МАРК ТВЕН

Отрывочные наброски праздного путешественника

I

До сих пор все мои путешествия совершались не иначе, как по делам. Приятная майская погода вызвала новое веяние. Оставив в стороне заботы о хлебе насущном, я решил прокатиться с единственною целью отдохнуть и развлечься. Преподобный сказал, что и он тоже поедет. Прекрасный он человек, один из лучших людей, хотя и священник! В одиннадцать часов вечера мы были уже в Новой Гавани на катере «Нью-Йорк». Мы взяли билеты и начали прогуливаться взад и вперед с приятным ощущением свободных и праздных людей, далеко отстоящих от почт и телеграфов.

Немного спустя я пошел в свою каюту и разделся. Однако, ночь была слишком хороша, чтобы спать. Мы огибали бухту; приятно было стоять у окна, дышать чистым ночным воздухом и любоваться мерцающими на берегу огоньками. Вот подошли к моему окну два пожилых господина, сели и начали разговаривать. Мне в сущности не было никакого дела до их беседы, но в эту минуту я был дружески расположен ко всему миру и желал сообщаться с ним. Я скоро узнал, что они были братья из маленькой деревни в Коннектикуте и что разговор шел о кладбище.

— Теперь, Джон, — говорил один, — мы откровенно переговорили между собой. Видишь ли, все ушли с кладбища и наши покойники были предоставлены самим себе, если можно так выразиться. Они, как тебе известно, были очень стеснены. Во-первых, места было очень мало; в прошлом году, когда умерла жена Сета, нам с трудом удалось закопать ее; она загораживала место дьякона Шорба, и он сердился на нее и на нас тоже. Поэтому мы обсудили, и я особенно настаивал на новом кладбище, на горе. Они были не прочь от этого, если только обойдется недорого. Самые лучшие и большие участки — это № 8, и № 9, оба одинаковой величины. Славное, удобное помещение на двадцать шесть человек, двадцать шесть совершенно взрослых, конечно; да на детях и на коротышках набежит кое-что, вот и можно будет, средним числом, уложить совершенно свободно человек тридцать, даже тридцать два, тридцать три.

— Это много, Уильям. Который же ты купил?

— Вот мы и дошли до этого, Джон. Видишь ли, № 8-й стоит тринадцать долларов, № 9-й — четырнадцать.

— Понимаю. Значит ты взял № 8-й.

— Ошибаешься. Я взял № 9-й и сейчас объясню тебе почему. Во-первых, дьякон Шорб желал его. Он начал распространяться о захвате его места женой Сета, и потом я бы, может быть, поспорил с ним из-за № 9, если бы дело шло о двух лишних долларах, но мне уступили и лишний был только один. В сущности, что такое доллар? — сказал я. Жизнь наша лишь странствование, сказал я; мы здесь не для наживы и с собой ее унести не можем, сказал я. Итак, я перестал печалиться, зная, что Господь не оставит доброго дела без награды и поможет мне вернуть этот доллар в торговле. Затем была еще и другая причина, Джон. № 9-й самое сподручное место во всем кладбище и лучше всех расположено. Оно лежит на самой верхушке холма, в центре кладбища. Оттуда виден Мильпорт, горы Траси и Гоппер, фермы и прочее. В целом штате нет лучшего места в смысле вида. Сэр Гиджингс говорит так, а уж он, конечно, должен знать. Ну, и это еще не все. Если бы Шорб захотел взять № 8, пришлось бы брать его. № 8 находится рядом с № 9, но по скату холма, и всякий раз, когда пойдет дождь, вода будет литься прямо на Шорба. Сэр Гиджингс говорит, что. когда настанет время Шорба, ему придется застраховать свои останки от огня и воды.

Послышался тихий смех и одобрительный возглас.

— Вот, Джон, маленький, грубый рисунок участка, который я сделал на клочке бумаги. Вот сюда сверху, в левый угол, мы свалили покойников, вырыв их со старого кладбища, и поместили их в ряд одного за другим, без всякого плана, как попало, с дедушкой Джонсом во главе, так уж оно пришлось, и несколько загнутыми кверху близнецами Сета. К концу немножко тесновато, но мы рассудили, что не будет лучше, если мы разъединим близнецов. Ну, а дальше идут живые. Тут, где стоит А, мы положим Мариар и ее семейство; В — это для братьев Гозеа и их рода; С — Кальвин с племенем. Остается два места, вот тут, где как раз открывается вид на общую картину. Это для меня и моих, и для тебя и твоих. В котором из двух ты бы желал лечь?

— Признаюсь, ты захватил меня врасплох, Уильям. Дело в том, что я так заботливо задумался об удобстве других, что не подумал о своем собственном.

— Жизнь — это только временной наряд, как говорится в Св. Писании, одно только бренное одеяние. Рано или поздно, мы все там будем. Главное состоит в том, что попадешь туда с чистым пропуском. Это единственная вещь, о которой стоит заботиться, Джон.

— Да, да, так, Уильям, так. Кроме этого, ничего нет. Какое же место ты мне советуешь взять?

— Это зависит от вкуса, Джон. Ты особенно дорожишь хорошим видом?

— Не могу тебе сказать «да», не могу сказать «нет». Главным образом мне хочется, чтобы оно было обращено на юг.

— Это легко решить, Джон. Они оба на юг. Они освещены солнцем, тогда так Шорб остается в тени.

— А относительно почвы, Уильям?

— Д песчаное; Е почти чистая глина.

— Так запиши Е, Уильям, песчаный грунт осаждается и требует ремонта.

— Прекрасно. Напиши здесь свое имя, Джон, вот тут, под буквой Е. Теперь не заплатишь ли ты мне кстати свою часть четырнадцати долларов? Тогда все дело будет кончено.

После небольшого пререкания и торга деньги были выплачены и Джон ушел, пожелав брату покойной ночи. Несколько минут длилось молчание. Затем послышался легкий смех одинокого Уильяма.

— Кажется, я не ошибся, — проговорил он, — не Е глинистое, а Д; Джон остался на песке.

Он еще раз тихонько хихикнул и тоже пошел спать.

Следующий день в Нью-Йорке был страшно жаркий. Тем не менее мы старались извлечь из него все, что можно, в смысле развлечений. После полудня мы подъехали к пароходу «Бермуда», перебрались на него со всеми пожитками и стали искать Ани на палубе. Пока мы доехали до половины гавани, стояла знойная летняя жара. Затем мне пришлось застегнуться плотнее, а еще через полчаса я уже заменил летнее пальто осенним и застегнул его крепко на-крепко. Когда мы прошли маяк, я прибавил еще плащ и обмотал шею платком. Так быстро исчезло лето и наступила зима.

К вечеру мы были уже далеко в открытом море. Никакой земли в виду. Никакая телеграмма, никакое письмо, никакая новость не достигнет до нас теперь! Это было отрадное сознание, еще отраднее было сознание, что миллионы измученных людей, оставшихся за нами на берегу, страдают по-прежнему.

На следующий день мы уже были среди уединенного океана, вышли из дымчатых волн и вступили в глубокую, непроницаемую синеву. Ни одного корабля на безбрежной шири океана, ни одной живой души, кроме цыплят Матери Карей, которые кидались в волны, кружились, носились над ними… Между пассажирами было несколько моряков и разговор шел о кораблях и матросах. Один сказал, что выражение: «верно, как магнитная стрелка», не точно, потому что магнитная стрелка редко показывает полюс. Он говорил, что корабельный компас далеко не верный инструмент, а, напротив, один из самых вероломных слуг человека. Он постоянно, ежедневно изменяется. Следовательно, необходимо вычислить уклонения каждого дня и из этого вычисления вывести определение, иначе моряки никогда не будут знать истины. Другой сказал, что огромное состояние ждет того, кто изобретет компас, не поддающийся влиянию стального корабля. Он сказал, что только одно творение переменчивее компаса деревянного корабля, что это компас стального корабля. Помянули и о всем известном факте, что опытный моряк по одному взгляду на компас нового стального корабля может за тысячу миль от места его строения определить, в какую сторону был повернут его нос, когда его строили.

Затем старый капитан китоловного судна начал рассказывать о команде, которая иногда набирается на их суда.

— Иногда к нам попадала толпа студентов. Чудной народ! Невежды? Куда там! Они не умеют отличить крамбала от грот-браса. Но было бы ошибкой принять их за дураков. Они научились в месяц большему, чем другие в год. У нас на «Мэри-Анн» был один такой. Так тот явился на борт в золотых очках. Его сейчас же в его изящнейшем костюме протащили с вантклота на кильсон. У него был полный сундук плащей, толстого суконного платья и бархатных жилетов. Все это, знаете, топорщилось, и, как вы думаете, сплющила ли все это соленая вода? Не берусь судить.

«Когда мы вышли в море, помощник приказал ему лезть наверх и помочь свалить фор-марс. Вот и полез он туда в своих очках. Через минуту с оскорбленным видом спускается назад. „Зачем вы спустились?“ — спрашивает помощник. „Вы, говорит, может быть, не знаете, что там нет лестницы!“ У нас, видите ли, нет васетов на фор-марсе. Люди наши разразились таким хохотом, какого вы, я думаю, никогда не услышите. На следующую ночь, темную и дождливую, помощник опять приказал малому лезть наверх, и я бьюсь об заклад, что он полез с зонтиком и с фонарем! Но это ничего не значит: из него вышел славный матрос еще до окончания плавания и нам скоро понадобился другой материал для насмешек. После этого прошло много лет, я уже совсем забыл о нем. О вот прихожу я раз в Бостон помощником на корабле и пускаюсь странствовать по городу, вместе с другим помощником. Зашли мы там в гостиницу „Почтенный дом“, надеясь поймать там в большой столовой „целую соленую лошадь на удочку“, как говорят наши мальчишки. Рядом с нами обедало несколько человек, и один из них сказал: „Посмотрите-ка, ведь это новый губернатор Массачусетса, вот за тем столом, с дамами“. Мы с помощником с любопытством взглянули в ту сторону, так как ни один из нас еще никогда не видел губернаторов. Смотрел я, смотрел на это лицо и вдруг вспомнил! Но я и виду не показал, а сказал только: „Помощник, я хочу идти и пожать ему руку“. Он отвечал: „Посмотрел бы я, как вы это сделаете, Том“. „Помощник, — сказал я, — я сейчас это сделаю“. „О, да, — сказал он, — я думаю! Хотите биться об заклад, что не пойдете, Том?“ „Я и полкроны не пожалею против этого“. — «Ставьте» — «Идет», сказал я, вынимая монету. Это удивило его, но он все-таки покрыл ее и сказал довольно насмешливо: «Не лучше ли вам отказаться от губернатора и его дам, Том?» — «По зрелому размышлению, я решил идти». — «Ну, Том, вы совершенный безумец» сказал он. — «Может быть, безумец, а может быть, и нет, — сказал я, — главный вопрос заключается в том, хотите вы рискнуть полукроной, или нет?» — «Ставьте целую крону!» — «Идет», сказал я и с хохотом отошел от него. Он самодовольно хлопнул себя по ноге. Я подошел к столу губернатора, облокотился на него локтями и несколько времени пристально смотрел ему в лицо. «Мистер Гарднер, — сказал я, — знаете ли вы меня?» Он посмотрел на меня, я на него; вдруг он вскрикнул: «Том Боулинг! Клянусь святой кочергой! Дяди, это старый Том Боулинг, о котором я вам рассказывал, наш помощник с „Мэри-Анн!“ Он встал и дружески пожал мне руку.

„Оглянувшись, я поймал изумленный взгляд моего помощника. „Садитесь, Том, садитесь, — говорил губернатор, — и не думайте сниматься с якоря, пока не откушаете с нами“. Я сел рядом с губернатором и посмотрел на помощника. Зрачки его вращались, как тампоны, а рот был так широко открыт, что смело можно было положить в него целый окорок“.

рассказ старого капитана имел большой и заслуженный успех. Водворившееся затем молчание было прервано каким-то серьезным, бледным юношей.

— А раньше вы никогда не встречались с губернатором? — спросил он.

Старый капитан важно посмотрел на него и, ничего не ответив, встал и ушел на корму.

Пассажиры один за другим бегло взглянули на вопрошателя, но ничего не поняли из его вопроса и оставили его в покое.

Это немножко затормозило разговорную машину и она некоторое время не могла наладиться. Беседа снова оживилась, когда речь зашла о важном, ревниво охраняемом инструменте — корабельном хронометре, о его необыкновенной точности и несчастьях, происходивших иногда вследствие его, по-видимому, незначительного уклонения. Тут, как и следовало, пустился на всех парусах по канату мой компаньон, пастор. Он рассказал нам очень правдоподобную историю про капитана Роунсвиля и гибель его корабля. Все до мельчайших подробностей в этом рассказе была правда.

Корабль капитана Роунсвиля, вместе с его женой и детьми, погиб в Атлантическом океане. Капитан и семь матросов спаслись, но, кроме жизни, не сохранили ничего. Маленький, грубо выстроенный плот восемь дней служил им убежищем.

У них не было ни провизии, ни воды. Одежда едва прикрывала их. У капитана сохранилось пальто, переходившее из рук в руки. Было очень холодно; когда кто-нибудь из них начинал совершенно застывать, они закрывали его этим пальто и укладывали между товарищами; таким образом они согревали его и возвращали к жизни. В числе матросов был один португалец, ничего не понимавший по-английски. Он, по-видимому, совсем не думал о своем собственном несчастии и только соболезновал горю капитана, потерявшего так ужасно жену и детей. Днем он с глубоким состраданием смотрел ему в глаза, ночью, под дождем и брызгами, он придвигался к нему в темноте, и старался утешить, ласково гладя его по плечу. Голод и жажда начали уже действовать на умы и силы людей. Однажды увидели они плывущий в волнах бочонок. Это была хорошая находка, так как, вероятно, в нем заключалась какая-нибудь пища. Один храбрец бросился в море, подплыл к нему и с большими усилиями подошел к плоту. С жаром бросились на него матросы. В нем оказалась магнезия! На пятый день всплыла луковица; матрос бросился в воду, поймал ее и, несмотря на то, что умирал с голоду, не съел ее, а подал капитану. В истории крушений эгоизм вообще составляет исключение, удивительное великодушие — правило. Луковицу разделили на восемь равных частей и съели с глубокою благодарностью. На восьмой день вдали показался корабль. Попробовали поднять вместо флага весло с привязанным к нему капитанским пальто. На это пошло много труда, так как люди были совсем обессилены и более походили на скелетов, чем на живые существа. Наконец попытка удалась, но флаг не принес им помощи. Корабль повернул в сторону и оставил за собой одно отчаяние. Вскоре показался другой корабль и прошел так близко, что несчастные смотрели уже на него с благодарностью и готовились радостно встретить лодку, которую должны были послать для их спасения. Но и этот корабль повернул в сторону и оставил этих людей выражать друг другу свое бесполезное удивление и отчаяние.

Совсем уже к вечеру показался третий корабль. С тоскою в сердце увидели они по его направлению, что он не подойдет к ним близко. Жизнь их почти испарилась; губы запеклись, распухли и потрескались от восьмидневной жажды, тела истощены, и вот последняя возможность спасения безжалостно ускользает от них. Им уж не дожить до рассвета. Два дня, как они лишились голоса, но тут капитан Роунсвиль прошептал: „Давайте молиться!“ Португалец дотронулся до его плеча в знак глубочайшего сочувствия. Все встали на колени у основания весла, на котором развевалось пальто-сигнал, и наклонили головы. Море слегка волновалось. На западе отражался в волнах красный безлучный солнечный диск. Когда люди подняли головы, то готовы были крикнуть аллилуйя, но у них не хватило голоса: корабль шел прямо на них; паруса его раздувались и хлопали по мачтам. Наконец спасены, спасенье в самую последнюю минуту. Впрочем, нет, еще не спасение, а только явная надежда на него. Красный диск потонул в море и корабль скрылся во мраке. Минуту спустя послышались сладостные звуки: треск весел в уключинах. Они все приближались и приближались, слышались уже на расстоянии тридцати шагов, но кругом ничего не было видно. Тогда громкий голос крикнул: „Голо!“ Потерпевшие крушение не могли отвечать: их распухшие языки отказывались служить им. Лодка кружила около плота, отплыла дальше — о, ужас! — возвратилась… весла перестали грести, очевидно, матросы прислушивались. Громкий голос опять крикнул: „Го-лля! Где вы, матросы?“ Капитан Роунсвиль шепнул своим людям»: «Шепчите, как можете, дети, скорей! Все сразу»! И вот все восемь человек сразу испустили хриплый шепот: «Здесь!» Жизнь их зависела от успеха, неудача приносила смерть. После этой торжественной минуты капитан Роунсвиль ничего не помнит. Он очнулся только на борту спасительного корабля.

— Да, — заключил его преподобие, — был один только момент, когда плот мог быть виден с корабля, только один. Гибель этих людей была бы несомненна, если бы он прошел незаметно. Вот на каком волоске держатся события, предначертанные Богом от начала мира.

«Когда солнце в этот день спускалось на воду, капитан корабля сидел на палубе и читал молитвенник; книжка выпала у него из рук; он наклонился, чтобы поднять ее, и случайно взглянул на солнце. В эту секунду далекий плот на миг появился на красном диске. Его сигнальное весло черной иголкой прорезывало поверхность диска. В следующую секунду все снова оделось мраком. Но этот корабль, этот капитан, эта счастливая минута, — все это было предопределено еще на заре веков и не могло избежать своего предопределения. Хронометр Божий никогда не ошибается!

Наступило глубокое, задумчивое молчание. Бледный юноша прервал его вопросом:

— Что такое хронометр Божий?

II

К обеду, в 6 часов, собралось то же общество, с которым мы разговаривали на палубе, которое видели за завтраком и за вчерашним обедом, а именно: три командира, купец из Бостона, бермудец, возвращавшийся в свою Бермуду после тринадцатилетнего отсутствия. Последний сидел у штриборда. На левой стороне помещался на почетном месте пастор; рядом с ним бледный юноша; рядом со мной пожилой бермудец, 27 лет, не видавший своих солнечных островов. Командир, по обыкновению, сидел во главе судна, на противоположном конце — кассир. Компания была небольшая, но небольшие компании всегда самые приятные.

За столом — ни тени беспокойства, небо безоблачно, солнце сияет, голубое море едва колеблется. Но что же случилось с четырьмя супружескими четами, тремя холостяками и обязательным доктором из Пенсильвании? Все они при выезде из Нью-Нью-Йорка были на пароходе. Вот объяснение, я выписываю его из своей памятной книжки.

«Вторник, 3 ч. 30 м. попол. Мы в дороге. Прошли батареи. Большая компания, состоящая из четырех супружеских пар, трех холостых и веселого, живого доктора из диких местностей Пенсильвании, очевидно, путешествует вместе. Все, кроме доктора, сидят на палубе, на складных стульях. Проходим главный форт. Доктор, подобно многим личностям, оказывается обладателем вернейшего средства против морской болезни. Он ходит от одного к другому, приговаривая: „Не бойтесь, я испытал это лекарство. Это вернейшее средство, оно составлено под моим личным наблюдением“… и сам бесстрашно принимает лекарство.

„4 ч. 15 м. — Две из дам сильно побледнели, несмотря на „вернейшее средство“; они уходят вниз. Две другие выказывают видимое беспокойство.

„5 часов. — Удаляются: один супруг и один молодой человек. Уходя, они уносят в своем желудке только-что принятую дозу «вернейшего средства», но в каюту приходят уже без нее.

«5 ч. 10 м. — Леди № 3-й, два молодых человека и один муж уходят вниз, унося с собой особое мнение о „вернейшем средстве“.

„5 ч. 20 м. — Проходим карантин. „Вернейшее средство“ сделало свое дело и подействовало на все общество, кроме одной шотландки и автора этого ужасного лекарства.

„Приближаемся к маяку. Шотландка удаляется, опустив голову на плечо буфетчицы.

«Входим в открытое море… Удаляется доктор!»

Теперь, кажется, состав общества прочно установился. За столом сидит гораздо меньше пассажиров, чем в начале путешествия.

Наш капитан — серьезный, красивый великан, лет 35, с загорелыми руками таких величественных размеров, что невольно перестаешь есть, любуясь ими, и задаешь себе вопрос: хватит ли ему целой телячьей шкуры на одну перчатку?

Общего разговора нет. Он делится между отдельными парами. С разных концов долетают отрывочные фразы. Вот, например, говорит бермудец, пробывший тринадцать лет в отсутствии: «В природе женщин задавать избитые, ни к чему не ведущие, непоследовательные вопросы, вопросы, приводящие вас от ничего незначащего начала к ничему неведущему концу». Ответ бермудца, пробывшего в отсутствии тридцать семь лет: «Да, и при этом еще думают, что они обладают логическим, анализирующим умом и рассудочными способностями. Так и видишь, как они начинают возбуждаться, когда чуют в воздухе какое-нибудь рассуждение». Это уж настоящие философы.

Два раза с тех пор, как мы вышли из порта, наша машина останавливалась минуты на две. Теперь опять остановилась. Бледный молодой человек задумчиво произнес: «Ну, вот машинист опять уселся отдыхать».

Серьезный взгляд капитана. Могучие челюсти его на минуту перестают работать. Захваченный вилкой картофель останавливается на полпути в его открытый рот. Он спрашивает ровным голосом: «Так вы думаете, что машинист двигает корабль ручкой, которую он вертит руками?»

Бледный юноша думает с минуту, и затем отвечает, поднимая свои невинные глаза: «А разве нет?»

Дальнейший разговор сразу обрывается и обед оканчивается в относительном молчании, которое нарушается лишь журчанием моря да усердным щелканьем челюстей.

Покурив и прогулявшись по палубе (качки не было, чтобы мешать нашим движениям), мы начали подумывать о вистике. Спросили живую, услужливую ирландку-буфетчицу, есть ли на корабле карты.

— Спаси Бог вашу душу, голубчик! Конечно, есть. Правда, неполная колода, но не настолько неполная, чтобы это могло иметь значение.

Тут я вспомнил о морокском ящичке с картами, который я нечаянно сунул в чемодан, приняв его за флакон с чем-нибудь.

Таким образом часть нашей компании убила вечер за картами; мы сыграли несколько роберов и все были готовы к шести «склянкам», корабельному сигналу, по которому полагается тушить огни и ложиться спать.

Сегодня после второго завтрака в курительной каюте много болтали. Старые капитаны рассказывали массу случаев из капитанской жизни. Особенно болтлив был капитан Том Боулинг. У него есть это пристрастие к подробностям, которое является иногда у людей, привыкших к уединенной деревенской жизни или к жизни на море в долгие плавания, когда делать почти нечего и нечего дорожить временем. Дойдя до самого интересного места в рассказе, он говорит: «Ну-с, так вот, как я вам рассказывал, руль был сломан, корабль пущен по ветру, носом вперед, прямо на ледяную гору. Все притаили дыхание, остолбенели; брам-стенга подается, паруса развеваются, как ленты, сначала падает одна мачта, за ней другая… Бум, крах, крах! Берегите головы! Станьте дальше! Вдруг откуда ни возьмись Джонни Роджерс, с вылебовкой в руках; глаза у него горят, волосы развеваются… нет, это был не Джонни Роджерс… позвольте, кажется, Джонни Роджерса в эту поездку с нами не было… Я хорошо помню, что один раз он с нами плавал, почему-то мне кажется, что он записался именно на это путешествие, но был ли он или не был, или где-то остался, или еще что-то случилось…» и т. д. и т. д. до тех пор, пока весь интерес к его рассказу пропадает и никому нет дела, пробил ли пароход ледяную гору или нет.

Под конец он начал критиковать ново-английское кораблестроение. Он говорил: «Получаете вы корабль, выстроенный в Монвое, положим, в Бате, что же выходит? Прежде всего вам приходится класть его в дрейф для починки, это первый результат. Затем, не пролежит в дрейфе и недели, как сквозь его пазы можно будет протащить собаку. Хорошо-с, спускаете вы этот корабль на море, какой результат? К первое же ваше плавание вся пакля в нем размокает и расползается. Спросите кого хотите, если не верите. Теперь попробуйте заказать корабль нашим мастерам, в окрестностях Нью-Бедфорда. Какой результат? А такой, сударь, что вы можете продержать его на дрейфе хоть целые полгода и он слезинки не проточит!»

Все присутствующие признали описательную красоту последнего оборота и начали аплодировать, в большому удовольствию старика.

Кроткие глаза бледного юноши тихо поднялись, с минуту посмотрели в лицо старика и кроткий рот начал было открываться.

— Прикусите язычок! — прикрикнул на него старый моряк.

Все удивились, но результат был достигнут и разговор не оборвался, а продолжал идти своим порядком.

Зашла речь о морских опасностях.

Один из жителей твердой земли изрек обычную нелепость о вечных соболезнованиях бедным морякам, вечно странствующим в открытом океане, среди бурь и всевозможных опасностей, в то время как друзья его при каждой буре и грозе спокойно греются у огонька своего камина, вспоминают бедного моряка и молятся о его спасении.

Том Боулинг послушал немножко и затем разразился целым потоком красноречия, высказывая новую точку зрения.

— Постойте, постойте! Читал я подобную чепуху, всю жизнь читал, стихи разные, романы и всякую такую дрянь! Пожалейте бедного моряка! Сочувствия бедному моряку! Все это верно, но не в том смысле, в котором говорят об этом поэты-кисляи. Пожалейте бедную жену моряка! Опять верно, но опять не в том смысле. рассмотрите хорошенько: чья жизнь самая безопасная? Жизнь бедного моряка. Справьтесь в статистике — увидите. Поэтому нечего корчить из себя дураков и убиваться над страданиями и лишениями бедного моряка, предоставьте это поэтам. Посмотрите лучше на дело с другой стороны. Вот вам, например, капитан Брэс. Ему сорок лет, в море он провел тридцать. Теперь он собирается принять корабль под свою команду и отправляется к югу от Бермудских островов. На будущей неделе он уже будет в пути. Время спокойное, помещение удобное, пассажиры, веселая компания, всего этого достаточно, чтобы поддержать его хорошее настроение и силы. Царь на своем пароходе, начальник над всем и всеми, чего ему недостает? Тридцатилетний опыт доказал ему, что его профессия совсем не опасная. Теперь оглянитесь назад, в его дом. Жена его слабая женщина, она чужая в Нью-Йорке, запертая, смотря по времени года, то в душно-жаркой, то в холодной комнате. Общества никакого; вечное одиночество, вечные думы, муж уехал на целые шесть месяцев. Она родила восемь человек детей, пятерых схоронила — отец даже не видел их. Она не спала с ними целые ночи до самой их смерти, а он спокойно спал себе в море! Она проводила их в могилы, она слышала звук брошенной на них земли, звук этот раздирал ее сердце, он спокойно плавал по морю! Она изнывала от горя дома, оплакивая их каждый день и каждый час, а он себе веселился в море и ничего не знал об этом! Теперь разберитесь-ка в этом всем, пораскиньте мозгами и поймите: пять человек родится у нее на чужой стороне и некому за ней ухаживать — его нет при ней; пять человек умирает, и некому утешить ее, его нет при ней. Подумайте об этом! Сострадание бедному моряку из-за опасностей, которым он подвергается, экая чушь! Отдайте его жене, ей оно принадлежит по праву, ей и ее тяжелой, горькой доле. В стихах говорится, что жена тоскует, думая об опасностях, которым подвергается бедный моряк. Ей приходится тосковать о более существенных вещах, говорю я вам. В стихах бедного моряка жалеют все из-за тех же опасностей. Пожалейте его лучше в те долгие ночи, когда он не может сомкнуть глаз, думая, что принужден был оставить жену в самом разгаре ее родовых мук, одинокую и беззащитную, во всем ужасе страданий и близости смерти! Если есть на свете вещь, которая может привести меня в бешенство, так это вот эта самая проклятая водянистая морская поэзия!

Капитан Брэс был терпеливый, приятный, неразговорчивый человек, с каким-то особенным трогательным выражением на загорелом лице. До сих пор это выражение было для нас загадкой, теперь история его нам все объяснила. Он восемнадцать раз ходил в Средиземное море, семь раз в Индию, раз к Арктическому полюсу и «между прочим» посетил все самые отдаленныя моря и океаны земного шара. Вот уже двенадцать лет, как он, по его словам, «осел» из-за семьи и перестал странствовать. И как вы думаете, что означало на языке добродушного бродяги это понятие «осесть и перестать странствовать»? Не что иное, как два пятимесячных путешествия в год, между Суринамом и Бостоном за грузом сахара и патоки.

Сегодня, между прочим, выяснилось, что на китоловных судах не водится докторов. Капитан присоединяет врачевание к своим многочисленным обязанностям. Он не только дает лекарство, но по собственному усмотрению вправляет вывихнутые и сломанные члены или отнимает и выдергивает их, если ампутация кажется ему более целесообразной. У него есть аптека, в которой лекарства не поименованы, а понумерованы; к аптеке приложена книжка с указаниями. В ней описываются болезни и симптомы и говорится: «Давайте через полчаса по 10 крупинок № 12, давайте через час по чайной ложке № 9» и т. п. Один из наших капитанов встретился как-то со шкипером в северной части Тихого океана. Он казался очень взволнованным и удивленным.

— В этой аптеке, — сказал он, — что-то перепутано. Один из моих людей заболел каким-то пустяком. Я посмотрел в книгу. Там сказано: «Дайте ему чайную ложку № 15». Посмотрел в аптеку, оказалось, что № 15 весь вышел. Я решил, что нужно составить смесь, равную этому числу, и дал малому 1/2 ложки № 8 и 1/2 ложки № 7 и пусть меня повесят, если это не убило его в четверть часа.

— В этой системе есть что-то такое, чего я не могу понять!

Много было забавных анекдотов о старом капитане Джонсе «Урагане», с Тихого океана, мир его праху! Двое или трое из присутствующих знали его, я особенно хорошо, так как совершил с ним четыре плавания. Это был замечательный человек. Родился он на корабле, начал жизнь на фор-кастеле, большую часть образования заимствовал от товарищей и постепенно дошел до капитанства. Из шестидесяти пяти лет он более пятидесяти провел на море, обошел все моря, осмотрел все земли и сохранил на себе отпечатки всех климатов. Понятно, что человек, проведший пятьдесят лет в море, ничего не знал о мире, кроме его поверхности, никаких мировых мыслей, никаких мировых знаний, кроме азбуки. Это выказывалось в необузданных порывах его невыработанного характера. Такой человек — нечто иное, как седой, бородатый ребенок. Таким именно и был старый Джонс Ураган, просто-на просто невинное, славное старое дитя. В спокойном настроении духа он был кроток и мил, как девушка, разгневавшись становился настоящим ураганом, так что его прозвище лишь слабо определяло его характер. В сражении он был страшен, отличаясь могучим строением и безграничным мужеством. Он был с ног до головы испещрен татуировками, сделанными красными и синими индийскими чернилами. Я был с ним, когда он зататуировал свое последнее свободное место. Это место приходилось вокруг его левого локтя; три дня он расхаживал по кораблю с обнаженным распухшим локтем, на котором, среди целого облака индийских чернил, красовалась яркая красная надпись: «Добродетель сама себя н'» (на полное слово не хватило места). Он был искренне и глубоко верующий человек и вместе с тем ругался, как торговка. Он считал брань вполне извинительной, так как матросы не поняли бы речи, не подправленной ею. Он был глубоким знатоком Библии, т. е. считал себя таким. Он верил в Библии всему, но доходил до веры собственным путем. Он принадлежал к передовой школе мыслителей и естественными законами объяснял все чудеса, подобно тем людям, которые называют шесть геологических эпох шестью днями творения и т. п. Сам того не подозревая, он представлял из себя жесточайшую сатиру на современных теологов. Само собою, что у такого человека всегда на-наготовемасса рассуждений и доказательств.

В одно плавание с капитаном ехал пастор, но он до тех пор не знал, что это пастор, пока не открыл ему этого список пассажиров. Ему очень понравился этот почтенный мистер Питерс и он много говорил с ним, рассказывая ему разные эпизоды и анекдоты из собственной жизни. Болтовня его прорезывалась яркою нитью несколько вольных выражений. Это освежающим образом действовало на ум человека, утомленного бледным однообразием бесцветных современных речей.

Однажды капитан спросил:

— Питерс, читали вы когда-нибудь Библию?

— Ну, да.

— Не часто, должно быть, судя по тону, с которым вы это говорите. Завяжите-ка эту привычку мертвым узлом раз навсегда и увидите, что будете вознаграждены. Не отчаивайтесь, все будет зависеть от верной точки зрения. Сначала вы ничего не поймете, но мало по малу все начнет выясняться, и тогда вы уж не захотите расстаться с нею даже для того, чтобы поесть.

— Да, говорят, что это так.

— Да оно так и есть. Нет книги, которая могла бы сравниться с ней. Она выше всех книг, Питерс. В ней много зацепок, которые очень трудно обнять умом сразу. Над ними надо остановиться, обдумать их, и, когда вы, наконец, добираетесь до сути, все становится ясным, как день.

— И чудеса тоже, капитан?

— Да, сэр, и чудеса тоже, все до единого. Возьмем, например, историю с языческими жрецами. Неправда ли, можно встать в тупик?

— Гм… я не знаю, но…

— Да уж признайтесь, что так, вы становитесь в тупик. Ну, я не удивляюсь этому. Вы не настолько опытны, чтобы справиться с подобными вещами, и естественно, что для вас они слишком недоступны. Хотите я объясню вам эту штуку и покажу, каким образом можно дойти до понимания всего этого?

— Конечно, капитан, если это вас не затруднит.

— С большим удовольствием. Во-первых, я, видите-ли, читал и читал, думал и думал до тех пор, пока, наконец, не понял, что за люди жили в те старинные библейские времена, и после этого все стало ясно и легко объяснимо. Ну-с, так вот каким путем я добрался до сути с Исааком и с жрецами Ваала [1]. Среди обыкновенных людей того времени были люди чрезвычайно проницательные, к числу которых принадлежал и Исаак. У Исаака были свои недостатки, даже очень много, я совсем не намерен оправдывать Исаака. Он сыграл славную штуку с жрецами Ваала и достаточно оправдан тем злом, которое они ему сделали. Нет, я только хочу сказать, что тут не было никакого чуда, и сейчас так ясно докажу вам это, что вы и сами убедитесь.

«Дело в том, что для пророков времена становились все труднее и труднее, для пророков, подобных Исааку, я разумею. Во всем народе было четыреста пятьдесят языческих жрецов и только один пресвитерианец, если только можно считать Исаака пресвитерианцем, а я признаю, что он был пресвитерианцем, но это к делу не идет. Понятно, что языческие пророки захватили все ремесло в свои руки. Исаак был очень огорчен этим, это я признаю. Прежде всего он был человек и, без сомнения, начал бродить по стране, забросив земледелие, но это было бесполезно; его оппозиция ни к чему не привела. Мало-по малу дело приняло отчаянный оборот. Исаак начал придумывать, как бы ему выпутаться из беды. И что же он придумал? Он начал распускать всевозможные слухи про враждебную сторону, говорил, что те делают то-то и то-то и т. д., ничего определенного, но совершенно достаточно для того, чтобы бесшумно подорвать их репутацию. Слухи разнеслись повсюду и, наконец, дошли до царя. Царь спросил Исаака, что он хочет доказать своими наговорами? Исаак отвечал: „О, ничего особенного, только спроси их, могут ли они низвести с неба огонь на жертвенник? Это, может быть, пустяки, ваше величество, но в состоянии ли они это сделать, вот в чем суть“. Царь очень встревожился и послал за жрецами. Те небрежно отвечали, что если у него жертвенник готов, то и они готовы, и прибавили даже, что не дурно бы ему было застраховать его заранее.

„На следующее утро собрались все сыны Израилевы и все родители их и другие народы. По одной стороне жертвенника стояла огромная толпа языческих жрецов, по другой прохаживался взад и вперед в терпеливом ожидании один Исаак. Когда пришло время, Исаак был спокоен и равнодушен и сказал тем, чтобы, они начинали. Они все четыреста пятьдесят столпились вокруг жертвенника и начали молиться, возлагая надежды на своих богов и трудясь изо всех сил. Молились они час, молились два, три, молились до самого полудня — и все напрасно: ни одной искорки не послали им боги. Они были опозорены перед целым народом и вполне заслужили это. Что же после этого может сделать один человек? Покориться? Неправда ли? Конечно. Что же сделал Исаак? Он начал обличать жрецов, как только мог. Он говорил: „Вы недостаточно громко молились, ваши боги заснули или пошли гулять!..“ и т. п. Я уж не помню подлинных слов. Заметьте, что я не защищаю Исаака: у него были свои недостатки.

„Жрецы продолжали изо всех сил молиться до самого вечера и хоть бы что-нибудь! Наконец, перед заходом солнца они признали себя побежденными и их выгнали.

«Что же теперь сделал Исаак? Он вошел на возвышение и сказал нескольким друзьям своим: „Вылейте на жертвенник четыре бочонки воды!“ Все удивились, потому что первая сторона молилась на сухом и потерпела неудачу. Воду вылили. Он сказал: „Принесите еще четыре бочонка“. И в третий раз сказал: „Принесите еще четыре!“ Понимаете ли? Двенадцать бочонков сразу! Вода полилась через край по сторонам жертвенника и наполнила окружавший его ров, в который могло войти два оксофта [2]. Две меры там сказано, — я полагаю, что это будет около двух оксофтов. Некоторые из зрителей ушли, решив, что он помешался. Они плохо знали Исаака. Исаак встал на колени и начал молиться; молился долго, долго, о язычниках отдаленных стран, о родственных церквах, о государстве, о всей стране, о тех, кто управляет государством, вообще обо всем, как полагается, знаете ли. Когда внимание слушателей утомилось и они перестали следить за ним, он незаметно чиркнул спичкой и чиркнул о икру своей ноги и пуф! Вся штука вспыхнула, как огненный столб! Двенадцать бочонков воды, вы думаете? Керосин, сэр, керосин, вот что что было!

— Керосин, капитан?

— Да, сэр, в стране его было масса. Исаак прекрасно знал это. Разве при чтении Библии не смущают вас темные места? Между тем они совсем не темные, если их осветить как следует. В Библии ничего нет, кроме правды, нужно только работать над ней с благоговением, чтобы понять, как все это происходило.

На третий день по выезде из Нью-Йорка в 8 часов утра показалась земля. Вдали, за освещенными солнцем волнами, слабо выделяющаяся темная полоса протягивалась на горизонте и все видели ее или больше предполагали, что видели, доверяя своему глазу на слово. Даже пастор сказал, что видел ее, что было уже совершенно неверно. Но я еще не встречал человека, который был бы настолько нравственно силен, чтобы сознаться, что он не видит земли, пока все другие уверяют, что видят ее.

Скоро Бермудские острова стали ясно очерчиваться. Главный из них, длинный, темный остров, покрытый небольшими горбами и долинами, поднимался высоко над водой. Он весь опоясан невидимыми коралловыми рифами, так что мы не могли идти прямо на него, а должны были обогнуть его кругом, в шестнадцати милях от берега. Наконец показались плавающие там и здесь бакены, и мы вошли между ними в узкий канал, „взяли риф“ и вступили в мелкую синюю воду, которая скоро переменила свой цвет на бледно-зеленый с едва заметною рябью. Пришел час воскресения, мертвецы восстали с постелей. Что это за бледные тени в закрытых шляпах с шелковыми оборками, длинной печальной процессией поднимаются по лестнице из кают и выходят на палубу? Это те, что при выезде из Нью-Йорка приняли вернейшее средство против морской болезни, затем исчезли и были забыты. Появилось также три-четыре совершенно новых лица, до сих пор на корабле не виденных. Так и хочется спросить у них: „Откуда же вы-то взялись?“

Мы долго шли по узкому каналу между двумя полосами суши, низкими горами, которые могли бы быть зелеными и травянистыми, но вместо того казались поблеклыми. Вода была очень красива с своими блестящими переливами из синего в зеленый цвет и роскошными темными пятнами в тех местах, где рифы доходили до поверхности. Все чувствовали себя так хорошо, что даже серьезный, бледный юноша (прозванный по общему молчаливому согласию „ослом“) удостоился многих дружеских обращений, что было вполне справедливо, так как он, в сущности, никому не сделал зла.

Наконец, мы остановились между двумя островами, скалистые берега которых оставляли ровно столько места, сколько было нужно, чтобы поместиться кораблю. Перед нами террасами возвышался Гамильтон, расположенный по скатам и вершинам гор, самый белый город, из всех существующих в мире.

Было воскресенье, полдень, и на пристани собралось сотни две бермудийцев, черных и белых, по-поровнутех и других. Все они, по выражению поэта, были одеты благородно. Несколько граждан причалило к кораблю на лодках. Один из них, маленький, серенький, старый джентльмен, подошел к самому пожилому из наших пассажиров с детской радостью в сияющих глазах, сложив руки, остановился перед ним и сказал, смеясь со всею простотой охватившей его радости: „Ты не узнаешь меня, Джон, признайся, что не узнаешь?“

Пожилой пассажир с смущением осмотрел его поношенный, потертый костюм почтенного покроя, Бог весть сколько лет под-ряд исполнявший свою воскресную службу, удивительную шляпу, формы печной трубы, еще более почтенного фасона, с узкими, жидкими, непокорными полями, неровно отвернутыми кверху, и сказал с нерешительностью, которая явно выдавала его внутренние усилия вспомнить милое старое видение: „Право, позвольте… вот досада, в вас есть что-то такое, что… но я уехал из Бермуды двадцать семь лет тому назад и гм… гм… никак не могу припомнить, но в вас есть что-то такое, что мне так знакомо, как…“

— Вероятно, его шляпа, — проговорил осел с невинным и милым участием.

III

Итак, мы с его преподобием, наконец, прибыли в Гамильтон, главный город Бермудских островов. Удивительно белый город, белый, как снег, белый, как мрамор, белый, как мука! В сущности он не похож ни на одно из этих, веществ, но все равно мало-помалу мы придумали лучшее сравнение для его белизны.

Город разбросал по вершинам и скатам группы невысоких гор, их выдающиеся части тонут в зелени кедровых лесов. Вдоль берега нет лесных заворотов, нет зеленого островка на живописно-зыблющемся море, зато все сплошь усеяно блестящими, белыми точками, полускрытыми в зелени домами. Архитектура города большею частью испанская, наследованная от колонистов, пришедших сюда двести пятьдесят лет тому назад. Там и сям мелькают тощеверхие кокосовые пальмы, придающие острову тропический вид.

Большая пристань очень массивна. На ней под навесом сложено несколько тысяч бочек с картофелем, продуктом, доставившим такую всемирную славу Бермудским островам. Там и сям попадается луковица; нет, я шучу: луку в Бермуде столько, что, говорят, на каждую картофелину приходится по две луковицы. Лук — это гордость и отрада бермудцев, это его драгоценность, его сокровище из сокровищ. В разговоре, в литературе, проповедях — это самый красноречивый и распространенный термин. В Бермудских метафорах он является совершенством, абсолютным совершенством.

Бермудец, оплакивая покойника, придает ему высочайшую цену, говоря: «Он был настоящим луком!» Прославляя живущего героя, он сводит к нулю все другие похвалы, говоря: «Это лук!» Бермудец, наставляющий сына житейской премудрости, все свои советы, приказания и просьбы выражает одним словом: «Будь луком!»

Мы бросили якорь в десяти или пятнадцати шагах от пристани. Было воскресенье, день был ясный, солнечный. Люди на пристани, мужчины, юноши и мальчики, делились на две равные половины: черную и белую. Все были хорошо и чисто одеты, некоторые пестро, некоторые, напротив, с большим вкусом. Далеко нужно ехать, чтобы найти другой такой город, в двенадцать тысяч жителей, который бы мог выставить на пристани так прилично одетое население, притом без всяких усилий и приготовлений. Женщины и молодые девушки, черные и белолицые, случайно проходившие мимо, все были в красивых платьях, а многие в очень модных и элегантных. Из мужчин немногие были в летних костюмах, но женщины и девочки все, и замечательно, приятно было смотреть на их белые и светлые туалеты после наших темных.

У одной бочки с картофелем стояло четыре молодых джентльмена, два черных и два белых, все прилично одетые, все с тоненькими тросточками в зубах и все с поднятой на бочку ногой. Подошел еще один молодой джентльмен, с вожделением посмотрел на бочонок и, не найдя на нем места для своей ноги, задумчиво отошел искать другого. Он бродил по всей пристани, но безуспешно. Никто не сидел на бочках, как, это делают ленивцы других стран, но все отдельно стоящие бочки были заняты людьми. Всякий, чтобы дать ноге отдохнуть, ставил ее на бочонок, если еще не все места на нем были заняты. Привычки всех народов определяются вызывающими их обстоятельствами: бермудцы отдыхают на бочонках, вследствие редкости фонарных столбов.

Многие граждане вошли на пароход и горячо разговорились с офицерами о русско-турецкой войне, как я предполагал. Однако, прислушавшись хорошенько, я увидел, что ошибся. Они спрашивали: «Какова цена на лук?» — «Ну, что, как лук?» — «Почем лук?» Вполне естественно, так как это был их главный интерес. Удовлетворив его, они перешли к войне.

Мы поехали на берег, где нас ждал приятный сюрприз: ни у пристани, нигде кругом не было видно ни извозчиков, ни лошадей, ни омнибусов. Никто не предлагал нам своих услуг, никто нас не беспокоил. Я заметил, что это совсем, как на небесах. Его преподобие посоветовал мне, сердито и даже язвительно воспользоваться таким прекрасным порядком вещей. Мы знали, что здесь существует нечто вроде пенсиона для приезжающих и теперь нам нужно было только, чтобы нас туда доставили. В это время проходил маленький босоногий чернокожий мальчик, в самых антибермудских лохмотьях. Его зад был до такой степени испещрен разноцветными квадратными и треугольными заплатами, что можно было почти наверное сказать, что это карта, вырезанная из географического атласа. Мы сговорились с ним и пошли по его следам. Когда солнце светило на него, за ним можно было идти, как за светляком. Он водил нас из одной живописной улицы в другую и довел, куда следует, ничего не взяв за свою карту и лишь безделицу за услуги. Поэтому его преподобие удвоил ему уплату. Мальчуган принял деньги с таким сияющим взглядом, который ясно говорил: «Этот человек настоящий лук!»

У нас не было рекомендательных писем, фамилии наши на пароходном списке были перевраны, никто не знал, честные мы люди или мошенники; поэтому мы рассчитывали прекрасно провести время, в том, конечно, случае, если в наружности нашей не окажется ничего подозрительного и двери пансиона не закроются перед нами. Все обошлось без хлопот. Бермудцы, мало опытны по отношению к мошенникам и совсем не подозрительны. Нам дали большие, чистые, светлые комнаты во втором этаже, выходящие окнам в палисадник, полный цветов и цветущих кустарников: камеа, лилия, лантаны, гелиотроп, жасмин, розы, гвоздика, махровая герань, олеандры, гранаты, голубая иппомея громадных размеров и множество незнакомых мне растений.

Мы совершили длинную, послеполуденную прогулку и скоро открыли, что этот ослепительный белый город построен из белого коралла. Бермуда — коралловый остров, покрытый шести дюймовым слоем земли. У каждого жителя есть собственная каменоломня. На каждом шагу вам попадаются квадратные выемки в горах, с отвесными стенами, неиспорченные заступом или киркой. С первого взгляда вам кажется, что отсюда целиком высечена огромная глыба для постройки дома; но вы ошибаетесь, хотя материал взят действительно отсюда и вот каким образом коралл пробивается насквозь, на какую угодно глубину, обыкновенно от десяти до двадцати футов и вынимается квадратными большими кусками. Сверление производится резцом с ручкой в двенадцать — пятнадцать футов длины. Его употребляют, как обыкновенный лом, когда им пробивают отверстие или как мутовку, когда ею сбивают масло, так мягок этот камень. Затем обыкновенной, ручной пилой эти скалы перепиливаются на огромные, красивые кирпичи. Большею частью в них два фута длины, фут ширины и около шести дюймов толщины. Их свободно складывают в кучи и дают им окрепнуть; так они лежат с месяц. Затем начинается постройка. Дом сложен из этих кирпичей, покрыт широкими коралловыми плитами в один дюйм толщиною. Плиты эти наложены рядами, одна на другую, так что крыша имеет вид лестницы с низкими ступеньками или террасами. Грациозные живописные трубы выпилены из кусков коралла, нижняя веранда и дорожка к калитке вымощены кораллом, ограда построена из массивных коралловых столбов с широкими верхушками и тяжелыми косяками у ворот. Все это выпилено красивыми узорами и покрыто сверху крепким раствором извести, толщиною в ноготь большого пальца. Восходит солнце и освещает эту картину, и тут, вы невольно жмурите непривычные глаза, из боязни, чтобы они не отказались служить вам. Это самая белейшая белизна, какую только можно себе представить, самая ослепительная. Бермудские дома не похожи на мраморные; их белизна гораздо гуще, в ней есть что-то неопределимо изящное, отличающее ее от мрамора. Мы долго придумывали, с чем бы сравнить эту белизну, как описать ее, нашли. Это точь в точь белизна глазури на кондитерских тортах, с тем же едва заметным неописуемым глянцем. Белизна мрамора скромна в сравнении с этой.

После обмазки известью между кирпичами нельзя отыскать ни одной трещины, ни одной соединительной линии, от самого основания дома, до верхушки трубы. Все здание как будто целиком высечено из одной глыбы, в которой потом пробиты окна и двери.

Белый мраморный дом имеет неприветливый вид; от него веет холодом, могилой; мрамор мешает вам говорить, угнетает вас. Совсем другое бермудский дом. В его живительной белизне есть что-то веселое, радостное, особенно когда освещает его солнце. Если он грациозно и красиво построен, как большинство бермудских домов, то до такой степени очаровывает вас, что вы не в состоянии отвести от него глаз до тех пор, пока они не заболят от напряжения. Одна эта аккуратно вырезанная, кокетливая труба, слишком белая для нашего мира, одной стороной сияющая на солнце, с другой покрытая нежною тенью, способна овладеть вашим вниманием на целые часы. Я не знаю другой страны, в которой бы можно было любоваться и восхищаться печными трубами. Эти утопающие в зелени снежные домики прелестны. Невозможно удержаться от восклицания, когда целый домик, иногда внезапно вырастает перед вами в каком-нибудь уголке извилистой загородной дороги.

Куда бы вы ни пошли, в городе ли, в деревне ли, везде вы находите эти снежные дома, всегда окруженные массою ярких цветов. Но стены не обвиты виноградом: он не держится на жесткой, скользкой известке. Куда бы вы ни шли, в городе или по сельским дорогам, между небольшими картофельными фермами, дорого стоящими дачами и участками непаханной земли, везде эти девственно белые домики сверкают сквозь листву и цветы и попадаются вам на каждом повороте. Самая крошечная хижина так же бела и непорочна, как и величественный дворец. Нигде нет грязи, нет вони, нет луж с валяющимися в них свиньями, никакого беспорядка, небрежности, недостатка нарядности и чистоты. Дорога, улицы, дома, народ, платье, — все, что видит глаз, замечательно опрятно и чисто. Это самый опрятный город в мире.

Смотря на все это, невольно задаешь себе вопрос: где же живут бедные? На это ответа не получилось. Мы решили предоставить решение его будущим политикам и дипломатам.

Что за чудное, обаятельное зрелище представил бы из себя один из этих загородных сияющих дворцов с его темно-окрашенными верхушками и косяками окон и зелеными ставнями, с его изобилием зелени и цветов, ласкающих взор в мрачном Лондоне! Каким блестящим сюрпризом был бы он даже в любом из американских городов.

Бермудские дороги представляют из себя нечто иное, как выбитые на несколько дюймов в твердой коралловой почве мелкие канавы, с сглаженным сверху руслом; когда попадается обвал, глубина их достигает нескольких футов. Делаются они очень легко и просто. Коралловые зерна грубы и пористы; дороги, как будто сделаны из грубого белого сахара. В них есть одно неудобство: их необыкновенная белизна и чистота. Когда вы идете по ней, солнце с такою силой отражается в ваших глазах, что вам постоянно хочется чихать. Старый капитан Том Боулинг нашел еще и другое неудобство. Встретившись с нами, он все время шел по краю дороги. Наконец, он объяснил причину: «Я, видите ли, имею привычку жевать табак, а эта дорога так раздражительно чиста!»

Мы в этот день сделали несколько миль при ослепительном сиянии солнца, белых домов и дороги. Глаза наши начинали сильно утомляться. Но вот вдруг появилась благодатная, успокоительная тень; приятно пораженные, мы подняли глаза и увидели, что она падает от проходящего мимо черного, пречерного негра. В благодарность за его появление, мы ответили ему на его военный салют и опять вступили в безжалостную белизну.

Встречавшиеся нам чернокнижие женщины и дети обыкновенно кланялись нам и разговаривали, мужчины большею частью отдавали по военному честь. Этому они научились у солдат. Англия с незапамятных времен держит здесь гарнизон. Привычка молодых людей ходить с тросточками тоже, полагаю, заимствована у солдат, которые ходят с тросточками в Бермуде, также как и в других обширных британских владениях.

Загородные дороги самыми восхитительными изгибами извиваются туда и сюда и на каждом шагу готовят вам сюрпризы: колеблющиеся массы олеандров, виднеющиеся из далеких выступов, как розовое облако солнечного заката, внезапные погружения в сады, жизнь и деятельность, за которой следуют такие же внезапные погружения в темные и молчаливые дебри лесов, убегающие видения белых крепостей и маяков, отражающиеся на небе в виде далеких горных вершин, блестящая зелень моря, на минуту мелькающая из-за открытых полянок и снова исчезающая опять, лес и уединение, время от времени, новый открытый переход, и вдруг совершенно неожиданно вся ширь океана, с его роскошными, мягкоцветными полосами и грациозно-колеблющимися парусами.

Идите по какой хотите дороге и вы не останетесь на ней и с полмили. В ней есть все, кто можно требовать от дороги: она обсажена деревьями и чудными цветущими растениями, она тениста и приятна или залита солнцем и все-таки приятна. Она приводит вас к прелестнейшим, идеальнейшим домам сквозь лесные чащи, погруженные в глубочайшую тьму, оживленную иногда пением птиц. Она все время извивается, все время обещает что-нибудь новое, тогда как на прямых дорогах все сразу видно и весь интерес их сразу истощается. Все это есть в ней, но все-таки вы не останетесь на ней с полмили, так как по обе стороны то и дело отделяются от нее маленькие соблазнительные, таинственные тропинки; они точно также извиваются и разветвляются и скрывают то, что впереди, и вы не можете удержаться от соблазна покинуть избранную вами дорогу и перейти на эти, за что обыкновенно вполне вознаграждаетесь. Поэтому прогулка ваша по внутренности острова всегда оказывается самою неопределенною, запутанной и круговоротной, какую только можно себе представить. Разнообразия масса. Иногда вы вдруг оказываетесь в открытом поле, с болотом, поросшим толстым тростником в 10 футов вышины с одной стороны, и грядками картофелю и луку — с другой. Затем попадаете на вершину горы, а вокруг вас расстилается океан, с разбросанными по нем островами. Вот вдруг дорогу пересекает глубокая пробоина, с отвесными стенами в 30 футов вышины, покрытая самыми причудливыми наслоениями, указывающими на внезапные поднятия здесь почвы в былые времена, украшенная там и сям случайно при гнездившимся цветком или виноградной лозой; время от времени ваш путь выходит на берег моря и вы можете смотреть вниз, сажени на две или на три вглубь, сквозь прозрачную воду и следить за бриллиантовыми переливами света на песчаном или скалистом дне до тех пор, пока не утомитесь, если только вы так созданы, что можете утомляться подобными вещами.

Вы можете идти по загородной дороге в раздумье, свободно мечтая, в полях и огородах, так как ни одна собака не выскочит на вас с свирепым лаем, задыхаясь от удивления, несмотря на то, что эта страна христианская и цивилизованная. Мы видели целые легионы кошек в Бермуде, но против собак население, очевидно, сильно предубеждено. Две или три ночи мы бродили по острову, исходили его вдоль и поперек, и ни разу не встретили собаки. Большое удобство путешествовать по такой стране. Кошки были безобидны в отдельности, но в массе служили большою помехой.

В конце города мы остановились у одной дачки выпить стакан воды. Владелец ее, человек средних лет, с добродушным лицом, попросил нас присесть и отдохнуть. Жена его принесла стулья и мы уселись у двери, под тенью деревьев. Мистер Смит (назовем его так, хоть это и не настоящее его имя) расспрашивал нас о нас и нашей стране; мы большею частью отвечали ему правду и расспросили его в свою очередь. Все здесь было очень просто, приятно, приветливо, все по-деревенски. Тут был и маленький ослик, и свинья, и курица на яйцах, все это тут же под рукой, привязанное веревкой за ноги, на местечке, долженствовавшем изображать из себя луг. Мимо прошла женщина, и хотя она прошла холодно и ничего нам не сказала, но переменила предмет нашего разговора. Смит сказал:

— Вы заметили, что она сюда не смотрит? Это наша самая близкая соседка с одной стороны, а вот там, с другой стороны, живет с нами рядом еще одно семейство. Теперь между нами общая холодность и мы не разговариваем друг с другом. А между тем, наши три семейства лет полтораста жили рядом, в самой тесной дружбе, вплоть до прошлого года, как ткачи, за одним станком.

— Как! Какое же страшное несчастье было в состоянии порвать такую старинную дружбу?

— Да, очень это скверно, но помочь ничем нельзя. Случилось это вот как: года два тому назад напали на мой дом крысы и я поставил на заднем дворе капкан. Обе соседки очень любили кошек. Я предупредил их о западне, так как их кошки по ночам были очень сообщительны и с ними могли случиться Неприятности, без всякого намерения с моей стороны. Хорошо. Они заперли своих кошек на несколько времени, но вы знаете, какой это народ! Скоро они перестали заботиться, и в одну прекрасную ночь в западню попался главный кот мисс Джонс и околел в ней. Утром м-сс Джонс пришла сюда с трупом в объятиях и плакала, и причитала над ним, как над ребенком. Кота звали Уельвертон, Гектор Г. Уельвертон. Это был несноснейший старый гриб, у которого было не больше принципов, чем у любого индейца. Но разве можно было убедить ее в этом? Я всячески старался утешить ее, но ничто не помогало: я, видите ли, должен был заплатить за кота! Наконец, я сказал, что кошек не скупаю. Она рассердилась и убежала, унося с собой труп. Этим окончились наши отношения с Джонсами. Миссис Джонс стала ходить в другую церковь со всей своей семьей. Она объявила, что не желает знаться с убийцами. Хорошо. Немного спустя пришла очередь миссис Броунс, той самой, что сейчас прошла мимо нас. У нее был препротивный желтый кот, с которым она так носилась, как будто они с ней были близнецами. Однажды ночью он попал головой в капкан, да так славно попал, что сразу шлепнулся, свернулся, да так и остался с капканом на шее. Таков был конец сэра Бальдуина.

— Это кошку так звали?

— Ее самую. Здесь кошкам дают имена, которые удивят вас. Мария, — обратился он к жене, — как звали этого кота, который нечаянно наелся мышьяку у Гукеров, пришел домой и был пристукнут громом и ослеп от удара, и упал в колодезь, и потонул прежде, чем его успели вытащить?

— Пестрый вот дьякона Джаксона? Я помню только окончание его имени: «Укрепляйте-форт-я-иду-Джаксон»!

— Шо! Это не единственный пример. Был тут один кот, который съел целый ящик зейдлицкой соли и у которого хватило смыслу сейчас же подойти да напиться. Смерть его считалась большой потерей, но я никогда не видел его. Но оставим имена в стороне. Миссис Броун хотела быть разумной, но миссис Джонс не допустила ее до этого. Она посоветовала ей подать в суд и требовать вознаграждения за убытки. Она пошла в суд и имела смелость требовать семь шиллингов, шесть пенсов. Это произвело большое волнение. Все соседи собрались в суд. Образовались партии. Прения становились все горячей и горячей и, наконец, разбили старинную трехсотлетнюю дружбу, передававшуюся из поколения в поколение.

Прекрасно. Я с помощью одиннадцати свидетелей доказал, что кошка самая обыкновенная, плохой породы и, принимая во внимание среднюю цену на кошек, не стоит и одной почтовой марки. Но я проиграл дело. Чего же я мог ожидать? Здесь все ведется неправильно и построено так, что когда-нибудь непременно вызовет бунт и кровопролитие. Здесь, видите ли, судьям дают несчастное, тощее жалованье, вот они и набрасываются на публику, стараясь прокормиться взятками и судебными издержками. Результат понятен. Он никогда не смотрит на правоту дела, никогда. Он смотрит только, у которого из тяжущихся денег больше. На этот раз он содрал все издержки, расходы и всякие штуки с меня. Я, видите ли, мог заплатить наличными деньгами, если бы он обвинил миссис Броун, (что и следовало сделать) то получил бы все по курсу, что он прекрасно знал.

— По курсу? Как, разве в Бермуде есть курс?

— Да, лук. Он шел тогда по 40 % с дисконтом, так как со времени открытия сезона прошло три месяца. Итак, я проиграл дело и принужден был заплатить за кота. Но самое скверное из всего этого — всеобщая ссора. Сколько хороших чувств попрано! Соседи между собой не разговаривают. Миссис Броун назвала было в честь меня ребенка, но сейчас же переменила имя. Она баптистка. Ну, вот, во время второго крещения ребенок захлебнулся. Прежде я еще надеялся, что мы когда-нибудь примиримся. Но после такого случая об этом не может быть и речи. Целый мир страданий был бы избегнут, если бы она, не окуная ребенка в воду, переменила ему имя.

По его вздоху я видел, что все это была правда. Вся эта передряга, отсутствие доверия в чистоту суда, все это из-за семи шиллинговой платы за кошку!

Это некоторым образом характеризует страну.

В это время мы заметили, что ярдах в ста от нас на каком-то здании, спустили до полумачты английский флаг. Мы начали придумывать, кто бы это из городских властей мог умереть?

Вдруг мы все сразу вздрогнули, я знал, что все пришли к одному и тому же заключению: «Губернатор поехал в Англию! Это флаг в честь британского адмирала!»

В эту минуту мистер Смит заметил флаг и сказал с волнением:

— Это над пансионом. Вероятно, умер пансионер. Еще с полдюжины флагов спустилось до полумачты.

— Это наверное пансионер, — сказал Смит.

— Неужели здесь спускают флаги из-за пансионера, мистер Смит?

— Конечно, раз он умер.

Это опять таки характеризовало страну.

IV

Чудное время в Гамильтоне ранние сумерки воскресного вечера. Шелест легкого ветерка, благоухание цветов, приятное чувство воздуха, всего этого было бы достаточно, чтобы вознести мысли ваши к небу, если бы не удерживала их на земле любительская фортепианная игра. В Гамильтоне много почтенных старых фортепиано и все они играют в сумерки. Время увеличивает и обогащает достоинства некоторых музыкальных инструментов, например, скрипки; на фортепианные молоточки, оно, по-видимому, действует совершенно обратно. Инструменты эти большею частью исполняют с самого раннего своего детства одни и те же мотивы. В их игре есть что-то трогательное, особенно, когда они разойдутся в своей систематической второй молодости, то там, то здесь, пропуская ноты, вследствие отсутствия молоточков. Мы прослушали вечерню в великолепной епископской церкви на горе. Там собралось человек пятьсот-шестьсот разноцветного народу. Слышали мы там хорошее пение, услышали бы, может быть, и проповедь, то же, без сомнения, хорошую, если бы не удивительно большое количество кашляющих, позволявших нам уловить только громко сказанные слова.

Я слышал, как при выходе из церкви одна девушка говорила другой: «Вы, конечно, не хотите сказать, что платите пошлину за перчатки и кружева? Я плачу только почтовые расходы. Получаю их уложенными в „Бостонском Вестнике“.

Существуют люди, полагающие, что очень трудно убедить женщину, что контрабанда дело нехорошее, и совсем невозможно убедить ее не заниматься ею, при всяком удобном случае, с какой бы точки зрения она на нее ни смотрела. Но это, вероятно, ошибка.

Мы опять пошли к деревне и скоро погрузились в глубокий мрак дороги, обсаженной двойным рядом больших темнолистных кедров. Полнейшая тишина не нарушалась ни одним звуком. В темноте едва можно было отличить смутные очертания деревьев. Мы шли все дальше и дальше по этому туннелю, развлекаясь разговором. Разговор шел о том, как нечувствительно характер известного народа и страны кладет свой отпечаток на иностранца и внушает ему чувство безопасности, без всяких расспросов и разговоров по этому поводу с кем бы то ни было. Мы в этой стране пробыли только полдня, видели одни только честные лица, видели развевающийся британский флаг — символом порядка и деятельного управления, и вот теперь с полною доверчивостью, безоружные, углубляемся в это мрачное место, которое во всякой другой стране непременно служило бы притоном бродяг и мошенников… Шт… что это такое? Глухие шаги, тихие голоса! Мы затаили дыхание, прижались друг к другу и стали ждать. В темноте смутно обрисовывается фигура человека, какой-то голос говорит, просит денег!

— Один шиллинг, джентльмены, пожалуйста, на постройку новой методистской церкви!

Благословенные звуки, святые звуки! Мы с благодарной щедростью помогли методистской церкви, в радости, что эти маленькие чернокожие ученики воскресных школ не набросились на нас и не отняли всего, что с нами было, силою, не дав нам опомниться от нашей минутной беспомощности. При свете сигар мы написали на подписном листе имена более веских филантропов, чем мы сами и пошли дальше, обсуждая вопрос о том, что за управление, в котором позволяют маленьким набожным цветным мальчикам с подписными листами выскакивать в темноте на мирных иностранцев и путать их до смерти?

Мы побродили еще несколько часов по берегу и по внутренности острова и, наконец, ухитрились заплутаться, на что в Бермуде требуется особенный талант. Когда я вышел из дому, на мне были новые сапоги, № 7, теперь они уменьшились до величины 5-го номера и все продолжали уменьшаться. После этого я еще два часа проходил в них и, без сомнения, могу рассчитывать на сострадание читателя. Многие не знают зубной и головной боли, и сам я принадлежу к числу этих счастливцев, но, вероятно, всякому приходилось проходить часа два, три в тесных сапогах и познать наслаждение, которое чувствуется, когда снимешь их в укромном месте и смотришь на свою распухшую ногу, затмевающую небесный свод своими размерами.

Однажды, когда я был еще застенчивым неоперившимся птенцом, повел я как-то вечером в театр одну пятнадцатилетнюю откровенную деревенскую девушку, с которой только-что познакомился. Она казалась мне божественной. Я был в новых сапогах. Через полчаса она спросила: „Что это вы все двигаете ногами?..“ — „Разве?“ сказал я, и стал внимательнее и смирнее. Через следующие полчаса она спросила: „Отчего вы отвечаете мне только: да, о, да, ха, ха, конечно, совершенно! верно на все, что я вам говорю, и почти всякий раз невпопад?“ Я покраснел и объяснил, что немножко задумался. Еще через полчаса она спросила: „Скажите, пожалуйста, отчего вы все время улыбаетесь без всякой причины, и вместе с тем имеете такой измученный вид?“ Я объяснил, что это всегда со мной бывает, когда я размышляю. Прошел час. Она обернулась, посмотрела на меня своими серьезными глазами и спросила: „О чем вы все время плачете?“ Я объяснил, что смешные комедии всегда вызывают у меня слезы. Наконец человеческая природа превозмогла и я потихоньку снял сапоги. Это была ошибка с моей стороны: я уже больше не мог их надеть. Ночь была дождливая, по дороге нам не попалась ни одного омнибуса. Я был достоин всякого сожаления, когда возвращался домой, сгорая от стыда, держа под одной рукой сапоги, под другой свою спутницу, особенно в те мучительные минуты, когда приходилось проходить мимо уличных фонарей, свет которых падал на мостовую. Наконец, это дитя природы спросило: „Где ваши сапоги?“ Захваченный врасплох, я увенчал достойным концом все глупости того вечера следующим нелепым ответом: „Высшие классы не носят их в театре“.

Его преподобие был полковым священником вовремя войны, и пока мы разыскивали дорогу в Гамильтон, он рассказал нам историю о двух умирающих солдатах, которая меня очень заинтересовала, несмотря на мои ноги.

Он рассказал, что в Потомакских госпиталях правительство выдавало для умерших грубые сосновые гробы; но не всегда удавалось получить их. Поэтому, если под рукой гроба не было, то покойника хоронили без него.

Вот раз, позднею ночью, умирали в госпитале два солдата. В комнату вошел человек с гробом на плечах и остановился в нерешительности, задумавшись над тем, кому из двух бедняков он понадобится раньше. Говорить они уже не могли и только оба смотрели на него умоляющим образом. Один из них высунул из под одеяла исхудалую руку и сделал пальцем жест, означавший: „Будь добр, поставь его, пожалуйста под мою кровать.“ Человек исполнил просьбу и ушел. Счастливый солдат с трудом повернулся на постели лицом к другому воину, приподнялся немного, с подушки и начал работать над тем, чтобы придать своему лицу особенное выражение; после долгих и упорных усилий ему удалось изобразить торжествующее подмигивание. Страдалец упал на подушки в изнеможении, но упиваясь славою.

Тогда пришел личный друг солдата № 2, обиженного. Последний начал умолять его красноречивыми взглядами; наконец тот понял и, вытащив гроб из под кровати № 1-го, поставил его под кровать № 2-го. № 2-й выразил ему свою радость и сделал еще какой-то знак. Друг опять понял, подложил руку под плечо № 2-го и немного приподнял его. Тогда умирающий герой обратил свой тусклый взгляд к № 1-му и начал медленно трудиться над своими руками. Понемногу удалось ему поднести одну руку к лицу, но она ослабла и упала. Еще раз попытался он поднять ее, и опять неудачно. Тогда он отдохнул, собрал весь остаток сил и на этот раз ему удалось медленно, но уверенно поднести к носу большой палец; остальными пальцами он торжествующе махнул в воздухе и упал на подушки мертвый. Эта картина до сих пор рисуется в моих глазах, признаюсь, положение исключительное, исключительное в своем роде.

На другой день, рано утром, в моей комнате внезапно появился маленький белый слуга и произнес только одно слово: „Завтрак!“

Это был во многих отношениях замечательный мальчик, лет одиннадцати, очень проворный, с живыми черными глазами. В нем не было ничего неопределенного, ничего нерешительного.

В губах его, в манерах, в разговоре видна была величественная решимость, удивительная в таком маленьком существе. Слов он даром не терял. Его ответы были так коротки и быстры, что казались продолжением вопроса, а не ответом на него. Стоя за стулом со своей метелкой в руках, прямой, вытянутый, с стальною серьезностью в лице, он казался статуей, до тех пор, пока не схватывал мелькнувшего в чьих-нибудь глазах желания. Тогда он бросался исполнить это желание и в следующую же секунду снова обращался в статую. Когда его посылали за чем-нибудь в кухню, он шел боком до самой двери и там сразу поворачивался, как на пружинах.

— Завтрак!

Мне захотелось еще раз пробовать разговорить это существо.

— Вы позвали его преподобие или…

— Да, сэр.

— Что теперь рано или…

— Восемь-пять!

— Вы один здесь служите или кто-нибудь вам…

— Цветная девушка.

— На этом острове только один приход или…

— Восемь.

— Большая церковь на горе приходская или…

— Часовня приходской церкви.

— Как здесь разделяются пошлины? На городские, приходские, поголовные и…

— Не знаю!

Не успел я придумать нового вопроса, как он уже был внизу, соскользнув вниз головой по перилам лестницы, и спрыгивал на задний двор.

Пришлось отказаться завести с ним разговор. С ним не существовало главного элемента для разговора: ответы его были так закончены и точны, что не оставляли никакого сомнения, за которое можно было бы уцепиться, чтобы продолжать разговор. Из этого мальчика должен выйти или великий человек, или великий негодяй, смотря по обстоятельствам, но из него собираются сделать плотника. Таким-то образом люди пользуются представляющимся им случаем.

В этот и следующий дни мы катались в экипаже по всему острову и ездили в город Ст. — Джордж, за пятнадцать или двадцать миль от Гамильтона. Таких прекрасных, твердых дорог невозможно найти нигде, кроме Европы. Нам служил проводником и возницей смышленый молодой негр. При выезде из города мы видели пять-шесть горнокапустных пальм (ужасное название!), росших ровными рядами на равных расстояниях одна от другой; это были не самые высокия из когда-либо виденных мною деревьев, но самые величественныя, самые роскошныя. Эта аллея представляет из себя самую удачную подделку колоннады природой. Деревья все одинаковой величины футов в 60, серые, как гранит, стволы, постепенно и ровно заостряются к концу. Ни одной ветки, ни одного узла или трещины, никакого знака. Поверхность ствола не похожа на кору, но имеет вид выделанного, но неотполированного гранита. Так он тянется до самого верху на 50 футов. Затем он начинает принимать вид плотно обмотанной зеленой веревкой катушки или выточенной на токарном станке. Над этой катушкой находится возвышение, из которого на 6 и более футов кверху тянется ярко-зеленый цилиндр, состоящий из свертков, подобных колосу зеленой индийской ржи. Далее фонтаном расходятся перистые листья, тоже зеленые. Прочие пальмы обыкновенно сгибаются, отступают от перпендикуляра, но в этом ряду ни одним ватерпасом не отыщешь уклонения, ни в одном индивидууме этой величественной аллеи. Они стоят так же прямо, как Ваалбекския колонны, вниз та же вышина, та же грация, та же важность. В сумерки или в лунную ночь их легко смешать с ними, если бы не листья на верхушке.

Птицы, встречавшиеся нам в этой стране, замечательно ручные. Даже такое дикое создание, как перепелка, клюет себе спокойно травку, в то время, как мы, следя за ней, совершенно свободно разговариваем. Маленькая птичка из породы канареек двигается с места только тогда, если до нее дотрогиваешься кончиком хлыста, и то лишь на несколько футов. Говорят, что даже осторожная блоха общительна и ручна в Бермуде и позволяет ловить и ласкать себя без сопротивления. К последнему нужно отнестись снисходительно, так как, без сомнения, тут есть известная доля хвастовства. В С.-Франциско утверждают, что их туземные блохи в состоянии лягнуть ребенка, причем действие это вменяется блохе в особенное достоинство, и говорят, что известие это, разошедшееся по всей стране, было способно приманить эмигрантов! По моему, такая вещь в девяти случаях из десяти должна удержать всякого здравомыслящего человека от приезда.

Мы не видели в Бермуде ни одного достойного упоминания клопа или пресмыкающегося, и я готов уже был сказать, что их там нет вовсе. Но раз ночью (я уже лег спать) в мою комнату вошел преподобный отец, держа что-то такое в руках.

— Это ваш сапог? — спросил он.

Я отвечал утвердительно. Тогда он рассказал, что видел, как утром убегал с ним паук! Он утверждал, что этот самый паук как раз на заре отворил его окно и собирался влезть в него, чтобы стащить рубашку, но увидел его и убежал. Я спросил, взял ли он рубашку.

— Нет.

— Так почему же вы думаете, что он пришел именно за рубашкой?

— Я видел по его глазам.

Мы расспросили окружающих, и оказалось, что ни один бермудский паук не способен на такую вещь. Граждане говорили, что самые большие их пауки могли только поставить ноги на обыкновенное блюдечко и что вообще они всегда считались честными. Свидетельство священника и противоречивое свидетельство простых людей заинтересовало всех. Во всяком случае я счел за лучшее запереть свои вещи.

Там и сям по загородной дороге попадались нам лимоны, апельсины, липы, фиги, дынные деревья, также различные породы пальм, между прочим, кокосовая, финиковая, малорослая пальма.

Мы видели бамбук в 40 футов вышины со стволом в человеческую руку. Густые заросли корнепуска поднимались из болот, упираясь на свои переплетающиеся корни, как на сваи. В более сухих местностях благородный томаринд спускал на землю благодатное облако тени, там и здесь, цветущий томариск украшал края дороги. Было еще одно любопытное кривое, корявое, черное дерево без всякого признака листьев. Его можно было бы принять за высохшую яблоню, если бы не разбросанные по нем ярко-красные звездообразные цветы. Огненно-красный цвет их напоминал цвет небесного тела, рассматриваемого в закопченое стекло. Очень может быть, что наши звезды невидимы сквозь закопченые стекла; в таком случае я сильно ошибаюсь.

Мы видели виноградное дерево, такое же скромное и спокойное, как и виноградная лоза. Мы видели индийское резиновое дерево; но, вероятно, мы попали вне его сезона, потому что на нем не было ни узлов, ни чешуек, ничего такого, чему бы следовало там быть по всем правилам. Это придавало ему замечательно неестественный вид. На всем острове было ровно одно красное дерево, я знаю это из верного источника, так как видел человека, который сказал мне, что он считал его несколько раз и не может ошибиться. Это был человек с заячьей губой и чистым сердцем, и все говорят, что он правдив, как сама истина; таких людей очень мало.

Вблизи и вдали мелькали розовые облака олеандров и красное пламя гранатовых цветов.

В одной части дикого леса плети иппомеи обвили деревья до самой их верхушки и украшают их кистями больших голубых колокольчиков — замечательно красивое, обаятельное зрелище, особенно издали. Темный кедр вездесущ и его зелень преобладает. Нельзя судить, насколько он темен, пока не увидишь рядом с ним ярко-зеленой редкой здесь листвы лимона. В одном только отношении Бермуда в высшей степени тропична, по крайней мере, в мае: это в матовом, слегка поблеклом виде общего пейзажа. Леса же ее одеты такой восхитительной, зеленою листвой, которая ликует от своего собственного существования и может довести зрителя до такого энтузиазма, что он готов плакать от умиления или кричать от восторга и должен спасаться в такие страны, где царствуют жестокие зимы.

Мы видели десятка два цветных фермеров, копающих свой картофель и лук, с женами и детьми, с виду вполне довольных и хорошо устроившихся. Мы ни разу не встретили на этом сияющем острове ни одного мужчины, женщины или ребенка, которые казались бы несчастными или недовольными, или сердитыми на что-нибудь. Это однообразие в конце концов делалось скучным и даже несколько неприятным. Вид целого народа, утопающего в довольстве — вещь раздражающая. В этом обществе чувствовался недостаток чего-то, какой-то смутный, неопределенный, ускользающий от внимания недостаток. После долгого размышления мы поняли, чего нам не хватает — это нищих. Пустите их туда в полном составе: почва вполне девственная, проезд дешев. Каждый истинный американский патриот поможет им взять билеты. Целые армии этих превосходных существ можно перевезти из нашей среды и вычеркнуть из наших списков. Они найдут здесь восхитительный климат и добрый, неопытный народ. Картофелю и луку хватит на всех, великодушный прием ждет приезжих первого разряда и элегантные гробы — второго.

Теперь копали ранний розовый картофель, позднее в году у них растет другой сорт, который они называют гранатовым. Мы скупали их картофель по 15 долларов за бочонок, а эти чернокожие фермеры берут наш за безделицу и живут им. На таких же выгодных условиях Гавана могла бы меняться сигарами с Коннектикутом, если бы догадалась об этом.

Мы прошли мимо придорожной лавочки с надписью: „Нужен картофель“. Без сомнения, какой-нибудь невежественный иностранец: ему стоило отойти шагов на тридцать от дому, чтобы найти его сколько угодно.

На многих полях уже поспел ароу-рут. Бермуда имела большую выгоду от продажи этого продукта до тех пор, пока не вошло во всеобщее употребление огнестрельное оружие [3].

Остров невелик. Во внутренности его, где-то в одном месте, ехал перед нами человек на очень плохой лошади. Я сказал, что нам лучше было бы ехать за ним. Но кучер отвечал, что ему ехать недалеко. Я удивился, как он мог знать это, и ждал, что будет дальше. Человек свернул с дороги.

— Почему вы знали, что он свернет? — спросил я.

— Потому что я его знаю и знаю, где он живет.

Я насмешливо спросил его, знает ли он всех на острове. Он очень просто отвечал, что знает. Этот эпизод дает достаточное понятие о размерах страны.

В главной гостинице в Ст. Джордже молоденькая девушка с милым серьезным личиком объявила нам, что обеда мы не получим, так как нас не ожидали и ничего не приготовили. До обеда оставалось как раз час. Мы начали настаивать, она не уступала, мы умолкли — она оставалась ясна и спокойна. Гостиница не ожидала нашествия двух человек и нам, очевидно, приходилось вернуться домой, без обеда. Я сказал, что мы не особенно голодны, что с нас довольно кусочка рыбы. Юная девица отвечала, что сегодня на базаре не рыбный день. Дело начало принимать серьезный оборот; но тут пришел хозяин гостиницы и когда все было ему изложено, он любезно предложил нам разделить с ним его обед.

За столом мы слышали много занимательных рассказов о главной промышленности Ст. Джорджа — починке сломанных кораблей. Среди этих рассказов подали суп с каким-то особенным привкусом, по исследовании оказалось, что он был просто с перцем очень крепкого сорта, подали железного цыпленка, зажаренного восхитительно, но не так как следует. Печение не могло пронять его. Его бы недурно было, перед тем как жарить, протащить по кварцевой толчее и затем парить до следующего прихода. Мы много забавлялись по этому поводу, но не настолько напитались им, чтобы сказать, что победа осталась на нашей стороне. Не беда: нам дали еще картофелю и пирога и мы провели время весело и приятно. Затем мы побродили по Ст. Джорджу, очень хорошенькому городу с интересными, кривыми улицами, узкими кривыми переулками, с попадающимися кое-где пылинками. Здесь так же как и в Гамильтоне в окнах повешены венецианские жалюзи, очень остроумно устроенные. В окнах нет двустворчатых ставен, прикрепленных по бокам, а только одна широкая ставня, прикрепленная сверху. Вы толкаете ее снизу вверх с наружной стороны и прицепляете на какой вам угодно вышине, смотря по солнцу.

По всему острову виднеются большие, белые рубцы на горных откосах. Это углубления, из которых вынут коралл. Некоторые из них имеют четверть акра в ширину, это резервуары для дождевой воды, так как колодцев здесь мало, а источников и ключей нет совсем.

Говорят, что климат в Бермуде мягкий и ровный; снегу и льду не бывает совсем, и круглый год можно проходить в весеннем платье. Мы попали туда в начале мая; было уже восхитительное, вполне установившееся лето, с пламенным солнцем, позволявшим ходить в самой легкой одежде; дул постоянный северный ветер, так что мы совсем не страдали от жары. Часам к 4-м, к 5-ти термометр начинал падать и приходилось одеваться теплей. Я поехал в Ст. Джордж утром, одетый в самое тонкое полотно, и вернулся в пять часов вечера, в двух пальто. Говорят, что ночи здесь всегда свежие и сырые. У нас в квартире были гнезда москитов и его преподобие говорил, что москиты его сильно преследовали. Я часто слышал, как он хлопал и стукал этих воображаемых созданий с таким рвением, как будто они существовали на самом деле. В Бермуде нет москитов в мае.

Более семидесяти лет тому назад в Бермуде провел несколько месяцев поэт Томас Мур. Он был послан туда регистратором адмиралтейства. Я не вполне уясняю себе должность регистратора адмиралтейства в Бермуде, но думаю, что обязанности эти состояли в отчете об адмиралах, там рожденных. Я об этом справлюсь. В адмиралтействе дела оказалось немного, и Мур соскучился и уехал. На острове благоговейно хранится воспоминание о нем, составляющее одно из сокровищ острова. Я смутно догадывался, что это был кувшин, но мне двадцать два раза помешали осмотреть его. Впрочем, это не важно, так как оно оказалось лишь стулом.

В Бермуде есть несколько „достопримечательностей“, но их легко можно избежать. Это большое преимущество, которого нельзя найти в Европе. Бермуда это самый подходящий приют для усталого человека, туда действительно можно „сбежать“. Там нет тревог, глубокий и полный мир страны до мозга костей проникает человека и дает отдых его совести, хлороформирует целый легион невидимых маленьких дьяволов, которые вечно стараются намылить ему голову. Многие американцы едут туда в марте и остаются до тех пор, пока дома не окончится вся мерзость ранней весны.

Бермудцы надеются, в скором времени, установить телеграфное сообщение с остальным миром. Но, даже, когда им удастся завести у себя это проклятое учреждение, туда все-таки можно будет ездить отдыхать, так как там масса прелестных маленьких островков, разбросанных по закрытому морю, где можно жить в полной уверенности, что никто тебя не потревожит. Телеграфисту придется подплывать туда на лодке и легко можно будет убить его во время высадки.

Мы провели в Бермуде четыре дня: три ясных на воздухе и один дождливый в комнате, так как нам не удалось найти яхту для катания. Теперь наш отпуск кончился и мы опять сели на корабль и поплыли домой.

Между пассажирами был один худой и слабый неизлечимо-больной. Его усталый, страдальческий взгляд и печальный вид привлекали всеобщее участие и сострадание. Когда он говорил, что случалось очень редко, в его голосе слышалась какая-то особенная мягкость, которая делала всякого его другом.

На следующий вечер путешествия — мы все сидели в курительной каюте в то время — он понемножку вмешался в общий разговор. Слово за слово он впал в автобиографическое настроение и результатом был следующий оригинальный рассказ…

История больного[4].

На вид мне лет шестьдесят и я кажусь женатым, но это только следствие моего болезненного состояния, так как в действительности я холост и мне только сорок один год. Вам трудно будет поверить, что я, представляющий из себя теперь только тень человека, два года тому назад был здоровым, дюжим детиной, человек стальной, настоящий атлет, а между чем это сущая правда. Но еще оригинальнее то обстоятельство, из-за которого я потерял здоровье. А потерял я его в одну зимнюю ночь, во время двухсотмильной поездки по железной дороге, помогая сберечь ящик с ружьями. Это совершенная истина и я расскажу вам в чем дело.

Я родом из Кливленда в Огайо. Однажды зимнею ночью, два года тому назад, я вернулся домой в страшную метель, как раз после сумерек. Первая вещь, которую я услышал, входя в дом, было известие, что мой дорогой товарищ и друг детства, Джон Гаккетт умер, накануне и что его последнее желание было, чтобы я перевез его тело к его бедным старым родителям, в Висконсин. Я был очень поражен и огорчен, но терять время в сожалениях было некогда, я должен был сейчас же отправляться. Я взял билетик с надписью: „Дьякон Леви Гаккетт, Вифлеем, Висконсин“ и поспешил на станцию, несмотря на страшную бурю. Прибыв туда, я разыскал описанный мне белый, сосновый ящик, прикрепил к нему записку гвоздями, посмотрел, как его в целости отнесли в багажный вагон, и затем побежал в буфет запастись сандвичами и сигарами. Вернувшись, я увидел, что мой ящик с гробом принесли и что вокруг него ходит какой-то молодой человек, рассматривает его с молотком, гвоздями и запиской в руках. Я был удивлен и озадачен. Он начал прибивать свой билетик, а я, в большом волнении, бросился в багажный вагон за объяснением. Но нет, ящик мой стоит на месте, его не трогали (дело в том, что я и не подозревал, какая произошла ошибка: я вез с собой ящик ружей, который этот молодой человек отправлял в Оружейное общество в Пеорию, в Иллинойс, а он захватил мой труп!» Как раз в эту минуту кондуктор крикнул: «Все по местам!» Я прыгнул в багажный вагон и комфортабельно уселся на тюке с ведрами. Багажный кондуктор был уже тут, за работой, полный человек, лет 50, с простым, честным, добродушным лицом и отпечатком свежести и бодрости на всей его особе.

Когда поезд уже тронулся, неизвестный человек впрыгнул в вагон и положил кулек очень старого и острого лимбургского сыру на мой ящик, то есть, я теперь знаю, что это был лимбургский сыр, а в то время, я еще во всю свою жизнь ни разу не слышал об этом продукте, а тем более не имел никакого понятия о его свойствах. Хорошо. Едем мы этой воробьиной ночью; буря бушует, мною овладевает уныние, сердце мое замирает, замирает, замирает… Старый кондуктор делает два, три коротких замечания относительно бури и вообще полярной погоды, пробует свои выдвижные двери, запирает их, закрывает окно, обходит кругом, поправляет все в вагоне, все время с самодовольным видом напевая: «Скоро, скоро, милый…» тихо и довольно фальшиво. Я сквозь морозный воздух начинаю чувствовать сквернейший и сильнейший запах. Это еще больше меня расстраивает, потому что я приписываю его моему бедному усопшему другу. Было что-то бесконечно горькое в этом трогательном бессловесном его напоминании о себе и трудно было удержаться от слез, кроме того я ужасно боялся, что кондуктор заметит его. Однако, он спокойно продолжал напевать, ничем не выражая, что замечает что-нибудь. За это я был ему очень благодарен. Благодарен, да, но далеко не спокоен. Я начинал чувствовать себя все хуже и хуже, так как запах усиливался с каждой минутой и все труднее становилось переносить его. Уставив вещи по своему вкусу, кондуктор достал дрова и жарко растопил печку. Это встревожило меня невыразимо, так как я не мог не сознавать, что это ошибка с его стороны. Я был уверен, что на моего бедного усопшего друга это произведет убийственное действие.

Томсон (кондуктора звали Томсоном) теперь начал ходить по всему вагону, останавливаясь перед всякой трещинкой, которую он заставлял вещами, замечая, что безразлично какая погода на воздухе, лишь бы нам было как можно удобнее. Я ничего не говорил, но был уверен, что он избрал неверный путь. Он распевал по-прежнему, а печка все накалялась и накалялась, в вагоне становилось все душнее и душнее; я чувствовал, что бледнею, меня начинало тошнить, но я страдал молча, не произнося ни слова. Скоро я заметил, что звуки «Скоро, скоро, милый…» постепенно ослабевают, наконец, затихли совсем. Водворилась зловещая тишина. Через несколько минут Томсон сказал;

— Пфа! Жалко, что нет корицы, я бы напихал ее в печку.

Он вздохнул раза два, потом двинулся к гр… к ружьям, постоял с минуту около лимбургского сыру, затем вернулся назад и сел рядом ее мной; он казался сам взволнованным. После созерцательной паузы он сказал, указывая на ящик:- Друг ваш?

— Да, — отвечал я со вздохом.

— Он таки порядочно перезрел, неправда ли?

Минуты две никто из нас не говорил, каждый был занят своими мыслями. Наконец Томсон сказал тихим, благоговейным голосом:

— Иногда нельзя быть уверенным, действительно ли они умерли, или нет, ложная смерть, знаете; теплое тело, члены согнуты и т. д. Вы думаете, что они умерли, но наверное не знаете. У меня в вагоне были случаи. Это ужасно, потому что вы не знаете, в какую именно минуту они встанут и начнут смотреть на вас! — Затем после короткой паузы и слегка двинув бровью в сторону ящика:- Но он, вне сомнения! Да, сэр, я готов поручиться за него.

Мы еще немножко посидели в задумчивом молчании, прислушиваясь в ветру и грохоту поезда. Затем Томсон сказал с большим чувством:

— Увы, мы все там будем, этого не минуешь. — Человек, рожденный от жены, недолговечен, говорится в Писании. Да, с какой бы стороны вы ни смотрели на это, оно страшно торжественно и любопытно. Никто не может избежать этого, все должны пройти через это, то есть каждый из всех. Сегодня вы здоровы и сильны, — тут он вскочил на ноги, разбил стекло и выставил на минуту свой нос в получившееся отверстие, потом сел, и я занял его место у окна и выставил свой нос; это упражнение мы повторяли то и дело, — а завтра, — продолжал он, — падаете, как подкошенная трава, и «места, знавшие вас раньше, не увидят вас вовеки», как говорится в Писании. Да, это ужасно, торжественно и любопытно, но все мы там будем и никто не минует этого.

Последовала новая долгая пауза.

— Отчего он умер?

Я сказал, что не знаю.

— Давно он умер?

Мне казалось, что для большей правдоподобности лучше увеличить срок, и я ответил:- Два или три дня.

Но это не помогло. Томсон бросил на меня оскорбленный взгляд, ясно выражавший: «Два или три года, хотите вы сказать!» Затем он начал распространяться о том, как неблагоразумно затягивать так надолго похороны. Затем подошел к ящику, постоял с минуту, вернулся назад легкой рысцой и посетил разбитое окно, проговорив:

— Было бы гораздо лучше, если бы его похоронили прошлым летом.

Томсон сел, уткнулся лицом в свой красный шелковый матов и начал потихоньку раскачиваться всем телом, как человек, который старается перенести не переносимое. Тем временем запах, если только можно назвать это запахом, сделался удушающим. Лицо Томсона стало серым, я чувствовал, что на моем не остается ни кровинки.

Скоро Томсон склонил голову на свою левую руку, оперся локтем в колени и, махнув своим красным платком в сторону ящика, сказал:

— Много я возил их в своей жизни. Некоторые порядочно перешли, но он их всех превзошел, и как легко! Капитан, они были гелиотропы в сравнении с ним.

Этот комплимент моему другу был мне приятен, несмотря на печальные обстоятельства.

Скоро сделалось очевидным, что нужно что-нибудь предпринять. Я предложил сигару. Томсон нашел, что это хорошая мысль. Он сказал:

— Мне кажется, это немного заглушит его.

Мы несколько раз осторожно затянулись, стараясь вообразить, что дело поправляется. Но бесполезно. Спустя недолгое время мы с Томсоном, как бы сговорившись, сразу спокойно выпустили обе сигары из наших безжизненных пальцев.

— Нет, капитан, это не заглушило его ни на один цент. Он еще усиливает его, потому что, как будто задевает его самолюбие. Как вы думаете, что теперь нам делать?

Я был неспособен посоветовать что бы то ни было. Я только глотал да глотал эту вонь и не хотел, чтобы знали о моей способности говорить. Томсон начал уныло и несвязно бормотать насчет несчастных событий нынешней ночи, давая моему бедному другу различные титулы и чины военные и гражданские, и я заметил, что чем больше усиливалось разложение моего бедного друга, тем в высший чин он его производил. Наконец он сказал:

— У меня явилась мысль. Предположим, что мы отодвинем полковника от печки, к другому концу вагона, футов на десять? Он тогда не будет иметь на нас такого влияния, как вы думаете?

Я сказал, что это прекрасная выдумка. Итак, мы запаслись глубокими глотками свежего воздуха в разбитом окне, рассчитывая задержать его до тех пор, пока мы не окончим дела, затем пошли туда, наклонились над этим убийственным сыром и взялись за ящик. Томсон произнес «готово» и мы изо всей силы рванулись вперед. Потом он поскользнулся, упал на пол, носом в сыр, и упустил свой глоток воздуха. Задыхаясь и затыкая нос, он вскочил на ноги и бросился к дверям, ощупывая воздух и хрипло повторяя: «Не задерживайте меня! Пустите, дорогу мне, дорогу! Я умираю!» Выйдя на площадку, я сел на пол, подержал немножко его голову и он ожил.

— Как вы думаете, — произнес он, — сдвинули мы его хоть немножко.

Я сказать: «Нет, мы даже не шевельнули его».

— Хорошо. Значит эта мысль никуда не годится. Надо подумать о чем-нибудь другом. Пусть себе стоит там, где он есть, если это ему нравится: если он и не желает, чтобы его беспокоили, то уж с ним ничего не поделаешь, он на своем поставит. Да лучше оставить его в покое, раз он этого желает. У него, знаете ли, все козыри в руках и поэтому выходит так, что если человек не согласен с ним во мнениях, то всегда останется в дураках.

Однако, мы в такую бурю рисковали замерзнуть на площадке и не могли оставаться так долго. Мы вернулись в вагон, заперли дверь, опять начали страдать и по очереди навещали отверстие в окне. Вскоре, отъехав от станции, на которой мы остановились на минуту, Томсон весело выпрямился и воскликнул:

— Теперь нам будет хорошо. Я думаю, что мы на этот раз справимся с командором. Я, кажется, нашел вещество, которое заглушит его.

Это была карболовая кислота. У него оказался большой запас ее. Он спрыснул ей все вещи: ружейный ящик, сыр, все кругом. Затем мы уселись, исполненные радужных надежд. Но ненадолго. Видите ли, два аромата начали смешиваться и тогда… одним словом, мы бросились к двери, выскочили вон из вагона, Томсон закрыл лицо своей банданой и сказал добрым, беспомощным голосом:

— Все бесполезно. Мы не можем с ним справиться. Он поворачивает в свою пользу все, что мы предпринимаем, чтобы заглушить его, придает всему свой букет и торжествует над нами. Знаете, кажется, теперь запах во сто раз хуже, чем был вначале. Я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них работал так добросовестно и с такой проклятой настойчивостью; нет, сэр, никогда не видел во все свои поездки, а я перевез их немало, как я уже вам докладывал.

Намерзшись досыта, мы опять вошли в вагон, оставаться там дольше было невозможно. Так мы все время переходили взад и вперед, замерзая и оттаивая по очереди. Через час мы остановились на другой станции, и, когда поезд опять тронулся, Томсон явился со свертком в руках и сказал:

— Капитан, я еще раз хочу попробовать изгнать его, уж последний раз; если уж и это не подействует, нам останется только умыть руки и сойти с дороги. Так я думаю.

Он достал куриные перья, сухих яблок, листового табаку, тряпок, старых башмаков, серы, ассыфетиды и пр. и пр. и разложил это все на железный лист посреди пола и зажег. Когда все это разгорелось, получился такой букет, что я не понимаю, как мог устоять против этого запах трупа. Все прежнее казалось простой поэзией в сравнении с этим запахом, но представьте себе, что первоначальный запах выделялся среди всего этого во всем своем величии, вся эта смесь запахов как будто придавала ему еще большую силу и, Боже, как он был роскошен. Я делал эти размышления не там, там не было времени, но на площадке. Томсон задохнулся и упал, и я едва успел вытащить его за шиворот, как сам потерял сознание. Когда мы пришли в себя, Томсон сказал в полном отчаянии:

— Нам придется остаться здесь, капитан. Губернатор желает путешествовать один, он решил это и не может отозвать нас назад. И знаете, — прибавил он, — мы теперь отравлены. Это наше последнее путешествие, вы можете быть в этом уверены. Результатом всего этого будет тиф. Я чувствую, что он уже начинается. Да, сэр, мы уже избраны, это так же верно, как то, что вы родились на свет.

Через час после этого на следующей станции нас нашли на площадке замерзшими и бесчувственными. У меня тут же сделалась злокачественная лихорадка и три недели я пролежал без сознания. Впоследствии я узнал, что провел эту ужасную ночь с безобидным ружейным ящиком и невинным кульком сыра. Но это известие пришло слишком поздно для того, чтобы спасти меня. Воображение сделало свое дело и здоровье мое было совершенно расшатано. Ни Бермуда, никакая другая страна не возвратят мне его. Это мое последнее путешествие, я еду домой умирать.

* * *

Мы пришли к нью-йоркскому карантину через три дня и пять часов и могли сейчас же ехать в город, если бы у нас был санитарный пропуск. Но пропуска не выдают после семи часов вечера, частью потому, что осмотреть корабль хорошо можно только днем, частью потому, что карантинные чиновники могут простудиться на холодном ночном воздухе. Впрочем, вы можете купить пропуск за пять лишних долларов после назначенного времени, и тогда чиновник придет осматривать ваш корабль на следующей неделе. Наш корабль со всеми пассажирами простоял всю ночь в унизительном плену перед самым носом у этого противного маленького заведения, охраняющего, как предполагается, Нью-Йорк от чумы своими бдительными «инспекциями». Эта строгость внушает страшное уважение к благодетельной бдительности нашего правительства, и существуют люди, которые находят, что ничего умнее не могут придумать в других странах.

Утром мы все были на ногах, в ожидании сложной церемонии корабельного осмотра. Карантинная лодка подплыла на минуту к кораблю, кассир вручил законный трехдолларовый пропуск чиновнику, который передал нам сложенную бумажку на палочке, и мы вышли из карантина. Вся «инспекция» продолжалась не более 13 секунд.

Место карантинного чиновника дает ему сто долларов в год. Его система осмотра вполне совершенна и не требует улучшения, что же касается его системы собирать деньги, то мне кажется, что она требует исправления. Для большого парохода значительная потеря времени простоять в бездействии целую ночь; для пассажиров это также неприятно, тем более что лицезрение этих чиновников вряд ли в состоянии рассеять их досаду и горечь душевную. Не проще ли было бы оставить корабль в покое и раз в год обмениваться пропусками и пошлиной?

1898

Примечания

1

Это личная ошибка капитана.

2

Оксофт — 18 ведер.

3

Arrow — лук для стрел, по-английски.

4

Выпущенная из этих «Отрывочных набросков», печатавшихся раньше в «Атлантическом Ежемесячнике», так как боялись, что история неправдива, а доказать противное в то время не было возможности. М. Тв.

Content

МАРК ТВЕН
Отрывочные наброски праздного путешественника

I

II

III

IV

Примечания