастием к пропагандистской работе, — комплект газет «Ностройтер» за 1759 год.

Поразительное лицемерие проявила зондеркоманда при ограблении Псковско-Печерского монастыря. Протоиерею Н. Македонскому вручили даже письмо на русском языке: «Ризница остается собственностью монастыря. При благоприятных условиях будет возвращена». В 1944 году через Ригу в Германию ушли оттуда три ящика с редкой золотой и серебряной утварью — всего 500 предметов.

ИЗ УКАЗА ГИТЛЕРА ОТ 1 МАРТА 1942 г. О СОЗДАНИИ ЭЙНЗАТЦШТАБА РОЗЕНБЕРГА

Его эйзентцштаб по оккупированным областям имеет право проверять библиотеки и иные культурные организации всех видов и конфисковать их для выполнения заданий национал-социалистской партии…

Положение о проведении совместной работы с вооруженными силами издает начальник Верховного командования вооруженными силами по договоренности с рейхлейтером Розенбергом. Необходимые меры в пределах восточных областей, управляемых Германией, принимает рейхлейтер Розенберг в качестве рейхминистра по оккупированным восточным областям.

ИЗ ПИСЬМА РОЗЕНБЕРГА НА ИМЯ РЕЙХСЛЕЙТЕРА БОРМАНА ОТ 23 АПРЕЛЯ 1941 Г. ЗА № 4609/Р/ма

Я передал вам фотокопию моего соглашения с СД, которое было заключено с согласия группенфюрера Гейдриха…

Речь шла о произведениях искусства во вторую очередь. В первую же очередь речь шла о распоряжении командования вооруженных сил для оккупированных областей запада, чтобы все научное и архивное имущество идеологических противников предоставлялось в мое распоряжение. Это также проводилось в широком объеме и в тесной сов. — местной работе с СД и военными начальниками.

ИЗ ПИСЬМЕННОГО ЗАЯВЛЕНИЯ ОТ 10 НОЯБРЯ 1942 г. ОБЕРШТУРМФЮРЕРА ДОКТОРА ФЕРСТЕРА, ВЗЯТОГО В ПЛЕН ЧАСТЯМИ СОВЕТСКОЙ АРМИИ В РАЙОНЕ ГОРОДА МОЗДОКА

В августе 1941 года, будучи в Берлине, я с помощью моего старого знакомого по Берлинскому университету доктора Фокке, работавшего в отделе печати министерства иностранных дел, был откомандирован из 87 противотанкового дивизиона в батальон особого назначения при министерстве иностранных дел. Этот батальон был создан по инициативе министра иностранных дел Риббентропа и действовал под его руководством.

Командиром батальона является майор эсэсовских войск фон Кюнсберг. Задача батальона особого назначения состоит в том, чтобы немедленно после падения крупных городов захватывать культурные и исторические ценности, библиотеки научных учреждений, отбирать ценные издания книг, фильмы, а затем отправлять все это в Германию.

Батальон особого назначения состоит из четырех рот. 1-я рота придана германскому экспедиционному корпусу в Африке, 2-я — северной армейской группе, 3-я — центральной армейской группе и 4-я — южной армейской группе. Первая рота находится в настоящее время в Италии, в Неаполе, где она ожидает возможности переброски в Африку.

Штаб батальона находится в Берлине, улица Германа Геринга, дом № 6. Конфискованный материал помещается в залах магазина фирмы Адлер на Гарденбергштрассе.

Перед отъездом в Россию майор фон Кюнсберг передал нам приказ Риббентропа — основательно «прочесывать» все научные учреждения, институты, библиотеки, дворцы, перетрясти архивы и накладывать свою руку на все, что имеет определенную ценность.

Из рассказов моих товарищей мне известно, что 2-я рота нашего батальона изъяла ценности из дворцов в пригородах Ленинграда. Я лично не присутствовал при этом. В Царском Селе рота захватила и вывезла имущество большого дворца-музея императрицы Екатерины. Со стен были снят ты китайские шелковые обои и золоченые резные украшения. Наборный пол сложного рисунка увезли в разобранном виде. Из дворца императора Александра вывезена старинная мебель и богатая библиотека в б—7 тысяч книг на французском языке и свыше 5 тысяч книг и рукописей на русском языке.

4-я рота, в которой я находился, захватила в Киеве лабораторию медицинского научно-исследовательского института. Все оборудование, а также научные материалы, документация и книги вывезены в Германию.

Богатые трофеи достались нам в библиотеке Украинской Академии наук, где хранились редчайшие рукописи персидской, абиссинской, китайской письменности, русские и украинские летописи, первые экземпляры книг, напечатанных русским первопечатником Иваном Федоровым, и редкие издания произведений Шевченко, Мицкевича, Ивана Франко.

Из киевских музеев: украинского искусства, русского искусства, западного и восточного искусства, центрального музея имени Шевченко — отправлены в Берлин многие оставшиеся там экспонаты. Среди них были картины, этюды и портреты, написанные Репиным, полотна Верещагина, Федотова, Ге, скульптуры Антокольского и другие произведения русских и украинских художников и скульпторов.

Из Харькова, из библиотеки имени Короленко, отправлены в Берлин несколько тысяч ценных книг в роскошных изданиях. Остальные книги были уничтожены. Из Харьковской картинной галереи вывезено несколько сот картин, в том числе 14 картин Айвазовского, произведения Репина, многие работы Поленова, Шишкина и других. Также вывезены все скульптуры и весь научный архив музея. Вышивками, коврами, гобеленами и другими экспонатами воспользовались немецкие солдаты.

Мне также известно, что при штабе Альфреда Розенберга существуют специальные команды по изъятию музейных и антикварных ценностей в оккупированных странах Европы и восточных областях. Во главе этих команд стоят штатские компетентные лица.

Как только войска занимают какой-нибудь крупный город, немедленно туда приезжают начальники этих команд со специалистами разного рода. Они осматривают музеи, картинные галереи, выставки, культурные и художественные учреждения, устанавливают, в каком они находятся состоянии, и конфискуют все, что представляет ценность.

ДОКТОР ФЕРСТЕР.

10 ноября 1942 г. СС-обрештурмфюрер, 4-я рота батальона особого назначения войск СС.

ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛЬНОГО КОМИССАРА БЕЛОРУССИИ КУБЕ НА ИМЯ РОЗЕНБЕРГА

…В Минске находилась большая, частично очень ценная, коллекция художественных изданий и полотен, которая сейчас почти без остатка вывезена из города: по приказу имперского руководителя СС рейхсминистра Генриха Гиммлера большинство картин частично еще в то время, когда я возглавлял ведомство, было упаковано людьми СС и отослано в Германию. Речь идет о миллионных ценностях, изъятых из генерального округа Белоруссии. Картины должны быть посланы в Линц и Кенигсберг в Восточной Пруссии. Я прошу эти ценные коллекции, — поскольку в них не окажется нужды в Германии, — снова предоставить в распоряжение генерального округа Белоруссии или во всяком случае оставить материальную стоимость этих коллекций за министерством по оккупированным восточным областям…

(Кубе, как и подсудимый Розенберг, тоже считал за собой монопольное право на награбленные ценности и сетовал на то, что…)

…Генерал Штубенраух захватил с собой из Минска ценную часть этих коллекций и повез их в область военных действий. Зондерфюреры, фамилии которых мне еще не были сообщены, увезли три грузовика с мебелью, картинами и предметами искусства…

Естественно, современных искателей пропавших ценностей из бывшего СССР да и других стран всегда интересовал вопрос: куда именно свозились награбленные сокровища и какова их дальнейшая судьба? Пока высшие чины зондеркоманды были хозяевами положения, они располагали достоверной информацией на сей счет по роду службы, но когда попали в плен, ничего путного уже сообщить не могли (или не хотели?). Известно только, что в 1941 году и 1942 году часть ценностей из СССР доставили в Берлин и там, в помещении фирмы «Адлер», была устроена закрытая выставка для высоких гостей.

Среди посетивших ее — начальник личной канцелярии Гитлера Вальтер Булер, брат Гиммлера Гельмут, госсекретарь Кернер, посол Шулленбург, советник министерства пропаганды Ганс Фриче, госсекретарь МИД Лютер, обергруппенфюрер Ютнер.

Выставка прошла, как сказали бы сейчас, кайфово: звучала музыка, гости пили коньяк, смотрели трофейные фильмы, потом приятная церемония вручения подарков высшим чиновникам — за безупречную службу. В числе награжденных сам Гиммлер, Вальтер Булер, Дюренберг.

В июле 42-го подарки (из украинских шедевров) вручали Гитлеру, Гиммлеру, Риббентропу, Геббельсу, генералу Дитриху.

Как свидетельствуют следственные документы, на первом месте у Розенберга было массовое уничтожение и интернирование людей. Грабежи — своеобразное отдохновение от кровавых дел. Подвижные группы (штабы) из 4–5 «специалистов», облаченных в отличную коричневую форму, через несколько дней после захвата того или иного города прибывали для отбора произведений культуры. Как правило, они запаздывали, и люди СС — зондеркоманды МИД Риббентропа оставляли им уже рожки да ножки. Розенбергу пришлось подсуетиться — удача улыбалась наиболее расторопным.

В соответствии с официальной биографией, Розенберг приехал в Германию в 1918 году, чтобы рассказать немцам о русской революции и коммунизме; но сначала он должен был сам разобраться в этом. Он знал, что случившееся в России ему не нравится, но объяснить почему, было для него сложно. О политическом образовании Альфреда Розенберга можно узнать из его дневников, часть которых издавалась в последние годы третьего рейха.

Во время революции 1917 года он был поглощен Шопенгауэром и Вагнером, искусством Возрождения и индийской философией. Он подробно описывал свои впечатления от «Нирваны и личности», написал план книги о «Философии немецкого искусства» (который затем превратился в «Миф XX столетия»). Вокруг него умирал старый мир и рождался новый, но молодой архитектор из Ревеля, похоже, не обращал на это внимания. Правда, имелись некоторые неприязненные замечания о евреях: «Этот народ ненавидит все, что не похоже на него самого, поэтому к нему не должно быть терпимости»; о русских Розенберг писал: «Мне интересно сравнивать русских и немцев» и находил у русских моральную слабость и недостаток характера. Но это были обычные предрассудки прибалтийцев, задолго до этого нашедшие классическое выражение в книге одного из соотечественников Розенберга, Виктора Хена, «De Morib.us Ruthenorum»: русские у него лживы, ленивы, не способны на продолжительное усилие; они одарены художественно, но неустойчивы морально.

Интересны показания подчиненного Розенберга — обергруппенфюрера СС и полиции в «Остланде» Фридриха Еккельна, тоже сына фабриканта, 1895 года рождения, уроженца г. Хорнберга. В апреле 1942 года он орудовал в предместьях Ленинграда, главным образом в знаменитом Царском Селе.

Как видно из протоколов допросов Еккельна, Гитлер намеревался задушить жителей Ленинграда голодом, после чего взять город штурмом, чтобы смести с лица земли. Вождь «тысячелетнего рейха» мечтал распахать Ленинград крестьянским плугом. И потому немцы не церемонились с дворцами Петергофа, Пушкина, Павловска, Гатчины. Вопреки утверждениям некоторых нынешних историков, они были разрушены не случайными снарядами. Их методично обстреливали, захватив, ограбили, а удирая, подожгли.

Еккельну довелось наблюдать, как сотрудники штаба Розенберга, выполняя директиву Геринга, грабили Пушкин и Гатчину. Офицеры, и солдаты сдирали со стей дворцов гобелены, драгоценную обивку, отрывали бронзовые позолоченные ручки, шпингалеты, украшения-накладки. Под охраной полувзвода автоматчиков из комнаты Екатерины Второй была увезена колоссальная коллекция драгоценных камней. Будто бы для музея Кенигсберга. Но повезли-то ее сначала в имение Коха. Вероятно, для предварительного изучения…

Как следует из документов бывшего особого архива, прибалтийский немец Розенберг укомплектовал свой штаб прибалтийскими же баронами, ненавидевшими латышей, литовцев и эстонцев, причислявшими их, как и славян, к «недочеловекам». Сомневающихся в этом или желающих освежить память отсылаю к следственным делам Главной военной прокуратуры Красной Армии о злодеяниях немцев в Прибалтике.

Гитлеровцы приступили к планомерному грабежу прибалтийских республик через несколько недель после их оккупации.

Уже в августе 1941 года по приказу Розенберга начался вывоз в Германию материалов таллинского. архива, книг Дерптской библиотеки, предметов искусства из музеев.

В Риге немцы стерли с лица земли целые кварталы, построенные в XV–XVII веке, сожгли городскую русскую библиотеку, существовавшую с 1524 года. Они устроили костер из 800 тысяч книг, а 100 тысяч наиболее ценных, на их взгляд, увезли в Германию.

Ленинград, Рига, Киев — им готовили одинаковую судьбу. Еккельн был причастен к уничтожению Киево-Печерской Лавры. На этом настаивал Гитлер.

Но оказалось, что даже эсэсовцы без внешнего повода не решались на такое. И тогда…

В Киев прибыл президент Словакии Тиссо. Его пригласили полюбоваться красотами Лавры. Через тридцать минут после того, как Тиссо Лавру покинул, взлетел на воздух Успенский собор, памятник XI века. Немцы тут же объявили, что это дело рук советских диверсантов, покушавшихся на жизнь президента Тиссо. Версия была рассчитана на дураков. Чтобы превратить в щебень та кой собор, требовались сотни килограммов взрыв чатки. Если русские диверсанты могли ее доставить, заложить, то чем в это время занимались немецкая и словацкая службы безопасности? По свидетельству Николая, митрополита Киевского и Галицкого, «от взрыва образовалось несколько огромных провалов в. земле на окружающей собор территории. Точно страшный ураган пронесся по Лавре, все опрокинул вверх дном…» По мнению специалистов, одной-двумя толовыми шашками здесь не обошлось.

Шпонгольц, единственный  из команды Розенберга, признался, что участвовал в вывозе из Пушкина картин XIX века, фонтана «Нептун» из Петергофского парка, икон из Екатерининского дворца. Но он сразу начинал юлить и путаться, как только речь заходила о Янтарной комнате.

О том, как была погружена и куда отправлена Янтарная комната, знал и генерал Лебер. А лучше всех о ее судьбе был осведомлен начальник штаба 50-го армейского, корпуса генерал-лейтенант Шперль. Однако он не пожелал давать никаких показаний, а наши славные чекисты, которые обычно не церемонились с соотечественниками, не посмели настаивать.

В наших руках находились по меньшей мере два человека, располагавшие серьезной информацией о Янтарной комнате, но это обстоятельство советских «искусствоведов» из контрразведки нисколько не заинтересовало.

Любопытно, что, беспощадно грабя славянские страны, немцы пытались вести себя как бы по-джентельменски в странах европейских. Здесь они скупали произведения искусства для музеев в

Линце и Кенигсберге, но за внешне пристойной процедурой приобретения тех или иных произведений искусства угадывалась возможность применения силы… если бы продавцы и покупатели не сошлись в цене или продавцы не пожелали бы раст статься со своим товаром.

В Венгрии для Дрезденской галереи были куплены картины древнегерманских художников. В Нидерландах из королевского собрания были приобретены рисунки французских, голландских, немецких художников, а по личному желанию фюрера — работы из золота, эмали, фарфора и стекла.

Согласно сохранившимся в Центральном фондовом каталоге Росархива сведениям о составе рабочих групп «по конфискации архивов, музеев, библиотек» в годы второй мировой войны было уничтожено на месте 37,5 тысячи архивных фондов, составляющих Миллионы листов текста, примерно столько же было вывезено за пределы страны. Позже многое — но едва ли половина — было возвращено на родину. Потери советской культуры отчасти, компенсировались трофейными произведениями искусства, библиотеками и архивами.

Донесения поисков шли с разных сторон. К примеру, вот такая телеграмма инструктора ЦК КЩб) Украины подполковника И. Д. Шевченко в ЦК КПУ т. Литвину: «Для украинских ученых и исследователей везем перехваченные в свое время агентами немецкой тайной полиции переписку руководителей II Интернационала Ф. Адлера, Вандервельде, документы социалистического рабочего Интернационала. Случайно в груде макулатуры нашли два тщательно упакованных чемодана с богатейшей перепиской бывших королевских династий — принца Шарля, принца и принцессы Рене де Бурбон, де Парме, Генри де Грамон, барона Рейниншгауза, принца, принцессы Эд. Йозефа де Лобковец».

Далеко не все из трофейных архивов попало в специальный Особый архив в Москве. Многие уникальные трофейные документы, в том числе и французские, осели в спецхранах Украины. Трофейные документы и книги и сейчас еще хранят, кроме Особого архива, и другие бывшие советские организации, принимавшие в 1945 году участие в конфискации государственного и частного имущества поверженной Германии.

Рано или поздно то, что находится в архивах и запасниках музеев, выплывает на белый свет. Но есть немало хранилищ, способных поглотить содержимое навсегда, как океанская пучина. Скажем, в Калининградской области недалеко от Балтийска (в прошлом — Пилау) высится загадочное сооружение, нечто среднее между рукотворной горой и гробницей египетских фараонов. Никто сегодня не может ответить, когда эта гора была сооружена, с какой целью и что в ее чреве. По мнению военных инженеров, сооружение наверняка заминировано. В лучшем случае, конструкция его такова, что нарушение каких-либо пропорций способно вызвать обвал.

(А. Прокопенко А. Искусствоведы от СС //Совершенно секретно. — 1991. — № 11.)

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ОХРАННЫЙ КОРПУС СС «АЛЬПЕНЛАНД»

10 августа 1944 года в Страсбурге, в отеле «Ротен хауз», ночью состоялось тайное совещание нацистской верхушки. В нем участвовали, с одной стороны — имперский фюрер СС, главнокомандующий группой армий «Верхний Рэйн» на западном фронте — Генрих Гиммлер; его ближайший сообщник, шеф главного имперского управления безопасности обергруппенфюрер. СС Эрнст Кальтенбрунер; высшие чины фашистской партии, СС, секретных служб и вермахта. С другой стороны — промышленные и финансовые магнаты Германии во главе с министром вооружения и боеприпасов Альбертом Шпеером, «хозяйственные фюреры», представители Рейхсбанка, банковские эксперты,

Протокол совещания не вели. Всем участникам было вежливо, но в категорической форме заявлено, что они не должны делать никаких записей. Были приняты усиленные меры безопасности. Весь район, прилегающий к дому, был оцеплен и контролировался войсками СС.

Собравшиеся в «Красном доме» обсуждали тщательно разработанный засекреченный план сохранения огромных ценностей, награбленных фашистами в оккупированных странах Европы, для финансирования налаживаемого на случай поражения Германии подполья и возрождения «четвертого рейха»…

На первом этапе было решено построить в Ионастале, близ Ордруфа, систему убежищ, где укрыть Гитлера и его приближенных. Затем вермахту следует предложить англичанам и американцам сепаратный мир — на выгодных условиях для них — и тем самым вбить клин в антигитлеровскую коалицию. Были оговорены меры сохранения и наследования нацистских тайных сокровищ — золота, валюты, чертежей и планов производства новых видов оружия, а также документов, которые Ни в коем случае не должны попасть в руки союзников.

Были намечены надежные места для тайников с награбленными сокровищами.

Основным плацдармом для возрождения «четвертого рейха» должна была стать Южная Америка, куда еще в 1936 году по заданию Гитлера отправились пять особенно доверенных агентов, каждому из которых вручался капитал в 20 миллионов долларов. Им предписывалось: ассимилироваться, установить связи с местными фашистскими организациями и приступить к созданию национал-социалистских групп, которые в «день икс» должны оказать любую необходимую помощь рейху в Южной Америке…

Главным штабом, руководящим всеми мероприятиями по укрытию награбленного, стала резиденция Шелленберга, находившаяся в особняке на Беркерштрассе в Берлине. Отсюда за границу отправлялись центнеры золота, миллионные суммы в фальшивой валюте, мешочки с драгоценными камнями; сюда поступали шифрованные донесения об удачных финансовых операциях.

По далеко не полным данным, опубликованным американскими властями вскоре после войны, в период с 1944 по 1947 год за счет вывезенного нацистами за границу капитала были куплены подставными лицами 750 фирм, из них 214 — в Швейцарии, 112 — в Испании, 58 — в Португалии, 331 — в Центральной и Южной Америке и 35 фирм — в Азии.

Здесь, имея за спиной нейтральную Швейцарию, фанатики из гитлеровской элиты намеревались создать круговую оборону, блокировать немногие проходимые альпийские перевалы и отсиживаться до тех пор, пока, как они рассчитывали, советские войска и войска союзников, встретившись, не начнут военных действий друг против друга.

Само собой разумеется, что в случае возможных сепаратных переговоров гитлеровцы большую надежду возлагали на награбленное золото. Еще на совещании в Страсбурге было решено, что тайники с сокровищами должны находиться недалеко от убежища Гитлера…

Значение, которое придавалось «Альпийской; крепости», подчеркивалось и тем, что командование ею взял на себя сам начальник главного имперского управления безопасности обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбрунер.

Уже в первые месяцы 1945 года он эвакуировал сюда большую часть своего управления и приказал переселиться на юг руководящим чинам полиции безопасности и СД. Любимцу Гитлера, оберштурмбанфюреру СС Отто Скорцени, было поручено сформировать специальный охранный корпус СС «Альпенланд». Для банд СС, СД, «Вервольд» («Оборотня» — организация террористов и диверсантов), готовившихся продолжать борьбу в подполье, Скорцени создал секретные склады оружия и боеприпасов. Местоположение их тщательно маскировалось.

Вместе с коричневой и черной знатью в «Альпийскую крепость» стекались похищенные гитлеровцами сокровища. Как сейчас установлено, еще с осени 1944 года сюда свозились награбленные нацистской верхушкой ценности, которые она не успела перевезти за границу, и самые секретные архивы.

Одним из первых начал укрывать свои богатства Герман Геринг. Еще 30 января 1945 года он отправил жену, дочь и секретаршу в свое имение в Оберзальцберге. Сам же рассчитывал как можно скорее присоединиться к ним. Рейхсмаршал считал, что отступление в «Альпийскую крепость» позволит выиграть время и провести секретные переговоры с западными союзниками. Он не питал иллюзий насчет возможности коренного переворота в судьбе германской армии, которая уже почти полностью прекратила борьбу на западе и вскоре будет окончательно раздавлена на востоке гигант ским валом русского наступления.

Сразу же после отъезда семьи Геринг покинул берлинскую квартиру и поселился в своем имении Каринхалле, примерно в 80 Километрах к северо-западу столицы. Многочисленная охрана из солдат «люфтваффе» оберегала замок, где он накопил огромные сокровища — трофеи войны. Здесь содержались картины, скульптуры, гобелены, древнегреческие, египетские, восточные произведения искусства — значительная часть богатств, награбленных за пять лет по всей Европе нацистскими хищниками. В замке Каринхалле все стены были сплошь увешаны картинами — от потолка до пола. В подземельях сосредоточились невероятные ценности: уникальные полотна из музеев Неаполя, вывезенные оттуда войсками СС перед тем, как в город вошли американцы, редкостные коллекции бриллиантов, награбленные в оккупированных странах.

В течение нескольких дней, охваченный, бессильной яростью от мысли, что он может все это потерять, Геринг сортировал свои сокровища. Отобрав самые ценные, приказал тщательно запаковать их в ящики и погрузить на 30 грузовиков, которые под охраной сильного эскорта выехали в направлении Берхтесгадена. Скрепя сердце, он распорядился заминировать свой дворец, чтобы взорвать его, как только русские приблизятся к Каринхалле…

Геринг, как наследник Гитлера, задумывался над тем, как бы ему выйти сухим из воды, смыть кровь миллионов невинных жертв и спасти свою голову, за которую, как ему было известно, союзники уже назначили цену…

Для черной, тяжелой работы было отобрана «группа, подлежащая уничтожению», состоявшая из узников концлагерей, в большинстве своем поляков, венгров и французов. Эти заключенные были привезены из Бухенвальда и помещены в шахте «Шпринген».

…Худые до ужаса люди в деревянных башмаках переносили по штрекам сверкающие слитки золота, — рассказывал впоследствии бывший заключенный Жозеф Артуянц. — Каждый слиток весил около 18 килограммов, на каждом стояли штемпель государственного монетного двора и проба…

Весенними днями 1945 года, когда в лесах Тюрингии еще лежал глубокий снег, в деревушке Меркес, расположенной возле Бад-Зальцунгена, развернулись лихорадочные работы. Как-то ночью к станции Дорндорф подошел небольшой состав: два пассажирских и более двух десятков герметически закрытых и опломбированных вагонов.

На каждом тамбуре и тормозной площадке стояли охранники-эсэсовцы. Тот факт, что поезд прибыл ночью, объяснялся стремлением избежать, во-первых, налетов англо-американской авиации, а во-вторых, и это главное, — лишних глаз. На вагонах была выведена надпись: «Совершенно секретно, собственность рейха».

Все 24 вагона были до отказа заполнены драгоценностями, тысячами золотых слитков, платиновыми и золотыми изделиями, иностранной валютой, банкнотами, акциями фирм и предприятий, ценными картинами.

Еще до рассвета тяжелые ящики были перегружены из вагонов на автомашины и отправлены к деревушке Меркерс. Возле нее и находилась заброшенная шахта «Кайзерода». Это был конечный пункт, где должны были храниться сокровища.

В штольни, сгибаясь под непосильной ношей, несколько часов перетаскивали груз изможденные люди в полосатой одежде. Место для складирования золота и драгоценностей было согласовано с казначеем нацистов Вальтером Функом. За переносом драгоценного груза в шахту вместе с вооруженными до зубов эсэсовцами присматривали высшие чины имперского банка.

Узники, набившие штольни шахты сказочными сокровищами, были в апреле 1945 года маршем отправлены в Бухенвальд. Это был «марш смерти»: по дороге эсэсовцы расстреляли почти всех его участников…

Склады с награбленными сокровищами в Нойшванштайне, «запасник» в Хорренчимзее, по приказу Гитлера от 5 февраля 1944 года были перевезены в соляные копи Бад-Аусе — горный курорт в Австрии, недалеко от озера Топлиц.

Лихорадочная деятельность царила весной 1945 года у этого озера. Каждую ночь по ведущей к нему узкой, единственной дороге громыхали тяжело нагруженные армейские грузовики. На берегу заключенные из ближайшего концлагеря перегружали ящики с автомашин в лодки и вместе с эсэсовцами отвозили на середину озера. Когда лодки возвращались к берегу, в них были лишь одни эсэсовцы…

Имеются сведения о затоплении в Топлице двадцати двух ящиков с золотом, доставленных к озеру Скорцени. О происхождении этого золота существуют противоречивые мнения. Одни говорят, что его передал Скорцени имперский министр экономики Функ из запасов рейсхсбанка. Однако оказавшиеся в послевоенные годы в Перу непосредственные участники затопления ящиков в Топлиц утверждают, что Скорцени привез золото из Италии и что оно было частью так называемых «сокровищ армии Роммеля», т. е. ценностей, награбленных корпусом Роммеля в северной Африке.

Когда советские войска под командованием маршала Толбухина уже заняли Вену, несколько мощных немецких автомашин пересекли австрийскую границу и устремились в горные районы Центральной Австрии. Автоколонну сопровождали эсэсовские офицеры во главе с Отто Скорцени. Машины, надежно укрытые брезентом, были доверху нагружены тяжелыми металлическими ящиками. Что было в них, знали лишь высшие чины их гитлеровского окружения да их доверенное лицо — Скорцени.

Как после войны писали газеты, в колонне Скорцени было 22 ящика со слитками золота, а всего около тонны этого драгоценного металла.

То была не единственная колонна. Одновременно из горящего, но еще не окруженного советскими войсками Берлина по разным дорогам в направлении Центральной Австрии спешило несколько автоколонн, груз которых составляли таинственные металлические ящики.

Три грузовика, сопровождаемые генералом СС Шпатцелем, прибыли в район Бад-Аусзее. Ящики были сгружены с машин и тайно погреблены в одном из многочисленных озер этого района.

Лишь после войны стали известны детали тайных операций гитлеровцев в районах горных озер Центральной Австрии. В западную печать просочились сведения о том, что генерал Шпатцель вывез ящики, наполненные золотыми слитками, драгоценными камнями и ультрасекретными документами третьего рейха.

Удирая с Балкан, командующий 6-й армией генерал Фабиунк в этом же районе запрятал клад — двадцать ящиков с золотыми монетами, получивший название «Сокровище Кроат» и составлявший часть так называемых «хорватских сокровищ». В кладе Фабиунка кроме золота была иностранная валюта общей стоимостью 5 миллионов марок, а также 4,3 миллиона марок, находившихся в армейской кассе.

Тайна «хорватских сокровищ» до конца не раскрыта и сегодня. Еще в годы второй мировой войны дирекция Хорватского национального банка решила эвакуировать его ценности и укрыть их в надежном месте. К сожалению, никого из участвовавших в этой операции не осталось в живых, и место, где были спрятаны ценности, оказалось неизвестным.

Лет через двадцать после окончания войны при ремонте одного из старых домов в Белграде рабочих удивила большая куча угля в подвале дома. Ведь там имелась система центрального отопления. Удивление возросло, когда из-под груды угля показались два огромных сейфа.

Возникло предположение, что принадлежали они гитлеровскому военному командованию. К вскрытию приступали с большой осторожностью — не исключалась возможность минирования. Наконец дверцы сейфов открылись, и глазам присутствующих предстали сокровища, достойные Али-бабы: тысяча платиновых колец с бриллиантами, 402 массивных золотых кольца, 2378 серег с бриллиантовыми подвесками, множество золотых и серебряных монет, 233 старинные монеты из национальной югославской нумизматической коллекции…

Изучение документов, обнаруженных в выдвижном ящике одного из сейфов, объяснило происхождение сокровищ: это была часть ценностей Хорватского банка, затерявшихся во время войны…

В «Альпийскую крепость», под защиту вооруженной до зубов военщины, сбегалась нацистская знать с семьями, любовницами, домашним скарбом и, конечно, награбленными сокровищами. Сюда прибыл оберштурмбанфюрер СС Адольф Эйхман — начальник «еврейского отдела» тайной государственной полиции (гестапо) в главном управлении государственной безопасности рейха (РСХА). 29 апреля 1945 года Эйхман выехал из Праги во главе грузовых автомобилей, полных документов и золота. В Альтаусзее прибыл 2 мая. Остановился в лучшем отеле, где уже находились его жена с тремя сыновьями. Она помогала замести следы своего супруга: прописалась в отеле не как фрау Эйхман, а под своей девичьей фамилией Либль. Сам Эйхман в первые дни мая скрывался где-то севернее Аусзее, у горы Раухфайг.

Журналист Вальтер Тарра, сын руководителя группы движения Сопротивления в Альтаусзее Валентина Тарра, рассказывал: «У Эйхмана с собой находилось золото и драгоценности, упакованные в 22 ящика от боеприпасов. Предполагаемая их стоимость составляла 8 миллионов долларов. Погрузив ценности в автомобили Красного Креста, он из Альтаусзее двинулся на север, в горы, в направлении Блаа-Альм. Позднее под брезентом грузовика нашли пустые ящики и пистолет «вальтер» с глушителем. Но золото и Эйхман исчезли».

(М. Бакуменко. Сокровища в огне войны. — Мн., 1990.)

СОКРОВИЩА ПРЕИСПОДНЕЙ

В окрестных горах, в глухих ущельях, в заброшенных соляных копях сооружались тайники, куда эсэсовские команды привозили сокровища, награбленные в оккупированных странах Европы.

Два неизвестных эсэсовца — гаупштурмфюрер и унтерштурмфюрер — затопили майской ночью 1945 года в озере Альтаус б—7 ящиков чистого золота.

Отряд эсэсовцев в одной из заброшенных соляных шахт в районе Альтаусзее спрятали семь ящиков с похищенной в церквах и монастырях золотой и серебряной посудой: дароносицами, кубками, сосудами. Эти золотые вещи представляли собой огромную ценность.

Начальник канцелярии Мартина Бормана гауптштурмфюрер СС Хельмут фон Хуллиельт вывез в «Альпийскую крепость» два тяжелых ящика с коллекцией драгоценных монет, украденной им в австрийском монастыре Кремсмюнестер.

Главарь венгерских фашистов Ференц Салаши запрятал похищенный драгоценный ларец с реликвиями святого Стефана и часть королевских сокровищ, в том числе тысячелетнюю «корону святого Стефана». На протяжении столетий обладание этой короной отождествлялось с верховной государственной властью, восходящей к первому коронованному владыке Венгрии королю Иштвану (Стефацу) I, которого католическая церковь провозгласила святым. В действительности традиционное наименование «корона святого Стефана» столь же условно, что и «шапка Мономаха»

Эсэсовцы закопали где-то в не установленном до сих пор месте австрийской провинции Бергенланд остатки золотого запаса национального банка Венгрии.

Главарь хорватских фашистов Анте Павелич, также нашедший укрытие в Аусзее, имел при себе несколько канистр из-под бензина, наполненных золотыми монетами. Уполномоченный Гитлера по вопросам экономики в Венгрии штандартенфюрер СС Курт Бехер прибыл в район Аусзее с несколькими вагонами награбленного еврейского имущества Среди его «личной собственности» было несколько сундуков с золотом. Эти сокровища известны под названием «фонды Бехера».

Наконец, сам шеф главного имперского управления безопасности Кальтенбрунер доставил в «Альпийскую крепость» 5 ящиков бриллиантов и других драгоценных камней, 50 килограммов чистого золота в слитках из запасов германского Рейхсбанка, две тонны золота и золотых предметов в 509 ящиках, валюту на два миллиона швейцарских франков и коллекцию редчайших почтовых марок стоимостью около 5 миллионов золотых марок…

Разумеется, этот перечень далеко не полон. Несмотря на то что в нем идет речь только о наиболее крупных секретных партиях ценностей, это были все же остатки. Основную массу сокровищ службы СС вывезли за границу.

Как уже упоминалось выше, одним из тайников, куда фашисты прятали награбленные ценности, было озеро Топлиц (или Топлицзее). Именно оно указано гитлеровским руководителем Отто Скорцени в качестве тайника для укрытия сопровождаемого груза.

Скорцени все сделал согласно инструкции. К ящикам, которые опустили на глубину 25 метров, прикрепили плавающие чуть выше под водой легкие буи. Они должны были служить указателями тайника для тех, кто придет к нему позднее…

Но Скорцени не знал, что в это время другая секретная группа СС опускала на семидесятиметровую глубину Топлицзее еще один тайный «клад», значение которого несравнимо превосходило его тайник. Впоследствии выяснилось, что тайная эсэсовская команда погрузила на дно многочисленные ящики, содержимое которых можно разделить на три части:

24 ящика были забиты секретными сведениями СД о тайных связях гитлеровских промышленных магнатов со своими агентами и пособниками в разных странах, документами, подтверждающими сообщничество монополистских концернов, занимающихся темными махинациями за спиной войск союзников.

Вторую часть составляли ящики с золотом и бриллиантами, а также герметичные сейфы с самыми секретными документами третьего рейха — архивами гестапо, министерства иностранных дел, военной разведки и другие. В эти же сейфы-ящики были помещены полные списки всех тайных денежных вложений фашисткой Германии в нейтральных странах. Эти средства гитлеровские бонзы предусмотрительно предназначали «на потом», на свое обеспечение после разгрома фашизма.

И наконец, часть ящиков содержала остатки фальшивых английских фунтов стерлингов и американских долларов, которые в огромном количестве печатались в Германии, чтобы подорвать экономику союзников и вместе с тем иметь в достатке «иностранную валюту» для закупок стратегических материалов в нейтральных государствах.

Обергруппенфюрер СС Эйгрубер затопил в озере Топлиц металлический ящик размером 25x35 сантиметров, в котором среди прочих вещей находился резиновый мешочек с бриллиантами.

В гитлеровской армии грабеж населения на оккупированных территориях официально поощрялся. В одном из приказов командования говорилось: «Всякий солдат имеет право взять в городе в личную собственность все, что он может унести». В секретном предписании командирам частей указывалось, что «нужно воспитывать у каждого офицера и солдата германской армии чувство личной материальной заинтересованности в войне».

Осуществляя тотальный грабеж в Европе, фашисты еще в 1942 году оборудовали в австрийском монастыре Кремсмюнстер один из основных складов похищенных ценностей. А в 1943 году, когда участились бомбардировки союзной авиации, складом стали выработанные штольни соляных разработок в Альтнаусзее и Зальцберге (в переводе с немецкого — «Соляная гора»). В ноябре 1942 года инженер-химик Макс Эдер поступил на работу в Венский институт по охране памятников. Но в 1943 году ему поручили выяснить, насколько пригодны заброшенные соляные штольни Зальцберга для хранения картин и других произведений искусства.

Штольни оборудовали под хранилища. Огромные помещения были обшиты досками, вдоль сооружены стеллажи, и на полках, словно книги, рама к раме стояли картины, награбленные в Бельгии, Голландии, Польше, Франции, Советском Союзе, Чехословакии: подлинники Микеланджело, десятки гравюр Дюрера, венская коллекция Ротшильдов, превосходные картины из галерей и драгоценные вещи из монастыря Монте-Карло. В одном месте были сложены произведения Вермера, Тициана и Брюгхелса, рядом в разобранном виде стоял золотой Верденский алтарь.

В штольнях находились и знаменитый Гентский алтарь — бельгийская национальная святыня, алтарь Дирка Боутса из Левена, и мраморная «мадонна» Микеланджело из церкви Онзеливе-Врау-экерк и Брюгге.

В соляных копях Альтаусзее и в рудниках у Лауффена, в долине реки Траун, содержались 6500 всемирно известных картин, 1500 ящиков с рукописями, миниатюры, средневековые вышивки, гравюры на дереве, украшения церковного и светского происхождения, сотни дорогих красивейших ковров. Сюда же фашисты доставили множество ценных экспонатов из музеев Германии и Австрии.

Все, что было собрано там, глубоко под землей, по праву можно было назвать величайшей и одновременно самой жалкой художественной коллекцией всех времен: неповторимые творения человеческой культуры свалены в кучу и обречены на гибель: Лукас, Кранах, Веронезе, Курбе, Ван Дейк, Брейгель, Рембранд, Тинторетто, Дюрер, Рубенс и другие…

В ящиках лежали книги, посуда восемнадцатого века, оружие, монеты, золотые и серебряные изделия… А машины с награбленными ценностями все прибывали и прибывали. Обслуживающего персонала не хватало, поэтому о квалифицированном уходе за сокровищами не могло быть и речи.

Инвентарная опись, которая постоянно пополнялась, представляла собой шесть тысяч страниц текста, напечатанного на пишущей машинке через один интервал. То, что поступало с конца 1944 года, а это были главным образом ценности из Венгрии, вообще почти не учитывались.

8 мая 1945 года американский «джип» остановился против главного входа в соляные штольни Альтаусзее, его встречали сотрудники бывшего имперского управления по охране памятников и представители дирекции соляных штолен. Американцы, получив списки сокровищ, тотчас же объявили все ценности своей собственностью.

Только в одной этой шахте они обнаружили 5350 картин старых мастеров, 220 рисунков и акварелей, 1039 гравюр, 95 гобеленов, 68 скульптур, 32 ящика с монетами, 128 образцов оружия и доспехов, 64 предмета мебели, 79 контейнеров и 43 ящика с художественными изделиями, 40 коробок с драгоценностями Ротшильдов, 237 ящиков с книгами и многое другое, предназначавшееся для «музея фюрера» в Линце.

Между тем, части художественного собрания Гитлера были размещены еще по меньшей мере в десяти других местах. Так, коллекция Мангеймера была найдена в Богемском монастыре.

Эрнст Кальтенбрунер и его адъютант штурмбанфюрер Артур Швейдлер, облачились в гражданские костюмы, лихорадочно искали надежное убежище. Они предложили местному охотнику Мозеру любую плату — деньги, в том числе фунты стерлингов и доллары, драгоценности, — если он выведет их в безопасное место. Мозер был связан с подпольщиками и немедленно сообщил им об этом. Был разработан соответствующий план, и Мозер «принял» предложение Кальтенбрунера…

В одну из майских ночей Мозер повел обоих эсэсовцев в глухой район Мертвых гор. Кальтенбрунер, лишь незадолго, до бегства запрятавший сокровища своего штаба, тащил туго набитый рюкзак. Через несколько часов хода все трое оказались у заброшенной сторожки на берегу горного озера.

Мозер вернулся обратно. Единственная проходимая тропа днем и ночью охранялась. Спустя несколько дней они были арестованы. При этом некогда могущественные эсэсовцы вели себя как жалкие комедианты: совали фальшивые документы, твердили, что они врачи, ссылались на Женевскую конвенцию, Устав Международного Красного Креста. Но никакие ухищрения не помогли: оба были арестованы.

После пленения Кальтенбрунера его жена некоторое время продолжала жить на вилле «Керри» — последней резиденции ее высокопоставленного супруга. Однажды один из охранявших виллу караульных притащил в штаб к Альбрехту Гайсвинклеру стальной ящик. В нем оказалось более тысячи золотых двадцатидолларовых монет весом, свыше 30 граммов каждая. На виллу была послана специальная группа. Она обнаружила в огороде другой ящик, в котором лежали золотые монеты, банкноты и массивный золотой портсигар. Когда подсчитали содержимое обоих ящиков, оказалось, что в них находилось 10 000 золотых монет общим весом 76 килограммов, 15 000 долларов и 8000 швейцарских франков банкнотами. Кальтенбрунер надеялся воспользоваться всем этим после войны. Но истории было угодно распорядиться иначе.

(М. Бакуменко. Сокровища в огне войны. — Мн., 1990.)

ГДР — ФРГ

С КАКОГО МОМЕНТА МОЖНО СЧИТАТЬ СЕБЯ ЖЕРТВОЙ?

Официально ведомство, возглавляемое Йохимом Гауком, называется так: «Федеральный уполномоченный по вопросам документов министерства государственной безопасности бывшей Германской Демократической Республики». Осенью 1989 года, когда в ГДР произошли коренные политические перемены, сотрудники министерства государственной безопасности ГДР — «штази» — поспешили уничтожить документы, изобличающие их и их сообщников. Однако революционным массам, захватившим вскоре штаб-квартиру «штази» в Берлине и другие его филиалы, удалось предотвратить их уничтожение, хотя и не полностью. Граждане ГДР хотели знать, каким образом режим СЕПГ в течение десятилетий осуществлял за ними слежку.

Гаук родился в 1940 году в Ростоке, изучал в ГДР теологию, после чего стал пастором в своем родном городе. Ведомство, которое он возглавляет, в своей нынешней форме создано в конце 1992 года на основе закона о документах министерства госбезопасности (МГБ) бывшей ГДР Оно призвано предоставить гражданам доступ к собранным на них сведениям и не допустить возможных злоупотреблений. Деятельность МГБ должна быть оценена в историческом, политическом и юридическом плане.

Государственные и негосударственные органы имеют право получать информацию, которая, в частности, может играть роль при приеме на работу бывших сотрудников «штази». С Йоахимом Гауком в Берлине побеседовал Йоахим Навроцки.

К: Господин Гаук, Вы пять лет находитесь на этом посту. Каков итог Вашей деятельности?

Гаук: Начну с того, что удалось сделать. Закон о документах «штази» был позитивно воспринят широкими кругами общественности. Почти миллион граждан подали заявки на просмотр своего досье, а в целом  мы обработали 2,7 млн заявок. Интересы большинства населения подвергавшегося угнетению, были поставлены выше интересов тех, кто угнетал и их пособников. То, что раньше знали господствующие круги, знают теперь те, кто подвергался угнетению. Досье, которое прежде были секретными, ныне могут использоваться жертвами диктатуры в целях реабилитации и уголовного преследования. Научные исследования современности имеют возможность опираться на источники. В конечном итоге была ликвидирована  монополия на знания, которой пользовались угнетатели из секретных служб. В то же время от общественности исходят и сдерживающие факторы. Мне пришлось осознать, что любая политическая тема, связанная с изменением образа мышления широких слоев населения, требует гораздо больше времени для «созревания», чем я думал раньше. Но я, как и прежде, считаю, что мы приняли правильное решение — взяться за осмысление прошлого, призвав на помощь знание, а не испытывая перед ним страх.

К: Некоторые бывшие Граждане ГДР придерживаются мнения, что ваше ведомство — это что-то вроде искусственного порождения Западной Германии.

Гаук: Это — ошибочное понимание, как в историческом, так и в политическом плане. Как обращаться с наследием «штази» было определено законом, принятым Народной палатой ГДР еще до объединения Германии. Восточногерманские парламентарии от всех фракций высказались за открытую оценку прошлого и за использование сохранившихся документов в целях его осмысления в политическом, юридическом и историческом плане. Объединение Германии явилось трудным испытанием для этого решения. Были опасения, что знающий народ может стать опасным народом. Но в Договоре об объединении Германии было все-таки закреплено положение о необходимости разработать новый закон о документах «штази». На этом настояла восточная сторона, в частности, коалиция демократов из всех партий. На практике мы также не прибегали к помощи тех людей, которые предлагались западной стороной. Почти 96 % сотрудников нашего ведомства — жители новых федеральных земель.

К: Существуют ли различия между досье самих исполнителей, то есть штатных сотрудников МГБ и их внештатных сотрудников, й досье жертв, то есть тех, за кем следили и кого преследовали. Сколько людей можно причислить к каждой из этих групп?

Гаук: За последние два года мы рассортировали децентрализованные картотеки, теперь у нас имеется 40 млн карточек. По нашим данным, в последний год существования ГДР в Министерстве государственной безопасности насчитывалось 91000 штатных и около 17 5 000 активных внештатных сотрудников. Это — приблизительные цифры. Пока я все еще отказываюсь назвать количество досье на жертв, поскольку здесь есть большая проблема, а именно, как определить понятие жертвы. С какого момента можно считать себя жертвой? Когда находишься под целенаправленным наблюдением или когда сидишь в тюрьме? Закон говорит «о лицах, которых это касается», то есть о лицах, о которых целенаправленно осуществляется сбор информации. Если взять внештатных сотрудников, то истины ради надо сказать, что многие из них не чувствовали себя пособниками, а вели беседы из-за явного страха; иногда здесь смешивались различные мотивы: желание помочь якобы, в хорошем деле и боязнь за собственную карьеру. Большинство людей дали себя уговорить, а многие действот вали из чувства чрезмерного послушания. Мы знаем также множество досье, из которых явствует, что люди говорили «нет». Совершенно очевидно: эти люди не разделяли мнения других о том, что у них нет иного выхода, хотя они жили в условиях той же общественной реальности. Часто испытывая на себе также сильное идеологическое давление. Таким образом, понятия «пособник» и «исполнитель» весьма относительны.

К: Как можно охарактеризовать то, что друзья следили за друзьями, дети за родителями, а мужья за женами!? Означает ли это, что во время ГДР в значительной мере произошла утрата морали и духовных ценностей?

Гаук: Не только во время ГДР. Начиная с 1933 года мы, на востоке, жили при диктаторах, у которых были собственные представления об идеологических ценностях и которые ставили демократические и религиозные ценности под сильное сомнение или же полностью их отвергали. Это привело к эрозии сознания. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что сопротивляться диктаторам надо не тогда, когда они развязывают войны, создают концентрационные лагеря, мучают и убивают людей;* Решительный отпор любому виду диктатуры должен начинаться тогда, когда под сомнение ставятся и постепенно ликвидируются ценности, на которых базируется демократическое общество и которые оказывают позитивное влияние на совместное проживание людей. При коммунистическом режиме в значительной степени так и было. Выдвинув постулат о том, что партия, которая якобы служит интересам рабочих и крестьян, является высшим авторитетом и посему требует безусловной лояльности, режим в значительной мере препятствовал формированию моральных устоев. У многих людей, ставших приверженцами коммунистической идеологии, произошло выхолащивание моральный ценностей. Я бы не сказал, что режиму удалось полностью деформировать совесть, однако в значительной мере она обрела другую функцию, многие, пришли к тому, чтобы в силу якобы социалистического или национал-социалистического «сознания» особенно рьяно служить власти.

К: Есть люди, которые оспаривают то, что они обнаружили во время знакомства с документами «штази». Насколько надежной является информация Вашего ведомства? Действительно ли эти досье «не лгут»? Или среди них встречаются все же докладные записки офицеров «штази», стремящихся приукрасить свою работу?

Гаук: В целом дело обстоит так: плановые документы «штази» заслуживают большого внимания. Не каждое пожелание, которое в них выражено, стало реальностью. Мировоззрение сотрудников «штази» наложило отпечаток на их язык — на их образ мышления. С этим все согласны. А записи — это ограниченные свидетельства по поводу более широких вещей: судебных дел, историй болезни; повсюду может содержаться неправильная информация, на основе которой могут делаться неверные выводы. Однако документам «штази» нельзя не доверять потому, что их написали плохие люди. Мы, в Германии, уже дважды убедились в том, что диктаторы были и хорошими делопроизводителями. Для Германского Бундестага мы провели специальную экспертизу с целью установить степень достоверности документов; проводившие ее историки пришли к выводу, что они заслуживают доверия.

К: Вы представляете информацию не только тем кого она касается, государственным органам, парламентариям, но и органам юстиции. МГБ не только следило за гражданами ГДР, но и совершило многочисленные уголовные преступления, наказуемые и по законам ГДР. Сейчас органы юстиции пытаются привлечь к ответственности исполнителей и ответственных лиц. Вызывают ли удовлетворение результаты, достигнутые в этой области?

Гаук: Просто удивительно, с какой готовностью некоторые суды воспринимают аргументацию исполнителей и помощников и как часто порядки, царившие в ГДР, принимаются во внимание в меньшей степени, чем возражения исполнителей на иск. Однако судебная, особенно уголовно-правовая оценка, — это нечто другое, нежели общественная дискуссия. И потому мы должны принимать ее как нормальное явление правового государства. Если долго живешь вне правового государства, как это было со мной, то это не значит, что надо нападать на него только потому, что судебные решения не отвечают твоим ожиданиям. И именно поэтому мы должны делать ставку не только на уголовно-правовую, но и на политическую и историческую оценку.

К: Сейчас много говорят об исполнителях. Давайте поговорим о жертвах. Ежедневно в читальных залах Вашего ведомства сидят примерно 200 человек и читают свои досье. Для этого им требуется не только любопытство, но и мужество. Как. они себя при этом чувствуют?

Гаук: Иногда люди в досье видят банальные вещи, но часто то, с чем они сталкиваются, является для них ударом судьбы. Она задним числом еще раз переживают то, что им пришлось испытать в застенках. Они переживают низость сокамерников, иногда — членов своей семьи. От всех этих вещей души людей каменеют, либо у них прорываются слезы. Затем, например, можно увидеть, как они говорят: «Ага, вот кто это делал, а этот не делал». После этого они могут закрыть тему. Когда люди знают, как все было на самом деле, им легко расстаться с прошлым. Часто они пишут письма типа: у меня был разговор с тем, кто за мной следил. При этом порой имеют место трогательные истории примирения. Но бывает и так, что застарелая ложь заново подается на стол. Знакомство людей, бывших объектом для наблюдения, с информацией, которой обладали прежде господствующие круги, является, на мой взгляд, основным моментом закона о документах «штази». Тем самым до сведения простого гражданина доводиться следующее: ты имеешь право об этом знать. Ты для нас важен, поэтому твои интересы для нас важнее, чем пожелания сохранить в тайне имена исполнителей и их помощников.

К: Вы однажды заметили, что невозможно как следует примириться, если очень мало знать и очень мало делать. Однако были опасения, что раскрытие преступлений и имен исполнителей может привести и к убийствам.

Гаук: Никакого самосуда нет, как нет и жажды мести. Кто приписывает это жертвам, тот поступает несправедливо. Зачастую они настроены столь миролюбиво, что это с трудом укладывается в голове. Знающий человек. Часто он всесторонне готов к прощению.

(Навроцки И. Ведомство Гаука //Германия. — 1995. — № 4.)

ГЕРМАНСКИЕ КОММАНДОС СПЯТ С ПАРАШЮТОМ В ИЗГОЛОВЬЕ

Несмотря на нехватку денег в бюджете и на сокращение в бундесвере, правительство ФРГ приняло решение создать новое элитное подразделение под названием «Коммандос специаль крефте» — КСК, которое будет действовать в любой точке планеты.

После длительной подготовки около тысячи специально отобранных служащих бундесвера под командованием Фреда Шульца приступили к тренировкам в казармах 25-й воздушно-десантной бригады в городе Кальв земли Баден-Вюртемберг. Задача спецов из КСК — на парашютах приземляться в любой точке чужой территории, освобождать пленных и заложников, уничтожать коммуникационные сети, затруднять деятельность главных военных штабов противника. Это подразделение будет готово к действиям в 1996 году.

До настоящего времени в бундесвере подобных формирований не было. Выполнением аналогичных задач занимались специальная группа федеральных пограничных войск, которая лищь однажды проявила свои способности — 18 октября 1977 года в столице Сомали. Тогда германским пограничникам удалось в течение семи минут удерживать под своим контролем аэропорт в Могадишо. Этого короткого времени им хватило для того, чтобы освободить 86 заложников, которых четыре террориста удерживали 105 часов в самолете германской авиакомпании «Люфтганза».

Сотрудники КСК будут учиться у британских и американских подразделений по борьбе с воздушным терроризмом. Требования к элитным солдатам КСК высокие. Они должны не только иметь отменное здоровье и уметь прыгать с парашютом, в совершенстве владеть различными видами силовых единоборств, но и быть… интеллигентными людьми. Бундесверу не нужны «солдаты удачи» или «рэмбо».

Примером для спецов КСК, подчеркивает газета «Берлинер моргай пост», служит удачная операция по освобождения американского летчика, сбитого сербами над боснийской территорией в 30 километрах юго-восточнее города Пихача в июне 1995 года. Тогда американским морским пехотинцам удалось на вертолетах приземлиться в тылу противника и спасти своего летчика.

В то же самое время они изучают негативный опыт прошлого. Как неудачу расценивают специалисты попытку бундесвера в апреле 1994 года освободить в столице Руанды Кигали 11 сотрудников государственной радиостанции «Немецкая волна», оказавшихся заложниками в руках бандитов. Бундесвер вынужден был тогда обратиться за помощью к бельгийским десантникам, которые и освободили германских журналистов.

В КСК отобраны не только пришедшие в бундесвер рекруты, но и служащие-контрактники. Каждый их них, кроме специальных бронежилетов и приборов для ночного видения, носит особую куртку-безрукавку со специальными приспособлениями для преодоления вертикальных преград.

Впервые в истории германского бундесвера у него появилось подразделение, которое будет находиться в режиме постоянной готовности, и по сигналу тревоги через считанные минуты сможет отправиться в кризисный район в любой точке мира.

(Б. Лысенко. Германские коммандос спят с парашютом в изголовье //Известия. — 1996. — 24 апреля.)

Content

Энциклопедия тайн и сенсаций
Спецслужбы и войска особого назначения
Сост. и общ. ред. Т. И. Линник, П. В. Кочетковой

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГРЕЦИЯ

«ТАК Я ЛИШИЛАСЬ РОДИНЫ»

БРАЗИЛИЯ

ЭСКАДРОН СМЕРТИ

ДЕЛО ПАРАСАР

ИТАЛИЯ

СЛУЖБА «ДОСЬЕ»

ГРУППА «ПАЛАДИН»

РУМЫНИЯ

СЕКУРИТАТЕ

ТАЙНАЯ ПОЛИЦИЯ И СЕМЕЙНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

КИТАЙ

КТО ОХОТИЛСЯ ЗА НЕУЛОВИМЫМ ЧЖОУ?

ЯПОНИЯ

ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПРЕДПОЧИТАЮТ ОБЕЗОРУЖИВАТЬ ПРЕСТУПНИКОВ В РУКОПАШНОЙ СХВАТКЕ

ИЗРАИЛЬ

АДОЛЬФ ЭЙХМАН БЫЛ ПОХИЩЕН И КАЗНЕН

«ПРАВОСУДИЕ — ЭТО НЕ МЕСТЬ» (ОХОТНИК ЗА НАЦИСТАМИ)

ТУРЦИЯ

СЕКРЕТНОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ «МОРСКИХ КОТИКОВ»

БОЛИВИЯ

ИСПОВЕДЬ ГЕНЕРАЛА-МОГИЛЬЩИКА, ОДНОГО ИЗ ДВУХ, КТО ЗНАЕТ, ГДЕ ПОХОРОНЕН ЧЕ ГЕВАРА

СОМАЛИ

РЕЦЕПТ АКАДЕМИИ ИМЕНИ ФРУНЗЕ

КРАСНЫЕ БЕРЕТЫ

АВСТРИЯ

«КОБРА», КОТОРАЯ ВСЕГДА ГОТОВА К БРОСКУ

ФРАНЦИЯ

ДЬЯВОЛЬСКОЕ КОВАРСТВО МИНИСТРА

ЗАГОВОР МАНЬЯКА

ИСТОРИЯ СЮРТЭ ОТ ЭЖЕНА ФРАНСУА ВИДОКА ДО ГЮСТАВА МАСЭ

СЮРТЭ ПРОТИВ «ВНУТРЕННИХ ВАРВАРОВ»

БОРЬБА НА ИСТОЩЕНИЕ

ВОЗДУШНЫЕ ДИВЕРСАНТЫ

ПОЧТОВЫЙ ГОЛУБЬ — ПТИЦА НЕЖНАЯ

СЕКРЕТНЫЙ АГЕНТ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЛИШЕН ЧУВСТВА СЕБЯЛЮБИЯ

ТАКИМ ПУТЕМ МЫ ВЫИГРАЕМ ВОЙНУ!

ВЫСТРЕЛЫ В ГЕНЕРАЛА ДЕ ГОЛЛЯ

ОАС — СЕКРЕТНАЯ ВООРУЖЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

АНГЛИЯ

ЛОВЦЫ ВОРОВ

СКОТЛАНД-ЯРД

КОМАНДИРЫ ИРРЕГУЛЯРНЫХ ВОЙСК

ПОКАЗАНИЯ ДЛЯ «ИНТЕЛЛЕДЖЕНС СЕРВИС»

США

РАСКРЫТИЕ БАЛТИМОРСКОГО ЗАГОВОРА (ПЕРВОЕ ПОКУШЕНИЕ НА АВРААМА ЛИНКОЛЬНА БЫЛО ПРЕДОТВРАЩЕНО)

УЧРЕЖДЕНИЕ СЕКРЕТНОЙ СЛУЖБЫ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

АЛЛАН ПИНКЕРТОН

ТИМОТИ УЭБСТЕР

СПЕЦИАЛЬНЫЕ МИССИИ БЕРТА ХОЛЛА

БЮРО ВНУТРЕННИХ ДОХОДОВ

ПОХОД ПРОТИВ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ

В ПОСТЕЛИ С ЭДГАРОМ ГУВЕРОМ

ГРУППА КЕФОВЕРА

РОБЕРТ КЕННЕДИ — МИНИСТР ЮСТИЦИИ США

АГЕНТЫ С ПРАВОМ НА УБИЙСТВО

«ЕСЛИ ТЫ НЕ ИСПОЛЬЗУЕШЬ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ, ОНИ ИСПОЛЬЗУЮТ ТЕБЯ…»

РОССИЯ

«ДОЛЖЕН, ГДЕ НАДЛЕЖИТ, ДОНЕСТИ» ИЛИ В ГОСТЯХ У АНДРЕЯ ИВАНОВИЧА

ПРАКТИКА ВЕДЕНИЯ ДЕЛ «О НЕПРИСТОЙНЫХ СЛОВАХ»

ДОНОСЫ И ПЫТКИ

ЧЕРНАЯ СОТНЯ

СОВЕТСКАЯ РОССИЯ

ОТ ОХРАНЫ СМОЛЬНОГО — К ОХРАНЕ КРЕМЛЯ

МОНАХОВ ПРИ ВЫЕЗДЕ ОБЫСКИВАТЬ

ТРИ ДВЕРИ В КАБИНЕТЕ ИЛЬИЧА

СССР — СНГ

НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ПРОВОДНИКУ…

«КРАСНЫЕ СОТНИ»

СТАТЬЯ, КОТОРУЮ НЕ НАПЕЧАТАЛИ В «ЛАЙФ»

СМЕРШ

МЕРТВЫЕ ГОВОРЯТ ЖИВЫМ

КАК ДАТЬ ОТПУСК САМОМУ СЕБЕ?

«ЧЕЛОВЕКОМ ОН БЫЛ РАЗНОСТОРОННЕ ОДАРЕННЫМ» (ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ)

«ДЗЕРЖИНСКИЙ ПОРУЧИЛ ЕМУ ВОЗВРАТИТЬ БРАУНИНГ ЛЕНИНУ…»

СЕКРЕТНЫЕ СОТРУДНИЦЫ ИЛИ ТАЙНЫЕ ЛЮБОВНИЦЫ?

«СЕРГО, У ВАС ДОМА ПЕРЕСТРЕЛКА!»

«С НАСЛАЖДЕНИЕМ СТАЛКИВАЛ КРУПОМ КОНЯ ЛЮДЕЙ В РЕКУ»

ЕГО КВАРТИРА ИСПОЛЬЗОВАЛАСЬ В КАЧЕСТВЕ МЕСТА ПРОВОКАЦИЙ

ЛИЧНЫЙ КРОКОДИЛ НА ПОВОДКЕ

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦА РАБОТАЛ НА ЭСТРАДЕ МАСТЕРОМ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СВИСТА

НЕОГРАНИЧЕННАЯ ПОДВОДНАЯ ВОЙНА

АФГАНСКАЯ ОПЕРАЦИЯ

МЕТОДЫ ЮРИЯ АНДРОПОВА

ОХРАНА ПОСЛЕДНЕГО ГЕНСЕКА

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНО-ДИВЕРСИОННОЕ ФОРМИРОВАНИЕ «ДЕЛЬФИН»

НАПРАВО — «СТОЛОВАЯ», НАЛЕВО — «МОРГ»

БОЕВЫЕ УЧЕНИЯ В ПОДЗЕМНЫХ ЛАБИРИНТАХ

БЕЛАРУСЬ

«СЕРЬЕЗНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА»

ПАДЕНИЕ КОМБРИГА

ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ОСОБОГО РИСКА

САМОЛЕТЫ ОДИН ЗА ДРУГИМ ПОШЛИ В НЕБО

АТТРАКЦИОНЫ НА ВЫЖИВАНИЕ

ГЕРМАНИЯ

АДСКИЕ МАШИНЫ

ГИТЛЕРОВСКАЯ ГЕРМАНИЯ

НОЧЬ ДЛИННЫХ НОЖЕЙ

«УЧЕНИЕ НА ВЕЗЕРЕ»

«НЕ СТРЕЛЯЙТЕ. МЫ ДРУЗЬЯ…»

ЗАХВАТ КРИТА (САМАЯ ЯРКАЯ НЕМЕЦКАЯ ВОЗДУШНО-ДЕСАНТНАЯ ОПЕРАЦИЯ ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ)

ЧУЧЕЛА СБРАСЫВАЛИСЬ БЛИЗ АЭРОДРОМОВ

ФОРТ НЕ БЫЛ ПОДГОТОВЛЕН К ВЫСАДКЕ ВОЗДУШНОГО ДЕСАНТА

БЫСТРЫЙ МАРШ ПО ТЕРРИТОРИИ ВЕЛИКОГО ГЕРЦОГСТВА

ГЕНЕРАЛ ВЛАСОВ И БОЙЦЫ РОА (РУССКОЙ ОСВОБОДИТЕЛЬНОЙ АРМИИ)

БАТАЛЬОН ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ОХРАННЫЙ КОРПУС СС «АЛЬПЕНЛАНД»

СОКРОВИЩА ПРЕИСПОДНЕЙ

ГДР — ФРГ

С КАКОГО МОМЕНТА МОЖНО СЧИТАТЬ СЕБЯ ЖЕРТВОЙ?

ГЕРМАНСКИЕ КОММАНДОС СПЯТ С ПАРАШЮТОМ В ИЗГОЛОВЬЕ