Конн Иггульден

Война роз. Троица

Виктории Хоббс,

что бьется с ветряными мельницами – и побивает их.

От автора

Чувствую себя премного обязанным персоналу «Майкл Джозеф» и «Пенгуин» за издание таких красивых книг, а затем за уговоры людей «отведать что-нибудь средневековое».

Если вы остановили выбор на этой книге, то я благодарен и вам.

И наконец, должен так или иначе сказать спасибо моему сыну Кэмерону за то, что в последний момент подсказал мне название.

Действующие лица

Мастер Оллуорти – королевский врач Генриха VI

Альфонс – немой слуга виконта Мишеля Гаско

Маргарита Анжуйская, Королева Маргарет – дочь Рене Анжуйского, жена Генриха VI

Джеймс Туше, барон Одли – старый солдат и командир Поборников королевы

Саул Бертлеман (Бертль) – наставник Дерихью Брюера

Дерихью (Дерри) Брюер – главный соглядатай Генриха VI

Хамфри Стаффорд, герцог Бекингемский – сторонник Генриха VI

Картер – конюший в свите Ричарда Невилла, графа Солсбери

Карл VII – король Франции, дядя Генриха VI

Джон Клиффорд, барон Клиффорд – сын Томаса де Клиффорда

Томас де Клиффорд, барон Клиффорд – сторонник Генриха VI

Уильям Крайтон, лорд Крайтон – шотландский дворянин, устроивший женитьбу Якова II и Марии Гелдернской

Ральф Кромвелл, барон Кромвелл – управляющий имением Генриха VI

Мод Кромвелл (урожденная Стэнхоуп) – племянница и наследница барона Кромвелла

Сэр Роберт Далтон – мечник и спарринг-партнер Эдуарда, графа Марча

Эндрю Дуглас – шотландский лэрд и союзник Генриха VI

Томас Перси, барон Эгремонт – сын Генри Перси, графа Нортумберлендского

Генри Холданд, герцог Эксетер – зять Ричарда, герцога Йоркского

Джон Фосби – королевский врач Генриха VI

Уильям Невилл, лорд Фоконберг – брат графа Солсбери

Сэр Джон Фортескью – главный судья Королевской скамьи

Фаулер – солдат в битве при Сент-Олбансе

Виконт Мишель Гаско – французский посланник при английском дворе

Сэр Говард Гэйврик – рыцарь в услужении у графа Уорика

Молчун Годуин – странствующий монах-францисканец

Эдмунд Грэй, барон Грэй Руфин – сторонник Генриха VI

Мария Гелдернская – жена Якова II Шотландского

Уильям Хэтклиф – королевский врач Генриха VI

Генрих VI – король Англии, сын Генриха V

Хоббс – сержант-караульщик Виндзорского замка

Сквайр Джеймс – разведчик армии Генриха VI в битве при Сент-Олбансе

Джеймсон – кузнец и спарринг-партнер Эдуарда, графа Марча

Эдуард Плантагенет, граф Марч – сын Ричарда, герцога Йоркского

Джон Невилл – сын графа Солсбери, брат Уорика

Джон де Моубрэй, герцог Норфолкский – сторонник Генриха VI

Генри Перси, граф Нортумберлендский – глава семейства Перси и защитник границы с Шотландией

Элеонор Невилл, графиня Нортумберлендская – жена Генри Перси, сестра графа Солсбери

Уильям Олдхолл – канцлер и сторонник Ричарда, герцога Йоркского

Джаспер Тюдор, граф Пембрукский – сводный брат Генриха VI

Брат Питер – странствующий монах-францисканец

Рэнкин – слуга Ричарда Невилла, графа Солсбери

Эдмунд Тюдор, граф Ричмондский – сводный брат Генриха VI

Эдмунд Плантагенет, граф Ратленд – сын Ричарда, герцога Йоркского

Ричард Невилл, граф Солсбери – глава семейства Невиллов, внук Джона Гонта

Элис Монтакьют, графиня Солсбери – жена Ричарда Невилла, графа Солсбери

Томас де Скейлз, барон Скейлз – командир королевского гарнизона в лондонском Тауэре

Майкл Скрутон – врач-хирург Генриха VI

Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсетский – сторонник Генриха VI

Генри Бофорт, герцог Сомерсетский – сын Эдмунда Бофорта, сторонник Генриха VI

Уильям де Ла Поль, герцог Саффолк – солдат и придворный, устроивший женитьбу Генриха VI и Маргариты Анжуйской

Уилфред Таннер – контрабандист и друг Дерри Брюера

Сэр Уильям Трешэм – спикер Палаты Общин

Эндрю Троллоп – капитан гарнизона Кале под начальством графа Уорика

Траннинг – главный мечник Генри Перси, графа Нортумберлендского

Оуэн Тюдор — второй муж Екатерины Валуа (вдовы Генриха V)

Ричард Невилл, граф Уорик – сын графа Солсбери, позднее прозванный «делателем королей»

Эдуард Вестминстер – принц Уэльский, сын Генриха VI после женитьбы Генриха VI на Маргарите Анжуйской

Ричард Плантагенет, герцог Йоркский – глава дома Йорков, правнук Эдуарда III

Сесилия Невилл, герцогиня Йоркская – жена Ричарда, герцога Йоркского, внучка Джона Гонта

Пролог

Соглядатаем виконт Мишель Гаско, безусловно, не был. Заслышав что-либо подобное в свой адрес, он лишь скривился бы в ироничной улыбке. Само собой разумеется, по возвращении на родину французский посланник при английском дворе обязан докладывать своему монарху все, что может представлять для Его Величества интерес. Правда и то, что виконт Гаско располагал внушительными связями в королевских дворцах Европы; был сведущ и в ее ратных делах. Зная, что́ может так или иначе интересовать Карла Французского, виконт Гаско учитывал это и кропотливо подмечал все происходящее вокруг себя, хотя интересного, признаться, происходило не так уж много. Шпионы-наушники и соглядатаи – это, как правило, грубые, низменные простолюдины, что кроются в нишах и подворотнях, а затем змеистым шепотом передают друг другу воровски добытые сведения. Виконт же Гаско, d’unautrecôté[1] – «на другой руке», как говорят англичане, – был тонким и благородным французским дворянином, выше подобного плебейства настолько, насколько солнце выше земли.

Эти и другие подобные мысли оставались, пожалуй, единственным, чем ему оставалось тешиться в докучливые часы безделья. Королю Карлу надо будет обязательно поведать о том, как его, французского посланника, игнорировали на протяжении целых трех дней, когда он был вынужден в скучливой задумчивости бродить по помпезным анфиладам Вестминстерского дворца, время от времени пиная каблук одной своей туфли носком другой. Приставленные к виконту слуги были, похоже, даже толком не умыты, хотя прибыли достаточно быстро. От одного из них просто-таки разило конским потом и мочой, будто он все свободное время отирался на королевских конюшнях.

Надо признать, что телесные нужды Гаско удовлетворялись более-менее сносно, порой в отличие от нужд посольских. Каждое утро начиналось с того, что слуги из собственной свиты облачали его в самые изысканные наряды и плащи, выбирая их среди изобилия набитых одеждой здоровенных сундуков, привезенных им из Франции. Пока виконт еще ни разу не был вынужден повторять сочетания цветов. Иногда ему случалось краем уха слышать в свой адрес нелестные словеса вроде «французский павлин», но на подобные шуточки английской челяди он и ухом не вел. Яркие цвета поднимали ему настроение и хоть как-то разнообразили вынужденный досуг. О подаваемой на стол еде виконту не хотелось и думать. В целом понятно, что англичане для этого наняли повара-француза; ясно и то, что сей мужлан питал к своим соотечественникам явную нелюбовь. Иначе чем можно объяснить ту преснятину, что изо дня в день подавалась к столу (при мысли об этом виконт непроизвольно передернул плечами).

Медленно, словно похоронная процессия, тянулись часы. Все свои официальные бумаги виконт уже давно прочел и перечел во всех деталях. В зыбком свете свечей он наконец приступил к изучению серовато-коричневой книги, испещренной его пометками и замечаниями. «Государь» Никколо Макиавелли – этот трактат с некоторых пор входил у виконта в число любимых. Церковь это сочинение, конечно же, порицала. В ее перечне запрещенных книг – пресловутом «Индексе» – значились чуть ли не все сколь-либо заметные и интересные книги. Виконт Гаско давно вменил себе за правило выбирать чтение исключительно из «Индекса», черпая в тех запретных плодах человеческой мысли силу духа и окрыляющее вдохновение, – таковы были идеи и мысли, изложенные в проклятых святошами томах. Изначальная обложка «Государя» была, разумеется, содрана и сожжена, а пепел осмотрительно разворошен, чтобы ни одна взыскующая рука не могла указать на то, чем эти угли некогда были. Нынешняя грубая, в пятнах вина и воска обертка из кожи – увы, печальная необходимость в век, когда человек, полыхая злобным восторгом, изобличает и доносит хозяевам на ближнего своего.

Это запретное занятие оказалось в конечном счете прервано вторжением – столь же неожиданным, сколь и долгожданным. За минувшие дни Гаско уже привык к раскатистым ударам колокола, отмеряющего здесь каждый час и полчаса – медно плывущий звук, вырывающий из сна и не менее пагубно действующий на пищеварение, чем вид задохликов-голубей, жалко лежащих на подаваемом к столу блюде. Притерпевшись к этому бою, виконт уже успел утратить чувство времени (знал лишь, что час весьма поздний), а потому слегка оторопел, когда в комнату без стука вдруг влетел «конюх» (так Гаско прозвал того пахнущего конюшней слугу) и с порога торопливо сообщил:

– Виконт Гаскор, вас вызывают!

Бог судья тем, кто коверкает твое гордое имя. Гаско не выдал раздражения: что взять с этого простофили. А Всевышний, как известно, взывает о милости к таким бедолагам, уча высшее сословие состраданию – так, во всяком случае, неустанно твердила мать виконта. Крамольную книгу он, вставая, предусмотрительно положил на стол. Буквально в шаге за этим малым стоял его эконом Альфонс. Гаско лишь выгнул бровь: знак достаточный, чтобы слуга в его отсутствие уберег книгу от посторонних глаз и рук. Альфонс отрывистым кивком поклонился – пантомима, повергшая «лошадника» в смятение.

Виконт Гаско надел перевязь с мечом, подставляя плечи под желтый плащ, которым его окутал Альфонс. Когда посол поглядел на кресло снова, книги там уже не было: исчезла. Воистину этот слуга образец рассудительности, и не только из-за отсутствия языка. Гаско кивнул в знак признательности и решительно пошагал вслед за «конюхом», направляясь через комнаты в прохладный внешний коридор.

Снаружи его дожидалась группа из пяти человек. Четверо, судя по королевским табардам поверх кольчуг, солдаты. А пятый в плаще, дублете и облегающих шоссах – все добротное, по шитью и выделке ничуть не хуже, чем у самого посланника.

– Виконт Мишель Гаско? – осведомился он.

Виконт, отметив безупречность произношения, с улыбкой ответствовал:

– Честь имею. К вашим услугам, э-э-э?..

– Ричард Невилл. Граф Солсбери и лорд-канцлер. Прошу извинить, что тревожу в столь поздний час, но нас, милорд, ожидают в королевских покоях.

Гаско легко пристроился сбоку от знатной персоны, игнорируя железное бряцание ступающих сзади солдат. За годы своей придворной службы он видал вещи и постранней, чем полуночные собрания.

– Так мы к королю? – с нарочитой непринужденностью спросил он, вместе с тем оглядывая графа вблизи.

Солсбери был немолод, сухо-породист; прямая выправка худой высокой фигуры выказывала исправное здоровье. Безусловно, выдавать сейчас осведомленность французского двора о плачевном состоянии короля Генриха по меньшей мере опрометчиво.

– К сожалению, его высочество король Генрих сейчас недомогает. Разумеется, временно: озноб и небольшой жар. Надеюсь, вы меня за это не осудите, но я предлагаю вам встречу с герцогом Йоркским.

– О, милорд Солсбери, сложно и передать, как мне прискорбно слышать от вас такое, – с елейной жалостью промолвил виконт.

Видно было, как глаза у англичанина чуть сузились, а подбородок поджался. Виконт едва сдержал улыбку. Оба прекрасно знали, что при английском дворе есть семейства, крепчайшими узами связанные с Францией, – кто кровным родством, кто титулом. А потому видимость, будто бы французский король не в курсе насчет каждого чиха немощного Генриха, – не более чем условность в игре, которую им необходимо соблюдать. Вот уже несколько месяцев английский король находится, по сути, в бесчувствии, уйдя в него так глубоко, что обратно к жизни его и не вызволить. Не зря же лорды назначили из своего числа «лорда-протектора королевства». Герцог Йоркский Ричард обладал всей полнотой власти и королем не был разве что по названию. Так что уж если встречаться, то, безусловно, с ним, а не с ушедшей в сонное оцепенение монаршей особой. Французский посланник для того и оказался здесь, чтобы оценить силу английского двора и его готовность отстаивать свои интересы. Лишь на мгновение у француза мелькнул лукавой искрой уголь-глаз, гася истинное чувство.

Стоит послать весть, что англичане без своего короля Генриха ослаблены и потерянны, как по одному лишь слову Гаско сюда из Франции нагрянут сотни кораблей, которые разорят и пожгут все английские порты. Ведь жива, жива еще память о том, как англичане проделывали то же самое с Францией, – не настал ли черед, чтобы дьявол теперь поглумился и над островитянами?

Солсбери впереди всех зашагал по нескончаемому хитросплетению коридоров, после чего двумя лестничными пролетами поднялся на верхний этаж к королевским покоям. Даже в столь поздний час Вестминстерский дворец полыхал воспаленно-красным светом светильников, расставленных в нескольких шагах друг от друга. Тем не менее в воздухе чувствовались сырость и запашок застарелой плесени (вот что значит близость реки). На подходе к последней двери, возле которой бдела стража, у Гаско мелькнуло желание замедлить шаг и напоследок еще раз оправить плащ и воротник. Что, в общем-то, было ни к чему: Альфонс не выпустил бы своего господина прежде, чем его убранство будет смотреться безукоризненно.

Кивком головы отпустив солдат, граф Солсбери приостановился; двери изнутри отворили еще двое стражников. Округлым взмахом руки англичанин предложил посланнику войти первым.

– После вас, виконт, – сказал он, сопроводив свой жест колким взглядом.

Ишь как смотрит: по-ястребиному, чуть искоса, ничего не упускает. С таким надо быть настороже. Англичане воистину являют собой сосуд пороков: своекорыстны, запальчивы, алчны – но при всем этом за всю мировую историю никто и никогда не называл их глупыми. О, если б только это попустил Господь! Король Карл сжал бы в своей хватке все их города всего за одно-единственное поколение.

Двери бесшумно закрылись за спиной Солсбери, и виконт Гаско оказался в помещении неожиданно укромном и небольшом. Может, оно так и нужно, чтобы «Защитник и Радетель королевства» заседал именно здесь, подальше от коварных интриг и ловушек королевского двора; однако глубокая ватная тишина в комнате действовала на виконта гнетуще. За окнами чернела неподвижная ночь, и в тон ей оказался одет человек, поднявшийся с кресла навстречу (он даже не сразу стал виден из-за приглушенно горящих светильников).

Герцог Йоркский простер руку, зазывая Гаско дальше в глубь комнаты. У француза от невольно нахлынувшего суеверного страха по шее пополз холодок. Впрочем, внешне Гаско не подал виду: делая шаг вперед, он лишь мельком оглянулся назад – там стоял в гордом одиночестве граф Солсбери, не сводящий с него пытливых глаз.

– Виконт Гаско, – произнес хозяин помещения, – я Ричард Йорк. Рад вас у себя приветствовать и вместе с тем с глубокой печалью извещаю, что должен вскоре отослать вас на родину.

– Милорд? – в смятении переспросил француз.

Посланник сел туда, куда указал ему Йорк, и за то время, что лорд-протектор усаживался по другую сторону стола, пытался собрать мятущиеся мысли. Квадратный подбородок и скулы англичанина были чисто выбриты; массивные челюсти смотрелись неким контрастом к его стройной, облаченной в черное фигуре. Вообще, в его облике имелось нечто лисье и волчье. На глазах у виконта он одной рукой откинул со лба пышную прядь, накренив при этом голову, но не отводя от своего визави умного и твердого взгляда.

– Боюсь, милорд Йорк, я не совсем понял, – сбивчиво залопотал посланник. – Прошу простить, я еще не вполне освоился с тем, как мне следует правильно обращаться к лорду-протектору королевства…

Гаско исподтишка оглядывал помещение, надеясь заметить что-нибудь вроде вина или располагающей к беседе легкой закуски, но не видел ничего, кроме разделяющей их голой золотисто-темной глади дубового стола.

Йорк смотрел не моргая, с сумрачно сдвинутыми бровями.

– Во Франции, виконт, я состоял в свите короля. Уверен, что вам об этом известно. В сражениях я лишился титулов и земель, которыми завладел ваш король. Все это вам тоже, должно быть, рассказывали. Об этом я говорю лишь для того, чтобы напомнить: я, в свою очередь, тоже знаю Францию. Знаю вашего короля Карла – и вас, Гаско, я тоже знаю.

– Милорд, я могу лишь предполагать…

Йорк продолжал, словно не слыша этих слов:

– Король Англии погружен в сон, виконт Гаско. Очнется ли он когда-нибудь вообще или так и умрет в постели? Об этом здесь судачат на всех углах, на всех рынках. Не сомневаюсь: говорят об этом и в Париже. Уж не это ли тот самый шанс, которого столь долго и с такой надеждой выжидает ваш сюзерен? Но господь с вами: вы, кому не хватает сил отнять у нас Кале, – вам ли помышлять об Англии?

Гаско, вскидывая брови, открыл рот для возражений, но Йорк упреждающе поднял руку:

– Так приглашаю же вас, виконт. Призываю: бросьте ваши кости, сделайте ход. Используйте шанс, покуда король Генрих вязнет в омуте дремоты. Я вновь пройдусь по землям, что некогда были моими. Снова проведу армию по французским полям, используя встречную возможность. Прошу вас, взвесьте мое приглашение. Пролив – всего лишь нить. Король – лишь человек. Солдат, во всяком случае солдат английский, он ведь просто человек, не так ли? Он может проиграть. Может пасть замертво. Так идите же на нас, пока наш король спит, виконт Гаско. Лезьте на наши стены, пробуйте войти в порты. Я это приветствую столь же душевно, сколь душевно к вам отнесется наш народ. Правда, радость наша, пожалуй, будет грубовата. Мы ведь неотесанны, утонченностью не отличаемся. Но мы чувствуем за собой долг, а потому будем щедры к неприятелю. На каждый обрушенный на нас удар мы ответим тремя и за ценой не постоим. Вы меня понимаете, виконт Гаско – сын Жюльена и Клементины? Брат Андре, Арно и Франсуа? Муж Элоди? Отец двоих сыновей и дочери. Мне их перечислить по именам, Гаско? Описать ваше родовое гнездо, где по бокам от ворот растут сливовые деревья?

– Прошу вас, монсеньор, достаточно, – тихо взмолился посланник. – Ваши намеки вполне ясны.

– Ой ли? – усомнился герцог Йоркский. – Может, мне все же лучше отослать приказ – голубиной почтой, пока вы скачете верхом; пока вы гребете на лодке, под быстрым парусом, – так, чтобы вы действительно поняли мой намек столь же хорошо и полно, сколь понимаю его я? И что я действительно намереваюсь это сделать к вашему возвращению на родину? Гаско, я ведь и вправду могу это осуществить.

– Прошу вас, сир, не делайте этого, – заискивающим тоном произнес француз.

– Стало быть, просите? – прямо и твердо, без улыбки поглядел на него Йорк. Мягкие полутени светильников не скрывали жесткости его лица. – Это я решу, когда вы уедете. Вас ждет корабль, а также люди, которые доставят вас к побережью. Какие бы новости вы ни сообщили своему монарху, желаю вам всех благ, коих вы заслуживаете. Доброй ночи, виконт Гаско. И попутного ветра.

На непослушных, словно шарнирных ногах посланник поднялся и поплелся к дверям. Граф Солсбери, глядя в пол, отворил одну створку, и француз резко, с присвистом втянул зубами воздух, увидев снаружи солдат. В полумраке они смотрелись зловеще, и виконт чуть не вскрикнул, когда они, дружно лязгнув сталью, неожиданно сделали «на караул» и повели его прочь.

Солсбери неслышно прикрыл дверь.

– Не думаю, что они явятся, по крайней мере в этом году, – вслух рассудил он.

Йорк задумчиво хмыкнул.

– Вот уж, право, не знаю. Если они все же откликнутся на мое приглашение, корабли и люди у нас есть. Но все они ждут, нетерпеливо поскуливая, как гончие псы, очнется наш Генрих или нет. – Солсбери молчал. Видя его колебания, Йорк с усталой улыбкой промолвил: – Ладно, час не столь уж поздний. Сходи еще за испанцем. Я и ему прочту пару сонетов.

Часть первая

1454 год. Исход лета

У людей, ущемленных законом, нет иных надежд, кроме как на силу. Если закон становится для них врагом, они становятся врагами закону.

Эдмунд Бёрк[2]

1

Белесый предутренний свет был еще холоден и сероват, а замок уже ожил. Из конюшен выводили и обтирали сеном лошадей; лаяли и грызлись меж собой собаки, взвизгивая и отскакивая под пинками тех, кому они попадали под ноги. Сотни людей, в основном молодых, стаскивали поклажу и оружие, озабоченно снуя по главному двору с охапками и кулями разной величины. Из главной башни своей крепости за всей этой шумной суетой наблюдал в окошко Генри Перси, граф Нортумберлендский. Под августовской жарой камни замка источали тепло, но старик все равно кутался в плащ с меховой опушкой, обернув им плечи и прижимая полы к груди. Был он по-прежнему высок и статен, но возраст уже брал свое и гнул его к земле. Шестой десяток знаменовался ломотой и хрустом в суставах, что делало движения болезненными, а нрав все более запальчивым.

Через свинцовую оплетку окна граф смотрел с хмурым прищуром. Подворье постепенно пробуждалось, оживал и город за стенами замка. С солнцем мир словно воскресал к жизни, и Перси готов был действовать после всего этого нескончаемого выжидания. Сейчас он смотрел, как внизу собираются закованные в броню рыцари; как оруженосцы протягивают им щиты, выкрашенные черным или обернутые мешковиной с обвязкой из бечевы. Цветов Перси – голубых с желтым – на виду не было, отчего подчиненное воинство ждало его приказаний с хмурым видом. На какое-то время им предстоит стать безликой серой толпой, отребьем без рода и племени, дома и семьи. Людьми без чести, хотя воинов, как известно, отличает и связывает меж собой именно честь.

Старик втянул воздух, резко потерев нос ладонью. Затеянной хитростью никого вокруг пальца не обвести, но когда кровавая бойня закончится, он так или иначе сможет утверждать, что ни один из его латников или лучников к ней не причастен. И что немаловажно: те, кто мог бы выступить его обличителем, будут уже лежать в земле, холодные и безжизненные.

Из задумчивости его вывело приближение сына: вон он идет за спиной, железно постукивая шпорами по половицам. Старый граф обернулся, сердце чутко замерло в ожидании.

– Бог да дарует тебе хороший день, – сказал Томас Перси с поклоном.

Он тоже повел взглядом на окно, за которым кипела сутолока. Томас возвел бровь в немом вопросе, на что отец лишь раздраженно фыркнул: действительно, снаружи все так шумело людьми, торопливым шарканьем и стуком шагов, что и разговаривать затруднительно.

– Идем со мной, – бросил Перси-старший и, не дожидаясь ответа, нетерпеливо двинулся по коридору, самой своей властностью увлекая Томаса следом. На подходе к своим покоям старик остановился и, буквально втащив сына внутрь, захлопнул у него за спиной дверь, после чего, порывисто переходя от комнаты к комнате, стал поочередно распахивать и захлопывать все двери. У него на скулах проступал пятнистый румянец взволнованной подозрительности, лишь усиливающийся сетью лиловых прожилок на щеках и носу. С такой расцветкой красноватого мрамора бледность ему не грозит. Краснота эта, нажитая в том числе и за счет крепкого хмельного питья по ту сторону шотландской границы, нраву Перси вполне соответствовала. Возраст не смягчил старика; скорее он его высушил и закалил.

Удостоверившись наконец, что они одни, граф возвратился к сыну, который терпеливо ждал, стоя спиной к двери. Томас Перси – барон Эгремонт – ростом был не выше, чем когда-то его отец, но при отсутствии возрастной сутулости вполне мог смотреть старику через голову. В свои тридцать два Томас был в расцвете мужественной красоты: черные волосы без намека на проседь, руки сильны и жилисты – шесть тысяч дней ратных упражнений вылепливают фигуру не хуже любого скульптора. Стоя на месте, он как будто лучился здоровьем и силой; на румяной коже еще не было отметин ни от шрамов, ни от недугов. Несмотря на разницу в годах, отец с сыном имели несомненное сходство, прежде всего носа – фамильный хрящеватый клюв Перси, который нынче можно было то и дело замечать в ближних деревнях и фермах вокруг Алнвика; счет шел на дюжины.

– Ну вот, наконец-то мы наедине, – угомонился с поиском граф. – У нее, твоей разлюбезной матери, всюду уши. Даже с родным сыном нельзя поговорить без того, чтобы ее наушники не донесли о каждом моем слове.

– Ну так что ж за новости? – полюбопытствовал Томас. – Я вижу, люди собирают мечи и луки. Опять что-то на границе?

– Нынче нет. Эти чертовы шотландцы вроде как притихли, хотя я уверен, что Дуглас без устали так и рыщет, так и принюхивается к моим землям. С зимой, когда прижмет голод, они как пить дать сунутся, думая разжиться моим скотом. Ну да мы всыплем им так, что вмиг смажут пятки.

– Я о другом, отец, – проговорил сын, скрывая досаду. Дай отцу волю, так он об «этом выжиге Дугласе» будет разглагольствовать часами. – Твои люди. Они укрыли цвета. Кто угрожает нам настолько, что против него приходится пускать безымянное войско?

Стоящий рядом отец, широко, словно хищные когти раздвинув пальцы, поддел сына за кожаный нагрудник и подтянул к себе.

– Невиллы, мой мальчик. Невиллы твоей милейшей матери. Невиллы всегда и всюду. Куда б я ни глянул в своих душевных невзгодах, так они уж тут как тут, вечно у меня на пути! – Граф Перси поднял свободную руку, сомкнув пальцы наподобие гусиного клюва, которым сердито цапнул воздух возле сыновнего лица. – Стоят таким числом, что и не сосчитать. Составляют великолепные брачные партии, прорастают во всех генеалогических линиях, просачиваются в каждое высокородное семейство, в каждый дом! Мало мне того, что меня с фланга когтят проклятые шотландцы, грабительски налетают на Англию, жгут деревни в моих собственных владениях. Не стой я перед ними каменной преградой, пропусти хотя бы одну весну или лето, зиму или осень без того, чтобы не порубать голов их молодой поросли, которую они всякий раз подсылают проверить меня на прочность, так они бы уже хлынули на юг как прорванная, черт возьми, плотина. И где б тогда была Англия, кабы не Перси с его верным ратным служением ей? Однако Невиллам все это пустой звук. Весь вес свой и богатство они швыряют в охапку Йорку, этому песьему щеняке. И он, он взрастает, поднятый на знамя руками Невиллов, в то время как наши титулы и имения наглым образом отчуждаются. Что это, как не воровство?

– Хранитель западной марки, – нехотя процедил Томас. Сетования отца на эту тему он уже слышал множество раз. Граф Перси между тем все больше распалялся:

– Пример один из многих: титул, что должен был отойти к твоему брату заодно с жалованьем в полторы тысячи фунтов в год, но который в итоге достался опять же Невиллу из Солсбери. Тогда я с этим смирился, проглотил. Проглотил и то, что он заделался канцлером, пока мой король не то грезит, не то дремлет, и проспал уже Францию. И вот я уже наглотался от них столько, что полон по самое горло.

Старик придвинулся к сыну так близко, что их лица едва не соприкасались. Сухо клюнув сына поцелуем в щеку, он отстранил его от себя: дескать, ступай. Но при этом не отпустил, а по въевшейся привычке еще на раз с прищуром оглядел комнату, хотя они явно были одни.

– В твоих жилах течет славная кровь Перси, Томас. Со временем она пересилит и изживет материнскую, точно так же как я выживу Невиллов с присвоенных ими земель. Они были дарованы мне, Томас, ты понимаешь это? Милостью Божией мне дан шанс взять назад все, что они заграбастали. Будь я на пару десятков лет моложе, я бы пришпорил Ветробоя и во весь опор погнал их сам, но… те дни уже миновали. – Направленные на сына глаза старика посверкивали сухим горячечным блеском. – Томас, ты должен во всем этом быть моей правой рукой. Моим разящим мечом, крушащей булавой.

– Как ты меня чтишь, – вымученно улыбнулся Томас.

Будучи уже вторым сыном, в мужчину он вырос, не испытав на себе отцовской любви и приязни. Первородство бесспорно принадлежало Генри, старшему брату, который сейчас с тысячей своих людей находился по ту сторону границы, в Шотландии, с единственной целью: разрушать, жечь и ослаблять дикарские кланы. Видимо, отсутствие Генри и было подлинной причиной того, что отец решил прибегнуть к помощи своего младшего: больше просто некого послать. Сознавать это было довольно горько, но вместе с тем разбирал соблазн доказать свою полезность единственному человеку, к мнению которого о себе Томас был неравнодушен.

– Генри прихватил самых лучших из наших бойцовых петушков, – в такт его мыслям досадливо вздохнул граф. – А мне здесь в Алнвике нужны сильные руки на случай, если этот выжига Дуглас ускользнет от твоего брата и двинется на юг насиловать, разорять и грабить. Этот гнусный человек не находит упоения большего, чем отнимать то, что принадлежит мне. Я готов поклясться, что он…

– Отец, – вставил реплику Томас, – я не подведу. Скольких ты отрядишь со мной?

Граф в раздражении от того, что его перебили, умолк и сумрачно шевельнул бровями, но вскоре, кольнув для порядка взглядом, кивнул и продолжил:

– Сотен семь, пожалуй. Двести латников, а остальные, ты уж не обессудь, каменщики, плотники да мелкий люд – кто с копьем, кто с цепом или луком. Но с тобой будет Траннинг, и если тебе достанет ума, то ты будешь внимать его совету – а я предлагаю тебе слушаться его хорошенько. Он знает землю вокруг Йорка, знает и людей. Может, если б ты по молодости не тратил столько времени на попойки и шлюх, я б сомневался в тебе поменьше, а доверял побольше. Тю-ю, да ты, никак, хмуришься? Не серчай, мальчик мой. Вести отряд в такое дело должен не иначе как мой сын, чтобы люди шли с сердцем. Но все равно помни: это люди мои, а не твои. Следуй за Траннингом, он в скверное место не заведет.

Томас зарделся, чувствуя, как внутри искрой зажигается гнев. Мысль о том, что двое стариков вместе затеяли какие-то козни, вызывала неприязнь. Это не укрылось от отца.

– Ты понял меня? – пытливо спросил он. – Иди за Траннингом и слушай его. Это мой тебе приказ.

– Я понял, – сухо отозвался Томас, с трудом скрывая разочарование. Он-то подумал было, что отец хоть раз ему доверится, поставит над отрядом – именно его, а не брата или кого-нибудь из наемников. А так оставалось лишь с горькой завистью помышлять о том, чего у него никогда не было.

– Ну тогда, может, ты заодно скажешь, куда мне от твоего имени скакать, или мне об этом тоже спрашивать у Траннинга? – сдавленным голосом спросил Томас, за что удостоился от отца кривой унизительной ухмылки:

– Не бери это все близко к сердцу. У тебя добрая правая рука и ты мой сын, но ты никогда не вел за собой людей, помимо каких-то там нескольких стычек. Тебя люди уважают не так, как Траннинга. Да и как иначе? За ним двадцатилетний ратный опыт, он воевал и во Франции, и в Англии. При случае и за тобой присмотрит.

Граф выждал паузу, наблюдая, как сказанное им воспримет сын. Тот лишь хмурился с глазами, забившимися под навес лба – строптивый, уязвленный. Граф Перси, рассеянно и насмешливо мотнув головой, продолжил:

– Завтра у Невиллов свадьба в Таттерсхолле. Клан твоей матери, как видишь, думает заловить в свои сети очередную рыбку. Будет там и этот павлин Солсбери: ну а как же, сын женится. Настрой у всех благодушный, новую невесту после венчания они думают повезти к себе в Шерифф Хаттон, где у них родовое гнездо. Это до меня донес верный человек, шкурой рискнувший, чтобы доставить весть вовремя. За это я ему, кстати, хорошо заплатил. Так вот слушай меня, Томас. Со своего свадебного пира они отправятся кто пешком, кто верхом, не торопясь, в беспечном настроении, средь погожего летнего дня. А на пути, Томас, их встретишь ты. И махнув прямиком на ту процессию, перебьешь всех до единого. В живых никого не оставлять. Таково мое повеление. Ты его понял?

Провинченный буравчиками отцовых глаз, сын нервно сглотнул. Граф Солсбери был материным братом, а его сыновья доводились Томасу кузенами. Он думал, что старик пошлет его на какую-нибудь побочную, более слабую ветвь древа Невиллов; никак не на корень самого главы клана. Поступить как велено значило нажить кровных врагов больше, чем он пока нажил за всю свою жизнь. Тем не менее он молча кивнул, не в силах полагаться на свой голос. Между тем граф, вновь видя слабость и нерешительность сына, неприятно, горько дернул губой.

– Отпрыск Солсбери сочетается браком с Мод Кромвелл. Ты знаешь, что ее дядя удерживает под собой исконные маноры Перси, отвергая мои на них притязания. Сдается мне, что мои владения он намеревается отдать в виде приданого Невиллам; что они теперь набрали такую силу, которая заставит меня отказаться от всех своих исков и тяжб. И вот я посылаю тебя явить им справедливость. Показать им власть и силу, которую дерзко попирает Кромвелл в расчете найти тень чужого покровительства, в которой якобы можно укрыться! Так что слушай меня, Томас: бери семь моих сотен и перебей в том кортеже всех до единого. Убедись в том, что среди мертвых находится и племянница Кромвелла – сделай это непременно, чтобы я мог слышать имя Мод в причитаниях ее дяди, когда мы с ним встретимся в следующий раз при дворе короля. Ты понял?

– Конечно, понял! – ответил Томас крепнущим голосом, чуть ли не с вызовом.

Чувствовалось, как руки при взгляде на отца предательски подрагивают, но очередной глумливой ухмылки старика он сносить не собирался. Так что отказу не быть. С принятием решения он поджал челюсть, стиснув зубы до боли в голове.

За спиной у Томаса послышался стук в дверь – настолько неожиданно, что оба вздрогнули как два схваченных с поличным заговорщика. Чтобы дверь открылась, Томас посторонился и в следующую секунду мертвенно побледнел: на пороге стояла мать.

Отец весь подобрался; встал, выпятив грудь.

– Ступай же, Томас, – метнул он глазом на дверь. – Добудь честь. Не посрами себя и своего семейства.

– Останься, Томас, – властным холодным голосом велела мать.

Зажатый будто в тисках, младший Перси замешкался, но затем, упрямо нагнув голову, проскользнул мимо матери и порывисто зашагал прочь.

Наедине графиня Элеонор Перси резко повернулась к своему мужу:

– Я вижу, твои стражники и солдаты спешно вооружаются, скрывая цвета Перси. А теперь еще и мой сын проскакивает мимо меня с поджатым хвостом, как отведавшая плети дворняга. Видя все это, позволю себе спросить: что ты нашептывал ему на этот раз, Генри? Какие козни опять затеял?

Граф Перси сделал глубокий вдох, не скрывая торжествующего тона.

– Так получается, ты не подслушивала под дверью, как дворовая девка? – весело изумился он. – Я прямо-таки удивлен. А насчет того, что я затеял, – не твоего ума дело.

С этими словами он попытался протолкнуться мимо во внешний коридор. Но не тут-то было: Элеонор встала на пути и в попытке остановить уперлась мужу рукой в грудь. Граф на это грубо сгреб ее пальцы пятерней и сжал так, что женщина вскрикнула. Он стиснул еще сильней, другой рукой удерживая ее за локоть.

– Прошу тебя, Генри, – страдальчески выдавила Элеонор. – Моя рука…

Он сжал еще, отчего женщина поперхнулась воплем. В коридоре граф Перси завидел спешащего на крик слугу и свирепо пнул створку, чтобы дверь захлопнулась. Хнычущую жену он согнул чуть ли не вдвое, продолжая стискивать ей ладонь и руку над локтем.

– Сделал я не более, чем твои Невиллы сделали б со мной, будь на то их воля, – с елейной нежностью пел он ей на ухо. – Ты думала, я допущу, чтобы твой брат поднялся над домом Перси? Канцлер, а теперь еще и советник герцога Йоркского угрожает всему, что я собой являю и что вынужден защищать. До тебя это доходит? Тебя я взял, чтобы ты произвела мне сыновей, плодородная невиллская невеста. С этим ты справилась. А теперь не смей ни единого вопроса задавать мне о том, что делается в моем доме. Ты поняла? Ни е-ди-но-го!

– Пусти. Ты делаешь мне больно, – корчась от гнева и боли, тем не менее упорствовала Элеонор. – Ты видишь врагов там, где их нет. А напускаясь на моего брата, Генри, ты обрекаешь себя на смерть. Ричард убьет тебя.

Негодующе крякнув, граф Перси с веселой злой легкостью приподнял и швырнул жену через комнату, где она распласталась на полу, и, прежде чем она успела подняться, навалился сверху – весь лиловый, натужный – с бычьим ревом раздирая на ней неподатливое платье и обнажая кожу. Дергаясь от рыданий и судорожных усилий, женщина пыталась высвободиться, но граф в гневе был адски силен и, невзирая на красные царапины от ногтей на своих руках и лице, одной рукой прижимал жену к полу, а другой выдернул из штанов ремень и, сложив в короткую плеть, размашисто ударил им по изысканной белизне спины Элеонор.

– Не смей… так… со мной… говорить… в моем… доме, – раздельно и зло приговаривал он, нанося хлесткие удары, такие же громкие, как всплески ее стенаний. В комнату никто не входил, хотя усердствовал Перси достаточно долго, пока жена наконец не смолкла и не перестала сопротивляться. Из длинных набрякших рубцов сочилась кровь, окропляя тонкую ткань одежды; Перси хлестал уже реже, с отдышкой, делая перерывы на то, чтобы смахнуть с носа и лба крупные бисерины пота прямо жене на кожу. Наконец он с мрачным удовлетворением снова нацепил ремень и оставил жену рыдать, бросив ей из учтивости покрывало.

* * *

Слуги отворили дверь во двор, где шло построение, и стоило Томасу Перси – барону Эгремонту – выйти наружу, как на него словно гром среди ясного неба обрушился деловитый галдеж сотен людей – шум, от которого тревожно екнуло сердце. С некоторым раздражением Томас отметил, что люди его собственного эскорта уже здесь, подкупленные отцом и безропотно ждущие появления хозяина. Одни держали его доспехи и оружие, другие в это время пытались удержать на месте Балиона – здоровенного боевого коня вороной масти, купленного годом ранее за разорительную сумму. Похоже, отец в исходе недавнего разговора не сомневался. Приближаясь в общей сутолоке к своим, Томас озабоченно хмурился, вбирая в себя всю сложность и разноликость картины. А поверх всего этого до слуха доносился хотя и отдаленный, но заполошный визг матери, к которой сейчас определенно прикладывал руку отец (ну прямо свиноматка под ножом мясника). Это вмешательство в и без того нелегкие мысли лишь усугубляло раздражение. Томасу было сподручнее смотреть себе под ноги, чем сносить нежеланное соприкосновение с чужими глазами. С каждым новым стоном и воплем кто-то склабился или, наоборот, хмурился, а неловкость Томаса за мать только росла. Подъем семейства Невиллов ел старика буквально поедом, выжигая его изнутри подозрениями и приступами слепого гнева, хотя в таком возрасте графу больше должно быть присуще тихое житье в свое удовольствие, с постепенной передачей владений своим сыновьям. Когда вытье начало мало-помалу стихать, Томас поднял глаза на окна отцовых покоев. Запускать свои помыслы в действие за дни и даже недели до того, как удосужиться хотя бы известить о своих намерениях сына, было для старика обычным делом.

Быстрыми четкими движениями Томас освободился от кожаного нагрудника и плаща, оставшись посреди двора в одних штанах и короткой котте, уже с темными полукружиями пота под мышками. Здесь понятия о стеснении отсутствовали: десятки молодых людей с веселой бранью и перекрикиванием приплясывали на одной ноге, не успев надеть стальной башмак, или взывали еще о каком-нибудь элементе своего боевого снаряжения, по ошибке уплывшего в какое-нибудь другое воинское расположение. Томас взгромоздился на высокий табурет и терпеливо сидел, пока слуги облачали его вначале в гамбезон с ватным подбоем, а затем поочередно крепили петлями и завязками каждую из частей персонального доспеха. Все подходило по размеру и было ладно пригнано, пускай даже царапины и вмятины на панцире были получены на турнирах, а не в бою; все равно набор хороший, пригнанный в деле. Поднимая руки для надевания панциря, Томас гневливо воззрился на следы от железного мочала, которым какая-то кухарка оттерла благородный герб Перси так, как оттирают сажу с горшка. Был полностью стерт и сине-желтый щиток на шлеме. Выгнув шею, Томас придирчиво оглядел подаваемый меч и тихо ругнулся: изящный эмалевый знак на гарде был предусмотрительно сбит – безусловно, по указанию отца; а ведь этот меч неразлучно находился при своем хозяине с самого двенадцатилетия, когда был торжественно поднесен ему, тогда еще отроку. Смотреть на изувеченное оружие было попросту больно.

Постепенно доспехи были надеты; Томас встал, блаженно чувствуя свою силу и неуязвимость, дарованную броней. Теперь уже не младший сын, последыш в семействе, а барон Эгремонт широко и властно повел рукой, и оруженосец в благоговейном поклоне протянул ему шлем. Водружая его себе на голову, Томас заслышал голос старшего отцова мечника, зычно разносящийся по двору:

«Едва откроются ворота, как нас, считай, что уже нет: мы в походе, – вещал Траннинг собравшимся. – А потому будьте готовы: скакать обратно, как какие-нибудь приживалки за оброненной господской перчаткой, никто из вас не будет. И никаких личных слуг, кроме тех, что с лошадьми и умеют держать меч или лук. Жгуты сушеного мяса, сырой овес, немного эля и вина – и ничего более! Провизии на шесть дней, скачем налегке – кто отстанет, того не ждем».

Траннинг сделал паузу, бегло оглядывая рыцарей и простых ратников, перед тем как выдать им еще с полдюжины указаний. Заметив среди построения Перси-младшего, он незамедлительно пробрался к нему и встал рядом, сбоку. Томас не без удовольствия поглядел на него сверху вниз (старый воин был ниже ростом).

– Ну так что у нас, Траннинг? – спросил он нарочито небрежным тоном.

Тот поначалу не ответил, а просто стоял, оглядывая Томаса и покусывая свисающий с губы седой ус. В свое время мечник отца обучал обоих сыновей Перси владению оружием и тактике боя. В их жизни он возник так рано, что Томас даже не помнил времени, когда этого человека не было бы поблизости с его гневными окриками насчет неудачно сделанного удара или с требованиями рассказать, кто это, интересно, научил баронета держать щит «как шотландская девица». Не особо напрягая память, можно было припомнить пять переломов костей, сделанных за годы этим краснорожим коротышкой: дважды правой руки, два раза ключицы и один раз мизинца на ступне, по которой Траннинг топнул во время учебного поединка. Каждый из пяти означал недели изнурительной боли в наложенных шинах и убийственные насмешки в случае, если наружу при этом прорывался страдальческий стон. Томас не то чтобы ненавидел или даже страшился отцова приближенного. Истовая преданность Траннинга дому Перси напоминала верность какого-нибудь особо лютого сторожевого пса с седой мордой. Вместе с тем, несмотря на все различие в их с Траннингом положении, Томас – барон Эгремонт – не мог себе представить, чтобы мечник воспринимал его как равного, а уж как вышестоящего и подавно. Уже то, что отец поставил Траннинга во главе летучего отряда, было тому подтверждением. Эти два старых прохвоста были сотканы из одного грубого полотна, без единой проймы доброты или милосердия. Неудивительно, что они так меж собою спелись.

– Значит, ваш отец с вами уже разговаривал, все растолковал? – наконец осведомился Траннинг. – Чтобы вы во всем слушались моих указаний, а домой вернулись в целости и с парой свежих царапин на ваших расчудесных доспехах?

От голоса этого человека впору было содрогнуться. Быть может, от долгих лет рявканья на новобранцев голос у Траннинга стал прокаленно хриплым, а слова выходили вперемешку с утробным задышливым сипом.

– Да, Траннинг, он сказал мне, что поставил тебя здесь старшим. До определенной степени.

– И до какой же именно, благородный мой лорд Эгремонт? – оценивающе глядя, с ленцой спросил мечник.

К своему смятению, Томас ощутил, как сердце гулко стукнуло о прутья ребер, а дыхание вместе с тем замерло. Он лишь надеялся, что мечник не почувствует его напряжения – вероятность слабая, учитывая то, насколько близко и давно они знают друг друга.

Однако заговорил Томас твердо, решив, что не даст отцову приближенному собою помыкать.

– До той самой, Траннинг, где мы с тобой разойдемся во мнениях. Оберегать и защищать честь дома предоставлено мне. Ты можешь отдавать боевые приказы: двигаться, атаковать и так далее, но политику и цели, что мы преследуем, задаю я.

Траннинг, слегка накренив голову и потирая пятнышко над правой бровью, глядел на него усмехающимися глазами.

– Если я скажу вашему отцу, что вы своевольничаете, он ведь вас по голове не погладит. Может и в бараний рог согнуть.

Мечник удивился, когда молодой человек повернулся к нему всем корпусом, встав лицом к лицу.

– Если ты думаешь носить старику на хвосте всякие сплетни, то я сейчас возьму и останусь. Посмотрим, как далеко ты отъедешь от ворот без сына семейства Перси во главе. А еще, Траннинг, ты сделаешься врагом Эгремонта. Ну вот, считай, что свои условия я тебе высказал. Теперь поступай как знаешь.

И Томас намеренно поворотился к своим слугам, объясняя, что надо бы капнуть еще масла, чтобы глаже ходило забрало. На себе он чувствовал пристальный взгляд Траннинга, и от этого сердце продолжало метаться, но в целом уверенность насчет своих слов не иссякала. Он не обернулся, когда мечник бочком удалился; не стал даже смотреть, направится ли он прямиком в замок жаловаться отцу. Скрывая выражение своего лица, барон Эгремонт опустил забрало. Оба они, и отец, и Траннинг, – старики, а те, кто богат годами, несмотря на все свое упрямство и злокозненность, в итоге отступают. Он, Томас, поведет отряд лучников и мечников на дядин свадебный кортеж, а уж с Траннингом или без, это совсем не важно. Томас еще раз вдумчиво оглядел воинство, созванное и отданное отцом под его, Перси-младшего, начало. Из них несколько сотен не более чем простые горожане, призванные своим сюзереном на ратную повинность. Но кто бы они ни были – кузнецы, мясники или кожевники, – каждый из них еще смолоду прошел выучку и умеет обращаться с топором, копьем и луком, наработав навыки, могущие оказаться полезными желчному графу Перси из Алнвика. Томас, вновь поднимая забрало, улыбнулся сам себе.

– Всем строиться у ворот! – громогласно скомандовал он.

Краем глаза он заметил, как в отдалении настороженно, рывком обернулась приземистая фигура Траннинга. Ничего, пускай поерзает. «Старики в итоге отступают, – удовлетворенно повторил он сам себе. – А к власти приходят молодые».

2

Настроение у Дерри Брюера было откровенно гнусное. С сизого, задернутого тучами неба шуршащей завесой свисал дождь и сеялся, тарабанил по выбритой макушке. До этого Дерри понятия не имел, насколько, оказывается, добрая шапка из волос способна впитывать и смягчать сеево дождя. А так, с жестоко подставленной под дробный перестук капель голой маковкой, начинала уже разбухать и постанывать голова, а уши немилосердно чесались. А тут еще эта вымокшая бурая ряса, будучи, видимо, в сговоре со стихиями, мокрой тряпкой похлестывала по нагим голеням и раздражала кожу. Макушку Дерри поутру выбрила не вполне сноровистая рука одного из братьев-монахов, так что ощущение вопиющего неудобства было внове и потому воспринималось еще острей: воистину кара небесная. Странствующая монашеская братия, что тащилась следом по дороге, превратившейся в сплошной серый поток с пузырями, влажно бликовала в полумраке бледными кружками тонзур. У всех с рассвета во рту не было ни маковой росинки; так и шли весь день, нараспев гнусавя псалмы.

Впереди, над еще далекой Пескод-стрит, постепенно прорисовывались величавые стены королевского замка, и нищенствующие братья (пожалуй, единственные, кому хватало глупости торчать под дождем, когда до прибежища рукой подать) принялись позванивать своими колокольцами, громче молиться и взывать о милостыне. Виндзор был городом богатым. Замок, для обеспечения которого он, собственно, и существовал, располагался всего в двадцати милях от Лондона, как и с полдюжины других примерно таких же, находящихся в дне пути от столицы. Местонахождение здесь, пускай и временное, королевской резиденции стягивало сюда из столицы наилучших золотых дел мастеров, портных, торговцев отборными винами и тканями, желающих продавать здесь свои товары. Ну а когда здесь наездами бывал сам король, то весь город наводнялся пестрой говорливой толпой – в целом больше восьмисот придворных дам и кавалеров, слуг и служанок, что аукалось ростом цен решительно на все, от хлеба и вина до ювелирных украшений.

С толикой своеобразного юмора можно сказать, что странствующие монахи-францисканцы также шли сюда, привлеченные позвякиванием монет. Этих грубоватого вида попутчиков Дерри, пожалуй, мог бы назвать довольно расчетливыми нищими. Безусловно, брат Питер красноречиво бичевал перед толпами порочность и своекорыстную натуру человека, но остальные монахи, наряду с кружками для подаяний, все как один держали под полой еще и ножи. Один из братии, дюжий фриар по имени Годуин, выделялся тем, что носил за спиной большущее точильное колесо. Молчун Годуин таскал его, примотав к своим широченным плечам вервью, и сгибался при этом так, что едва мог приподнимать голову и видеть, куда идет. Остальные почтительно говорили, что он влачит на себе вес покаяния за какой-то прошлый грех (какой именно, Дерри спросить не осмеливался).

В промежутках между службами в аббатстве стайка монахов имела обыкновение останавливаться для молитвы, принимая от людей предложения испить водицы или отведать домашнего пива. Затем монахи устанавливали в рабочее положение точильное колесо и занимались точением ножей и всего, чего поднесут, попутно раздавая поклоны и благословения всем, кто подавал монетку, вне зависимости от ее величины и достоинства. Дерри чувствовал себя неловко: под рясой в области паха у него был припрятан туго набитый кожаный кошель. Серебра в нем было достаточно, чтобы вся эта братия многократно объелась, обпилась и лопнула – но если его вынуть, брат Питер, не ровен час, вдруг возьмет и швырнет в сердцах эти деньги какому-нибудь случайному олуху, обрекая своих братьев-монахов на голод. Так что лучше не рисковать. Дерри, надув щеки, устало выдохнул, отирая с глаз дождевые струи. От их едкой настойчивости и постоянства приходилось то и дело моргать, иначе вода застила глаза.

К монахам он примкнул четыре ночи назад (тогда это показалось здравой мыслью). Смиренная нищенская стезя обернулась для братьев несомненной прибылью: все четырнадцать были теперь при оружии. Ведь ночевали они где придется, в том числе и у дороги, где воры и разбойники могут покуситься даже на тех, с кого взять нечего по определению. Дерри тогда лежал, зарывшись в солому на конюшне дешевой таверны; там же устроилась на ночлег и монашеская братия. Тогда-то Дерри и услышал проповеди брата Питера, который ведал насчет Виндзора, куда братья держали путь, чтобы молиться за скорое исцеление короля. Никто из них не удивился и не возразил, когда к ним захотел примкнуть еще один горемычный путник: вместе и идти веселей, и молитва действенней, что особо ценно, когда душа короля находится в опасности, а страну всю как есть наводнили лихие люди.

Дерри вздохнул, резкими движениями растирая лицо. Вслед за звонким «апчхи!» он было по привычке чертыхнулся, но вовремя прикусил язык. Буквально нынешним утром брат Питер отдубасил посохом мельника, имевшего неосторожность выкрикнуть посреди улицы богохульство. К вящему удовольствию Дерри, смиренный и набожный предводитель братии так отыгрался на сквернослове, что ему было впору снять рясу и попробовать себя в кулачных поединках на подмостках Лондона. Мельник был оставлен на дороге с изрядно помятыми боками, опрокинутой телегой и вспоротыми мешками с мукой. Припоминая ту сцену, Дерри улыбнулся и украдкой поглядел на бредущего впереди брата Питера, который через каждые тринадцать шагов методично позванивал в колокольчик – его звонкое теньканье чуть приглушенным эхом скатывалось с вершины холма.

Замок, отвердевший со временем до вечной несокрушимости, угрюмо темнел под дождем. Массивные стены и круглые башни не знали брешей и проломов во все века с той поры, как были заложены первые камни. Твердыня короля Генриха приземисто громоздилась над Виндзором – почти что еще один город внутри первого, вмещающий в себя сотни обитателей. Стоя ноющими от усталости ступнями на булыжной кладке, Дерри пристально смотрел наверх.

С монахами близился черед расставаться; Дерри пока мешкал, не зная, как сподручнее подступиться к этому деликатному вопросу. Брат Питер от просьбы нового попутчика выстричь ему такую же, как у них, тонзуру слегка опешил. Пусть для них она и означала разрыв с мирской суетой, но для их добровольного попутчика все же не было никакой необходимости перенимать их внешний антураж. Но Дерри бросил на уговоры все свои силы, и старший из монахов соизволил наконец признать, что со своей головой их новый попутчик волен поступить как ему вздумается.

Взявшийся за бритву молодой фриар не сразу, но все-таки сумел выскоблить в густых волосах нового знакомца основательную проплешину, успев при этом дважды порезать макушку. Всю эту экзекуцию Дерри снес почти не покривившись, за что в итоге удостоился от брата Питера радушного шлепка по спине.

Под заунывными струями дождя Дерри уныло размышлял, стоило ли оно того. Исхудавший, обношенный, в старом чужом подряснике, макушку он мог бы и не стричь, но уж больно высоки были ставки, а люди, что за ним охотятся, уже неоднократно доказывали свою решимость и безжалостность. Дерри со вздохом в очередной раз мысленно повторил, что такова цена, которая себя так или иначе оправдывает, хотя настроение, надо сказать, было таким прескверным, какого он отродясь не помнил.

Да, он был заклятым врагом Ричарда Плантагенета, хотя выбирать себе во враги герцога Йоркского, будь на то его воля, он бы все же поостерегся. Оглядываясь сейчас на свои поступки, Дерри уже сожалел, что был таким непримиримым. Надо было, пожалуй, проявлять бо́льшую сговорчивость. Человек, что наставлял его по жизни, сейчас бы, наверное, укоризненно покачивал головой: мол, разве можно было выказывать такую гордыню. Старик часами читал бы Дерри нотации, что враг никогда – слышишь? ни-ког-да – не должен видеть твою истинную силу. Поднимаясь по склону холма, Дерри явственно, почти вживую слышал скрипучий голос своего старика-наставника. «Если они полагают, что ты слаб, то и давят не столь сильно. Не посылают из Лондона по твоему следу убийц. Не платят серебром каждому встречному бродяге, чтобы тот лишь сообщил, где тебя искать. Не назначают за твою голову цену, безрассудный ты мальчишка!»

Сделавшись на время францисканцем, он, быть может, спас свою шею – или же, кто знает, просто выиграл себе пару бесполезных дней. Бредя по дороге с монахами, Дерри действительно несколько раз миновал враждебного вида людей, что мрачно пошучивали и с глумливым смехом отворачивались, когда брат Питер протягивал им кружку для подаяния. Сколькие из них состоят на довольствии у Йорка – все или только половина, – Дерри было невдомек. Он в эти минуты предпочитал смотреть в землю и смиренно влачиться вместе с остальной братией.

Дождь на какое-то время утих, хотя тучи по-прежнему устилали все горизонты, а в небе время от времени высоко прокатывался гром. Брат Питер, пользуясь минутой затишья, одной рукой заглушил язычок колокольчика, а другой остановил свою промокшую, дрожащую на холоде братию.

– Братья! День на исходе, а земля так сыра, что ночевать нынче под открытым небом не представляется возможным. На том конце города – в миле, не больше – я знаю одно благочестивое семейство. Надо будет только перейти этот холм и обогнуть замок. Там нам дозволят остановиться в амбаре на ночлег и дадут потрапезничать в обмен на наше благословение их дома и совместную молитву.

Монахи при этих словах ощутимо взбодрились. Дерри поймал себя на том, что за эти дни развил в себе к этим людям и их странноватой жизни что-то вроде тихой симпатии. За исключением быкоподобного Молчуна Годуина, ни один из них силачом не смотрелся. Есть подозрение, что кое-кто из них работе в этой жизни предпочитал попрошайничество, но опять же, свое нищенство они воспринимали до трогательности серьезно, и это в жестокий век, когда любой другой силится уйти из этого отчаянного состояния за счет тяжкого труда. Дерри прокашлялся (кашель последнее время действительно донимал его не на шутку, возникнув из-за холода и сырости) и позвал:

– Брат Питер, можно с тобой перемолвиться словом?

Старший во всей стайке монах неторопливо обернулся.

– Конечно, сын мой, – сказал он с безмятежным видом, хотя у самого губы были синими от холода.

Дерри снова подумалось о тугом кошельке, пригретом возле мошонки.

– Я… Я, пожалуй, дальше с вами не пойду, – вымолвил он, предпочитая глядеть себе под ноги, чем видеть разочарование, которое сейчас, безусловно, читалось на лице у монаха. – Мне в замке надо увидеться с одним человеком, и я там, видимо, подзадержусь…

– Ах вон оно что, – раздумчиво кивнул брат Питер. – Что ж, во всяком случае, ты отправишься туда с благословением Божиим.

К удивлению, пожилой францисканец протянул руку и, возложив ладонь на пробритую макушку Дерри, нежно надавил, чтобы тот нагнул голову. Дерри подчинился, до странности тронутый проявлением той искренней, слегка наивной веры, с какой брат Питер взывал к святому Христофору и святому Франциску, чтобы те сопровождали и опекали путника в его странствиях и треволнениях.

– Спасибо тебе, брат Питер. Для меня это честь.

Монах с улыбкой отвел руку.

– Я лишь уповаю на то, Дерри, – с тихим светом в глазах сказал он, – что те, с кем ты надеешься разминуться, в решающий миг окажутся ослеплены солнцем и при твоем прохождении мимо будут слепы, как Саул из Тарса.

Дерри от изумления моргнул, отчего брат Питер издал смешок.

– Немногие из тех, кто примыкает к нам в дороге, Дерри, уже через день-другой требуют выбрить себе тонзуру. Думаю, тебе это все-таки не повредило, несмотря на недостаточно умелое обращение с бритвой брата Джона.

Дерри смотрел, разом и смущенный и позабавленный.

– Я потом было спохватился: как же так? У вас у всех на макушках кружок от силы пальца в три, а у меня шириной чуть ли не до ушей.

В темных глазах брата Питера заплясали лукавые искорки:

– Это я так решил, Дерри. Если уж человеку так хочется иметь тонзуру, то почему б его не уважить и не сделать ее на вырост? Прости мне, сын мой, если что не так.

– О чем ты, брат Питер! Вы ведь, можно сказать, доставили меня сюда в целости и сохранности.

В безотчетном порыве благодарности Дерри сунул руку под рясу и из глубоких складок извлек наружу кожаный кошель, который буквально втиснул брату Питеру в пальцы.

– Вот, это вам. Того, что здесь есть, хватит всей вашей братии на целый месяц, а то и больше.

Францисканец, задумчиво взвесив кошелек на ладони, протянул его обратно.

– Нищим, Дерри, всегда Бог подаст. А это ты оставь себе, хоть доброта твоя меня и трогает.

Дерри, пятясь, замахал поднятыми руками.

– Брат Питер, прошу, возьмите! Это все ваше.

– Ну ладно, ладно, – успокоил монах, убирая кошелек под рясу. – Уверен, что мы найдем этому лучшее применение или поделимся с кем-нибудь, кто в нужде еще большей, нежели мы. Ступай с Богом, Дерри. Кто знает, может, настанет время, когда ты решишь примкнуть к нам в странствии длиною больше, чем пара дней. Буду об этом молиться. Ну что, пора в путь, братья, – обратился он к остальным, – опять дождь начинается.

Каждый из монахов поочередно подошел к Дерри и, перекрестив, напутственно приобнял. Даже Молчун Годуин приблизился и согбенно, выпростав из-под камня свою лапищу, сжал ладонь Дерри так, что хрустнули кости.

Дерри остался одиноко стоять на вершине холма возле стен замка, глядя, как стайка францисканцев удаляется вниз по узкой покатой улочке. Дождь действительно возобновился, отчего тело изнутри бил озноб. Он взял путь на будку караульни близ ворот королевской крепости. Ощущение было такое, что за ним наблюдают, и он припустил трусцой, торопясь поскорее укрыться под сенью стен, где повернул к темной безмолвной фигуре караульного. Приблизившись, он сощурился, вглядываясь в густеющий сумрак. Стражник вымок не меньше, чем Дерри, и отличался от него разве что наличием алебарды и сигнального колокола. Постой-ка вот так на часах в дождь и град, холод и зной.

– Доброго тебе вечера, сын мой, – делая в воздухе крестное знамение, приветствовал Дерри.

– Побираться здесь запрещено, отче, – хрипло и нехотя откликнулся после паузы стражник, при этом все же добавив: – Уж извини.

Зубы Дерри, синевато-белые на темном от дорожного загара лице, засветились в улыбке.

– Сделай-ка вот что: сообщи обо мне своему капитану. Держу пари, ему захочется выйти мне навстречу.

– В такую погоду вряд ли, отче, – угрюмо возразил стражник. – Неохота его сердить.

Дерри исподтишка глянул вниз и вверх по дороге: вокруг никого. С одной стороны, это хорошо, но впору рухнуть от усталости, а в животе урчит от голода.

– Скажи ему одно лишь слово – «виноград», – и охота у него вмиг появится.

Стражник какое-то время смотрел с хмурым сомнением; Дерри ждал, сплотив всю уверенность, какую только можно было выставить напоказ. Через минуту-другую человек сдался и, пожав плечами, резко свистнул. У него за спиной в караульне открылась дверь, из которой тотчас хлынул поток ругани и насчет дождя, холода, и вообще.

Вышедший наружу имел щеголеватые, закрученные кверху усы, которые под дождем уже начали никнуть. Сейчас он вытирал руки о кусок ткани, а к губе сбоку лепился кусочек недоеденного яйца. На стоящего под дождем фриара он даже не взглянул, а недовольно обратился напрямую к караульщику:

– Что там такое?

– Да вот, сэр, этот монах. Просил за вами послать.

То, что начальник стражи оскорбительно не обращает на него внимания, начинало Дерри досаждать, и он порывисто заговорил, хотя губы сводило от холода, а зубы постукивали:

– Я продрог, промок и проголодался, Хоббс. «Виноград» – ты меня расслышал? И меня сейчас захочет видеть королева. Так что впускай не мешкая.

Капитан Хоббс хотел было осадить наглеца в рясе – это что еще за манера обращения, – но тут ухватил, что незнакомец произнес его имя, да еще и слово, которое ему пару недель назад велено было запомнить. Так что дело обретало совсем иной оборот и приходилось держать себя соответственно. Он вгляделся в грубого фриара пристальнее.

– Это… никак мастер Брюер? Боже правый, да вас и не узнать. Что у вас случилось с головой?

– Маскировка, Хоббс, если ты до сих пор этого не понял. Ну так ты меня впустишь или нет? Я продрог и промок до нитки, а устал так, что того гляди свалюсь прямо тебе под ноги.

– Да-да, сэр, конечно. Я отведу вас к королеве. Ее высочество несколько дней спрашивала о вас.

Промозглый дождь все шелестел, все тарабанил по шлему стражника, торчащего в карауле. Ему оставалось лишь завистливо поглядывать, как капитан и странный монах уходят туда, где сухо и тепло.

Несмотря на измотанность, Дерри не мог не замечать гнетущей атмосферы молчания, что лишь усиливалась по мере того, как они с Хоббсом приближались к королевским покоям. Немногочисленные слуги скользили здесь словно бесшумные тени, без своей обычной бойкой стукотни, а изъяснялись шепотом, если вообще открывали рот. К тому моменту как Хоббс подвел его к нужной двери и вполголоса обменялся с двумя стражниками дополнительным паролем, Дерри сделал для себя вывод, что улучшений в самочувствии короля не произошло. Вот уже год и два месяца минули с той поры, как король Генрих впал в бесчувственность столь глубокую, что его никак не удавалось из нее вызволить. Уже близилось к концу лето 1454 года, а на троне в Лондоне так и не было короля, и только герцог Йоркский правил от его имени, значась «Защитником и Радетелем королевства». До этого Англия уже имела долгую историю регентства – покровительства над королевскими детьми; Генрих и сам в свое время имел надобность в хороших людях, которые правили страной от его имени, когда он в детстве унаследовал трон. Но не было еще в английской монаршей власти прецедента безумия, зловещим пятном перешедшего, несомненно, от матери Генриха, с ее французского правящего древа.

Дерри был подвергнут тщательному обыску. Убедившись, что при нем нет оружия (во всяком случае, такого, какое они могли бы найти), стражники объявили о приходе визитера и открыли перед ним дверь во внутренние покои.

Войдя, Дерри первым делом увидел королеву, которая сидела со своим супругом за ужином. На первый взгляд казалось, что король Генрих, как ни в чем не бывало, сидит, склонившись над тарелкой с супом, только в несколько квелой позе. И лишь затем становились видны веревки, путами крепящие монарха к спинке стула, чтобы тот не упал, пока стоящий рядом слуга кормил хозяина с ложки. С появлением постороннего слуга чутко поднял голову. По мере приближения стало видно, что Генриху спереди подвязан нагрудник, как малому дитяте, и супа туда накапало едва не столько же, сколько в рот. По треугольному разрезу безвольных, полураскрытых губ стекал наваристый бульон. Стоя в коленопреклоненной позе, Дерри заслышал негромкое бульканье: монарх поперхнулся проглоченным.

Капитан Хоббс дальше порога не двинулся, дверь закрылась у Дерри за спиной. Молодая королева, блестя глазами, встала со стула.

– Дерри, да у вас голова как яйцо! – тревожно-радостным возгласом встретила она вошедшего. – На ней почти не осталось волос!

– Да, ваше высочество. Францисканец, что управлялся с бритвой, оказался на редкость усерден.

Поднимаясь с колен, он неожиданно для себя покачнулся: тепло в комнате и голод накатили волной слабости. При виде его состояния улыбка королевы потускнела.

– Хамфри, помогите мастеру Брюеру сесть, иначе он упадет. Быстрее, он близок к обмороку.

Дерри, ощущая в себе мутноватую слабость, остекленело огляделся, думая увидеть, к кому она обращается, и почувствовал, как его самого крепко берут под мышки и, взнуздав, усаживают на широкий деревянный стул. Он моргнул, пытаясь собрать свои внезапно поплывшие мысли. Такая слабость вводила в смущение: ведь брат Питер со своими монахами сейчас все еще шлепает где-то под дождем, направляясь к своему амбару, где можно заночевать.

– Минута, и я буду в порядке, ваше высочество, – каким-то странным, отдаленным голосом произнес он. – Дорога выдалась долгой.

Он не сказал, что за ним охотились, что он до предела напрягал свою сметку и свои связи, чтобы как-то удерживаться впереди людей, идущих за ним по пятам. За минувший месяц его трижды обнаруживали, и он был вынужден спасаться от погони (два раза на протяжении одной лишь недели перед тем, как он примкнул к монахам). Он знал – еще немного, и его настигнут: подведут ноги, или же он не сумеет вовремя добраться до безопасной щели, куда можно юркнуть, забиться и какое-то время переждать. Люди герцога Йоркского смыкали вокруг него свою сеть, не оставляя ни фута свободного пространства. Он уже почти чувствовал у себя на горле шершавую удавку.

Дерри поднял глаза, чтобы поблагодарить помогшего ему человека, и невольно отпрянул, узнав в нем герцога Бекингемского Хамфри Стаффорда – могучего сложения, непомерных аппетитов человека с красным, как кедровая древесина, лицом. Дерри он поднял и усадил легко, как ребенка; оставалось лишь недоумевать, сколько же веса он, Дерри, потерял в дороге.

Подавшись вперед, Бекингем проколол его взглядом, брезгливо морща мясистый нос.

– Можно сказать, живой труп, – вслух подытожил он и, подавшись еще ближе, бесцеремонно принюхался. – Дыхание сладковатое, ваше высочество, как будто уже гнилостное. Что бы он ни сказал, я б вам советовал выжать все из него сейчас, пока он не брякнулся и не отошел прямо у нас на глазах.

Дерри покосился на нависающее брюзгливое лицо.

– Я выживу, милорд. Имею такое обыкновение.

На короля Генриха никто из них за все это время не взглянул. А между тем он сидел здесь же за столом – немо, ничего не видя и, судя по всему, не чувствуя. Дерри все же решился украдкой глянуть на него из-под бровей, и тут же об этом пожалел. Монарх был чахоточно худ и бледен, но не это выглядело пугающе странно, а то, что глаза его были абсолютно пусты. Казалось, что перед тобой сидит труп, хотя это было не так. Он дышал, и при каждом его вдохе голова чуть заметно колебалась.

– Горячей похлебки мастеру Брюеру, – распорядилась королева Маргарет. – А еще хлеба, масла, холодной телятины с чесноком – словом, все, что есть под рукой.

Дерри благодарственно прикрыл глаза, чувствуя, как боль в перетруженном теле несколько ослабевает, отдаляется, а тепло в натопленной комнате блаженно проникает в поры, впитывается в кожу. Рядом с жарким, трескучим огнем он не сидел уже давно. Истома и облегчение овладели им, и он едва не заснул к тому моменту, как у него перед носом поставили блюда и тарелки. Запах съестного неожиданно разбудил в Дерри такой аппетит, что в глаза Маргарет возвратился лукавый, чуть насмешливый огонек. Горячая душистая похлебка в буквальном смысле оживляла, словно напрямую разливаясь по телу и насыщая, прогревая его до мозга костей. Дерри, причмокнув, рванул зубами ломоть хлеба, такого свежего, что его даже не нужно было макать в содержимое тарелки.

– Думаю, жить он все-таки будет, – криво усмехнулся через стол Бекингем. – На вашем месте, ваше высочество, я бы опустил взор на стол. То, как он грубо уминает пищу и сглатывает, тиранит глаз: того и гляди примется жевать еще и бахрому у скатерти.

Дерри холодно на него посмотрел, но предпочел смолчать: не хватало еще нажить себе нового врага. Одного герцога, ищущего тебя повсюду, должно быть достаточно, во всяком случае, пока.

Он откинулся на спинку стула, зная, что пользуется у королевы расположением бо́льшим, чем кто-либо еще из ее слуг. И был за это благодарен. Отирая рот льняной салфеткой, он мстительно улыбнулся Бекингему.

– Ваше высочество, благодарю вас за ваше терпение. Теперь я, можно сказать, ожил достаточно, чтобы поведать новости, которыми располагаю.

– Дерри, вас не было два месяца! Что вас все это время удерживало вдали от короля?

Дерри сел прямо, отодвинув от себя тарелку как раз перед тем, как ее подхватил кто-то из слуг.

– Ваше высочество. Прежде всего я укреплял ряды тех, кто держит передо мной отчет. В каждом благородном доме у меня есть мужи и женщины, преданные королю Генриху. Кое-кого из них, увы, больше нет: или найдены и схвачены, или вынуждены бежать и скрываться. Иные продвинулись на должности, облечены властными полномочиями, что, по их мнению, дает им право претендовать на более высокую оплату. Им я, не скупясь на время, как мог втолковывал, что верность королю не измеряется серебром, хотя кто-то, бывает, и зарится на свои тридцать сребреников.

Королева Маргарет была красивой, атласно-золотистой молодой женщиной, еще не достигшей тридцатилетнего возраста, с чистой кожей и изящной шеей. Дерри она выслушивала со слегка прищуренными глазами, время от времени поглядывая на мужа, словно он после всех этих месяцев безмолвия мог вдруг взять и очнуться. Сердце Дерри тянулось к ней – жене человека, по сути, совершенно ее не знавшего.

– А как там Йорк, Дерри? Расскажите мне о нем.

Дерри, набрав в грудь воздуха, помолчал, оглядывая роспись потолка. Описать молодой королеве Протекторат надо было поделикатней, чтобы не ранить ее чувств и уж тем более не сокрушать надежд. Нехитрая правда состояла в том, что с управлением страной Йорк справлялся вполне сносно. В числе обвинений, которыми можно было бы заклеймить Ричарда Плантагенета, некомпетентность явно не значилась. Если совсем уж честно, то сложнейшие и весьма заковыристые государственные дела герцог вел куда с бо́льшим опытом и пониманием, чем Генрих за все его годы у власти. Но нельзя, нельзя выкладывать такое напрямую молодой супруге короля, жаждущей хороших новостей.

– Он не делает секрета из того, – начал Дерри, – что поддерживает Невиллов. На пару с графом Солсбери, ваше высочество, они подминают под себя все новые владения и маноры по всей стране. Я слышал буквально о дюжине дошедших до суда тяжб, суть которых – захват и присвоение кем-нибудь из Невиллов чужих земель.

Безупречное чело королевы исказили морщинки.

– Дерри, – нетерпеливо взмахнула она рукой, – сообщите же мне о зреющем недовольстве, о бунтах! О его неудачах и промахах! Скажите мне, что народ Англии отказывает этому человеку в поддержке!

На мгновение Дерри замешкался, но быстро продолжил:

– Гарнизон Кале отказался подчиняться его приказаниям, ваше высочество. Это у Йорка доподлинно заноза в пятке, которую ему никак не выдрать. Ведь это самая большая армия в распоряжении Короны, а ей не плачено жалованья с самого падения Мэна и Анжу. Последнее, что я слышал, это что там захватили годовую партию шерсти и угрожают ее продать для пополнения своей казны.

– Вот, Дерри, – торжествуя, воскликнула королева, – это уже гораздо лучше. Для улаживания смуты он мог бы послать туда графа Сомерсета, если б не утратил поддержки этого славного человека своими нападками на моего мужа. Сомерсета бунтовщики безусловно бы послушались, я в этом уверена. Кстати, вы знаете, что этот Йорк урезал владения самого короля? Да, да, представьте себе. Явились его люди с предписанием и печатями, разогнали весь чиновный люд безо всякого даже пособия, и более того – вывели из конюшен лошадей, распределив их среди прихлебателей своего хозяина. Нет, вы представляете? Чистейшие родословные, которых теперь не то что восстановить, а даже не собрать в одном месте! И все ради гнусных сребреников своего господина! Вы представляете, Дерри?

– Да, ваше высочество, я это слышал, – неловко кивнул Дерри.

Интересно, когда же Йорку оставалось время на сон, при таком-то обилии темных дел на протяжении всего лишь года. Недовольство гарнизона Кале было одним из полудюжины черных пятнышек на протекторате Йорка. В целом страна управлялась твердой и умелой рукой, и хотя разговоры об урезании незначительной части королевских угодий действительно шли, лорд-протектор исправно и неукоснительно собирал для государства подати, а доходами распоряжался столь рачительно, что обеспечивал себе все растущую поддержку. Если так пойдет и дальше, то того гляди настанет время, когда страна предпочтет, чтоб король Генрих не пробуждался вовсе. Королеве же, а вместе с ней и Дерри, необходимо было, чтобы Йорк потерпел сокрушительное поражение или же чтобы монарх наконец пришел в чувство. И нужно это – край как нужно – до того, как станет слишком поздно. Дерри снова взглянул на короля, который дремал, печально распустив губы. При этом кожа на лбу Дерри оледенела и стянулась, а руки подернулись гусиной кожей. Живой человек, впавший в такое состояние, – что это, как не злой рок?

– И что, с государем никаких улучшений? – понимая, что задевает деликатную струну, спросил он.

Маргарет села прямее, с маской непроницаемости на лице; внутреннюю боль выдавал лишь слегка подсевший голос:

– Сейчас за ним присматривают двое новых врачей; болвана Оллуорти, слава богу, при дворе больше нет. Кого я только к своему мужу не подпускала: и лекарей, и знахарей, и праведников, и колдунов. Уж они его и обсматривали, и общупывали, и творили над ним кто молитвы, кто заклинания. Терпел он от них и такое, что язык не поворачивается сказать. И все тщетно! Никто не сумел возвратить его дух обратно в тело. Все это время великим утешением для меня был Бекингем, но даже он временами впадает в отчаяние – так ведь, Хамфри?

Герцог в ответ буркнул что-то невнятное, предпочитая вместо беседы хлебать поданный ему суп.

– А сын, ваше высочество? – как мог учтиво спросил Дерри. – Ваш сын, когда вы показали его королю, он как-то откликнулся?

– Вы пытаете меня своими расспросами, как аббат Уитхэмпстед, – поджала губы королева. – Когда я показывала ему ребенка, Генрих на секунду поднял глаза, и я просто уверена: он узнал нас и понял, что к нему обращаются.

В глазах Маргарет дрожали слезы, вызванные столь дерзким вопросом, и Дерри мысленно ругнул себя за опрометчивость. Прокашлявшись, он заискивающе любезным тоном сказал:

– Ваше высочество. В следующем месяце состоится заседание совета лордов, чтобы поименовать вашего сына Эдуарда королевским наследником и принцем Уэльским. Если Йорк в это вмешается, то тем самым наглядно проявит свои алчные посягательства на власть. И хотя это будет жестоким ударом, но я на это чуть ли не надеюсь, поскольку тогда все увидят истинное лицо его протектората и на что он нацелен. Те из нобилей, что все еще куражатся и отказываются узреть правду, уже не смогут ее опровергнуть.

Маргарет посмотрела на своего мужа с откровенной мукой во взоре.

– Я на это надеяться не могу, Дерри. Мой сын и без того наследник. Для него, моего маленького Эдуарда, я сносила унижение присутствия Йорка и Солсбери при родах, когда они пауками ползали вокруг моего ложа и совались под покрывала якобы удостовериться, что ребенок действительно мой! Лорду Сомерсету тогда пришлось за меня вступаться чуть ли не с кулаками, Дерри. Иногда я сожалею, что он и в самом деле не вынул клинок и не пронзил им Плантагенета прямо там, за всю его наглость и мои унижения. Так что нет, мастер Брюер. Нет! Мне невыносима сама мысль о том, что эти негодяи смеют сомневаться в праве моего сына на престолонаследие.

Ту историю Дерри слышал неоднократно. От того, через что этой женщине пришлось пройти, впору было безмолвно рдеть. Какой-то своей частью Дерри восхищался скользкой изощренностью ума Йорка – уже за само то, что ему пришло в голову измыслить, будто беременность могла оказаться подложной и дитя при рождении могли подменить. И пускай эти домыслы тогда сошли на нет, но слухи о каком-то там ином отце все равно похаживали. Шепотом называлось имя графа Сомерсета, о чем исправно докладывалось Дерри в его неустанно навостренные уши. Впрочем, зная обостренное чувство чести сухоликого аристократа, Дерри не сомневался, что это не более чем скабрезная ложь, даром что сочиненная достаточно умно.

Сидя с этими мыслями, Дерри через какое-то время поймал себя на том, что, раздавленный своей усталостью, клюет носом чуть ли не в такт с королем. Боже, благослови королеву Маргарет: увидев, что он буквально валится с ног, она распорядилась отвести его и уложить почивать. Перед тем как уйти, он шатко опустился перед ней на одно колено, кое-как поклонился герцогу Бекингему и еще раз оглянулся на короля, все так же деревянной куклой сидящего, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Спотыкаясь от дремоты, Дерри вслед за слугой пробрел в отведенную для ночлега комнату, пахнущую сыростью и пылью. Здесь он, даже не стянув с себя мокрой рясы, рухнул на кровать и провалился в бездонный, накрывающий с головой сон.

3

Свадьба просыпалась в непринужденном, cонно-похмельном настроении. Те, у кого с вечера болела голова, терпеливо стояли в очереди за чашками с говяжьей тушенкой и клецками – плотной жирной пищей, хорошо впитывающей крепкий эль и успокаивающей растревоженный желудок. Так как была не среда и не пятница с субботой, воздерживаться от мясного не было причины, хотя из присутствующих немногие имели привычку набивать животы в такую рань. Однако свадьба, как известно, – пора излишеств, а потому и гости, и слуги могли обоснованно сказать, что угощались от хозяйских щедрот так, что от обилия выпитого плыло в голове, а от снеди пучилось в брюхе и скрипелось в ремне.

Глава семейства Невиллов Ричард, граф Солсбери, только что, рыча от избытка чувств, закончил опорожнять мочевой пузырь под куст и сейчас стоял, переводя дух и с чем-то вроде отрады поглядывая, как оттуда курится тонкий парок. Свадьба удалась на славу: сын Джон выглядел великолепно и держался с достоинством. Затягивая шнурок на гульфике, Солсбери самодовольно улыбался, а затем зевнул так, что хрустнуло в челюсти. Для человека его возраста выпито было, понятное дело, лишку (вон как прошибает пот, несмотря на предрассветную прохладу), но если отцу да не гульнуть как следует на сыновней свадьбе, то с миром, извините, что-то обстоит не так. Мод смотрелась редкой красавицей – сильная, широкобедрая, в очень нарядном, длинном платье по фигуре. Что же до щербинок на правой щеке, то это значит, что гибельную напасть она уже пережила и не принесет в их семью оспу. На свадьбе граф Солсбери развлекался тем, что руководил воздвижением брачного шатра – специально на высоком мшистом бугре, – а затем вместе со всеми давал дурашливо-скабрезные напутствия полыхающим от стыда молодым, уходящим на брачную ночь, и громко улюлюкал, глядя, как шатер колышется от жаркой любовной схватки и нервных смешков. В итоге разгулявшегося графа уволокла собственная супруга, попутно расшугав не в меру увлекшихся зевак, чтобы паре дали хоть видимость уединения.

Слуги Невилла после этого продолжали возлияния, опустошая везенные через всю страну на телегах мехи с элем и белым хересом. Лишь немногие дотянули до утра и радостными возгласами встретили вывешенную юным Джоном простыню с пятном крови девственницы-невесты. Сам жених появился спустя некоторое время и двинулся с горделивым видом через толпу, получая по спине дружеские хлопки. Торжество чуть подпортила мать, остановив сына и прилюдно отерев ему с лица пятно от съестного.

День накануне выдался погожим, солнечным. Кортеж помельче мог бы провести ночь на постоялом дворе у дороги, но у Солсбери с собой было более двух сотен солдат и лучников, сопровождающих его в пути на север. Слишком уж много людей полегло в прошлом году по стране, чтобы граф мог рисковать своей женой и детьми, не имея под рукой отборную стражу.

Слуга поставил на траве небольшой табурет и круглый столик под белой скатеркой, на котором находились бритва, бутылочка с благовонным маслом и исходящая паром чаша с горячей водой. Солсбери лениво поскреб щетину на подбородке, хмурясь мыслям о предстоящем наплыве работы. Безусловно, хорошо было отвлечься на несколько дней от насущных забот по управлению своими землями и титульными имениями; не последнее место занимали здесь и обязанности лорд-канцлера при Протекторе. Сейчас граф на короткое время был не более чем прилежным отцом, что провожал молодоженов до дома. Эти дни в дороге были для него, пожалуй, единственным в этом году отрывом от текущих обязанностей. Шерифф Хаттон был у графа одним из любимых мест отдыха, где они с женой в свое время провели часть медового месяца. Он знал, что его Элис рада будет вновь посетить эту старую усадьбу, даром что задержаться там надолго у них не получится. На недельку с небольшим здесь остановятся молодые – его сын и Мод, – чтобы, помимо услад, оформить заодно дела с отходящими к Невиллам в качестве приданого манорами.

Усаживаясь на табурет, Солсбери улыбнулся этой мысли. Тем временем слуга ловко накинул ему на плечи полотенце, смазал теплым маслом лицо и, готовясь, несколько раз пробно вжикнул бритвой по ремню. Солсбери отчего-то пришло на ум: сейчас на границах с Шотландией, в месте, которое ему исконно представлялось замерзшим или залитым промозглым дождем, брызжет в бессильном гневе слюной его давний заклятый знакомец граф Перси. Мысль об этом делала и без того замечательное утро еще более погожим.

Слуга поднял бритву, но Солсбери остановил его рукой:

– А ну-ка, Рэнкин, что, если мы сделаем нашу процедуру позанятней? Давай так: каждый порез – полоска от розги у тебя на шкуре; а если обойдется без них – полнобля тебе на карман. Что, неужто не клюнешь своей темной душонкой завзятого игрока?

– Идет, мой господин! – азартно откликнулся слуга.

Эта игра между ними была заведена давно. И хотя (что было, то было) Рэнкина за годы раз шесть действительно секли, но за тот же срок он навыигрывал денег столько, что отдал хорошее приданое за трех своих дочерей – факт, его господину досконально известный. Рэнкин твердой рукой взялся осмотрительно и гладко сбривать щетинки у Солсбери с горла. Вокруг этой пары – слуги и хозяина – начинали понемногу собираться латники Невилла; втихомолку друг друга подначивая, они делали ставки. В целом воинство уже снялось с постоя и готовилось выдвинуться на север.

Графиня Солсбери Элис вышла из шатра. Утро встречало ее душистой прохладой. Блаженно чувствуя босыми ступнями влажную от росы травку, она огляделась, ища глазами мужа. Тот сейчас в отдалении брился, и она решила его не окликать – тем более что они, похоже, опять заключили с Рэнкином пари (ишь как старается, пройдоха: выигранные монеты для него стократ ценнее жалованья). С минуту Элис постояла, приязненно глядя на своего супруга: какой он все-таки сильный, бодрый, и годы ему нипочем. А ведь через пару-тройку месяцев ему уже пятьдесят пять; пора начинать думать о достойном такого человека подарке.

Кое-кого из людей заставила отвлечься поступь бегущих ног, хотя Рэнкин, сосредоточенный на своем задании и обещанной награде, продолжал священнодействовать с самозабвением художника. Солсбери, медленно и осторожно поведя глазами, увидел одного из мальчиков, сопровождавших свадебный кортеж. Смутно помнилось: кажется, вчера вечером этот самый пострел присосался к винному меху, а затем, ко всеобщей потехе, проблевался под ноги слугам, подающим перемену блюд.

– Милорд! – петушком кричал на бегу мальчик. – Милорд!

Подбежав, он юзом затормозил, оторопело, распахнутыми глазами глядя на бреющегося посреди поля графа.

– Ну что тебе? – невозмутимо спросил Солсбери, приподнимая подбородок, чтобы бритва Рэнкина не встречала препятствий.

– Там люди, милорд! Солдаты и лучники, бегом бегут сюда!

Солсбери непроизвольно дернулся и тут же ругнулся: в щеку впилась бритва. Вскочив, он содрал с шеи полотенце и, скомкав, принялся отирать с лица масло вперемешку с кровью.

– По коням! – рявкнул он опешившим людям вокруг.

Все ринулись во все стороны, к своим коням и оружию.

– Коня моего сюда! Рэнкин, косорукий ты черт, все-таки порезал! Коня, я сказал! Элис, господи! Ты почему разута? О дьявол!

От мирно-дремливой картины не осталось и следа: во все стороны суматошно бежали люди, спотыкаясь и крича своих командиров. К тому моменту как Солсбери оказался в седле, между их хозяином и теми, кто понабежал, уже находились ряды всадников. «Лучники, лучники!» – выкрикивали те, кто позорче, и всадникам стали снизу кидать щиты, а одновременно с тем вперед спешно выдвигались невиллские лучники, натягивая на бегу тетиву.

– Милорд, ваши доспехи! – позвал Рэнкин.

В руках у него охапкой громоздились куски металла; одна рука была продета сквозь незастегнутый латный воротник. В то время как граф аллюром выводил своего коня вперед, слуга бежал возле стремени. Оруженосцы, что должны были облачать своего господина, куда-то запропастились. Брадобрей подал наверх длинный меч и, запнувшись, чуть не исчез под конскими копытами.

– А ч-черт, Рэнкин. Нет времени. Хотя воротник я, пожалуй, возьму. И принеси-ка мне щит – вон он, висит на том дереве, видишь отсюда? Действуй.

Сидя в седле, Невилл подался вбок, слуга в полупрыжке водрузил хозяину на шею латный воротник и даже изловчился его застегнуть. Впереди графа терпеливо дожидались полторы сотни пехоты и шесть десятков лучников. Оглянувшись, Солсбери увидел, что его жене и сыну нашли лошадей. С ними была и невестка; сидела, вцепившись белыми руками в поводья. При виде этой уязвимой, всего из трех всадников состоящей группы, сердце графа пронзила игла беспокойства. Он повернул коня и подскакал к своему сыну, поднявшему глаза на близящийся стук копыт:

– В чем там дело, отец? Кто надвигается?

– Пока не знаю, – бросил в ответ Солсбери. – Для расспроса надо будет парочку из них оставить в живых. До поры. А сейчас твоя задача – доставить в безопасное место твою мать и Мод. Все остальное не твоя забота, Джон. Во всяком случае, на сегодня.

Он не сказал вслух, что если молодая пара погибнет, то не исключена вероятность возврата тех ценных, входящих в приданое маноров обратно к лорду Кромвеллу, а то и вовсе снова в лапы к Перси – то есть полностью в соответствии с иском, над которым вот уже месяцы, если не годы, дискутирует суд Королевской скамьи. Но такое не следует говорить перед новоиспеченной невесткой, которая, что приятно отметить, вмиг сиганула в седло, причем с проворством какой-нибудь юной селянки. Длинные юбки у Мод задрались изрядно выше колен, и в присутствии своей жены Солсбери деликатно отвернулся. Его сын, зардевшись, соскочил с седла, чтобы их оправить.

– Перестань, Джон, – одернул его граф. – Что я, женских ног не видел? Элис, делай то, что от тебя требует твой сын. Мне вы все нужны в безопасности. Держитесь подальше от любой стычки, во всяком случае, если удача будет не на нашей стороне. Тогда скачите на юг, обратно в Таттерсхолл.

– Шерифф Хаттон ближе, к тому же он наш, – заметила его жена, понимая, что разговаривать осталось недолго: муж уже смотрел в сторону своего воинства, собираясь отъезжать.

– Мы не знаем, Элис, что лежит впереди, а только то, что за нашими спинами. Следуйте за Джоном. Юг чист, да и Кромвелл, безусловно, вас убережет, пока кто-нибудь из семейства не явится отомстить. Это если я паду. Но это мои лучшие люди, Элис. На них я готов поставить все до последнего гроша.

– Так нам что, скакать уже сейчас? – спросила жена.

О, как он ее сейчас любил – за спокойную серьезность, за полное отсутствие страха. Пускай и невестка, присматриваясь к женщине старше своих лет, постигает, что значит принадлежать к роду Невиллов.

– Только если вы услышите о моей гибели или удача станет нам изменять. Находиться в досягаемости от моих людей для вас будет безопаснее, чем спасаться сейчас бегством.

Он осекся, окаменев от предчувствия. Ведь враг за ночь мог их легко обойти и взять в кольцо, в готовности схватить любого, кто попытается уйти на юг!

– Картер! – окликнул он скачущего мимо грузноватого всадника. Тот дернулся в седле, озираясь по сторонам – кто его там зовет по имени, – а увидев, одним сноровистым движением развернул коня на скаку.

– Ай славный воин, – похвалил граф, когда тот подъехал. – Картер, нужно, чтобы кто-нибудь из твоих молодцов разведал, что у нас там на юге; можно ли туда, если что, благополучно отступить. Возьми с собою четверых, а затем доложись сюда графине.

– Слушаю, милорд, – ответил Картер, поднимая забрало и резким посвистом привлекая внимание группы мчащихся в этот момент мимо всадников.

– Вот и ладно, – кивнул Солсбери, ободряюще улыбнувшись жене и сыну. – Ну что, я нужен там, где жарко. Всем вам Божьего благословения – и вам, леди, и тебе, Джон. Удачи.

С этими словами Невилл опустил забрало и дал коню пятками в бока, жалея, что нет сейчас на ногах башмаков со шпорами, от которых скакун рванул бы вперед независимо от того, кто и что перед ним. Тем не менее в правой руке у него был длинный меч, в левой щит, а горло и шею прикрывала добрая сталь. На сей раз хватит и этого.

Изящным, легким галопом он подскакал к своим облаченным в броню всадникам, которые раздались, пропуская его вперед. Здесь взгляду открывалась достаточно внушительная рать, пешая и конная, которая не спеша шла к его расположению. Солсбери прищурился из-под руки, жалея, что не имеет остроты глаз того паренька, что заметил неприятеля первым. Кто бы ни были эти ратные люди, они не имели цветов и не несли над собой знамен. Видя многочисленность этого войска – в три с лишним раза больше, чем его собственный отряд, – Солсбери сухо сглотнул.

– Жена у меня сказала: зачем тебе столько солдат, на свадебную-то прогулку, – с невеселой усмешкой сказал он соседнему латнику, который в ответ осклабился. – Так что если кто-то из нас нынче уцелеет, ты уж будь добр, передай ей, что она ошибалась. Уверен, она это оценит, пусть и задним числом.

Те, кто вокруг, небрежно заухмылялись. Такая уверенность вселяла отраду: в бытность графа Смотрителем при короле каждый из этих людей не раз сражался против диких орд шотландцев на границах. Свое дело они знали отменно, были хорошо защищены кольчугами и панцирями, да к тому же находились под опекой шестидесяти отборных лучников, способных сбить стрелой птицу в полете, особенно если за выстрел проставить жбанчик пива.

– Застрельщики! – предупредительно рявкнул Солсбери. – Ату их!

По его взмаху лучники размашисто двинулись в длинные травы. Видно было, как на переднем краю подступающей силы, кровавясь, стали оседать и валиться первые убитые и раненые; впрочем, то же самое происходило и с отрядом графа: темные вереницы лучников с обеих сторон трусцой отдалялись от своих основных сил, сея урон и пагубу среди неприятеля. Дальше они сойдутся друг с другом в высушенных солнцем долах, прицельно пуская с расстояния стрелы в глотки встречным. Здесь и начнет сказываться численное превосходство.

Солсбери напряженно вглядывался, пытаясь вычислить, какая именно сила выходит к нему навстречу. Его скакун, раздраженный остановкой, закусывал удила и нетерпеливо взбрыкивал, так что хозяин, протянув руку вниз, владетельно похлопал его по шее:

– Будет тебе, будет, крепыш. Пусть вначале лучники расчистят путь.

К этому времени обе стороны постепенно остановились, и только лучники мелькали среди деревьев и высокой травы, вздымая за собой шлейфы пыли и мотыльков. Утро стояло румяное, золотисто-розовое. Противник пусть и превосходил числом, но граф Солсбери держался бодро, сжимая меч и слыша снизу поскрипыванье седла. Кто бы это мог быть? Влиятельных врагов у него с дюжину – даже больше, – но, пожалуй, лишь один мог решиться выставить против него такую силу, да еще и имел средства ее оплатить.

– Перси, – вполголоса, самому себе процедил Солсбери.

Оставалось только надеяться, что старик присутствует здесь лично, дабы лицезреть, как он, сраженный, падет с коня. Клясть себя за непредусмотрительность уже поздно. Он и так привел на свадьбу сына отряд численностью, которая многим показалась бы чрезмерной. Но кто ж знал, что враг двинет на тебя настоящую армию. А знать, между прочим, не мешало. Можно было догадаться, что злобный старикан не будет сложа руки сидеть у себя в Алнвике, теряя манор за манором. Солсбери ведал каждую деталь владений, отходящих ему по линии приданого Кромвеллов. И одной из причин, делающих их получение особенно приятным, была именно досада старого лихоимца, заправляющего севером.

Солсбери встряхнулся, прогоняя прочь все темные думы и сомнения. Его люди хорошо обучены и преданы всей душой. Так что послужат исправно.

Томас, барон Эгремонт, смотрел, как трусцой уходят вперед стройные цепочки лучников. За долгое лето травы выгорели почти добела и вымахали так, что человеку, чтобы пропасть из виду, достаточно было просто упасть на одно колено. Непростой задачей оказалось хотя бы найти отряд Невилла среди земель, которые Томас знал не слишком-то хорошо. Накануне ночью Траннинг разослал разведчиков во всех направлениях, раскидывая сеть все шире и шире, пока наконец один из них не примчался во весь опор обратно, разордевшись лицом и криком донеся нужную весть. Мечник Перси поднял людей и выставил на марш, пока сам Томас еще только позевывал и щурил сонные глаза, оглядывая окрестность.

С Траннингом они после того построения на дворе Алнвикского замка почти не разговаривали. Томас придерживался мнения, что собаке пятая лапа без надобности, хотя, признаться честно, Траннинг действительно умел вести поход. Бывалые солдаты и неотесанные горожане просто в рот ему заглядывали, ожидая приказов, а они у него были всегда наготове. Томасу казалось, что особой опытности для этого не нужно. Надо лишь иметь глаз на мелочи и обладать стремительным нравом. Порой, случайно встречаясь с отцовым мечником взглядом, Томас прибрасывал, не видит ли он в нем вызова или презрения. Бог его ведает. Если и да, то не все ли равно. Невиллский свадебный кортеж они все-таки разыскали, и хотя в том отряде солдат оказалось гораздо больше, чем они ожидали, но все равно по численности Томас с Траннингом превосходили их настолько, что могли перебить всех до единого.

Томас разместился по центру конного строя, формирующего правое крыло полутысячи топорщиков и мечников, уже лоснящихся от пота после заданного им предрассветного марша. С выходом вперед лучников у них появилась возможность отдышаться. Зной грядущего дня был покамест не более чем невнятной угрозой. Сущим проклятием он станет погодя, под бременем доспехов, оружия и иссушающего изнурения от их использования. Лорд Эгремонт небрежно ухмыльнулся этой мысли, но ухмылка частично сползла, когда невдалеке в безмолвно ждущий строй всадников встрял Траннинг. Ну просто в каждой бочке затычка. Сейчас было слышно, как он с сиплой грозностью отчитывает какого-то недотепу, невзначай сошедшего со своей позиции.

Впереди в зарослях высокой травы растворились сто двадцать лучников – каждый сам по себе, мишени по ходу выбирают на свое усмотрение. До этого Томас понятия не имел, что Невилл, оказывается, тоже прихватил с собой лучников. Если б не этот казус, его копейщики и топорщики уже бы начали свою работу, вздевая на острия и разрубая неприятеля на куски при полном отсутствии потерь со стороны маленькой армии Перси.

Внезапно Томас дернул головой на чей-то вопль и завидел на отдалении, как из места, где он сам не так давно укрывался, шатаясь выбрела окровавленная фигура. Вопли теперь доносились не только оттуда, но и по протяженности примерно мили; было видно, как его люди, приостанавливаясь, после некоторых колебаний превозмогают себя и вновь углубляются в заросли, посылая вперед себя стрелы. Томас неуютно поежился, представляя, как лучники, переводя дух, сторожко озираются, в любую секунду готовые ощутить вспышку боли от нежданной стрелы или копья. Работенка, конечно, не позавидуешь, учитывая то, что Невиллы бесспорно выслали навстречу своих молодцов с луками.

Томас сделал глубокий вдох, предпочитая неподвижно глядеть перед собой, чем оглядываться на Траннинга за благословением.

– Идем на них! – прокричал он вдоль строя. – Равняться по мне, держать порядок!

Латники тверже сжали кто меч, кто топор или копье; всадники цокнули своим коням, медленным шагом трогая их вперед. Лучники должны уже достичь построения Невилла, выстрелами прижимая его к месту и валя тех, кто зазевался.

Впереди из кустов утесника внезапно, как из ниоткуда, возникли две плотные фигуры, натягивая длинные луки. Томас отпрянул и, едва успев вскинуть щит, почувствовал, как в него твердо тукнула стрела. Вторая вжикнула мимо (за спиной кто-то вскрикнул – не то от боли, не то от внезапности). Траннинг проревел приказ, хотя строй уже и так пришел в движение. Надо было покончить с вражескими лучниками, и линия всадников метнулась впереди пеших, опустив забрала, подняв щиты и держа наготове мечи. Шпорами пуская своего вороного в галоп, Томас чувствовал, как по жилам разливается отчаянно веселая, хмельная сила.

Вместе с тем как первые всадники сомкнули дистанцию, те двое лучников попытались увернуться, отпрыгнув в разные стороны на землю. Томас видел, как они возятся в облаке пыли, отчаянно пытаясь отбиться от копыт, и как кто-то из рыцарей на скаку обрушивает сверху свой меч и пролетает мимо. А следом проносится уже весь конный строй, оставляя недобитых топорщикам.

Сейчас Томас скакал уже во весь опор, а строй тяжелых рыцарей нарушился: местность была ухабистой. Почувствовав, как напряглись под седлом мышцы-валуны готового прянуть скакуна, Томас пустил его через терновый куст, который, прорванный конскими копытами, упруго задрожал уже позади. Томас, поправив щит, слегка подался корпусом назад, замедляя ход, чтобы не отрываться чересчур вперед. Отряд Невиллов уже рядом, ярдах в восьмистах отсюда. Смотрится небольшим и непрочным против тяжко бьющей копытами конной лавины.

– Милорд! Лорд Эгремонт! – донесся сзади знакомый сип. – Да куда ж его, дурня, несет…

Томас гневно обернулся, завидев сзади уже вплотную подскакавшую лошадь Траннинга. У наглеца хватило дерзости ухватиться за узду вороного и дернуть ее на себя.

– Руку прочь! – прорычал ему Томас. Только сейчас оглядевшись, он увидел, что как-то невзначай оставил свои основные силы далеко позади. Вот те раз.

Траннинг убрал с поводьев руку, поднял забрало. Судя по всему, он тоже не без труда сдерживал гнев.

– Милорд, вы же их загоните: они за вами не поспевают. Бежать полмили в кольчуге – расстояние непомерно большое. Где у вас ум? Или это вы тех лучников напугались? Так вы не бойтесь, их теперь не так много осталось.

Желание пырнуть Траннинга прямо вот так, с седла, было поистине неодолимым. Может, Томас бы так и поступил, кабы этого человека можно было застичь врасплох, – но мечник отца был опытным воякой, всегда наготове парировать или атаковать. Даже лошадь у него была как будто с хитрецой и семенила из стороны в сторону – вся в хозяина, такая же старая, но очень хитрая кляча, всю свою лошадиную жизнь проведшая в вооруженных поединках. Да и, если уж на то пошло, Траннинг правильно его остановил, но слова его по-прежнему ожигали самолюбие, а из-за гнева у Томаса плыло перед глазами.

– Смотри за людьми, Траннинг, – изо всех сил сохраняя спокойствие, произнес Томас. – Кричи и помыкай ими как тебе вздумается. Но если ты хотя бы еще раз осмелишься притронуться к моим поводьям, то так и знай: я вздену твою голову на пику.

Траннинг, что был в сотню раз злее, на это лишь ухмыльнулся и указал на отряд Невилла:

– Если что, враг вон там, лорд Эгремонт. А не здесь.

– Иногда меня берет сомнение, чванливый ты ублюдок, – процедил Томас.

Ну вот, по крайней мере, эти слова легли в яблочко: Траннинг потемнел лицом, а губы у него приоткрылись, чтобы что-то произнести, – но тут он спешно пригнулся, увертываясь от стрел, пущенных в них обоих чуть ли не одновременно с двух сторон. Томас чертыхнулся, запоздало увидев, как наземь пали двое сраженных стрелами лучников в красных кожанах с серебристыми пластинами. Томас благодарственно поднял руку двоим своим людям, столь вовремя устранившим опасность. Те в ответ лишь мимолетно кивнули и заспешили дальше.

– Сомкнись! – проорал своему воинству Траннинг. – Держаться вокруг лорда Эгремонта! А ну!

Ряды по новой отстроились вокруг Томаса, который, сидя в седле, буквально дымился от ярости. Вокруг слышалось натужное, прерывистое дыхание переводящих дух пеших ратников, едва сумевших нагнать своего военачальника. Уже идущая от земли густая теплынь становилось им в тягость, но не это главное. А то, что выскочка Траннинг снова был прав. Как всегда.

– Стойте здесь, обсохните, – распорядился Томас, слыша, как над толпой прокатился вздох облегчения. – Попейте воды, сделайте передышку. Видите, мы втрое превосходим их числом.

После передышки барон Эгремонт во главе всего своего воинства двинулся вперед, могуче-прекрасный на своем скакуне. Его вороной осторожно переступал через тела поверженных лучников, из которых колосьями смерти прорастали стрелы. На все сужающейся перемычке меж двумя враждебными силами по-прежнему тенькали тетивы, но в целом впечатление было такое, что среди убитых людей с цветами Невиллов было все же больше, чем серой рати Перси.

Все то время, что он катился по долу со всадниками, Траннингом и прущей сзади пехотой, Невиллы стояли недвижно, словно в ожидании. Когда же его люди сбавили темп до шага, передний ряд неприятеля, неожиданно придя в движение, вдруг устремился вперед, торопливо набирая ход. От удивления Томас моргнул. Невиллы находились в таком вопиющем меньшинстве, что лезть туда, где их могут окружить и уничтожить, было поистине самоубийственно. По его разумению, Солсбери должен был вцепиться в землю и оборонять свой лагерь столько, сколько это будет возможным, отрядив, быть может, гонцов для срочного вызова подмоги. А атаковать… сумасбродство какое-то.

Слышно было, как каркает команды Траннинг: «К бою! Лучники! Цель по передним рядам!»

Сердце у Томаса радостно взмыло при виде того, как из высокой травы показалась примерно дюжина человек, бросая жестокую игру в кошки-мышки с лучниками неприятеля; как видно, приказы Траннинга для этих стрелков действительно кое-что значили. Едва они вышли из укрытия, как против них повыскакивали лучники Невилла, и с новой силой полетели стрелы – короткие причмокивающие удары, от которых люди падали навзничь. Жатва была обильна с обеих сторон, но со стороны Перси с полдюжины все же уцелело; эти стали метиться в невиллскую конницу. Бежать им было уже поздно, и они хладнокровно пускали залп за залпом, пока их самих не поглотила лавина неприятеля.

С неистовым ревом рыцари Солсбери на всем скаку налетали на тех, кто их жалил, и, круша конями, со злым сладострастием разваливали отвесными ударами мечей. Строй слегка нарушился: из-за неровной местности кое-кто вырвался вперед, кое-кто, наоборот, подотстал. Сейчас две силы разделяло уже не более двухсот ярдов; во рту у Томаса пересохло, а мочевой пузырь некстати взбух. Скачут они, однако, заправски, эти Невилловы конники. Томас нервно сглотнул: до него сейчас дошло, что на него скачет личная стража Солсбери. Впрочем, быстрая оглядка налево и направо немного успокоила. За воинством Перси широта и охват флангов. За ним численность. Томас – барон Эгремонт – величаво поднял руку для решающей отмашки, но тут Траннинг – этот низкопородный выскочка – опередил его своим хриплым выкриком: «Вперед!»

4

Ричард Йорк пребывал в бодром, приподнятом состоянии духа. Сухая жара с запахом пыльной штукатурки его ничуть не тяготила. Расписная палата Вестминстерского дворца помнила несколько веков, и по ее темно-красному потолку ветвилась трещина – вдоль, из конца в конец. Эти своды почти всегда были сыроваты, но нынче они подсохли, так что запах был даже не лишен приятности.

Сидя в непринужденной позе, он спокойно взирал, как вкруг необъятного стола кочует бумажный свиток длиной с руку. Когда он дошел до Ричарда, все сидящие в палате смолкли в благоговейно-выжидательной паузе, пока лорд-протектор перечитывал документ, согласно которому Эдуард Вестминстерский становился разом принцем Уэльским и наследником английского трона. Временами то один, то другой из собравшихся лордов крадучись бросал из-под бровей на Йорка пытливый взгляд: что-то он там про себя замыслил, какую игру ведет? Наконец Эдмунд Бофорт, граф Сомерсет, после паузы приступил к формальному оглашению – еще раз, наново – с выискиванием мест, которые мог невзначай упустить.

Постепенно молчание становилось тягостным: все ждали, когда Сомерсет протянет руку к перу и выведет на пергаментной бумаге свою подпись. Где-то невдалеке пробил полдень Вестминстерский колокол; его звук медным бархатом разостлался по коридорам. Йорк кашлянул, отчего Сомерсет бдительно вскинул голову.

– Вы присутствовали при написании этого документа, граф, – с вкрадчивой деликатностью заметил лорд-протектор. – Вас что-нибудь смущает? Его квинтэссенция, целеполагание?

Сомерсет, болезненно усмехнувшись, покривил рот. На вид в пергаменте все было гладчайше: ни единой зацепки, ни одного проступающего наружу подводного камушка. Ничего хотя бы косвенно, хотя бы намеком ставящего под сомнение право сына короля Генриха на наследование трона, в том числе и по крови. И тем не менее жило, кусало подозрение, что взгляд упускает какую-то наиважнейшую мелочь. Йорк безусловно ничего не выгадывал тем, что допускал продление линии Ланкастеров еще на одно поколение. Но если уж выдвигать претензии на трон, то делать это, по соображению Сомерсета, следовало именно сейчас, в эту самую минуту. Король Генрих по-прежнему пребывал в бесчувствии, плавая в тумане без малейших признаков рассудка. Йорк правил от имени короля уже более года, и делал это исправно, не допуская ни грубых просчетов, ни вторжения со стороны Франции (обычные налеты на торговые суда и прибрежные городки не в счет). Популярность Йорка, само собой, от этого лишь росла – Сомерсету это прямо-таки ело глаза. И тем не менее на бумаге парламент все засвидетельствовал и передал на подпись лордам и, безусловно, самому Йорку: милости просим, благоволите подписать, скрепить печатью и облечь силой закона. Присутствующие в этой зале государственные мужи подтверждали, что на трон Англии впоследствии взойдет пока еще совсем младенец. Сомерсет раздраженно качнул головой, слыша осторожное покашливание со стороны еще двух баронов, ждущих, видимо, когда же вся эта волокита закончится и можно будет спокойно отобедать.

– Да, сотворение этого документа заняло четыре месяца, – не поднимая глаз, сухим тоном педанта проговорил он. – Так что можно подождать еще минуту, пока я перечту повторно.

Йорк скучливо вздохнул и, заложив назад руки, уставился в высокий свод. Гляди-ка: в углу под балкой стропил слепила себе глиняное гнездо ласточка – отважная в силу своей неразумности птаха, избравшая эту залу для взращивания своего потомства. Кажется, там в дырочке что-то уже шевелится – ну-ка поглядим, пока суть да дело.

– Здесь говорится, что мальчик Эдуард до совершеннолетия будет помещен в Виндзор, – произнес Сомерсет. – Но нет ни единого упоминания, кто на этот срок будет осуществлять полномочия регента.

Йорк неопределенно усмехнулся:

– Вообще-то у него есть отец, Эдмунд. И этот отец все еще король. Так что назначать регента было бы ошибкой вдвойне. Я по общему согласию взялся оборонять и опекать королевство, пока длится болезнь короля Генриха. Так мне теперь что, назначить на регентство еще одного человека? А за ним третьего, четвертого? Глядишь, к поправке государя мы тут все по кругу перебываем протекторами!

Кое-где вокруг стола послышались язвительные, вполголоса, смешки, вызвавшие на скулах Сомерсета нервный румянец.

– Рано или поздно король Генрих избавится от пут мучительного недуга, – сказал он. – И где вы тогда окажетесь, милорд Йорк?

– Денно и нощно молю об этом Господа, – с видом оскорбленной невинности вскинул руки герцог. – Молебны заказываю только для того, чтобы сложить с себя ужасающее бремя власти. Линия моего отца, быть может, и исходит от короля Эдуарда, но сыновья Джона Гонта все равно опережают меня по родословной. Престола себе, Эдмунд, я не желал. Моим стремлением была единственно безопасность и целостность Англии, да вот только, такая вот мелочь, покамест наш король пребывает в объятиях сна. И не я отец того ребенка, а всего лишь протектор, сиречь защитник.

Последнее прозвучало неким пасквильным намеком, и хотя Сомерсет знал о намерении Йорка лишний раз ему досадить, но все же не сдержался и сжал на столе правую руку в кулак. Эти слухи бродили и по Палате Лордов, и по Палате Общин. Бродили неистребимо, наряду с не достойными даже презрения шепотками. Движущей их силой было злобное стремление ославить королеву Маргарет и усомниться в том, что ее сын по праву занимает отведенное ему место. Вполголоса бормоча проклятие, Сомерсет схватил перо и размашистым росчерком вывел свою подпись, давая подручным писцам забрать у себя сам свиток, чернильницу, песок и наконец отнести все это Йорку.

Быть может, для того, чтобы дополнительно позлить Сомерсета, Йорк, в свою очередь, тоже стал неторопливо вчитываться в витиеватые строки. Суета сейчас была бы неблаговидна, и он степенно, с почесыванием подбородка читал, чувствуя на себе смешливые взоры и кипящий гнев сидящего напротив графа. На самом деле Йорк вынашивал мысль замедлить ход дискуссий по этому вопросу в парламенте, спустив все на тормозах. Если бы король Генрих отошел в мир иной прежде, чем документ оказался заверен подписями и печатями, Йорк автоматически стал бы королевским наследником. Так гласил принятый четыре года назад статут, поскольку в ту пору считалось (как выяснилось, ошибочно), что королева бесплодна, а монарх неспособен выполнять свои обязанности.

Уже тогда та мысль жгла Йорка немыслимым соблазном: еще бы, от короны его отделяла лишь собственная подпись. И все-таки Солсбери его отговорил. Глава семейства Невиллов знал, как никто другой, как оседлывать власть и облечать ею тех, кто связан с тобой кровным родством. Донельзя отрадно было видеть, как отточенный ум и хитрость этого человека обращают все тебе на выгоду и пользу – примерно в таком ключе размышлял Йорк, скользя глазами по строкам документа. С его женитьбой на Сесили Невилл дом Йорков обрел силу клана и генеалогическое древо, столь мощное и раскидистое, что оно, безусловно, должно было прорасти в престол, вне зависимости от фамилий в замужестве или какого-то конкретного фамильного герба. Оставалось лишь благодарить судьбу за то, что на свое знамя они подняли его, Йорка. Тот, кто стоял с Невиллами, шел далеко и рос высоко. Тем же, кто им противился – чертякам вроде Сомерсета, – путь наверх был заказан.

Наконец Йорк удовлетворенно кивнул. Взяв собственное перо, он аккуратно обмакнул его в чернила и игриво, с росчерками и завитушками, поставил в самом низу пергамента залихватскую подпись.

Открыто претендовать на трон было все же рановато: в этом его убедил Солсбери. Слишком многие из нобилей короля не задумываясь взялись бы за оружие, едва проведав, кто он, этот узурпатор. Но как известно, дорогу осилит идущий – вот и надо, определившись с выбором, шаг за шагом по ней продвигаться. Жизнь новорожденного младенца хрупка; герцог Йоркский сам потерял пятерых от всяческих хворей и простуд.

Погруженный в раздумья, он улыбнулся, когда один из писцов поставил на все четыре уголка развернутого свитка свинцовые гирьки. Будучи лордом-протектором, именно Йорк должен был наложить на пергаментную бумагу Большую печать английского трона: последняя, завершающая стадия. В ходе всего обсуждения поодаль с опущенными головами стояли четверо обычных простолюдинов, смиренно дожидаясь, когда наступит их черед внести в процедуру свою скромную лепту. По кивку Йорка они приблизились к столу и выложили на него две половинки серебряной печати, а также поднесли горшочек с воском, растопленным на миниатюрной жаровне. На глазах у всего собрания королевская Печать была со звонким щелчком сомкнута воедино, и на ее поверхности сложился образ короля Генриха на троне. Один из людей – «держатель воска» – специальным ножичком подскоблил начинающий остывать диск до более правильной округлой формы, а другой тем временем проложил по документу отрезок изящной ленты. То была работа, требующая тонких навыков, и присутствующие с любопытством наблюдали, как нагретый диск вдавливается в бумагу, образуя на странице жирный оттиск. Затем Печать подняли и вновь разделили на половинки, а на бумаге осталось подобие медальона из воска в четыре дюйма шириной и с вдавленными в него лентами, которые теперь нельзя было удалить, не порвав при этом бумаги или не сломав самой печати.

Дело было сделано. Носчики Печати убирали орудия своего ремесла: серебряные половинки легли в шелковые мешочки, которые были затем помещены в раздельные запирающиеся ларчики из полированного металла. После этого, поклонившись протектору, эти люди молча удалились: их дело было сделано.

Йорк поднялся и энергично хлопнул в ладоши.

– Отныне дитя поименовано принцем Уэльским, законным наследником престола. Милорды, честно вам скажу: я горжусь Англией. Можно сказать, я горд, будто это мой собственный сын.

Он посмотрел на Сомерсета яркими смеющимися глазами. Тот бы, пожалуй, это стерпел, если б не прозвучавший где-то за столом сдавленный смешок. Это привело графа в холодную ярость. Играя желваками костистого лица, он схватился за рукоять меча.

– Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду, Ричард, – пристально глядя на Йорка, с неторопливой отчетливостью произнес он. – Если вы имеете смелость обвинять человека в бесчестии и измене, то сделайте это прямо, без всяких там французских игр.

– Да что вы, Эдмунд, – улыбаясь еще шире, Йорк покачал головой, – вы меня не так поняли. Остудите пыл. Это же день всеобщего ликования: линия короля Генриха закреплена на бумаге.

– Нет, я не о том, – вымолвил Сомерсет глубоким, севшим от напряжения голосом.

Его истинные сорок восемь лет выражались лишь в седине, но никак не в хилости или сутулости. Медленно поднявшись со стула, подталкиваемый гневом, он расправил плечи.

– Я требую от вас сатисфакции, Ричард. Если вы вслух осмеливаетесь произносить клеветнические измышления, то вы должны иметь смелость их в том числе и защищать. Исход такой защиты решат, безусловно, Бог и моя правая рука. Извинитесь передо мной сейчас же, иначе завтра поутру мы с вами встретимся во дворе.

Если б не стоящий между ними стол, Сомерсет бы, вероятно, выдернул из ножен меч и ударил Йорка прямо здесь же. Присутствующие в зале, нервно переглядываясь, тоже положили руки на мечи: бог его знает, чем все обернется; в случае чего надо действовать. Йорк, в противоположность остальным, к мечу и не притронулся. Он знал, как чертовски проворны выпады Сомерсета – на таком расстоянии и не увернуться. На всякий случай он тоже осмотрительно поднялся со стула.

– Вы угрожаете лорду-протектору, Защитнику и Радетелю королевства, – властно напомнил он свои титулы. При этом на губах Йорка по-прежнему играла змеистая улыбка: то, как оборачиваются события, вызывало у него упоение. – Уберите руку с меча.

– Я сказал, что мне нужна сатисфакция, – с полыхающим лицом повторил Сомерсет.

Йорк в ответ непринужденно хохотнул, хотя напряжение в зале придало этому звуку оттенок фальши.

– Вы совершаете ошибку, однако ваша угроза – преступление, которого я простить не могу. Стража! – выкрикнул он с неожиданной силой, заставившей всех тревожно замереть.

В ту же секунду двери распахнулись и в залу ступили двое дюжих часовых в шлемах и нагрудниках. Завидев опасную сцену, они тут же обнажили клинки. Йорк, ни на секунду не сводя глаз с Сомерсета, распорядился:

– Арестовать лорда Сомерсета. Он угрожал персоне протектора. Уверен, дознание выявит более глубокую подоплеку этого деяния, а возможно, что и заговор против престола. Разумеется, будут выяснены имена и тех, кто в нем задействован.

Застывший было Сомерсет одним слитным движением выхватив меч и сделал мгновенный выпад через ширину стола. Под неимоверно быстрым ударом Йорк успел лишь отпрянуть и шарахнуться спиной о стену, да так, что с потолка посыпалась пыльная штукатурка. В оцепенелом изумлении он поднес к своему лицу растопыренную ладонь, вполне ожидая увидеть на ней кровь. Но уже в момент движения на Сомерсета навалились стражники и, обжав с двух сторон, смазали удар. Невзирая на сопротивление, они смяли его и закрутили руку за спину, заставив утробно взвыть от боли.

– Глупец Эдмунд, – злорадно нараспев сказал Йорк, чувствуя, как взбухает гнев. – Сейчас тебя отсюда по Темзе доставят прямиком в Тауэр. Думаю, до предъявления обвинений мы с тобой не увидимся. Я же незамедлительно пошлю весть о твоем аресте в Виндзор, королеве. Не сомневаюсь, она будет вне себя от утраты человека, столь любимого душой и телом.

Невнятно что-то орущего и упирающегося Сомерсета уволокли. Йорк, отерев со взмокшего лба пот, махнул рукой на бумагу со все еще остывающей печатью:

– Это доставить в Виндзор, подать и зачесть королю Генриху. Бог знает, что он там расслышит, но сделать это все равно необходимо.

С этими словами он, горделиво подняв голову, зашагал наружу, овеваемый теплым воздухом Вестминстерского дворца. Остальные лорды, не говоря ни слова, потянулись следом.

Барон Эгремонт Томас во весь дух скакал на невиллский центр. Теперь расклад может быть только один: перебить в свадебном кортеже всех до единого, иного и быть не может. Томас был исполнен решимости. Пускай цвета Перси сковырнуты, замазаны или прикрыты, но его лучники уже пролили первую кровь и даже перед смертью успели поразить с полдюжины людей Невилла, в том числе и рыцарей. Так что обратной дороги нет, и никто никого теперь с миром не отпустит. Погоняя коня, Томас на приближении видел ярость, искажающую лицо графа Солсбери. В окружении лучших своих воинов он размахивал мечом то вправо, то влево, вопя команды о перестроении. Своего могучего вороного Томас направил непосредственно на старика, блаженно ощущая легкость щита и меча в своих сильных от беспрестанных упражнений руках. Что ему этот отрядишко, когда он привел с собой шесть сотен – считай, втрое больше! Еще и солнце не дойдет до полудня, как с Невиллами будет покончено.

Вот по всему флангу всадники Перси и Невиллов с тяжким лязгом сшиблись, в разных местах прорывая друг другу строй и нанося заполошные, чугунно-тяжелые удары в попытке своротить менее стойкого противника с седла, нередко в наполовину оглушенном состоянии. Для рыцарей Перси это был весьма рискованный момент – врываясь, они на запасе набранной скорости пролетали внутрь вражеского построения и оказывались оттесненными от своих, что скакали рядом. Прошибаясь сквозь железную преграду из рыцарей Невилла, конники Перси вынужденно останавливались и под градом ударов вслепую оборонялись, в то время как их кони, крутясь на месте, лягали всех, кто толкался вокруг, и всё, что попадалось под копыта.

Томас диким махом рубанул по первому же невиллскому рыцарю, который подвернулся, но тот увернулся столь резко, что меч лишь скользнул по пластине, сковырнув с нее стружку яркого металла. Томас вдруг вякнул: что-то звонко стукнуло по левой ноге, отчего та враз онемела – так и разминулись с противником, не закончив поединка. Он услышал, как вражеский рыцарь рыкнул вслед ему ругательство, но развернуться у обоих не было возможности. Перед Томасом предстали еще двое, а позади них виднелся не кто иной, как Ричард Невилл, граф Солсбери.

– Балион, вперед! – рявкнул Томас, чувствуя, как боевой конь под ним послушно напрягся. Почти год ушел у Томаса на то, чтобы научить животное не вставать на дыбы в полный рост, что приемлемо в схватке с каким-нибудь другим жеребцом. Вместо этого Балион был обучен привставать и почти тут же выбрасывать передние ноги, так что вместо скачка следовал дьявольской силы удар копытами по впередистоящим лошадям. Видит бог, на воле, в табуне, Балиону не было бы равных, и он непременно стал бы вожаком. В понуканиях этот гигант не нуждался; риск был лишь в том, что он впадет в излишний раж и перестанет слушаться.

Заметив за собой движение, Томас рявкнул: «Отскочь!», при этом щитом парируя удар. За спиной оборвался чей-то крик: Баллион грохнул копытом по какому-то неразличимому с седла посягателю. «Ай молодец», – рассмеялся Томас под забралом. Вот как можно наносить урон буквально лишь словом – любо-дорого!

– Стой! – прикрикнул он на разошедшегося коня. – Стой, язви тебя!

Балион все еще гарцевал, всхрапывая и переступая копытами: ему снова хотелось на дыбы. Еще не успев его смирить, Томас получил тяжелый удар по спинной пластине. Но не согнулся, а привстал для замаха в стременах и с сердцем, всей силой рубанул в ответ, победно вскрикнув: тяжелый меч прорубил в боку вражеского доспеха брешь, и наружу из покореженного металла хлестнула живая, алая кровь. Рана была не смертельна, но человек Невилла завалился вбок, потеряв сцепку с седлом. Одна нога у него нелепо дрыгалась снизу вверх, другая же застряла в перепутавшемся стремени. Барон Эгремонт со злорадством смотрел, как побежденного противника уволакивает с поля боя испуганная лошадь.

И тут что-то грянуло Томасу по шлему. Не столько от боли, сколько от внезапности он охнул, машинально махнув мечом в ответ, а у самого помутилось в глазах. Среди сутолоки и шума битвы он с толикой язвительности в свой адрес подумал: хорошо, если там сейчас находится Траннинг с его хладнокровием и многоопытной головой. Следить за боем из самой его гущи не было возможности. Враги вокруг наседали с дикарской удалью, делая в доспехе вмятины и царапины, целя по металлическим суставам или норовя поранить Балиона, чтобы тот при падении увлек с собой и всадника.

Какое-то время Томас тешился ощущением, что находится в защитной оболочке и врагам до него не дотянуться. В самом деле: доспех был добротным, толще и прочнее, чем катаные нагрудники и латы рыцарей победнее. Спору нет, от ударов было больно, но все равно он под защитой, в то время как нападающие сами падали под ударами его удалого меча. Солсбери в толчее куда-то подевался, но вот Томас увидел его снова и дал зубчатыми шпорами по исколотым бокам вороного, пустив ему свежую кровь. Балион рванулся вперед, сокрушив двоих топорщиков, как-то пролезших меж рядов конницы. Они еще не успели поднять свое зловещее оружие, как были уже повергнуты и растоптаны. Томас в тот момент, весь пружинный, удерживал глазами только своего дядю, глядя на него через забрало с веселым бешенством. В голове от удара все еще звенело, а во рту ощущался привкус крови, но это лишь раззадоривало. Что бы ни стряслось, до отца все равно доведут, что его сын взял голову самого главы клана Невиллов. О победе за счет «серого рыцарства» семейство Перси трубить, понятно, не стало бы, но отец убедился бы наглядно, что сын у него такой, каких поискать.

– Солсбери! – выкрикнул Томас и увидел, как пожилой рыцарь дернулся в седле: кто это его там окликает. На нем не было ни нагрудника, ни вообще доспеха, помимо железного латного воротника. Щит у него был случайный, без герба, хотя прорваться к нему через телохранителей и так было невозможно. Видимо, именно потому, что их хозяин столь ненадежно одет, его люди сгрудились вокруг него, выдернув из горячки боя с полдюжины самых отборных, чтобы оберегать того, кому служат. Оно и к лучшему: было видно, что численное превосходство постепенно берет свое. Откуда-то справа доносился жуткий хрип Траннинга, приказывающий флангам смыкаться. А это значит, что еще немного, и он, барон Эгремонт, станет хозяином положения, принесет победную славу своему дому.

– Перси! – заслышал Томас презрительный, как плевок, окрик. От неожиданности он чуть было не натянул поводья, на миг оторопев и потеряв уверенность перед кажущим зубы Ричардом Невиллом. – Ну конечно же, это кто-то из сынков Перси! Кто еще стал бы скакать без цветов и нападать на свадьбу? Кто, как не кто-нибудь из его бесчестных выродков! Только кто именно – Генри? Томас? А ну подними забрало, чтобы я мог вонзить меч в твой гнусный, как и у всей вашей семейки, клюв!

С диким воплем Томас вновь дал шпоры Балиону, и тот прянул вперед. Бросок сопровождал глумливый смех Невилла: наперерез Томасу, отсекая дальнейший путь, пустились всадники. Впервые он обрел противников, равных ему по владению мечом. Да не просто равных, а похоже, что и превосходящих. Прорваться через их заслон ему не удавалось, а старый ублюдок все это время издевательски улюлюкал, настолько вторя уничижительности отца, что кровь плеснула Томасу в голову, застлав глаза красноватой дымкой, от которой он, казалось, покачивался, как на волнах. Где-то высоко на голове была рана и из нее сочилась кровь, которую Томас вынужден был смаргивать. Шлем был хороший, с подкладкой, но удар тяжелой палицей сделал в нем вмятину, острая кромка которой настырно скребла череп так, будто его распиливали. Дыхание через отверстия в шлеме обдавало лицо влажным жаром, скакать становилось мучительно, но Томас по-прежнему взмахивал мечом и направлял Балиона вперед, хотя тот уже ронял с удил пену и явно терял силу: бока у него обильно кровоточили от ран и ссадин.

Среди ног сражающихся рыцарей постепенно стали появляться серые топорщики. Наносимые ими увечья были ужасны: рубщики валили с ног лошадей, а вместе с ними под пронзительное, полное муки ржание падали и всадники. На земле закованные в доспехи рыцари грузно возились, частично оглушенные падением и уязвимые до тех пор, пока снова не удавалось встать на ноги. Бой сейчас перерос в хаотичную свалку, где не уступала ни одна из сторон. Воинство Перси по-прежнему превосходило неприятеля числом, но соотношение павших было явно в пользу людей Солсбери, которые сражались более умело. Личная стража Невилла была одновременно и сильна, и быстра; как видно, безукоризненно соблюдалась присяга беречь хозяина, а защищены телохранители были ничуть не хуже, чем сам Томас. Прорубаясь через размахивающих топорами кузнецов и мясников, эти люди секли их проворными наклонными ударами.

Борьба сосредоточилась вокруг ревущего, бушующего, толпящегося центра – там, где широко кричащие рты, выплеснутые вверх и падающие вниз руки. Где орудовали те, кто взращен и натаскан для этой грубой, первобытно-тяжкой работы убивать; чье дыхание и мускулы рассчитаны на то, чтобы сражаться днями напролет. Для того чтобы выстаивать под крушащими ударами, что сыпались со всех сторон в этой мясорубке, где люди с нечеловеческими усилиями замахивались и исступленно били, разрывая связки и сухожилия, с хрястом выворачивая суставы и ломая конечности – все для того, чтобы перебороть и уничтожить врага, – жизненно важны были доспехи. От них напрямую зависело, уцелеешь ты ли нет. Те, на ком подобной защиты не было, падали словно колосья под серпом жнеца, и выбеленные солнцем травы были уже примяты и разглажены погибшими и умирающими. И все это время продолжало всходить по небу солнце, равно одаривая своим теплом и светом всех без разбора. Вот уже рыцари начали дышать сухо и часто, будто птицы, и рты их под забралами были кругло раскрыты, так что зубы при ударе клацали и ломались о погнувшееся железо.

Менее чем через час сражение утратило свою маниакальную, судорожную напористость. Теперь лишь выносливость и стойкость решали, кто выживет, а кто нет в рассыпавшейся на разрозненные схватки общей картине боя; сражающиеся кто по двое, кто по трое, одержав в очередной такой схватке верх, направлялись дальше. Большинство горожан Перси было уже перебито или ранено так, что эти несчастные могли лишь кое-как хромать непонятно куда, держась за увечные места – конечность, бок или живот. Рать Невилла убавилась до восьми десятков человек, окруженных вдвое бо́льшим воинством в хороших доспехах.

Осаживая Балиона и сдавая назад, чтобы повторно оценить обстановку, Томас едва шевелил головой. Неутомимость Траннинга вызывала у него лишь хмурое удивление. Отцов мечник все так же без устали скакал из конца в конец построения Перси, подбадривая и побуждая истомленных, убывающих в числе людей на дальнейшие усилия. Свою правую руку в латной рукавице Томас пытался сжимать крепче: неведомо когда и как на ней появилась рана, из которой теперь капала кровь. Первоначально резкую боль от содранной на темени кожи сменило тупое пульсирование. Силы постепенно покидали даже гиганта Балиона, у которого головища висла все ниже к травам. А граф Солсбери, судя по всему, был все так же цел и невредим. Томас в глухом отчаянии стискивал челюсти. Кстати, за все время битвы он ни разу не заметил его женишка-сына, хотя мертвые на поле брани лежали всюду. Но это была сплошь прислуга, челядь; из именитых гостей среди убитых не было заметно никого.

Томас попытался вновь сплотить энергию для натиска; для этого ему оказалось достаточно всего лишь представить усмешку отца, и сонного оцепенения как не бывало. Краем глаза он замечал, что Траннинг делает ему какие-то жесты, и на этот раз силы ему подхлестнуло то, что этот негодяй, не ровен час, мог подумать, будто он, барон Эгремонт, приотстал из страха. Зазывать его в атаку, как какого-нибудь нерадивого школяра, – ну, знаете! Край как желалось, чтобы кто-нибудь из удальцов Невилла взял и смахнул сейчас гнусную башку Траннинга с плеч. Вот бы кого он, Томас, хотел видеть мертвым на поле, пусть даже одного-единственного из всех, кто здесь есть.

Возвращаясь на исходную позицию, Томас почувствовал, что Балион под ним спотыкается, что для настоящего броска ему уже не хватает сил. И видя, как мало у Невиллов осталось верховых, Томас принял быстрое решение. Подняв забрало, он свистнул двоих раненых (предварительно убедившись, что на них нет цветов), которые наблюдали за боем с безопасного расстояния. Они приняли от него поводья и помогли спешиться. Сойдя, Томас ощутил, что ноги стали до странности слабы, да еще и, оказывается, изрядно побиты. Он слегка покачивался, однако, если не считать синяков и небольшой кровопотери, силы и прыть были все так же при нем, в этом он не сомневался. Оставалось лишь дружески похлопать по шее Балиона: хорошо, что доблестный боевой коняга не падет почем зря из-за истощения.

– Постарайтесь сыскать ему воды. Когда я за ним вернусь, то ожидаю, что он будет ухожен, а царапины смазаны гусиным салом.

Те двое были довольны уже тем, что могли оставить кровавый дол. Коснувшись руками лбов, оба низко поклонились своему военачальнику и повели боевого коня прочь.

Томас повернулся в обратную сторону, с наслаждением подставляя лицо струям погожего ветерка. О господи, наслаждение-то какое – чувствовать у себя на лице вольный ветер вместо проклятой решетки забрала! Он тронулся вперед, мимо кустов с желтыми соцветиями, небрежно торчащими из выбеленных трав. Между тем доспехи издавали неприятный скоблящий звук, видно, пересохло масло на стыках. На пути Томас помахивал мечом, попутно ослабляя пластины нагрудника и крепежные лямки под ними.

– Эгремонт! – зычно подал он голос на подходе к полю боя, чтобы свои слышали, кто именно идет и где сейчас находится. В следующую секунду Томас прошипел ругательство и сбил на лицо забрало, потрясенно увидев: через своих с тыла, выходя из схватки, выбирается Солсбери. А с хозяином, само собой, отходила и его личная стража. Тотчас же стало жаль, что разлука с боевым конем произошла столь некстати и не вовремя.

Не лучшим образом держалось и его собственное воинство: те, кто все еще на конях, все еще вяло допекали ряды Невилла, но в целом было видно, что наметился отход.

– Эй! – провопил Томас. – А ну, деритесь!

За спиной все мельче становился унылый силуэт Балиона; Томас трусцой побежал вперед, не зная, что еще предпринять.

Спиной к нему стоял пехотинец Невилла и самозабвенно размахивал над головой руками – может, тоже скликая своих обратно. С дикарской силой Томас рубанул ему сзади по шее; обезглавленное бездыханное тело рухнуло наземь. Барон Эгремонт продолжил бег, захлебываясь дыханием так, что пришлось снова поднять забрало. И тут, к великому облегчению, подскакал Траннинг, с лицом лишь немногим краснее обычного. Все так же нажевывая свисающий ус, он сверху вниз воззрился на Томаса Перси.

– Траннинг! – обрадованно выдохнул Томас. – Дай мне твою лошадь. Их надо нагнать, настичь, уничтожить. Балион у меня скопытился от истощения. Ну давай же, шевелись, слезай!

– Звучит как боевой приказ, милорд мой Эгремонт. К политике и целям дома вашего отца это отношения не имеет, речь тут лишь о том, кто из нас двоих поедет верхом, а кто двинет пешком. Я, осмелюсь сказать, предпочитаю верховую езду, милорд.

– Ах ты изменник! – Томас, побелев лицом, ухватился было за поводья, но кляча Траннинга предательски отодвинулась. – Да я тебя за ослушание вздерну!

– Это я-то изменник, милорд? – усмехнулся с седла отцовский прихвостень. – У меня ощущение, что ваш отец бо́льшей изменой сочтет число людей, положенных вами сегодня, и отсутствие взамен головы хотя бы одного из Невиллов. Или вы ее нашли, милорд, хотя бы одну? Хорошую, породистую невиллскую голову, которую можно привязать за волосья к конскому хвосту и доставить вашему отцу? Лично я не сыскал ни одной.

Томас стоял в гневливом молчании, на колкости старого прощелыги предпочитая не отзываться. Ни он, ни отец не могли знать, что Солсбери поведет с собой такое количество отборных ратников. Оставалось лишь удрученно вздыхать. Что и говорить, эти материны родственники сражались отменно. Единственное, что Невиллам было нужно, это уцелеть при нападении, и им это удалось. Да, люди Перси перебили с сотню лучших солдат Солсбери, но у Томаса на глазах их кованая сердцевина отходила все дальше и дальше, исправно сохраняя боевой порядок. Не помешало бы еще несколько дюжин лучников для их обстрела, но такого резерва у барона Эгремонта, увы, не было. А так оставалось лишь мрачно наблюдать, как его дядя уходит из западни. Все еще до конца не отдышавшись, Томас выругался. Очень хотелось снять шлем, но от спекшейся крови он намертво пристал к волосам и макушке, так что рука на полпути к голове остановилась.

Траннинг все еще не уезжал, а глядел на Томаса и нажевывал ус – с голодухи, что ли.

– Вы можете сказать отцу, что дрались храбро, милорд. Эту правду оспаривать никто не собирается. Чуть было не добрались до самого́ старого чертяки – я лично видел.

Томас поглядел в удивлении: нет ли здесь какого-то подвоха. Как ни странно, насмешки на лице Траннинга не замечалось.

– Но ведь все-таки не пробился?

– Сегодня нет, – кивнул Траннинг. – Но человеку свойственно оступаться и падать. Так самим богом устроено. Важно лишь, кто в конце одержит верх.

У Томаса недоуменно поднялись брови: Траннинг, судя по всему, даже и не собирался присваивать себе пальму первенства. Эгремонт покачал головой, вызвав у отцова мечника улыбку.

– Я пригоню вашего коня, милорд, – сказал он с ноткой сочувствия. – Между прочим, когда вы его покупали, я предупреждал: он слишком велик в размерах, а это не оборачивается пользой для сердца. Ну да ладно: в целости или нет, а домой он вас доставит.

Под набирающим силу ветерком Траннинг рысью поскакал в поле. Томас чувствовал, как по телу в десятке мест разом начинают разрастаться очажки боли: плоть сознавала, что драки больше нет, а значит, можно помучиться и отболеть. Победы он не одержал, но зато опробовал себя. К своему удивлению, стыда Томас не чувствовал. На виду у войска он, доблестный барон Эгремонт, поднял руку и описал в воздухе дугу, указующую в ту сторону, откуда он явился одно утро и целый век назад.

5

Впереди уже виднелся Алнвикский замок, бледно-золотистым зубчатым холмом возлежащий над окрестностью. Крепость постепенно приближалась; ее вид Томаса не радовал. После трех дней пути уже несносной становилась собственная засаленность и грязь, нытье полученных ран и ушибов, вонь застарелого пота и высохшей крови. Шлем при посредстве масла и горячей воды наконец отстал, но оставил на макушке жарко зудящий рубец длиною с палец – Томас тогда, увидев размер вмятины на шлеме, разглядывал ее долго, в затяжном оторопелом молчании. С каждым новым шагом Балиона упадок духа становился все сильней и ощутимей. Об этих бледно-золотистых стенах в душе с детства скопились тысячи воспоминаний, но прежде всего Алнвик для Томаса был связан с присутствием старика. Каждый приезд сюда предвещал встречу с отцом.

При отходе с поля боя настроение у людей было поначалу приподнятым, чуть ли не праздничным. Да, Солсбери ускользнул живым, ну да это теперь забота младшего Перси. Что же до остального, то они божьим соизволением остались живы, и эта радость блаженно кружила голову. Позади остался ужас крушащего столкновения, гвалт смертоносной свалки. У каждого на языке сейчас была дюжина историй о своем противоборстве с врагом; о том, как был на волосок от верной гибели или увечья, да Господь пронес. Первая ночь в пути выдалась бурная, хмельно плыла от возбужденных голосов. Гремел отчаянно-радостный хохот бородатых здоровяков с топорами и гвизармами; возбужденно блестели глаза при описании наиболее смачных ударов или уклонения от них. При одном из солдат оказалась тростниковая дудочка, на которой он выдувал незатейливую мелодию, под ее свиристение кое-кто из солдат скакал в куражливой пляске – поодиночке и в обнимку по двое, как будто навеселе. С заходом солнца Томас думал было запретить весь этот шум-гам. По всей логике, Невиллы должны были их начать разыскивать с целью поквитаться. Было сущим безумием орать в ночное небо, раскрывая свое местонахождение.

Вероятно, Траннинг по его угрюмому выражению разгадал эти мысли и, подойдя, с дружелюбной небрежностью предложил отойти на пару слов.

– Они утихомирятся, милорд, – сказал он негромко, с прищуром глядя на красновато желтеющее вечернее солнце. Вкрадчиво-хриплый голос напоминал урчание хищника, от которого мурашки по коже. – У меня разосланы разведчики, следить, чтобы никто не подполз. Так что обещаю, врасплох нас никто не застигнет. А парни, они просто… рады, что остались живы, милорд, тут и гадать нечего. Так что пускай попоют-попляшут, греха в этом большого нет. Кровь у них вскоре откипит, лихость сойдет. Проснутся уже другими людьми – может, малость смурными, но поутру будут уже в себе.

Впору было лишь рот раскрыть от изумления. На красной, в оспинах физиономии Траннинга в эту минуту читалась доподлинная нежность. Сказать, что видеть такое Томасу было в порядке вещей, значило не просто преувеличить. Это было бы прегрешением против истины не меньшим, чем, скажем, видеть, как солнце от западного горизонта вновь устремляется в зенит – вот такое же ощущение небывалости. И тем не менее он был у Траннинга налицо, этот проблеск нежной приязни к краснорожей солдатне, что сейчас с пьяной задушевностью горланила какую-то похожую на стон песню. А завтра эти же самые молодцы в бараний рог тебя согнут, стоит тебе лишь усомниться в том, что в них есть что-то помимо алнвикской крови, плоти, костей и присяги господину. Томас резко кивнул, и отцов мечник удалился. За все время этого изъяснения Траннинг ни разу не поглядел на него прямо. Все его слова адресовались как бы в воздух, словно они вдвоем стояли не друг напротив друга, бок о бок возле одной канавки для ссанья.

Те, кто ранен, от костров помещались в стороне. После ухода с поля боя Траннинг в первой же встречной деревне «нашел» несколько телег, и их на шесть десятков раненых оказалось, конечно же, недостаточно. Старший мечник Перси выстроил всех увечных и, переходя от одного к другому, лично осмотрел, бесцеремонно ощупывая и вынося вердикт: «телега» или «ходячий».

С полдесятка стоящих были, считай, уже при смерти – раны их обескровили, сделав мертвенно-бледными и пожухшими. Перед каждым из них Траннинг останавливался, оглядывал темными глазами и покачивал головой. О своей участи они догадывались не хуже его. И он все же пустил бедняг на телеги, чтобы умерли с миром.

Тот первый вечер мог легко перерасти в пир, будь у них из съестного что-нибудь помимо жгутов вяленого мяса в сумках. Когда на небо взошла зеленоватая луна, Траннинг решил, что гулянью пора угомониться, и выйдя из темноты, гаркнул весельчакам-полуночникам, что пора на боковую, чтобы сберечь хоть немного сил на завтра. Томасу тогда подумалось, не обозначатся ли со светом на виду следопыты Невиллов. В темноте все наихудшие страхи, казалось, готовы были обрести свое воплощение. Существовала вероятность того, что Солсбери, едва добравшись до своей цитадели, немедля снарядит в погоню внушительную силу. Только время могло явить, каким числом солдат располагает граф для немедленного броска. Нехитрой правдой было то, что Томас метнул копье в свирепого старого вепря и, черт возьми, промахнулся. Или того хуже: ранил и тем самым лишь разъярил его.

Однако ратники Невилла не объявились ни назавтра, ни после. Траннинг выставлял часовых и сам каждую вахту проверял посты, как будто и не нуждаясь во сне, кроме какого-нибудь получаса дремы, и снова с бодростью вперед, вдоль всей оконечности их небольшого расположения. Всего неделю назад общая численность воинства Перси составляла семь сотен. Сейчас их вместе с ранеными осталось двести сорок, ковыляющих пешком и едущих верхом обратно в Алнвик.

Странным было их приближение к крепости на исходе третьего дня: ни юных барабанщиков впереди, ни гордых знамен над головами. Проход войска, понятное дело, заслышали горожане и повысыпали из домов смотреть. Подтыкая юбки, бежали к дороге женщины, тревожными глазами высматривая в свете закатного солнца, возвратились ли их мужчины. Мимо толпы зевак Томас ехал, стиснув губы и поджав челюсть. Уши у него, безусловно, воском залиты не были, и он слышал тревожную перекличку: жены со все растущей тревогой расспрашивали про своих мужей, маленькие дети начинали хныкать, а затем и выть по пропавшим отцам. Вид квелых тел на телегах вызвал среди горожан великое стенание. Что и говорить, раненые действительно представляли собой жалкое зрелище, особенно сейчас: одни метались в жару, другие уж и не дышали. А были и такие, кто вот уже два дня как умер, и их раздуло от трупных газов и гниения.

Томас, не оглядываясь по сторонам, с нарочито прямой спиной сидел на Балионе. Проезжая под надвратными бойницами лучников, он невольно поежился. Сегодня здесь работали строители. Со своих тщедушных мостков они помещали на стены новые камни, крепя их толстым слоем строительного раствора.

Заметив, что костлявая кляча Траннинга бочком норовит его обойти, Томас слегка наддал пятками, отчего Балион пошел рысью. На пробурчавшего что-то себе под нос мечника Эгремонт не оглянулся. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь посмел въехать домой, в Алнвик, впереди его. Такое просто недопустимо: это он сын Перси, он барон Эгремонт. Несомненно, сейчас из окон верхнего этажа на него смотрел отец. Томас приподнял подбородок, чувствуя, как на макушке тотчас жарко запульсировал шрам, и под скорбные завывания толпы у себя за спиной въехал в проход главной сторожевой башни.

Здесь ему навстречу метнулись слуги, принимая поводья боевого коня; безмолвный до этой минуты внутренний двор огласился звонким стуком и шумом. Въезжающие следом рыцари были мрачны и несловоохотливы; в ответ на расспросы они по большей части лишь покачивали головами. Сердце в груди у Томаса рванулось и замерло: наверху башни он увидел закутанного в меха старого ворона, неотрывно смотрящего вниз.

– Траннинг, – окликнул Томас, – присмотри за людьми. А я сообщу отцу вести.

Солсбери ехал, сжимая поводья так, что ныли пальцы, приумножая боль от ушибов. Быть вынужденным бежать от ненавистного Перси – это унижение жгло его тяжелой злобой, так ярко, что затмевало мысли. Неделю назад барон Кромвелл собрал, считай, весь Таттерсхолл, порадоваться и напутственно помахать его племяннице Мод, что покидала город в компании своего новоиспеченного мужа и двух сотен солдат. И вот спустя всего шесть дней они прихрамывая ковыляют обратно – меньше половины из тех, что уходили, и с неимоверным количеством ран, обмотанных заскорузлым тряпьем. Теперь Солсбери предстояло объяснить происшедшее барону и заверить, что его племянница в целости и сохранности. Представляя себе реакцию Кромвелла, Солсбери лишь тихо зарычал, подергивая головой (каждое подергивание – горький отзвук мучительного стыда).

Держа путь на юг к Таттерсхоллу впереди своего побитого воинства, он буквально спиной чувствовал на себе взгляды жены и сына. Впереди стремглав неслись местные мальчишки, разнося по городу весть о его возвращении. Поделать с этим ничего было нельзя, и Солсбери лишь тихо рычал, по-бычьи наклонив голову и делая ноздрями резкие вдохи. Он знал, что любой отрицательный оборот событий всегда переживает крайне мрачно. В этом они сильно рознились с отцом: тот гнетущие мысли просто стряхивал с плеч и шел себе дальше, просыпаясь наутро бодрым и способным рассмеяться над своей вчерашней мрачностью. Иное дело он, Ричард, граф Солсбери – человек, сотканный явно из более темной и тяжелой материи. Знавал он в своей жизни и великие радости, но даже моменты торжества у него всегда были исподволь обвиты более темными нитями, скрытно пронизывающими своей мрачностью тело и душу.

Город располагался севернее кирпичного замка, что красным наконечником высился на холме, которому под него была специально придана квадратная форма. Солсбери невидящим взором смотрел мимо потрясенных лиц горожан всех сословий, что стояли вдоль всего пути и, перебрасываясь глухой зловещей скороговоркой, покачивали головами и испуганно крестились. Им всем предстояла работа, неприятная и в высшей степени нежеланная, но сделать ее было необходимо. Дело в том, что Солсбери не сумел убрать с поля тела тех, кто сражался и погиб за Невиллов. Для спасения себя самого и оставшихся в живых он приказал отступать. Кое-кто из раненых, видя, что он отходит, кричал, не в силах поверить своим глазам. Они воздевали руки, словно он, увидев их беспомощные взмахи, повернул бы назад; будто им стоило лишь поманить, и граф Солсбери вернулся бы на помощь страждущим. Все это сейчас горело в нем, переполняя и перехватывая грудь, как какая-нибудь жгучая кислота, вот-вот, казалось, готовая хлынуть горлом, прожигая дыры в окровавленном гамбезоне.

Ярость. Он уже давно – годы – не ощущал ее в себе по-настоящему: очищенную, белокаленую, укрепляющую руку и возвышающую в человеке уверенность до опасного предела. Скача, Солсбери изыскивал в себе спокойствие, необходимое для выстраивания замысла и подготовки, но найти его никак не мог. Ярость переполняла его, словно вода кувшин. Он соберет своих людей; соберет целое войско, и на его глазах твердыни Перси обратятся в дымящиеся руины. Эти клятвы он, молча ворожа губами, приносил себе, в то время как впереди, близясь, взрастал Таттерсхолл.

Никто не испытал удивления, когда на подъезде к холму из главных ворот замка показались всадники, размашистой рысью одолевая крутой склон, отделяющий саму крепость от города. Безопасность своей племянницы Кромвелл вверил главе клана Невиллов. И сейчас барону приходилось ожидать самых разных, в том числе и самых мрачных, новостей.

При виде троих всадников, осадивших перед ним своих лошадей, Солсбери властно вскинул руку, останавливая тех, кто скакал следом за ним. Ральф Кромвелл здоровьем не блистал: натужно раздуваемые багровые щеки выпирали над воротником, несмотря на то что медики (Солсбери это знал) регулярно делали ему кровопускание. В шестьдесят лет волосы его были снежно-белы и мягки, как у ребенка, дыбясь над лысой макушкой венчиком. Ехал он без знамен, в шоссах и длинной камизе с пятнами от еды: судя по всему, его оторвали от трапезы.

– Милорд Солсбери, – подал голос Кромвелл, хотя взгляд его блуждал поверх Ричарда Невилла, всматриваясь в остальных. Когда мокрые глаза старика наконец ухватили племянницу, он обмяк в седле, каждой своей черточкой излучая облегчение. В эту секунду графу стало ясно, что Кромвелл к заговору не причастен. Сам барон был бездетен, но дочку своей сестры опекал как собственную; можно сказать, души в ней не чаял. Солсбери был почти уверен, что Кромвелл ни за что не стал бы подвергать ее опасности. Тем не менее это «почти» могло бы сейчас обернуться для барона гибелью. О том, что Ричард Невилл находился в Таттерсхолле, знали немногие. Солсбери пришлось приложить усилие, чтобы разжать пальцы, намертво стиснувшие рукоять меча.

В ответ Кромвелл полоснул гостя взглядом, возможно оттого, что почуял некую угрозу, исходящую от потрепанного воинства. Солсбери в кислом приветствии кивнул и сообщил:

– Мод жива, лорд Кромвелл. Как и мои жена с сыном. Как и я сам. Наймиты Перси своего не добились, хотя численное соотношение было трое к одному в их пользу.

На одутловатом лице Кромвелла проступило понимание; он слегка напрягся, оглаживая непослушную седую прядку, что колыхалась на ветру, подобно белой ленточке.

– Перси? – Было видно, как рот у него косо поджался. – Значит, дело здесь скорей всего в манорах, что отошли с приданым. Я знал о его недовольстве, милорд, но никак не о его намерениях. Клянусь честью своего дома и своего имени.

– В вашей невиновности, милорд, я не сомневаюсь. Если б обстояло иначе, я бы не возвратился в Таттерсхолл.

Напряжение частично сошло у барона с лица. Ссориться с Ричардом Невиллом было себе дороже, особенно с учетом его близости к протектору. Кромвелл отер лоб, уже матовый от пота.

– Пока же, – продолжал Солсбери, – я вынужден просить вас о том, чтобы вы приняли и разместили моих людей, покуда я рассылаю весть.

– Вы сказали «весть»? – переспросил Кромвелл.

Его выпукло-круглые, красные по краям глаза были, казалось, всегда мокры и поблескивали. Вот и сейчас они влажно сверкнули, когда он быстро и тревожно оглядел тех, кто смотрел на него.

– Да, барон. Ричарду Йоркскому, протектору короля. А еще моему сыну, графу Уорику. – Несмотря на попытку держать себя в руках, Солсбери слышал, как его собственный голос звучит все громче и резче. – И всем ратным людям на службе у Невиллов по всей Англии, – со строгой раздельностью чеканил он, – каждому дому, связанному с нами родством или союзничеством. Я созову их всех, барон. И вырежу семью Перси всю без остатка, чтобы и корни ее, и ветви полетели в огонь!

Из соображений куртуазности следовало дать Кромвеллу поехать в свой замок во главе кавалькады, но Солсбери был выше его по положению, да к тому же в этот момент не в настроении церемониться. И он дал коню шпоры, отчего тот рысью обогнал опешившего барона, а следом устремились все всадники Солсбери, израненные и угрюмые. Вместе с ними, держась сбоку от отца, проскакал и сын Невилла Джон. Лишь Мод и жена Солсбери Элис задержались; последняя специально вытянула руку и не позволила Мод преданно устремиться за своим мужем.

– Барон Кромвелл, – воскликнула она, – Ричард хотел, чтобы я поблагодарила вас за то, что вы позволяете нам еще раз остановиться в Таттерсхолле. – За грубость своего мужа она извиниться не могла, и потому подыскивала слова, чтобы как-то пригладить старику нахохленные перья: – Можете быть уверены, что ваше имя прозвучит в Лондоне как имя человека, которому мы доверяем и чтим.

Кромвелл кивнул, по-прежнему негодующе блестя глазами вслед кавалькаде, что сейчас въезжала в ворота замка.

– Я уверена, что Мод очень оценит ваше общество, барон, – продолжала любезничать Элис. – Я оставляю ее с вами, в вашем попечении, в котором она неизменно пребывала и…

– Довольно, леди Элис, – с усилием улыбнулся ей Кромвелл. – Ваш муж влетает в мой замок, не дожидаясь моего позволения, но кто его может в этом упрекать после того, что он пережил? Будь я помоложе, я б на его месте и сам трубил во все рога. Так что извинения ни к чему. А от меня вам спасибо на добром слове.

Элис улыбчиво кивнула человеку, который был ей очень мил. Как жаль, что жена Кромвелла скончалась, не родив ему потомства и оставив одиноко сидеть в Таттерсхолле. Пришпорив лошадь, Элис поскакала вслед за мужем, оставляя дядю и племянницу наедине.

– Твоя свекровь – замечательная женщина, – сказал Кромвелл, провожая Элис взглядом. – Я благодарю бога, Мод, что с тобой все обошлось. Если б я знал… Если б я хотя бы чувствовал малейшую угрозу в отношении тебя…

– Я знаю, дядя, ты бы ни за что меня не отпустил, даже и с тремя сотнями невиллских стражников. Успокойся, того смертоубийства я почти и не видела, так, самую малость. Джон и графиня Элис увезли меня до того, как битва развернулась в полную силу.

Говоря это, молодая женщина невзначай передернула плечами, а на ее сжатых в кулачки руках выступили мурашки, первый признак лжи.

– Я хотел, Мод, чтобы ты вошла в род Невиллов, – продолжил Кромвелл, неприязненно глядя, как втягивается в его родные стены чужая рать. – Солсбери, когда рассказывал о домах, связанных с ним союзническими и родственными узами, вовсе не хвастал. Они правят. Правят через каждую линию, каждый более-менее влиятельный дом, во всяком случае, теперь, когда в их число влился и мой. – Он улыбнулся собственному тщеславию и за это был вознагражден ямочками, что проступили на щеках племянницы. Затем Кромвелл снова посерьезнел. – Если быть войне, Мод, то свою сторону мы в ней избрали твоим браком. И я не завидую тем, кто отважится противостоять этому человеку, во всяком случае, если по одну его руку встанет Ричард Плантагенет, а по другую граф Уорик. Вместе эта троица, если сочтет нужным, может расколоть всю страну.

– Может, дядя, до этого все же не дойдет? Помнится, ты мне однажды рассказывал, что все войны начинает и оканчивает золото. Быть может, граф Перси как-то позолотит нанесенные им раны.

Ее дядя с печальной проницательностью покачал головой:

– Не думаю, что во всем мире сыщется столько золота, чтобы предотвратить это роковое столкновение, во всяком случае, теперь. Буду, разумеется, об этом молиться, но бывают времена, когда нарыв необходимо проткнуть, для того чтобы из него изошел весь гной, мешающий очистить рану. И боюсь, что сейчас, моя дорогая Мод, подступает именно такая пора.

По коридорам и переходам Алнвикского замка Томас Перси шагал в одиночестве. Кто его знает, может, когда в воздухе витают дурные вести, слуги просто избегают попадаться старику на глаза. Хотя какой бы ни была причина, замок на пути Томаса действительно казался безлюдным, и лишь звонкое эхо вторило стуку его окровавленных шпор. Свой мочевой пузырь Томас опорожнил во время битвы, не из страха, а просто потому, что не было возможности найти укромное местечко, чтобы можно снять доспех: вокруг тогда уже развернулась баталия. С той поры он уже четырежды пускал на скаку мочу, давая ей вольно струиться по ноге и стекать из башмака. Подкладка доспеха, набухнув ею, распарила, а затем натерла кожу на бедрах так, что уже жгло в паху. От Томаса ощутимо пованивало, хотя, слава богу, иного рода выделениям он в бою ходу не дал. А то бывают и такие сражения, когда целые фланги всадников возвращаются потом с бурыми потеками на боках своих коней. И видя такое, ушлый человеческий ум неминуемо обращает это вполне понятное прегрешение в скабрезные остроты. Хорошо хоть, что отец при встрече подобного конфуза за ним не заметит.

Со двора для построений он увидел графа Перси у окна библиотеки, расположенной в башне. По ступеням лестницы Томас поднялся, не встретив по пути ни одной живой души. Самым странным было отсутствие матери – может, отец перевез ее в какое-нибудь другое из фамильных владений Перси, чтобы она не видела возвращения сына и не донимала его расспросами.

Подойдя к двери, Томас увидел, что она приотворена, и толкнул ее кольчужной перчаткой. Отец все так же стоял у окна, неотрывно глядя на внутренний двор. Томас кашлянул, чувствуя внезапный прилив гневливости за то, что ему приходится являться перед стариком вот так, словно нашкодившему мальчишке, которому грозит порка. Таких порок в детстве, когда старик у окна был моложе и горяче́й, у Томаса было немало. С остановившимся сердцем он вдруг представил, как лихо было бы сейчас вытолкнуть старого хрыча через витражное стекло и посмотреть, как он хряпнется о плиты двора. От такой картины физиономия у Траннинга наверняка бы вытянулась. Отчаянно-дурашливая мысль вызвала у Томаса едва ли не улыбку – и тут отец повернулся к нему.

– Я посылал тебя с семью сотнями, – злобным скрежещущим голосом процедил он. Лицо старого графа было слегка припухшим, а сеточка жилок на щеках и носу на фоне кирпично-красной кожи казалась почти черной. Сверля сына взглядом, он плотнее закутался в меха. – Удивляет, как ты вообще осмелился вернуться домой, ведя за собой такую горстку уцелевших. По твоим испуганным глазам я вижу, что победы ты мне не принес. Люди во дворе стоят понурив головы, как оно, в общем-то, и следует, если семь сотен – семь! сотен! – не смогли забить сопляка-жениха с его слугами. Ну, так что? Выкладывай мне все как есть, мальчик. Начистоту. Я изнемог от ожидания.

– Солсбери держал при себе отряд стражи. Две с лишним сотни отборных рубак, не считая шести десятков лучников. Из его войска мы перебили две трети, если не больше, но Невилл все же ушел, вместе со своим сыном и невесткой, племянницей Кромвелла.

Граф Перси механически, шарнирно зашагал из угла в угол. Затем с досадливым вздохом остановился и поднял на сына насмешливо-оценивающие, прищуренные глаза:

– Стало быть, в Алнвик ты вернулся ни с чем. Ну а если б я послал туда твоего брата Генри? Думаешь, он бы вот так же стоял передо мной и куксился, что у него ничего не вышло?

– За него отвечать не берусь, – севшим от гнева голосом вымолвил Томас, – но только Солсбери был окружен своими лучшими людьми. Они держались стойко, и все равно мы уложили их больше половины, прежде чем им удалось уйти. Не думаю, что Генри справился бы со всем этим лучше!

Последняя фраза вырвалась громче других, и тут вдруг старик с неожиданной ловкостью влепил сыну оплеуху. На какое-то мгновение Томас боязливо прижмурился (въедливая до костей память детства), но уже спустя секунду, полыхая злобным стыдом за допущенную слабину, схватился за рукоять меча в слепом порыве рассечь обидчика надвое. Отец крепко, впиваясь ногтями, схватил его за предплечье.

– А ну с-стой! – с круглыми от бешенства глазами прошипел он. – Владей собой! Умей себя сдерживать, спесивый последыш! Ты проиграл, хотя мог и одержать верх. Я знал, посылая тебя, что дело рискованное. Невилл хитер; я и не думал, что он вот так запросто даст себя умертвить. И тем не менее жизни, которые ты отдал, того стоили – ты понимаешь это или нет? Сама цель оправдывала и средства и риск, на который я шел, отправляя на возможную смерть людей своих и сына – цель, которой ты мог достичь. У тебя был шанс, а ты…

Томас вновь стиснул рукоять своего меча. Чувствовалось, что сил удерживать его отцу не хватает, что он слабее; что можно сейчас беспрепятственно выдернуть из ножен меч, замахнуться и вдарить, а старику и воспротивиться нечем, кроме разве что криком. Осознание этого настолько ошарашивало, что Томас ослабил руку и убрал ее с оружия.

– То-то, – удовлетворенно хмыкнул отец. – Смиряй свой норов, Томас. Обуздывай его, покуда он не обуздал тебя. Ох уж эта горячность… Извечная слабинка Перси, хотя мы и умеем с нею ладить.

Под плащом с меховой опушкой у него что-то металлически блеснуло – раз, и скрылось из виду. У Томаса сердце тикнуло в тревожном изумлении: неужто кинжал? Впрочем, теперь уж не разобрать. Он отступил на шаг, а старик все с тем же насмешливым прищуром накренил голову.

– Вот ты сейчас сделал шаг назад, Томас, а я его сделать не могу. Ни единого. Ты проиграл, потому что Невилл подозрителен и осторожен – оглядывается на каждый шорох, и правильно делает! Впрочем, от него я иного и не ждал. Ты небось думаешь, где сейчас твоя мать? Отвечу: она в монастыре, приняла постриг. Так-то. Я попросил настоятельницу наложить на нее обет молчания, но старая грымза сказала, что у них так не принято. Но я думаю, она об этом еще пожалеет. – Старик с небрежным хохотком повел головой. – Вообще хорошо, что она вдали от меня. А то бы я, не ровен час, взял ее и придушил, или бы она вонзила в меня кинжал, когда я сплю. Мы с твоей матерью все равно что огонь и масло, опасны в соседстве друг для друга. – Видя на лице сына растерянность, он небрежно хлопнул его по плечу: – А ты теперь держи ухо востро. Ты сделал удар, но промахнулся; не попал в сердце, да не кому-нибудь, а самому главе клана Невиллов. Теперь они неминуемо к нам нагрянут, не в этом году, так следующей весной. Все, что я за свою жизнь свершил и добыл, все, что нажил под именем Перси, – теперь находится под угрозой. И все же лучше мне сойти в могилу, зная, что я кинул на кон и потерял, чем умирая мучиться, что мне не хватило решимости бросить этот жребий, ты понимаешь? Мы пойдем на эту войну с Невиллами, а коли надо будет, то и с Йорком, этой плантагенетской змеей, обвившей короля и его сына! И уж тогда, когда мы поднимем знамена, никто из рода Перси не станет трусливо взвешивать свою выгоду или думать о цене. И знаешь, Томас, мне это отрадно. Я приветствую шанс вновь, в последний для себя раз, выйти против неприятеля в поле. Что мне толку от ржавых моих суставов, если я не смогу их поразмять в битве с врагами? Когда они придут, мы встретим их именем короля Генриха; встанем с дюжиной других герцогов и графов, более преданных нашему монарху, чем этот треклятый протектор из Йорка, женатый на потаскухе из числа Невиллов. Ты понимаешь это? Я азартный человек. Ставку я делал на то, что мы покончим с ними за один день, – не вышло. Но один неверный бросок еще не значит конец, Томас. Он значит лишь начало!

6

В тот год холода в стране нагрянули внезапно и ударили не на шутку. Декабрь начался с крепких морозов, от которых быстро схватились льдом городские и монастырские рыбные пруды; как под мутно-синим стеклом виднелись в их темной глубине жирные карпы, сонно пошевеливающие плавниками.

Виндзору повезло как мало кому еще: большинство хозяйств могли добывать уголь, а дров в поленницах хватало для обогрева домов. Даже в самые холодные месяцы город не замирал, однако явилась другая напасть: с усилением морозов на улицах стало появляться все больше голодных попрошаек. Урожай с полей был убран еще осенью, так что нужда в работниках сошла на нет, но кое-что поденщикам все же перепадало: кому починить ставни или забор, кому залатать крышу. Это для тех, кто умеет работать руками. Зато целые сотни нищих сбредались поближе к королевским пирам, приуроченным к Рождеству Христову, имевшему место 1455 лет назад. В замке готовились пиршества из дважды двунадесяти блюд – в понимании того, что кое-что из этой снеди будет роздано бедноте. Так было заведено при королевских резиденциях, а потому лакомые местечки на примыкающих к замку улицах и вблизи королевских кухонь были сплошь заняты. Желающие поживиться от монарших щедрот упорно не расходились неделями, хотя что ни день, то поутру в сизой морозной дымке кто-нибудь натыкался на один, а то и на два замерзших трупа где-нибудь под забором или в сточной канаве.

В холода оживились золотари («гонфермуры», как их изысканно именовали). Взяв с собой по нескольку желающих подзаработать, они ходили и предлагали свои услуги в основном зажиточным домам, где чистили выгребные ямы, замерзшее содержимое которых сейчас отвердело. В пахучие недра такие работники спускались с заступами, обернув лица тряпьем. Кое-кого из нанюхавшихся неизменно приходилось вытягивать наружу на веревках, но эти люди, во всяком случае, не голодали. Их труд был тяжел, но хороший «гонфермур» мог за день заработать столько, сколько обычный работник за неделю, а потому самые «золотые» для себя улицы они обслуживали ревностно, оберегая их от тех, кто мог посягнуть на их запашистый хлеб.

С приближением Рождества ведущие к замку дороги заполнились зваными гостями, теми, кого королевское семейство пригласило на двенадцать дней мирных праздничных увеселений. Похоже, королева Маргарет исполнилась решимости не дать недугу мужа испортить эти дни. Жонглеры, фокусники и певцы состязались за каждую монету при постоялых дворах, в то время как в самом городе каждая комната и каморка были загодя (причем задолго) заказаны, так что ночами даже амбары и конюшни заполнял густой храп постояльцев, понаехавших целыми семьями. Под бравурные возгласы, барабаны и трещотки своих собственных слуг в город прибывали компании лицедеев – размалеванные яркие процессии, вступающие в город под нестерпимо пестрый гам, свист, свет, и все в надежде выступить перед королевой и ее двором. Затмевая собой даже Пасху и Троицын день, Рождество было самым зрелищным празднеством года и самой хлопотной порой для виндзорцев.

Из-за болезни все еще погрязшего в дремоте Генриха на это Рождество не намечалось публичного исцеления с выходом больных всех мастей и лобзанием руки короля. Тем не менее самые отчаявшиеся из них все равно сошлись: больше обратиться все равно было некуда. На улицах трезвонили колокольчики прокаженных и калек, собравшихся в стайки (так безопаснее, а то в одиночку или по двое можно попасться под кулаки несердобольных горожан: наваляют так, что мало не покажется).

Особы благородной крови надменно проезжали мимо лавок с зазывалами и ярмарочных шутов, что кривлялись за монеты. Эти персоны направлялись прямиком в уют, уготованный им в самом замке. Может, герцог Йоркский и правил страной из Лондона, но решать, кто из знати поедет отмечать Рождество в Виндзор, он был не властен. Выбор гостей замка был прерогативой исключительно королевы Маргарет, а потому не случайно среди персон, приглашенных от сорока четырех благородных домов, не значились ни Йорк, ни Солсбери, ни еще с полдюжины семейств, связанных с Невиллами. Какое-то время Маргарет подумывала выслать приглашение Ричарду Невиллу-младшему, графу Уорику. С ним она познакомилась во время памятной лондонской осады, когда в столицу ввел свое войско мятежный Джек Кейд. Тогда Уорик ее впечатлил, но вот досада: его отец был канцлером у Йорка, и королева решила, что на лояльность Уорика ее влияние не простирается.

Один или два гостя прислали письма с витиеватыми извинениями, что они-де для такого путешествия слишком стары или больны. Тем не менее за три истекших дня в Виндзор прибыли тридцать восемь лордов в сопровождении слуг – знак неугасшего почтения к королю, что доставило Маргарет несказанное удовольствие. Тех, в чьей поддержке она нуждалась более всего, королева выходила приветствовать лично, прилюдно воздавая им скромную хвалу. Согласитесь, это отнюдь не мелочь, когда монаршая особа сама идет к вам навстречу, а не вызывает к себе, так что вельможи польщенно рдели лицами, а их жены горделиво улыбались.

При прибытии каждого из пэров Дерри Брюер оказывался поистине неоценим. На нем были простой темный камзол и шоссы с сапожками, а сам он неброско стоял среди королевской свиты, безучастно и вежливо улыбаясь всему, что видел, и в то же время не упуская ни единой мелочи.

С самого рассвета слуги в цветах благородных домов бежали вдоль дороги, громогласно возвещая о прибытии своего господина или госпожи, еще задолго до появления оных. Кто-то успел заслать своих дворецких вообще загодя. К той минуте, как глава того или иного дома торжественно въезжал в величественные ворота, Дерри успевал нашептать на ухо королеве о нем целый ворох сведений. Никаких учетных записей он при себе не держал, а просто реагировал на вопросительно поднятую бровь Маргарет и томно склонялся к ее уху. Временами услышанное вызывало на щеках королевы тонкий румянец, а иногда ее брови образовывали насмешливый острый треугольник – в зависимости от сказанного. И откуда он только все это знал?

Среди всех королеве определенно запомнился барон Грэй. Впереди себя он никого не посылал, а из города прибыл со своей несколько худосочной женой, едущей рядом верхом. Следом поспевали двое румяных молодцов в одинаковых табардах. Они вдвоем несли увесистый сундучок. Маргарет сразу почувствовала к этому гостю симпатию, но застыла лицом, когда заслышала шепот Дерри:

– Содомит и педераст почище греков. К жене своей привязан, но охоч до смазливых бедных юношей, как коршун до цыплят. Рассудителен, но весьма скрытен. Гордыня как у дьявола, и примерно такая же жестокость.

В то время как барон Грэй приближался, Маргарет незаметно для окружающих скользнула по своему осведомителю взглядом. В знатных гостях Дерри не скупясь указывал ей пикантные особенности – от подозрений в давней краже до попранного обещания жениться и обесчещенной девицы, которой плачено за молчание. Нередко в его голосе проскальзывали глумливо-шутливые нотки, но ни разу не звучало личного суждения, а лишь сухое перечисление старых грехов и слабостей. Тем не менее сейчас, по приближении лорда Грэя, в глазах Дерри мелькнуло что-то неприятное – буквально на мгновение, – что-то пустое и убийственно хищное, как у охотничьего ястреба.

Барон Грэй отвесил королеве поклон. Его глаза вполне соответствовали звучанию фамилии – мелковатые и острые, на мясистом розовом лице они смотрелись серыми буравчиками. Жена барона присела в глубоком реверансе, при этом ее голова оказалась скрыта изящным раздвоенным энненом. Слова как-то покинули Маргарет, и она лишь безмолвно протянула гостю свою изысканно худую руку, глядя на него странно искрящимися глазами. Сказать по правде, до этого дня значение слова «педераст» было ей толком неизвестно. Но краткое описание Дерри вызвало у нее в уме крайне неприятные образы, отчего она едва не содрогнулась, когда Грэй на миг припал к ее ладони своим красным сочным ртом. Но этот момент миновал, и барон прошествовал дальше (его жена, идя следом, оглянулась на всех с чопорной тонкогубой улыбкой). Маргарет, словно очнувшись, заставила себя вдохнуть и с насупленной внимательностью вслушалась в ремарки Дерри о каких-то там оловянных рудниках, в то время как перед ней с гибкостью танцмейстера склонился пожилой – на вид вдвое старше ее – барон.

День уже мутно синел, наливался сумерками, когда Маргарет на одеревенелых от усталости ногах наконец ретировалась в свои покои. В течение дня она урывками все же отдыхала, но от приема пищи и даже отрадного сидения на стуле ее то и дело отрывало новое прибытие кого-нибудь из именитых гостей. Однако за ее усталость они щедро платили своим расположением, а значит, и время, и силы были потрачены не зря. Ну а за двенадцать предстоящих дней и ночей можно будет достаточно близко сойтись со всеми приглашенными в замок, и дамами и господами. Так что все идет как надо.

Кое-кто из высоких гостей относился друг к другу с тяжелой придирчивостью. При посредстве Дерри тех из них, что испытывали друг к другу закоренелую неприязнь, удалось разместить на достаточном взаимном отдалении. Получилось даже потрафить болезненной чувствительности одной пожилой графини: без нужды подозрительная и наблюдательная, эта особа постоянно вскипала желчью при виде своей прелестной молоденькой кузины (мужчины, видите ли, выказывали ей возмутительную симпатию). По предложению Дерри Маргарет милостиво пошучивала с бароном Одли – старым седобородым воякой, который от этого внимания просто млел. А вот когда в замок прибыл барон Клиффорд, шпионских дел мастер внезапно поугрюмел и даже повернулся так, чтобы при его проходе находиться к нему по возможности спиной.

– Любой уступленный дюйм лорд Клиффорд расценивает как слабость, – тревожной скороговоркой прошептал он. – Дайте ему хотя бы мизинчик, миледи, и он отхватит вам руку по самый локоть. Этот человек различает лишь овечек и волков, и ничего между. Надо ли даже говорить, что овец он презирает.

На этих словах своего осведомителя королева Маргарет гордо подняла голову, не намеренная демонстрировать какую бы то ни было слабость, и барона Клиффорда приветствовала с высокомерным холодком. Не остался в долгу и тот, натянуто кивнув и проследовав за слугами в отведенные ему комнаты подальше от главных залов.

Нескончаемое огорчение у королевы вызывало отсутствие среди гостей одной-единственной персоны: ее дорогого и верного друга Сомерсета. Сама мысль о том, что он томится в тюрьме, вызывала у нее в душе пламенное страдание. Безусловно, графский титул позволял ему в Тауэре определенные вольности, несмотря на то что он ждал суда. Тем не менее выпустить его из тюрьмы хотя бы на время праздников Йорк отказался, на запрос Маргарет ответив напыщенным письмом с рассуждениями о высокопоставленных преступниках, посягающих на жизнь государственных мужей прямо при отправлении оными служебных обязанностей. Подписанный своей паучьей подписью свиток Йорк, перед тем как прислать, скрепил личной печатью ее мужа. Вообще лучше было гнать от себя мысли о том злобном удовольствии, какое лорд-протектор, должно быть, испытывал, делая это. Задумываясь о Йорке чересчур глубоко или чересчур надолго, Маргарет подчас ловила себя на том, что стоит с намотанным на палец локоном, причем намотанным так туго, что уже посинел палец. О Сомерсете она теперь уже думала со скорбным смирением – утрата, что сродни еще одной брошенной в костер можжевеловой ветви; огонь, что неодолимо горит внутри и который она тщательно пытается скрыть от посторонних глаз.

Виндзорский замок гудел хлопотами так, как еще никогда в этом году. Гостей здесь развлекали роскошными, поистине королевскими выездами на охоту, вперемешку с представлениями лицедеев, фокусников и музыкой по вечерам. Настроение среди гостей царило легкое и непринужденное, несмотря на присутствие изрядного количества вооруженной стражи и слуг – что поделать, таков уж дух времени. Даже в королевском замке среди гуляний и забав есть место страху.

Рассвет рождественского утра еще едва брезжил, когда Маргарет возвратилась в свои частные покои, где сейчас шло кормление ее сына. Ребенок с сопением и причмокиванием насасывал молоко из розового соска кормилицы, обхватив ей тугую грудь ладошками. Вот он срыгнул излишек и был положен передохнуть. Годовалый Эдуард недавно обнаружил у себя способность к ползанью, так что оставлять его одного было уже нельзя: мало ли куда уползет по недомыслию. Кормилица тряпицей вытерла следы срыгивания и, прежде чем подать ребенка матери, постелила ей на предплечья чистую пеленку. Маргарет блаженно ощутила тепло и шевеление ребенка. Сейчас он покряхтывал и морщил личико в каком-то недовольстве, смысл которого был понятен лишь ему одному. Королева улыбнулась, кормилица вернула ей улыбку и, склонившись в глубоком реверансе, удалилась из комнаты.

На недолгое время Маргарет осталась одна. Нечаянно зевнув, она позабавленно улыбнулась: еще не хватало, спозаранку. День только начинается, предстоит столько разных дел, а потом еще и главный пир года. А перед ним общее богослужение в часовне, с совместной молитвой во здравие короля. На кухнях сейчас с самого утра тарарам не хуже чем на поле боя. Уже вовсю снуют слуги с украшениями столов, повара нанизывают на вертела туши, сдабривают специями, следят за кипящими котлами. Шутка ли, надо впечатлить ноблей ее мужа, а им не так-то легко угодить – у всех при домах свои повара. По настоянию Маргарет, в блюдах присутствовал французский колорит: анжуйские блюда пока мало кому известны. Разумеется, будут гуси – их сейчас зажаривают дюжинами, – но к ним еще и вальдшнепы, куропатки, голуби; нежные сахарные тарталетки и печенья; всевозможные ароматные соусы и жюльены в больших медных формах, а также разнообразные супы, фаршированные черносливы, пироги, угри в маринаде – иными словами, сотни разных блюд на рождественский пир длиною в день.

Маргарет принялась тихонько напевать прикорнувшему у ее плеча ребенку. Вначале он еще повозился, покряхтел, покрутил головенкой, а затем успокоился. Какое-то время после родов у нее, помнится, ужасно саднила грудь, так что очень хорошо, что традиция вскармливать детей с помощью кормилицы в Англии успешно укоренилась.

Вскоре из идиллической паузы ее вырвал перестук шагов где-то невдалеке, за дверью. Кто-то о ней справлялся, звал, да не просто, а требовательно, громогласно. «Чш-ш-ш», – глядя вниз, нежно шикнула Маргарет, успокаивая не столько ребенка, сколько себя. Между тем маленький принц Уэльский приоткрыл глаза – синие-пресиние – и взялся насасывать пальчик, а затем почему-то успокоился и снова задремал. А вот шум и крики, наоборот, только усиливались. Маргарет нахмурилась. Ее драгоценные минуты наедине с сыном и так до обидного редки, а тут этот шум-гам. Что там такое происходит? Досадно, если кто-нибудь опять себе что-то повредил на обширных охотничьих угодьях: буквально вчера сломал себе лодыжку кто-то из слуг Бекингема. Тут и так весь год одни невзгоды да напасти – ужас как не хочется, чтобы об этом вспоминали нобли. Особенно в такой день.

Неожиданно в комнату вернулась кормилица – бочком, с непонятно отчего раскрасневшимся лицом. Молодая женщина по привычке протянула руки к спящему ребенку, и Маргарет его передала, чувствуя, как от неловкого движения что-то сжалось внутри.

– Миледи… – каким-то прерывистым, не своим голосом вытеснила кормилица; от волнения ей будто перехватывало дыхание. Все ее движения были машинальны, в том числе и то, как она поместила себе принца Эдуарда на изгиб руки. Тот, само собой, избрал именно этот момент для пробуждения и разразился ревом, в приступе младенческой ярости сжимая и тряся кулачки так, словно грозил ими всему миру.

– В чем дело, Кэти? Или я не сказала, чтобы на час меня все оставили? Единственный час за весь день – это что, непосильная просьба?

– М-ми… Миледи. Ваше высочество… – Голоса и торопливый стук шагов были слышны по-прежнему; более того, раздавались все ближе. Внезапно Маргарет прошиб страх: в уме уже рисовались заговор, наймиты, подосланные убийцы.

– Кэти, что ты мямлишь? Говори! На тебе лица нет! Отчего ты сама не своя?

– Ваш муж, миледи. Король. Говорят, он как бы… очнулся.

Маргарет отступила на шаг – настолько ее ударили эти слова. С расширенными глазами она подхватила свои юбки и метнулась к двери. А с той стороны к комнате уже подбегали запыхавшиеся слуги из покоев короля.

– Король, ваше высочество! Король! – выкрикивал на бегу один из них. Его присутствие на пути подействовало на Маргарет отрезвляюще, дав возможность остановиться и что-то осмыслить.

– Стойте! – Она выставила перед собой руку, словно собираясь оттолкнуть бегущих. Тот, что впереди, испуганно затормозил, и Маргарет захлопнула дверь прямо перед его изумленным лицом. А сама обернулась к кормилице и своему сыну, те не мигая смотрели на нее.

Достоинство Маргарита Анжуйская неустанно взращивала в себе с той самой поры, как в возрасте всего лишь пятнадцати лет прибыла к английскому двору. Ради чести Генриха она старалась стать королевой во всем – в осанке, манере держаться, чтобы благородно плыть по дворцу белой лебедью, такой же, как на фамильном гербе ее дома. Она научилась всему, что могла, но быть женой монарха значило нечто гораздо большее, чем просто знать названия Генриховых усадеб и имений. Или даже законы Англии и те сокровенные традиции, что их сплачивали и объединяли. Прежде и превыше всего быть королевой при немощном короле означало, что Маргарет должна думать прежде, чем спешить действовать; пробовать на вкус прежде, чем вкусить, и пригублять прежде, чем выпить.

Ее Генри был немощен и слаб; эта его уязвимость длилась уже более года. Маргарет так и хотелось, подоткнув юбку, броситься к нему, бегом рвануть по коридорам, как какой-нибудь беспризорнице с рынка. Но нет – по недолгом, но взвешенном размышлении она вдумчиво себе кивнула и открыла дверь уже не порывисто, а степенно. И чинной походкой двинулась по коридору.

Эта новость была для нее самим средоточием надежды; всем, о чем она тысячекратно молилась и клятвенно желала, но ее воплощение… Воплощение привносило свои, новые опасения и тревоги. Безусловно, многие при вести о том, что Генрих пришел в себя, возрадуются, но будут и такие, что тревожно встрепенутся, злобно зашипят, придут в ярость. Кое-кто из лордов Генриха, несомненно, ждет его кончины и уже имеет на это свои виды. Вот и дверь в личные покои короля. Маргарет, чуть помедлив, распахнула в них двери так, что внутри кому-то досталось по рукам.

За спиной ее мужа всходило бледное зимнее солнце. Маргарет, поднеся руку к сердцу, застыла на месте и лишилась дара речи: ее Генри стоял – о господи, стоял! – и глядел на нее. Худющий, кожа да кости. Босиком, в одной лишь длинной сорочке, держится рукой за кроватный столбик. Он смотрел на нее, а рядом с ним суетились двое, бдительно ощупывая и заглядывая в глаза: королевские медики Джон Фосби и Уильям Хэтклиф, а рядом с ними чутко замерли трое королевских телохранителей и Майкл Скрутон, личный хирург короля. На столах возле кровати стояли чаши с парной мочой и колбочки с кровью, в которые медики попеременно заглядывали и свои замечания насчет прозрачности и осадка выкрикивали писцу, который скрупулезно все помечал. Под безмолвным взглядом Маргарет Хэтклиф окунул в чашу пальцы и попробовал мочу на вкус, указав писцу пометить: в пищу королю добавлять больше горькой зелени. Его коллега в это время нюхнул королевскую кровь и тоже окунул пальцы в мочу, высунув от усердия язык и потерев пальцы, чтобы проверить мокроту на слизь. Голоса Фосби и Хэтклифа сошлись в сварливом хоре – кто кого, – каждый добиваясь, чтобы его мнение было услышано и записано первым.

Сцена, что и говорить, неаппетитная, но посреди нее находился король – тихий и мертвенно-бледный, но, безусловно, в сознании. Взгляд его был осмыслен, и, приближаясь к мужу, Маргарет чувствовала в груди мучительную нежность, от которой на глаза наворачивались слезы. Но Генрих, как ни странно, подойти к себе не дал, выставив навстречу исхудалую руку:

– Маргарет. Я ничего не понимаю. Кто эти незнакомцы, что меня окружают? Эти люди говорят мне, что у меня есть сын. Это что, правда? Раны Христовы, да как долго я здесь уже лежу?

Маргарет изумленно приоткрыла рот: богохульство, да еще такое, из уст мужа она слышала впервые. Ей он помнился как несчастный, чахнущий, утопающий в лихорадке и бредовых грезах человек. Который затем канул окончательно. И вот сейчас он, полупрозрачный от худобы, стоял перед ней, не моргая и не отводя от нее глаз. Маргарет нервно сглотнула:

– Сын у тебя действительно есть. Ему недавно исполнился год. Нашего Эдуарда я тебе показывала, когда ты был во власти болезни. Ты помнишь это? Помнишь ли его?

– Ни это, ни чего другого… Какие-то моменты, мгновения… Ничего такого, чтобы… Нет, но сын, Маргарет! – Внезапно глаза его сузились в темном подозрении: – Постой. Так когда он, говоришь, народился, этот новоиспеченный принц Ланкастер?

Маргарет вспыхнула, но с обидчивым вызовом подняла голову:

– Тринадцатого дня октября, в год тысяча четыреста пятьдесят третий от Рождества Христова. Спустя шесть месяцев после начала твоей болезни.

С минуту Генрих стоял, задумчиво загибая пальцы. Маргарет оставалось лишь молча ждать, пока он с несколько растерянным видом не кивнул. И тут же встрепенулся:

– Маргарет, да как же так! Как ты можешь вот так спокойно стоять! Неси же его сюда! Я должен видеть моего наследника. Да нет же, остановись! Пусть принесет кто-нибудь другой. Боже правый. Я поверить не могу, что провалялся столько времени. Это же год – целый год, похищенный у меня из жизни!

Маргарет кивком указала одной из служанок, и та опрометью кинулась за принцем Уэльским.

– Не год, Генри, – ласково упрекнула она. – Дольше. Ты отсутствовал, вернее, болел больше полутора лет. И все это время я молилась, что ни день служила о твоем здравии молебны. Я… Ты не знаешь, что для меня значит видеть твое пробуждение.

Тут ее губы скривились, а по щекам потекли слезы, которые она неловко смахнула рукавом. Однако Генрих ее слез не замечал. Его взгляд под озабоченно нахмуренным лбом был направлен куда-то внутрь.

– Ну а как поживает моя страна, Маргарет? – отрывисто спросил он. – Моя Англия? – Его глаза смотрели жадно и вопросительно. – Последнее, что я помню… впрочем, нет, это неважно. Всё, что я помню, кажется мне невероятно далеким. Рассказывай же мне поскорее. Ведь я столь многое пропустил!

– Без тебя, Генри, регентом стал Ричард Йорк. Он и правил страной от твоего имени, пока ты был… не в силе. И правит до сих пор.

В беспокойном изумлении она наблюдала, как у ее мужа неистово, чуть ли не судорожно сжимаются кулаки. С того момента как очнулся, этот человек еще ни разу не возблагодарил за свое избавление Господа – это он-то, который прежде все дни, что она его знала, часами возносил молитвы.

– Ты говоришь, Йорк? Ох и счастлив он, наверное, был, когда моя корона сама прикатилась ему в руки. – Генрих с неким даже злорадством закрутил у себя на пальце кольцо, словно пытаясь его сдернуть. – Кто же из моих лордов забыл честь настолько, что пошел на это? Конечно же, не Перси? И не Бекингем?

– Нет, мой государь. Они, а с ними и многие другие, не стали участвовать в голосовании. Также и Сомерсет, которого потом заточили в Тауэр за то, что он отказался признать владычество Йорка.

Король Генрих помрачнел; кровь прихлынула к его щекам так, что на бледном лице они запунцовели, как стяг.

– Ну, это-то я исправлю уже сегодня. Где моя Печать? Я нынче же подпишу указ о его освобождении.

Этот момент для того, чтобы вставить слово, выбрал королевский мажордом и заговорил с глазами, мокро-лучистыми от радости лицезреть своего короля:

– Ваше величество, Печать находится в Лондоне, у герцога Йорка.

– Вот как?

Генрих, неожиданно пошатнувшись, ухватился за кроватный столбик, но его тонкая бледно-лазурная рука была столь слаба, что не выдержала веса тела и Генрих с размаху сел на кровать. Тут же взволнованными шмелями взвились оба медика, невнятно что-то гудя насчет обескровленности короля. Доктор Фосби опять потянулся к монаршей шее проверять силу сердечных спазмов, но Генрих сердитым шлепком лишь отбил его ладонь.

– Вот черт, я же слаб, как дитя, – фыркнул он, багровея от гневливого смущения. – Что ж, ладно. Сейчас я увижу своего сына, а слуги меня оденут. И я сразу же поскачу в Лондон, чтобы Йорка там больше духу не было. Ну-ка, кто-нибудь один, помогите мне встать. Сына, тем более в первый раз, я хочу встретить стоя.

– Но ваше величество, – со всей возможной твердостью воскликнул Хэтклиф, – я вынужден рекомендовать вам отдых.

Судя по легкой дрожи в голосе, он побаивался. Дольше года монарх был не более чем бледным телом, которое омывали и одевали, простукивали и обмеряли, как слепого теленка. Эти люди вокруг короля Генриха были во всех интимных деталях знакомы с его плотью, но что это за человек, они, в сущности, не ведали. Сомнительно, знала ли его и сама Маргарет.

На глазах у нее Хэтклиф скрытно переглянулся с Фосби. У обоих вид был как у церковников – тонкие пальцы, оплывшие мешочками щеки. Вместе с тем Фосби считался здесь самым главным, а потому и заговорил как старший, низким и твердым голосом:

– Ваше величество, мой коллега прав. Вы долго и очень серьезно недужили. У вас сильное потоотделение, верный признак того, что ваши печень и селезенка все еще слабы. Если вы будете переутомлять себя волнением, это чревато срывом и возвращением болезни вплоть до утраты чувств. Сейчас вам нужно отдыхать, ваше величество, – заснуть и нормально выспаться. К вашему пробуждению мы с Хэтклифом приготовим отвар из темной капусты, цикламена и полыни – соблаговолите его принимать. Он вас очистит, укрепит и восстановит бодрость духа, так что поправка станет лишь делом времени.

Генрих раздумывал, глядя куда-то вбок и взвешивая свои силы. Взвешивать, собственно, было нечего – слабость такая, что впору расплакаться. Но если верно поняты слова насчет утраченного времени, то ему сейчас тридцать три года. Возраст Христа на момент распятия. Надо сплотить волю. Он очнулся на само Рождество – день в день, – да еще в смертном возрасте сына Божьего. Это, бесспорно, знак. Колебаться нельзя, и ни на минуту нельзя задерживаться на одре болезни, чего бы это ни стоило и чем бы ни обернулось.

– Эй вы, двое, – безжизненно приказал он, – ну-ка помогите мне встать.

Двое телохранителей тут же пришли в движение. Генриха они взяли за протянутые руки и снова подняли на ноги – легко, как бумажную куклу, – после чего полусидя дождались, когда король на неверных ногах найдет точки равновесия. В это время стал слышен шорох шагов, и в покой вошла кормилица, которая торопливо присела в реверансе и из этой согбенной позы протянула крошку-принца. Голову женщина держала опущенной, не смея поднять глаз на монарха, который стоял перед ней в одной лишь ночной рубашке.

– Поднесите его сюда, – непроизвольно улыбаясь, повелел король. Он принял дитя на руки, хотя они у него от усилия отчаянно дрожали.

Маргарет прикрылась рукой, чтобы не разрыдаться от радости и облегчения.

– Это ты, – томно и гордо оглядывая свою драгоценную ношу, сверху вниз произнес Генрих. – Именем Господа, я вижу тебя, мой сын. Мой. Сын.

7

На подъезде к плавной излучине Темзы короля Генриха бил жестокий озноб. Вдали уже темнел Вестминстерский дворец, но расстояния обманчивы: отсюда до Лондона все еще оставалось с полмили. Говорят, что с каждым годом две части города подползают друг к другу все ближе: купцы все строят и строят на дешевых землях свои цеха, мастерские и товарные склады поближе к лондонским рынкам, а сам город уже давно вырос за пределы своих грубо-древних, горбатых стен, возведенных некогда римлянами.

От темноты ужасный кусачий холод только усиливался. Взбеленившийся с заходом солнца ветер швырял колкие брызги подмерзшей водяной взвеси. Но еще мучительней этой пронзительной непогоды воспринималась собственная слабость. Генриха удручало, насколько же немощным он стал – настолько хилым, что не успел одолеть верхом каких-то двадцати миль, а уже ни рук ни ног, нытье в суставах, одышка, а под доспехами все мокро и холодно от пота. Может, лишь благодаря железу и удерживаешься в седле, а то бы брякнулся навзничь.

Ехать в Вестминстерский дворец во главе целой процессии Генрих не намеревался, но в Виндзоре на этот момент гостило едва ли не сорок преданных ему лордов, и все они как один шумно вызвались сопровождать монарха. Едва пронеслась весть о том, что король поднялся со своего одра и думает скакать в Лондон, как поднялся невиданный рокот и гвалт – вначале в замке, а затем все это выплеснулось наружу в город, множась и разрастаясь, пока уже тысячи глоток не скандировали королю здравицы, перекрывая вой зимней вьюги.

Перед отъездом король Генрих еще высидел рождественскую мессу в часовне Святого Георгия, бледный и безмолвный, как смерть, а все, кто там был, возносили хвалу Господу за избавление короля от болезни. Громадный пиршественный стол, уже накрытый для гостей, был разорен проходящими мимо знатными персонами, что в радостной спешке скликали слуг и велели седлать себе коней, чтобы ехать вместе с государем в столицу. Мутно-красный шар низкого зимнего солнца уже клонился к западу, когда Генрих пустился в дорогу более чем с сотней людей – все до единого с оружием, в доспехах и с королевскими львами на знаменах, туго трепещущих на промозглом ветру.

Вестминстерский дворец стоял от города вверх по течению Темзы, подальше от зловонных миазмов, что каждое лето приносили в город болезни. Генрих держал путь вдоль берега реки. По левую руку от короля ехал Бекингем, по правую – граф Перси, а за ними впереди сплоченного конного строя держался Дерри Брюер. К этой поре король уже вел свою лошадь шагом, чтобы хоть как-то поберечь силы. На покрытие тех миль от Виндзора и без того уже ушло пять с лишним часов; Генриха глодало беспокойство, что сила воли завела его дальше, чем хватало силы тела. Он понимал: если сейчас упасть в обморок или свалиться, это будет для его положения ударом, от которого он может уже никогда не оправиться. Вместе с тем по приказу Йорка по-прежнему находится в заключении граф Сомерсет. Генрих понимал, что, если мешкать чересчур долго, граф может невзначай исчезнуть. Но и без этой заботы ему нужно было забрать у Йорка Большую королевскую печать. А потому не оставалось ничего иного, как настырно двигаться вперед, превозмогая неровный трепет сердца и боль во всех тканях и сухожилиях. Такого физического истощения он у себя прежде не помнил, но при этом вновь и вновь напоминал себе, что даже Христос по пути на Голгофу трижды падал. Он же не упадет, а если и упадет, то все равно поднимется, взберется на коня и продолжит путь.

С появлением вдали Вестминстера Генрих с новой силой ощутил волну ожидания людей, что ехали следом; бремя веры тех, кого за минувший год оттеснили и задвинули фавориты Йорка. Их жалобы на Невиллов остались неуслышаны, дела в судах клались под сукно судьями на содержании у протектора. Но есть Божья справедливость на свете, и вот проснулся ото сна король. Теперь на душе у них было широко и радостно, как иной раз бывает во хмелю. На руку было то, что деревни вокруг Лондона выходили в основном к дороге, так что проезд Генриха был там виден. Люди бросали праздничные застолья, прерывали церковные службы и выбегали радостно приветствовать, узнавая знамена со львами: король наконец вернулся в мир! Целые сотни бежали вдоль строя там, где только можно было ступить, и провожали своего монарха так долго, как могли, в то время как Генрих жаждал лишь одного – отдыха. Ноги внутри доспехов немилосердно тряслись, а рука уже не раз поднималась отереть зудящий пот с глаз, но все никак не получалось, и лишь противно скребла по железу боевая рукавица.

Вначале он думал, что войдет в Лондон и отправится через весь город к Тауэру, освободить из заключения Сомерсета. Но изнуряющая слабость и боль заставили пересмотреть этот замысел и на эту ночь ограничиться одним Вестминстером. Дай-то бог, чтобы там удалось передохнуть и восстановить силы, хотя бы на время.

Въехал Генрих между королевским дворцом и Вестминстерским аббатством, а чтобы спешиться, направил коня в тесный круг всадников. Бекингем, чуя, что король близок к обмороку, спрыгнул с седла и специально встал так, чтобы Генрих на него оперся. Одновременно он как мог пытался прикрыть его от посторонних глаз. Генрих, подавшись вперед, с грехом пополам слез и какое-то время стоял, держась рукавицами за луку седла, пока ноги наконец более-менее не утвердились под весом собственного тела. Королевские герольды протрубили через двор протяжные медные ноты, хотя во все стороны уже и без того спешили люди, криками оглашая весть о прибытии короля.

Генрих встал прямо, чувствуя, что сил достаточно. Вытянув руку, он на секунду оперся о плечо Бекингема.

– Благодарю тебя, Хамфри. Если ты заведешь меня внутрь, я велю принести мне мою Печать.

Грудь Бекингема надулась так, что заскрипели ремни доспехов. Охваченный порывом, он преклонил колено. Граф Перси в эту секунду спешивался, кинув поводья одному из своих взятых в дорогу людей. Под колючим ветром и под скрип своих старых суставов он тоже грузно опустился на одно колено, запахивая вокруг плеч меха. То же самое постепенно проделали все нобили и рыцари; стоять над всеми остался один Генрих. С глубоким резким вдохом он поглядел поверх голов на величественные двери Вестминстерского дворца. Сколько же времени прошло.

– Поднимитесь, милорды. Довольно стоять на холоде и в темноте. Веди меня туда, Бекингем. Пусть увидят: король пришел.

Герцог Бекингем поднялся и с напыщенной гордостью двинулся вперед. Остальные тронулись за Генрихом, как войско за полководцем, преисполненные решимости и готовые на все.

Все-таки хорошо – очень хорошо, – что на нем при проходе по длинному центральному коридору дворца были доспехи. Безусловно, их вес вытягивал немало сил, но зато они придавали солидность и объем, давая Генриху вид того, кем он хотел казаться. Во дворце его встречали заплаканные на радостях слуги, которые сейчас шагали впереди, ведя Генриха со свитой в королевские покои, где сейчас размещался протектор. Во всяком случае, Йорк не был сейчас в отъезде где-нибудь на севере – что, если честно, могло бы частично облегчить поставленные задачи. Если на то пошло, Печать – не более чем две серебряные половинки в мешочках, что хранятся в двух ларцах. Но без них не может быть заверен ни один королевский указ или принят новый закон. Печать – просто символ, но тот, у кого она хранится, уже в силу этого приобретает определенную власть над страной.

При отсутствии ветра было немного теплей, хотя Вестминстерский дворец и в погожие-то дни был местом сырым и холодным. После езды Генрих все еще обильно потел. Сейчас он – великолепно мрачный, с непокрытой головой – шел, позвякивая шпорами, длинной анфиладой, ведущей в его комнаты с видом на реку. По дороге он напряженно подыскивал верные, желательно угрюмые и грозные, слова, которые надо будет сказать нынешнему «защитнику и радетелю» его королевства. К этому времени Генрих уже знал, что Ричард Плантагенет королевство не погубил, не пустил по ветру и не разорил войной. Со слов лордов получалось, что Йорк, пока государь грезил и дремал в Виндзоре, не допустил ни голодных бунтов, ни восстаний, да и вообще никаких напастей. Сложно объяснить, почему эти новости разжигали в короле холодный гнев, но, несмотря на неясность причины, в этом чувстве имелась и своеобразная польза. Монарх не должен позволять себе расслабиться, пока не отстранен от власти человек, фактически сидящий на его троне и правящий от его имени.

После подъема по длинной лестнице Генрих был вынужден остановиться и отдышаться в ожидании, пока уймется дрожь в мышцах. Отчасти для того, чтобы скрыть свою нужду в отдыхе, он стал раздавать приказания. Бекингему он указал держать наготове гонцов, чтобы вмиг доставили в Тауэр приказ об освобождении Сомерсета, как только Печать снова окажется в руках у государя. По строю был прогнан многократно повторенный возбужденными голосами приказ вызвать из комнат хранителей Печати. Срочно.

Во рту у Генриха пересохло. Он поднес руку к горлу и кашлянул. Ему тут же без слов протянул фляжку стоящий за его спиной Дерри Брюер. Король, тоже молча, взял ее и при первом же глотке шумно поперхнулся, густо, до слез покраснев: там оказался виски.

– Это лучше, чем вода, государь, – тонко и знающе усмехнулся Дерри. – Сил сразу прибавится.

Король негодующе полыхнул глазами, но сменил гнев на милость и, прежде чем вернуть фляжку, сделал еще один крупный глоток: напиток в самом деле действовал и уже растекался по жилам благостным теплом. Не зря кое-где его называют «живой водой».

Еще один длинный лестничный пролет вывел Генриха на этаж, где располагались его собственные покои. Он шел, набирая ход, а слуги впереди торопливо открывали створки дверей. Вот здесь был суд над бедным Саффолком, Уильямом де Ла Полем – его тогда приговорили к изгнанию, а затем, сразу после отплытия из Англии, настигли и убили на море. Эти события Генрих теперь воспринимал как сквозь дымку, словно бы они происходили с кем-то совсем другим, посторонним, уже тогда шедшим ко дну забытья. Проходя по анфиладе, Генрих сознавал, что ум его чист; что душа словно вырвалась из тесного плена, а те призрачные путы порваны в клочья. Мысль о, не дай бог, повторном забытье остужала сознание зыбким змеистым холодком, словно у моряка, выброшенного из пучины на спасительную сушу, который оглядывается и вдруг видит, что ступни ему все еще лижут барашки темных волн.

– Боже, укрепи, – вполголоса пробормотал Генрих, входя в комнату и ухватывая глазами двоих, готовно встающих в приветствии.

Ричард Йоркский слегка раздался, отяжелел с той поры, как они последний раз виделись. Уже совсем не тот гибкий молодой человек, каким был когда-то. Но ухожен, чисто выбрит, и силой веет от его широких плеч и мускулистых ног. Ричард, граф Солсбери, значительно старше Йорка, но по-прежнему жилист (сразу видно человека с Приграничья), а на щеках здоровый румянец. При виде графа Перси Солсбери заметно помрачнел, но в следующую секунду оба они вместе с Йорком опустились на одно колено и склонили головы.

– Ваше величество, несказанно рад вновь вас видеть в добром здравии, – елейно-почтительным тоном произнес Йорк, когда король жестом велел им встать. – Я молился за вас вплоть до этого дня и нынче же прикажу звонить здравицы во всех церквах на вверенных мне землях.

Король полоснул по нему взглядом, между тем понимая, что отчасти гневается именно за то, что, заняв место временщика, Йорк проявил себя на нем весьма достойно. В сущности, изыскивать какую-то вину в лорде-протекторе и его канцлере было не к месту, но тут Генриху вспомнился Сомерсет, томящийся сейчас по приказу Йорка в ожидании суда и неминуемой казни. Это подействовало укрепляюще. Вообще злобность была Генриху не свойственна, но в эту минуту он упивался высотой своего положения.

– Ричард, герцог Йоркский, – чугунным медленным голосом выговорил он. – Я повелел, чтобы в эту комнату была сейчас же доставлена королевская Печать. Ее ты передашь в мои руки. Сразу после этого я отрешаю тебя от должности Защитника и Радетеля королевства. Твой канцлер граф Солсбери тоже отстраняется. Моим повелением те, кого ты взял в заточение, будут освобождены. А их место займут те, кого ты выпустил на волю!

От этих слов короля Йорк побледнел, как под ударом хлыста.

– Ваше королевское величество. Я действовал сугубо в интересах страны, пока вы… – он замешкался, подбирая слова, которые б не резали слух, – пока вы были нездоровы. Моя верность, моя преданность короне непогрешимы.

Он быстро и зорко взглянул из-под опущенных бровей, оценивая изменения, произошедшие в этом человеке, что сейчас столь холодно и властно, с царственной повадкой поглядывал вокруг. Король Генрих помнился ему рохлей и душой, и телом, с желаниями, не выходящими дальше смиренной любви к молитве и тишине. А этот… Этот действительно был непреклонен в своей воле, хотя и бледен как воск.

Ответить Генрих не успел: за спиной у него в комнату влетели четверо носчиков Печати с серебряным ларцом, при котором пребывали неразлучно. Судя по тому, как они отдувались, по дворцу их гнали бегом. «Держатель воска» выставил ларчики на стол заметно дрожащими руками.

– Открой это, Ричард, – кивком указал Генрих. – Подай мне мой собственный образ, мою Печать.

Йорк с глубоким вздохом подчинился. Ему с трудом верилось, что перед ним он, тот самый человек. Приказы звучали столь четко и непререкаемо, что впору даже усомниться. Куда делся тот безбородый юноша? Кто пришел вместо него, такой жесткий и надменный? Из ларчиков достали шелковые мешочки, где позвякивали заветные серебряные половинки. Потянув за тесьму, Йорк вынул их и положил королю на ладонь.

– Благодарю тебя, Ричард Плантагенет, герцог Йоркский. Теперь вы оба можете удалиться, пока я снова вас не призову. Оставьте меня. Ну а если будете молиться, то молитесь, чтобы лорд Сомерсет в Тауэре пребывал все еще в целости и сохранности.

Йорк и Солсбери с глубоким поклоном вышли – бок о бок, со всем тем натянутым достоинством, которое им удавалось сохранить. Граф Перси проводил их взглядом, полным несказанного удовлетворения.

– Этот день я буду помнить долго, ваше величество, – грубовато польстил он. – День, в который вы вернулись повелевать, вышвырнув прочь всех этих негодяев и их прихвостней.

8

Приближаясь к королевскому дворцу, Маргарет слышала, как семь раз бархатисто пробил колокол Вестминстера. Низкое утреннее солнце в сизом от туч небе едва проглядывало масляным желтоватым пятном. Ночь королева встретила у камина в Виндзорском замке, из которого после того, как гости посрывались с мест, словно ушла сама жизнь. Не было больше праздничной рождественской суеты. Ночь тянулась без конца и края, а Маргарет изнывала без новостей. Наконец она решила, что ждать больше нельзя. Ее муж отправился в Лондон с самыми преданными лордами, но из ума не шли мысли одна тревожнее другой: а вдруг он там от переутомления снова заболел, упал в обморок, а то и вовсе впал в беспамятство, пока она здесь торчит возле жаркого камина, бездумно и бесцельно транжиря время до рассвета. Думать об этом, понятно, нелепо, но у Маргарет была обида, что Дерри Брюер ее предал, ушел с мужем. Хотя понятно, что это глупость. Его место сейчас именно подле короля – она это знала, но вместе с тем так привыкла к тому, что он всегда рядом. Без него она чувствовала себя веретеном, что одиноко крутится, а нить на нем свивается все туже.

Для сборов в дорогу она подняла с постелей слуг – это помимо тех, кто ночью и без того не спал или дежурил на стенах замка. Двенадцать дней Рождества традиционно считались временем примирения, так что Маргарет без огорчений сняла с охраны замка еще и две дюжины стражников, чтобы стерегли ее в дороге от кочующих бригандов. Трое медиков, что пеклись о здоровье Генриха, не замедлили изъявить живейшее желание тоже ее сопровождать. Без ухода за королем их существование здесь становилось совершенно бессмысленным, так что Хэтклиф с Фосби, а с ними и Скрутон буквально ухватились за возможность следить за поправкой Генриха, так сказать, на месте.

«Маленькому Эдуарду будет вполне безопасно здесь, в уюте и тепле вместе с кормилицей», – не переставая внушала себе королева. Между тем с самого рождения сына Маргарет не оставляла его ни на одну ночь и потому очень переживала, как он там будет вынюхивать и выискивать маму, а потом безутешно плакать, когда ее нигде не окажется. Она нахмурилась на жгучий холод и на свою нерешительность, еще сильнее закутываясь в плащ с капюшоном, такой длинный, что частично прикрывал круп лошади.

Для быстрой езды на дороге было слишком темно, но мили сглатывались и мелкой рысцой. Постепенно лицо у Маргарет на холоде совсем онемело, а брови заблестели от кристалликов то ли снега, то ли льда. Рассвет застал ее в пути, но усталости она не чувствовала, вся живя предвкушением скорой встречи с Генри. Эта радость в ней еще не начала тускнеть. Она наполняла каждый ее вдох восторженной нежностью и тем внутренним теплом, что побеждает зимний холод.

Хотя присутствовала и толика негодования, как бы Маргарет ни старалась его от себя гнать. Все то время, что ее муж лежал без сил, совсем беспомощный, она неустанно хлопотала, чтобы его имя и значимость не угасали, а он, едва очнувшись, в тот же день ускакал с людьми вроде Бекингема и Перси, про нее и не вспомнив. Эта досада сидела внутри болезненной занозой, которую нет-нет да и заденешь, и деваться от нее некуда.

Большой зал Вестминстерского дворца, куда она прибыла, напоминал собой нечто среднее между казармой и конюшней: там, где днем заседают судьи или парламент, сейчас топтались, пофыркивали и тихонько ржали лошади, а на свободных местах вповалку лежали люди. Жарко и беспокойно пылали светильники, их свет Маргарет заметила еще снаружи.

Она спешилась и пошла следом за своими стражниками, которые завели ее лошадь в помещение, под высоким сводом которого, где-то в полутьме, порхали воробьи. Лицо у Маргарет, казалось, пропеклось холодом до твердости доски: того и гляди треснет, стоит хотя бы улыбнуться. Здесь, где ветра не было, она на минуту остановилась растереть щеки руками в перчатках, отчего лицо наконец снова ожило румянцем. В зале было тихо, лишь взмахивали хвостами лошади, к чему-нибудь привязанные или стреноженные. Зато люди здесь валялись повсюду – спали кто где на каждом свободном пятачке, вне зависимости от ранга и титула. Маргарет заметил один из дворецких Генриха и тут же поспешил навстречу, неуклюже встав на одно колено среди разбросанной соломы.

– Где мой муж? – полушепотом спросила Маргарет.

– Он спит, ваше высочество. В королевских покоях. Прошу вас следовать за мной.

За ней тотчас пристроились двое королевских медиков и один королевский хирург, каждый со своей кожаной сумой. Маргарет, чувствуя себя немного привидением, как могла бесшумно ступала мимо спящих, улыбаясь их сонному ворчанию и причмокиванию. Кто-то заходился тяжким храпом, кто-то мучился сквозь сон. Эти люди собрались здесь ради короля Генриха, и к каждому из них она ощущала сердечную приязнь.

Путь к покоям Маргарет знала достаточно хорошо, но дворецкому ее мужа, видно, очень уж приятно было провести эту стайку по коридорам и двум лестничным пролетам к покоям короля. Здесь бдительность была не в пример четче: у дверей наготове стояли стражники с обнаженными мечами – они заслышали приближение шагов и оружие опустили только тогда, когда узнали в гостье молодую королеву.

Входя во внешнюю гостиную, Маргарет заслышала звуки приглушенного разговора, который тут же оборвался, как только дверь приоткрылась. Со стульев в молчании поднялись граф Перси и герцог Бекингем, и так же, молча, поклонились. От глаз Маргарет не укрылась сеточка темных прожилок на лице старика, явно недовольного нежданным вторжением. Он так и остался молчать; вперед выступил Бекингем:

– Ваше высочество? Право, не ожидал видеть вас столь скоро. Вы, должно быть, ехали всю ночь – в этакий-то холод! Мы с графом Перси как раз обсуждали, не испить ли нам по чаше горячей медовухи, дабы изгнать холод из наших старых костей. Вы к нам не присоединитесь?

Медиков у нее за спиной он проигнорировал. Да те и сами не стремились быть замеченными: стояли, смиренно потупив головы.

Маргарет огляделась, чувствуя себя здесь непрошеной гостьей и при этом недолюбливая старика Перси за то, что тот чопорно стоял с угрюмым видом.

– Где же мой муж, Хамфри? – поинтересовалась она, доверительно тронув Бекингема за рукав.

– Спит за этой вот самой дверью, ваше высочество. Но спит хорошо, крепко. Все это время его величество держался в седле одной лишь волей и сейчас полностью лишился сил. – Голос герцога стал более вкрадчивым, задушевным. – Если на то есть ваше желание, то я мог бы его разбудить, но честное слово, Маргарет, ему сейчас как никогда нужен отдых. А эти? – Он неприязненно покосился на медиков. – Они что, не могут потерпеть? Ждут не дождутся, когда можно будет накинуться со своими пиявками и примочками?

Маргарет обернулась к врачам, которые так и стояли, прижав к себе сумки и потупив головы, как провинившиеся школяры.

– Подождите снаружи. Когда король проснется, я вас позову.

Те, не говоря ни слова, удалились, бесшумно прикрыв за собой дверь и оставив Маргарет наедине с двумя вельможными собеседниками. Она с вышколенным достоинством опустилась на мягкий стул и подобрала вокруг себя юбки, не подавая вида, как ноют ноги после долгой верховой езды.

– Милорды, присаживайтесь, оба, – милостиво разрешила она. – Если Генрих спит, то и торопиться особо незачем. А мастер Брюер что, тоже отдыхает?

– Он тоже измотался, миледи, – вздохнул Бекингем. – Он теперь как собака о двух хвостах, после того как ваш супруг выпроводил Йорка и Солсбери. Но он все равно где-то неподалеку, так что, если вы распорядитесь, я велю его к вам привести.

Маргарет хотела было согласиться, но передумала, чтобы эти двое не заподозрили ее в слабости.

– Я считаю, нет смысла. Пускай спит. А о том, как все было, мне можете рассказать и вы – тогда, возможно, и определимся, как быть.

Бекингем с неопределенной улыбкой сел на расписную дубовую скамью вдоль стены. Граф Перси все так и стоял живой карикатурой на самого себя, с глазами навыкате и вислым клювищем носа (неужели эта мрачная мина вообще не сходит с его лица?). Лишь под насмешливым взглядом Бекингема он, зло и неловко улыбаясь, подтянул к себе стул и опустился на него. Образовался своеобразный треугольник из собеседников с камином, потрескивающим у Маргарет за спиной.

Бекингем неторопливо пересказал действия короля, начиная с его давешнего прибытия в Вестминстер, а также короткий перечень его приказов (Маргарет заставила его в дотошных подробностях повторить каждую деталь отрешения Йорка и Солсбери от должности). Граф Перси при рассказе сидел поерзывая и тщетно скрывал свое досадливое нетерпение. Маргарет от этого разбирал строптивый соблазн заставить герцога пересказать все еще раз – что тут говорить, отрадно было слушать, как тверды и точны были повеления ее мужа: вот он, истинный монарх! Тем не менее перебивать и требовать повторов она больше не стала. Поняв, что расспрос окончен, Бекингем, подавшись вперед, оперся лицом на сведенные ладони и с благодушным видом уставился на огонь, пока королева размышляла над его словами.

– Как долго я ждала, чтобы услышать такое, – наконец мягко произнесла она. – Что Йорк и Солсбери изгнаны и теперь где-то вдали зализывают раны. Знать, что сила духа наконец возвратилась к моему мужу. Молю лишь Бога, чтобы граф Сомерсет вернулся из Тауэра несломленным. Его преданность для меня всегда была скалой, на которую можно опереться, в то время как другие ускользали и отворачивались. Я ему доверяю, Хамфри. И не сомневаюсь, что Сомерсет сыграет свою роль в том, что должно произойти.

– Что же такое должно произойти, ваше высочество? – спросил Бекингем с тихой улыбкой.

– Для Генриха недостаточно просто сменить одну комнату на другую, пусть даже это будет тронный зал. Что известно Англии о возвращении моего мужа в доброе здравие, кроме тех немногих, что видели его приезд сюда? Ничего. А между тем он должен быть виден! И не только в Лондоне, это само собой, но и по всей стране. Народ должен видеть своего короля и его нобилей; знать, что Йорк отныне безвластен, а истинный Защитник и Радетель королевства – это снова он сам, король Генрих Ланкастер.

Бекингем хотел что-то ответить, но его опередил Перси, вклинившись колючим старческим тенором, от которого Маргарет тянуло поежиться:

– У короля Генриха, ваше высочество, есть знатные главы семейств, готовые давать ему ценные советы. Вот сейчас он проснется и сможет им внять. А то, как и каким образом, он возвратится к своей публичной жизни, можно оставить немного на потом. За своего супруга вы можете не опасаться. Его величество всюду окружают верные ему англичане, которые не любят ни Йорка, ни это невиллское отродье Солсбери. Мы пойдем тем путем, которым надлежит идти. И если придется, то будем мимоходом среза́ть и плевела.

Маргарет почувствовала, как на щеки возвращается горячий румянец. Полтора года она, забытая всеми, затворницей томилась в Виндзоре подле своего немощного мужа. Граф Перси за все это время не навестил ее ни разу. Смысл его слов был вполне ясен, но сейчас Маргарет охватило глубокое негодование к этому ворону в нахохленных мехах, хищным своим нюхом почуявшему, что пора лететь, прибиваться под бок ее мужу, благо там теперь может появиться что клевать. Свой первый резкий отклик, который так и рвался с языка, она бдительно пресекла и заговорила неторопливо, выверяя каждое слово:

– Милорд. Я была для своего мужа голосом, когда он сам был его лишен. Эта самая верность, о которой вы сейчас упомянули, – именно о ней люди говорят с наибольшей любовью, разве не так? Это слово я слышала из разных уст множество раз с той поры, как Генриха сразила болезнь. Но, по всей видимости, многие предпочитают это слово, так сказать, в идеале, нежели в действительности, когда оно зовет к тяжкому труду и страданиям, а подчас и боли.

Граф Перси, почесывая сбоку свой клюв, пытливо поглядел на нее.

– Я вижу, что чем-то вас задел, ваше высочество. От всей души прошу простить: мне этого не хотелось. Король Генрих…

– … должен быть виден, граф, – закончила королева за Перси и была вознаграждена густым рдением под прожилками на щеках и носу. – Как удачно, что кое-кто из нас заранее продумал, что должно произойти по возвращении Генриха. Я и не сомневалась, граф Перси. Верила, молилась, и все мои молитвы оказались услышаны.

– Да сбудется по словам вашим, королева, – сжал в нитку губы Перси.

Маргарет коротко кивнула:

– Когда король встанет, я начну подготовку к возобновлению судебных процессов. С полчаса назад, милорд, я проходила по залу Вестминстера и видела, что половина судейских мест там укрыта покрывалом от пыли – видимо, там давно уже никто не заседал. Это недопустимо. Вот уж год как судьи Королевской скамьи не выезжали по стране; не слушались дела в судах, не отправлялось правосудие. Какой способ быть увиденным может быть лучше и верней, чем вершить правосудие перед народом Англии? Выслушивать его жалобы, чаяния и видеть, как вершится справедливость, а зло и преступления наказуются? Великий Королевский выезд – с двумя дюжинами судей, шерифами графств, тысячей ратных людей! И чтобы короля при этом сопровождали все знатные семейства! И тогда все от верхов до самых низов узнают, что Ланкастер вернулся на свой престол. Вернулся править. А дом его имеет наследника и поддержку самых знатных и могущественных лордов. Таков он, путь, предначертанный теперь моему мужу, и никакой иной.

Граф Перси повел глазами за окно, где в замерзшем сизом небе низко висело солнце. При этом он перехватил взгляд Бекингема, в котором читалось нечто большее, чем легкая усмешка. За месяцы, проведенные в Виндзоре, герцог привык к французскому акценту Маргариты Анжуйской – приятность для уха, которая, впрочем, разбавляла силу ее слов. Что же до Перси, то на него решимость молодой королевы действовала как тонкие специи на чревоугодника: пикантно, однако сытости нет.

– Ваше высочество изыскивает, как привнести умиротворение одним королевским указом, – наконец сказал он, несмотря на тепло камина, вцепляясь в меха так, что побелели костяшки. – Ваше высочество и впрямь верит, что такой человек, как Йорк, смиренно припадет к ногам его величества? А с ним и Солсбери? И ваше высочество спокойно, без опаски позволит им следовать в свите за спиной у короля? – Старик размеренно покачал головой каким-то своим мыслям, при этом глубже вглядываясь в молодую темноволосую женщину, которая, грациозно сидя на стуле, сейчас внимательно смотрела на него живыми янтарно-карими глазами. – Или же ваше высочество все же не верит, что они внимут этому зову, и обличит их в клятвопреступлении, зная при этом, как поступают с изменниками? Лично я, миледи, предпочел бы этот путь.

Теперь глубже вгляделась уже Маргарет, вновь чувствуя в себе всплеск негодования к этому человеку. Его глаза жестоки, но что делать: он на стороне ее мужа, и неважно, чем он руководствуется. А это сейчас главное.

– Если б мой муж позвал этих троих, а они не явились, это означало бы войну, а она раздерет Англию на части. Нет, я не верю, что такие раны способны сами собой зарубцовываться и на них можно махнуть рукой. Если сделать неверный шаг, они загноятся и погубят всю здоровую плоть. – Королева говорила со спокойной уверенностью, и эти слова магнитили, приковывали к месту. – Так что, милорды, у меня нет намерения приглашать Йорка, Солсбери или Уорика в сопровождение к моему мужу. Пускай эти люди, сами не свои от волнения, кусают ногти, в то время как король Англии собирает вокруг себя самых пылких своих сторонников. Пусть Йорк увидит силу, что может быть выставлена против него, если он осмелится поднять хотя бы одно знамя. – Маргарет подалась вперед, блестя глазами, будто бы завораживая собеседников. – Я не сомневаюсь, милорд, что Йорк остается для нас угрозой. Люди, что единожды вкусили власть, продолжают тянуться к ней вновь и вновь. Я видела такие устремления в своем собственном отце и всех тех коронах, на которые он посягал, но они ему так и не достались. И тем не менее мой муж находится в шаге от полного пробуждения. Он должен явить свою силу и гордо шествовать под своими тремя львами. Он должен предстать во всей своей силе и блистательности, прежде чем мы подступимся к угрозе Йорка и Солсбери. Уорику, быть может, еще не поздно спастись, хотя не знаю. Ну а вы, вы-то это понимаете? Вы со мной, милорд?

– Разумеется, ваше высочество. Я полагаю, мы желаем одного и того же. Сильного короля. Смыть, изгнать дух Невиллов из всех тех, кто вынашивает в своем сердце измену. Я всецело поддерживаю короля Генриха, своей честью и честью моего дома.

Маргарет села прямо. Вот это да. Пыл такой, что, не ровен час, смоет и ее саму. Этот человек пойдет за Генрихом, а не за желаниями его королевы-француженки. Она склонила голову якобы в согласии с его словами, хотя внутри все клокотало.

Бекингем между тем зевнул – так широко и вольно, что захотелось и самой.

– У меня ощущение, что король нынче встанет не скоро, – сказал он, поднимаясь. – Я, пожалуй, тоже пойду вздремну. Нам сегодня днем силы понадобятся. А то совсем уж на исходе.

За ним поднялся и граф Перси; оба с извинениями откланялись. Маргарет проводила их взглядом в тайном подозрении, что свой прерванный разговор они наверняка продолжат в каком-нибудь другом месте, без ее ушей и участия.

Сцепив перед собой ладони, она не мигая смотрела в огонь. Очень, очень нужен граф Сомерсет. И Дерри Брюер. А больше всего нужен муж и его лорды, которые бы прислушались к ней. Понятно, что лавировать и торговаться они захотят без нее, без ее голоса. Это приводило в ярость, но отступать нельзя. Да и некуда. Генри ее муж, она его жена. Вместе им идти тем путем, который они изберут.

Оставшись одна, Маргарет встала и прошла к внутренней двери опочивальни своего супруга. Там он лежал, тихонько похрапывая под толстыми одеялами, разбросав по валику длинные распущенные волосы. Выглядел он умиротворенно, щеки слегка разрумянились. Усталость после долгой ночи нахлынула такая, что Маргарет едва хватило сил расстегнуть и сбросить дорожный плащ. Она легла рядом со своим Генри, украдкой стянув на себя половинку всего одного, верхнего одеяла и пристроившись под ним так, чтобы чувствовать тепло мужнина тела. Генри пробормотал что-то во сне, но не проснулся, а вскоре сон накрыл и ее.

9

Йорк поместил руки на деревянное ограждение, с плохо скрытой гордостью наблюдая, как мальчик становится в позитуру. Его старший сын Эдуард, граф Марч, хотя и был всего тринадцати лет от роду, но уже заметно превосходил других городских ребят и ростом и силой, хотя некоторые из них были старше его на два, а то и на все три года. Прежде чем сбить рукояткой меча забрало у себя на шлеме, он разыскал глазами отца и приветственно поднял оружие.

– Гляди, – вполголоса окликнул Йорк, и прислонившийся одним плечом к каменному столбу Солсбери улыбнулся.

Бо́льшую часть этого месяца они с Йорком пробыли в замке Ладлоу, строя планы и приноравливаясь к внезапному капризу изменщицы-судьбы. Из массивной каменной твердыни оба разослали по своим имениям гонцов с приказаниями всем своим военачальникам и лучшим ратникам явиться, и вот уже деревни и поля вокруг крепости стали больше напоминать военный лагерь. В этот год набеги из Уэльса вряд ли предвиделись: через границу к западу пронеслась весть, сильно охлаждающая горячие валлийские головы. Сейчас Ладлоу был уже самым крупным боевым станом во всей стране, а люди все прибывали и прибывали. Солсбери, честно говоря, приятно было оставить на время мысли о непростом деле снабжения такого скопища провиантом, элем и снаряжением и посмотреть состязания на мечах, где участвовал их общий фаворит.

Оба смотрели на Эдуарда, что стоял внизу на площадке, окруженной со всех сторон галереями из серого камня. Перед ним в легких доспехах стояли двое соперников, которые тоже подняли перед Йорком мечи и склонили головы. Дюжий Джеймсон – по ремеслу кузнец – был выше Эдуарда на голову и чуть ли не вдвое шире и охватистей в груди. Сэр Роберт Далтон, напротив, был строен и двигался с изящной легкостью и отменным равновесием, благодаря чему удерживался на земле с неизменной прочностью.

Йорк возвел руку, и юный барабанщик на углу двора начал отбивать боевой ритм, отчего быстрее застучали сердца всех, кто когда-либо слышал его на поле сражения.

Все трое имели при себе щиты, которые крепились на левой руке, а ладонь сжимала прихватку внутри изгиба. Мальчик передвигался со щитом легко, хотя было заметно, что он ему великоват. Граф Эдуард медленными шагами смещался вправо, держа щит поднятым и лишая обоих соперников возможности атаковать одновременно. Его меч был высунут наружу и в ожидании чутко подрагивал, как жало у змеи.

Здоровяк Джеймсон набросился первым. С кровожадным, многократно отразившимся от стен галерей ревом, нацеленным на то, чтобы его юный соперник всполошился и струхнул, он махнул мечом слева, но меч обрушился на вовремя выставленный щит, который поглотил удар. С обеих сторон посыпался град рубящих и секущих ударов – молотьба с одновременным выискиванием малейшей щелочки в обороне соперника. Все это длилось не дольше дюжины ударов сердца, но оба крашеных щита за это время покрылись щербинами и зазубринами. Здоровяк отступил.

– Куда ты, Джеймсон! – задорно подначил из-за забрала юнец. – Что, кишка тонка? Уже выдохся?

Но не успел тот ответить, как вперед молнией метнулся его напарник. Сэр Роберт делал ставку на скорость и сноровку: и того и другого у него было куда больше, чем у кузнеца. Он делал ложные выпады и повороты, неустанно находя ступнями точки опоры для следующего броска, а при необходимости ловко уныривал или отбивал встречные удары, если соперник подбирался вплотную. Такой стиль единоборства напоминал скорее танец, но был момент, когда оба лорда болезненно поморщились: граф Эдуард получил рукоятью меча по животу и покачнулся. Сэр Роберт моментально этим воспользовался, усилив напор и тесня соперника, пока под веером его ударов рука Эдуарда за щитом не онемела, судя по всему, до самого плеча. Под холодным взглядом отца сын все больше пригибался к земле, а сэр Роберт хладнокровно гвоздил его щит, для опоры выставив вперед правую ногу. Уже почти из сидячего положения юнец вдруг метнулся и крепко хлестнул соперника мечом чуть выше голени. От боли и неожиданности сэр Роберт вякнул. Упасть от этой подсечки он все же не упал, но охромел и отодвинулся.

Тогда юный Эдуард Марч вскочил в полный рост, полуослепший от жалящего пота и озверевший так, как может только тринадцатилетний. Теперь уже он с бешеным воплем метнулся вперед, вынудив гибкого рыцаря вскинуть для обороны щит. Эдуард сделал замах, но вместо удара метнулся вдруг вправо, делая выпад на пытающегося его обогнуть здоровяка-кузнеца. Этот ход застал его соперников врасплох, и тогда Эдуард беспрепятственно врезал по шейному звену доспеха Джеймсона. Будь это удар взрослого мужчины, он оказался бы смертельным.

В миг общего замешательства охромевший сэр Роберт Далтон вышагнул вперед и опустил свой меч мальчику на шею.

– Убит! – ставя точку, громко и четко объявил он.

Все трое стали поднимать забрала, но вышло так, что во время первой схватки у юного графа в шлеме образовалась вмятина и забрало заклинило – ни туда ни сюда. Тогда кузнец, неловко растирая себе шею, подошел, ухватил забрало за края и пусть со скрипом, но все же его разомкнул.

– И что это на тебя нашло? – зычным басом упрекнул мальчика Джеймсон. – Лупить меня по шеяке, когда прямо перед тобой еще один противник?

Юный граф пожал плечами, вполне довольный собой и ни от кого этого не скрывая.

– Тебя я сейчас, Джеймсон, оставил без башки, и ты это знаешь. А на поле за мной будут люди, которые смотрят за моей спиной. Может быть, и ты, если к той поре еще не одряхлеешь. И ты бы проломил сэру Роберту голову, если б он начал на меня вот так наседать, а я бы уже проткнул кого-нибудь другого.

Кузнец хмыкнул, улыбнувшись всем своим широким лицом.

– Я бы, глядишь, и да. Сколько уж времени вас обучаю. А кому другому я бы дурачить себя не дал, особенно после эдаких-то оплеух.

Было видно, что на колкости в свой адрес он не обижается, хотя демонстративно повел из стороны в сторону ушибленной шеей.

– Молодцы! – подал с галереи голос Йорк. – Слушай своих наставников, Эдуард. С каждым разом, что я тебя вижу, у тебя получается все быстрей и напористей.

Оба мечника почтительно склонились, а раскрасневшийся от удовольствия Эдуард в ответ на отцову похвалу гордо отсалютовал мечом.

– У парня хорошая голова на плечах, – высказал свое мнение Солсбери, сам испытывая приподнятость от молодого задора своего друга. – Хороший баланс, начатки скорости. И при этом рассудительность. Значит, наставничество идет ему на пользу.

Йорк было отмахнулся, но радость за успехи сына источалась от него, как жар.

– В Эдуарде есть смелость, а Джеймсон с сэром Робертом знают, как вызволять ее наружу. Между тем Джеймсон силач каких поискать, а сэр Роберт постигал искусство боя сначала во Франции, затем в Англии. Мало кто владеет клинком так, как он. Еще несколько лет, и тогда, думаю, на парня действительно будет любо-дорого взглянуть.

В эту секунду оба обернулись на звук шагов, близящихся с дальнего конца галереи. Солсбери увидел свою сестру герцогиню Сесилию – жену Йорка и мать возбужденного юнца. Сейчас он, от избытка энергии, рубился внизу на дворе с воображаемыми вражескими полчищами. От вида этой юной жизни, подлинные битвы у которой только еще впереди, Солсбери почувствовал себя стариком.

– А мы тут смотрим, как упражняется Эдуард, дорогая Сесилия, – приветствовал он на подходе сестру. – Очень, очень многообещающий молодой человек. Хотя при его крови как могло обстоять иначе? Вот бы знать, будет ли в его возрасте столь же рослым его тезка король Эдуард? Мальчик растет как отборный пшеничный колос – всякий раз не успеешь оглянуться, а он уж вытянулся еще на дюйм. Мне кажется, твоего мужа он перерастет. Готов побиться об заклад.

Между тем сестра нянчила у груди своего младшенького, что лежал в надетой через плечо вышитой суме. Точнее, не лежал, а верещал с такой громкостью, что уже в нескольких футах становился несносен. Чувствовалось, что настроение Йорка с приближением жены меняется с радужного на пасмурное.

– А ну, как там мой племянник? – с напускной жизнерадостностью спросил Солсбери.

– Да вот мучается, до сих пор. Я нашла лекаря, который попробовал его распрямить, но бедняжка так зашелся, что я не выдержала. Это ты все устроил? – Она пронзила Йорка взглядом, под которым тот невольно отвернулся.

– Я всего лишь решил попробовать, Сесилия. Человек придумал что-то вроде деревянных растяжек, способствующих росту, всего на каких-то год-два. Есть у меня и мастера, готовые с твоего согласия их изладить. – Под новым, еще более свербящим воплем Йорк, наморщившись, сунул себе палец в ухо. – Боже ты мой, сил нет! Это чадо совсем лишилось сна, все только плачет и плачет. Я подумал, если ему вытянуть спину, для него это будет облегчение.

– Или же его переломит как тростинку, и жизни конец! – бросила Сесилия в сердцах. – Об этих твоих растяжках я больше слышать не желаю. Ричардом отныне занимаюсь я. И не дам истязать его болванам, что выкручивают ребенка, будто тряпицу!

Не желая присутствовать при ссоре супругов, Солсбери отошел, якобы заинтересованный тем, что происходит во дворе, и намеренно завернул за столб, чтобы дать им хотя бы видимость уединения. Боже, какая неловкость – не по своей воле наушничать, когда бранятся муж с женой, да еще так, что всюду слышно, а им до этого и дела нет. Он закусил губу, когда снова заговорил Йорк.

– Сесилия, – сказал он громко, чтобы перекрыть ор ребенка, – если б ты имела к нему милосердие, ты бы выставила его на зимнюю ночь в люльке, чтобы холод взял свое. Ему уже два года, а он только и делает, что вопит дни и ночи напролет! У древних спартанцев, между прочим, был такой обычай, и никто их за это не осуждал. Мой медик говорит, что ему крючит хребет и дальше будет только хуже. Жизнь его будет проходить в боли, и он не поблагодарит тебя за то, что ты из жалости вырастила его калекой. Или ты хочешь унизить мой дом скрюченным сыном? Чтобы это свело его с ума и он жил где-нибудь в одиночестве, не видя света, и слуги смотрели за ним, как смотрят за бешеной собакой или дурачком? Нет греха в том, чтобы отпустить на волю его душу, выставив ночью на холод. Меня в этом заверил лично отец Самуэль.

Когда в ответ заговорила Сесилия – даже не заговорила, а зашипела, как змея, – Солсбери снова поежился:

– Ты не тронешь ни единого волоса на его голове, Ричард Плантагенет. Ты понял меня? Ради твоего дома и твоего имени я потеряла пятерых детей. Шестерых я родила живыми и сейчас снова ношу под сердцем. Так что Йорку я дала достаточно. Этого же я оставляю себе, и даже если он никогда не пойдет по земле своими ногами, это не твоя забота. Я сделала достаточно и достаточно выносила. Это дитя нуждается во мне больше всех остальных, и я, если понадобится, буду растить его одна. Обещай же мне, Ричард, что ты никогда не будешь ничего нашептывать медикам. Заверь, что мне не придется подслушивать и подсматривать, как бы они не подсунули моему ребенку какую-нибудь отраву.

– Да перестань ты, – рыкнул герцог. – А заверить тебя, Сесилия, я могу в том, что у тебя из-за этого чада душевое расстройство. Да, дети мрут, но это естественный ход вещей. Некоторые, наоборот, вырастают сильными и здоровыми, ну а бедняги вроде этого затиснуты между жизнью и смертью. Я теперь лишь жалею, что дал ему свое имя. Если б я знал, что он будет расти эдаким крикливым обрубком…

– Перестань, – выговорила Сесилия с глазами, яркими от слез.

Ее муж, вздохнув, процедил ленивым голосом:

– Когда ты с ребенком, Сесилия, ты становишься другой. У меня к тебе нет никакого понимания. Давай, делай с ним все, что считаешь нужным. У меня, слава богу, есть и другие сыновья.

С этими словами он отвернулся, пустыми ястребиными глазами глядя на двор, где сейчас его старший сын атаковал деревянный столб, обмотанный кожей и тканью, уже изрубленными его мечом в лохмотья. На себе Йорк чуть ли не с минуту чувствовал жгуче-яростный взгляд жены, но намеренно не оборачивался, и через какое-то время она с натянутым видом ушла.

Возвратившись, Солсбери встал рядом, тактично давая другу время остыть и восстановить равновесие. Оба смотрели, как юный Эдуард с победным криком раскалывает столб и валит его наземь. В этот момент контраст между двумя сыновьями Йорка выглядел особо наглядным, если не сказать вопиющим.

– На поле боя он будет просто вселять ужас, – сказал Солсбери, надеясь этим хотя бы отчасти воскресить в друге недавние гордость и задор. Но Йорк при этом отчего-то лишь нахмурился и стал смотреть куда-то далеко-далеко.

– Может, ему этого и не понадобится, – безразлично сказал он. – Если я все еще смогу замириться с Генрихом. Ты ведь его видел, Ричард. Он стоял как человек, наконец-то ставший тем, кем должен быть. Он впервые напомнил мне своего отца. Возможно, это был самый странный момент во всей моей жизни. Король гнал меня от себя как побитую собаку, а у меня сердце взбухало от гордости видеть в нем такую силу! – Йорк качнул головой, дивясь своему воспоминанию. – Если б мне как-то заставить Генриха понять, что я не представляю для него угрозы, то, глядишь, и сыну моему вовек не пришлось бы с кем-то воевать. Имя мое и дом – забота об их чести лежит только на мне, а долг мой состоит в том, чтобы все мои титулы и земли благополучно унаследовал Эдуард.

– Видеть в тебе такую примиренность – что может быть приятней, – слабо усмехнулся Солсбери, пряча свое смятение. – Только как ты сам изволил выразиться, у короля слишком уж много злошептателей, которым Йорк не по душе. Это же ему нашептывает и его француженка-жена, которая любовью к тебе тоже не пылает. И как я понял, ты еще не призван в этот его пресловутый Выезд?

– А ты? – спросил встречно Йорк. – Нет, я пока ничего не слышал. Герцоги, графы, всякие там захолустные бароны – все они значатся при короле, а вот мы с тобой нет. Люди, которых я знал годами, перестали откликаться на мои письма. А что твой сын Уорик?

Солсбери неопределенно пожал плечами:

– Он тоже, судя по всему, впал в немилость. В Лондон призван мой брат Уильям. Граф Перси, у которого жена из рода Невиллов, тоже состоит при государе. А вот мы… Что это, по-твоему, может означать?

Йорк, все еще гневливо румяный после ссоры с Сесилией, ответил:

– А то, что уши короля Генриха залиты ядом, вот что. Все эти разговоры о «сплочении королевства против тех, кто угрожает миру» – что еще они могут значить, кроме как противостояние Йорку и Солсбери? Ну, и Уорику тоже, если он встанет с нами. Похоже на мелкую гнусную отместку, имеющую цель опорочить мое имя, – и это после всего того, что я сделал для ланкастерского трона! Господь Вседержитель, и мы с тобой сделали его сына принцем Уэльским! Пока король спал, мы оберегали Англию от тех, кто хищно на нее облизывался. Быть может, мне даже следовало позволить французам возобладать над Ла-Маншем и разорять наши побережья, или же сквозь пальцы смотреть на взятки и продажность наших своекорыстных лордов, от имени которых я поставлен был править. Господь всеблагой, у меня и впрямь есть враги, причем столько, что сложно и сосчитать! Один за другим все те, кого я называл друзьями, отошли от меня под крыло королевы Маргарет. Я писал Эксетеру, Ричард. Несмотря на наши различия, этот человек женился на моей старшей дочери. Я думал, что если придет пора выбирать, то мы с ним… ладно, неважно. Ответа от него я не дождался. Получается, имение моей собственной дочери, и то от меня теперь отчуждено.

– Иного сложно было и ожидать. Ведь в свое время, Ричард, он был вынужден по твоему приказу поступиться Понтефрактом. И Эксетер тебе этого так просто не спустит. Так что он теперь держится с Перси, и оба они топчутся в своем болоте. Но все равно союзники у тебя есть, – вымолвил Солсбери тихо и горячо. – Я обещал тебе свою поддержку. Мое имя связано с твоим многими, очень многими нитями, и мы с тобой будем стоять вместе. Вместе мы возвысимся или падем. В Ладлоу так или иначе прибудет мой сын Уорик более чем с тысячей ратников из своих владений. – Даже в каменном сердце цитадели Солсбери понизил голос до тихой скороговорки. – У нас с тобой хватит сил им противостоять, если они объявят нас изменниками.

– Видит бог, насколько мне этого не хочется, – тяжело вздохнул Йорк. – Помнишь, в день моей женитьбы на Сесилии ты сказал, что Невиллы будут со мною всегда? И ты свое слово сдержал. Ты держишь его как раз тогда, когда я так в этом нуждаюсь, и за это я тебе благодарен. – Его руки сжали перила ограждения так, что побелели костяшки. – Мой отец, Ричард, был казнен за измену. Думаю, ты понимаешь, что вот так запросто отправиться за ним по пятам я не испытываю ни малейшего желания. Если же мне перепадет трон, то я, конечно же, тоже не думаю от него отказываться. Все свое детство я прожил под опекой. Проще говоря, в неволе. И я чувствую, что на честь моего дома это легло пятном. И что, имя Йорка будет спалено теперь дотла? – Герцог подался ближе, заговорил резким отрывистым шепотом: – Говорю тебе – поднимать на него оружие я не буду. Не могу, в том виде, в каком он есть теперь. Когда Генрих был болен и ходили разговоры о его скорой кончине, все было по-другому. Но вот он пробудился и стал не таким, как был. Ведь ты там был, видел его! Возможно, пока он спал, дух его напитался силой, не знаю. Быть может, Всевышний в бесконечной милости своей вернул и укрепил ему разум. Всё теперь изменилось. Нет больше того прежнего агнца – был, а теперь, с пробуждением, преобразился в мужчину. Все теперь иначе, по-новому.

Во дворе юный граф Эдуард Марч собирал свое снаряжение, готовясь уходить. Волосы под снятым шлемом были темны и мокры от пота. Мальчик поднял голову на галерею, чтоб получить отцово благословение, но Йорк на сына даже не смотрел.

– Мне бы всего один, один час провести с королем, – с мучительной поспешностью говорил он, шатая туда-сюда балку перил, словно думая переломить ее надвое. – Если б я был уверен, что до него доходят мои письма и он их прочитывает, или же мог отвадить от него тех шептунов, то нарыв, глядишь, еще можно было бы проколоть. Сомерсет! Ты слышал, Ричард, что он теперь герцог? И капитан Кале? Мой титул, отнятый у меня! Человек, которого я заточил в крепость, славословится как «честный верноподданный» на всех углах Лондона, а мое имя, наоборот, поносится и подвергается осмеянию. Сомерсет, Перси, Эксетер, Бекингем и Дерри Брюер. Пока эти исчадия живут и цветут буйным цветом, шансы моего короля на жизнь их стараниями убывают. Истинно сказано: злое семя дает ростки долгие. И истинно же говорю, с теми кто его окружает, он утонет снова.

У Солсбери слова Йорка вызывали лишь раздражение. Прежде этот человек был якорем, камнем, что уравновешивал притязания Невиллов на власть. Но теперь, по его словам, стоило бы ему всего раз встретиться с очнувшимся королем, и этот камень дал бы трещину до самой своей сердцевины. Тем не менее, отвечая Йорку, Солсбери ничем не выдавал своей разочарованности:

– Что бы против нас ни замышлялось на словах, на деле никакой король не может править без трех своих самых могущественных лордов. Я уверен, со временем Генрих это поймет. Но друг мой, ты же знаешь, мы не можем явиться перед ним без рати, не то нас тут же схватят, возьмут в кандалы и вздернут, как плетушку тухлых рыбок. А с вашим и моим воинством, гарантирующим нашу безопасность, король Генрих будет вынужден выслушать наши жалобы и претензии. Я не буду дожидаться, пока люди вроде графа Перси объявят меня врагом короны. Как, собственно, и твой дом. Мы должны действовать со всей решимостью и силой для утверждения нашей цели, и тогда к лету все осложнения, глядишь, будут уже позади, и воцарится мир. Почему бы нет? Еще не сделано ничего непоправимого. Во всяком случае, пока.

Солсбери чувствовал, что его слова бьются, как об стенку горох. Йорк его не слушал или не слышал – жесткий, холодный и, по всей видимости, все так же серчающий на свою жену.

– Не по своей воле, но с сожалением я услышал, что твой младший сын… не в лучшем виде, – деликатно вымолвил Солсбери. – Весьма прискорбно.

Йорк, словно очнувшись, пожал плечами и покачал головой.

– Мне уже приходилось хоронить детей. Так что одним разом больше, одним меньше… Не знаю, многое ли убудет со смертью одного больного мальчика, но боюсь, это станет ударом для его матери. – Йорк посмотрел на друга пристальным, полным потаенной боли взглядом. – Сесилия им одержима. Иногда я прямо-таки желаю, чтобы этот мелкий… Ладно, не будем об этом. Идем, ты, должно быть, проголодался. У моей поварихи наверняка найдется чем тебя попотчевать. С рыбными блюдами она творит решительно чудеса.

Йорк хлопнул друга по плечу, и они пошагали к трапезной. Мало что снимает напряжение так, как мысли о вкусной еде.

10

После первых жестоких морозов зима как будто сменила гнев на милость: стала тихой и безветренной, чуть ли не мягкой. В королевских покоях Тауэра всюду трещали печи и камины, кое-где даже по обе стороны одной и той же комнаты, чтобы древняя крепость как следует прогревалась от холодов и сырости реки, несущей воды близ этих стен. Сладковатая гарь горящего торфа чувствовалась и во дворе, и в помещениях.

Дерри Брюер слегка отъелся, утратив вызванную минувшими треволнениями худобу. Волосы у него отросли, и за ними теперь ухаживал лично королевский цирюльник; с кожи сошла восковая землистость от постоянного недоедания и множества забот и тревог. Под доглядом лекарей Хэтклифа и Фосби он по утрам доверху наполнял свой желудок говяжьим бульоном и темной капустой, за этим следовали три непременных пинты легкого пива – почти та же диета, посредством которой восстанавливал надлежащую густоту крови сам король. Капусту Дерри теперь откровенно ненавидел; ее вкус преследовал его с настырностью ночного кошмара, даром что Дерри регулярно споласкивал рот глотком французского бренди из фляжки. Тем не менее силы возвращались как при росте былинных волос Самсона, и ощущать это было отрадно.

Румянец понемногу возвращался и на щеки монарха. Генрих сидел в своем кресле тихо, но лицо его больше не было тяжелой сонной маской: глаза смотрели живо, с чуткой настороженностью. Именно они, эта живость и настороженность, несказанно изумляли всех, кто видел Генриха до его забытья. Сидя от короля всего в нескольких футах, Дерри буквально перебарывал себя, чтобы не смотреть на него во все глаза. Человека, которого он знал прежде, можно было назвать унылой тенью того, что вернулся к жизни, – по-иному и не описать. Однако было заметно, что Маргарет по-прежнему ощущает в нем некую хрупкость, словно бы Генрих – драгоценный сосуд, даже при незначительном ударе способный разбиться вдребезги. Между тем то забытье непостижимым образом восстановило и исцелило его сломленную волю, при всех возможных внутренних трещинах.

Почувствовав на себе исподтишка брошенный взгляд, король вопросительно поднял бровь, отчего шпионских дел мастер тут же уставился на носки своих сапог. Человеческое безумие Дерри прежде уже встречал и видел во многих формах. На кого-то оно навлекалось горем или яростью, на кого-то неумеренным питьем, а то и просто находило как сон в летнюю ночь. Ум человека – тончайший обособленный мир, не менее сложный в своем устройстве, чем вся небесная механика. И какой бы дьявол или немощь ни высосали тогда из короля всю его волю, превратив его в беспомощное дитя, вместе с выходом из забытья она, бесспорно, к нему вернулась. И человек, что прежде был пленником внутри себя, мог теперь говорить в свой полный голос.

Вместе с выдохом на глаза Дерри навернулись непрошеные слезы – вот те раз. Не поднимая головы, он спешно их отер, пока, не ровен час, никто не заметил. Вместо того чтобы раскисать, лучше думать о насущных делах со всеми их мелкими въедливыми нюансами. Сейчас насущной задачей было искоренять слухи о том, что душа короля якобы пленена злыми чарами в каком-то другом, претайном месте. К слухам и шепоткам у лондонцев, признаться, был неоспоримый талант. При малейшей возможности и по всякому поводу они тут же принимались зло и оживленно судачить и шушукаться о всякой бесовщине, тайных бастардах и иудеях, засевших-де на самых верхах. Приходилось порция за порцией вбрасывать встречные слухи, но их напора явно не хватало. Иногда на досуге подумывалось, что людишкам не мешало бы или хорошего пастуха (желательно со сторожевым псом), или же хорошего пинка под зад.

В то время как Дерри сидел потупив голову, Сомерсет пружинисто расхаживал туда-сюда по комнате. Нервозность у него была, видимо, результатом тюремной неволи. В Тауэре Эдмунд Бофорт пробыл довольно долго, хотя графский титул делал его положение узника достаточно условным: ему там выделили две большущие комнаты с мягкой просторной постелью, письменным столом и слугами, выполнявшими любую его блажь. Не без интереса наблюдая за нервной оживленностью Сомерсета, можно было отметить, что сердцевина спокойствия в нем, несмотря на весь комфорт тюремного заключения, как-то рассосалась. Но осталась – более того, укрепилась – враждебность этого человека к Йорку. И было, черт возьми, приятно слышать хулу на него без страха возмездия. Сомерсету за его поддержку и преданность был пожалован титул герцога – знак расположения короля, который, безусловно, не останется незамеченным теми, кто тяготеет к Йорку и Солсбери. От этой мысли Дерри невольно улыбнулся.

– Ваше величество, – перестав расхаживать, обратился Сомерсет. – Судьи и их поверенные занимают по городу комнаты без малого во всех тавернах. Сам Тауэр до отказа заполнен вооруженными людьми – лучшими стражами, готовыми сопровождать ваше величество на север. Нам осталось дождаться всего лишь несколько именитых особ. Из них самый видный – это герцог Эксетерский Генри Холланд.

– Прежде, я помню, у кузена Эксетера было четыре сотни людей, – подал голос король Генрих. «Прежде» у него означало период до того, как он впал в забытье. – Помнится и пылкость нрава этого юного Холланда. Он принял моего гонца?

– Разумеется, ваше величество, – чуть склонил голову Сомерсет. – Послание было передано ему лично в руки. Полагаю, он был сильно ослаблен своим заточением в Уэльсе, однако клятвенно обещал, что прибудет. Могу вас заверить: к Йорку он любви не питает.

– Что, впрочем, не помешало ему жениться на его дочери, – едко заметила Маргарет. Она сидела рядом с мужем, претендуя, таким образом, на главенствующую к нему близость. – А потому альянс с ним до конца еще не определен.

– Я считаю иначе, – рассудил король. – Йорк наказал его за то, что он вязался с Перси. А потому преданность Эксетера – дело решенное. Все, что он собою являет, исходит из моих рук. И винить его за то, что жена у него из рода Плантагенетов, необоснованно. С таким же успехом я бы мог упрекать графа Перси за то, что его жена из Невиллов. Однако дожидаться его я не буду. Что у нас еще?

Сомерсет возобновил свое хождение по ковру возле камина. Улучив момент, на вопрос короля решился ответить Дерри:

– Ваше величество. Меня по-прежнему беспокоит, что мы за все время ни разу не выходили ни на Йорка, ни на Солсбери. Возможно, у Сомерсета и у меня к ним имеются серьезные претензии, но если этих людей не позвать в Лондон для приведения к присяге на верность, то я опасаюсь их армий. В союзе с молодым Уориком под ними больше земли и людей, чем у любой другой фракции, помимо самого королевского дома. Йорк сам по себе является богатейшим лордом Англии, ваше величество. Можно ли исключать из внимания такого человека?

В прежние годы – Дерри хорошо это помнил – король к концу его обращений уже спешно кивал: «Как скажешь, Дерри», порой даже не дослушав. Теперь же было как-то странно и тревожно видеть, что вместо привычного, слегка пугливого согласия Генрих умолк в строгом, подозрительном молчании.

Впрочем, мужа сейчас опередила Маргарет:

– Мастер Брюер, я надеюсь, здесь все свои?

– Разумеется, ваше высочество. В этой комнате лишь самые доверенные ваши люди. За эти стены не ускользнет ни единого слова.

– Тогда я вслух выскажу то, что уже давно бередит мне мысли. Мира не будет до тех самых пор, пока на этом свете живет Йорк. Он жаждет трона моего мужа и добьется своего, если мы дадим ему хотя бы малейшую возможность. Наш великий выезд мы назвали Процессией высочайшей справедливости, и все здесь соответствует духу и букве закона. Но одновременно это является и демонстрацией нашей силы. Лорды, что отправятся со своим королем на север, воочию увидят, сколь многие стоят за дом Ланкастеров. Они убедятся, что король милостью Божьей воспрянул для того, чтобы править. И если Йорк с Солсбери посмеют встать у нас на пути, то их встретят армии, на них ополчится народ. И уж тогда вопрос решится сам собой.

Дерри слушал, заметно хмурясь, а затем сказал:

– Моя госпожа. Если Йорк и Солсбери решатся на измену; если они поднимут знамена против короля Англии, то исход, по моему мнению, до конца не ясен. А ставки столь высоки, что оступиться просто недопустимо. Безусловно, у Йорка и Солсбери есть свои враги, но есть и такие – причем их немало, – кто перешептывается, что, дескать, за преданность короне могли бы им отсыпать и побольше. Что на уме у всех лордов, ваше высочество, я знать не могу, но мне досконально известно, что кое-кто из них испытывает к этим двоим симпатию. Есть и такие, кто не прочь, чтобы их почесали по брюшку, а то и позолотили им карман за то, чтобы они целиком перешли в стан короля и служили его величеству верой и правдой.

Под колким взглядом Маргарет Дерри снова склонил голову и отвернулся, предпочитая смотреть на огонь.

– Миледи, мне было бы куда отрадней слышать от вас о намерении пойти на Ладлоу, встать там осадой и взять Йорка измором или разрушить стены его цитадели. Но то, что затевается – грандиозный королевский выезд, – это всего лишь отвлечение, благополучный исход которого не предрешен. Йорк весьма изворотлив, ваше высочество. Он коварен и мстителен, как аспид, а еще он располагает богатством и подвластным ему воинством. И лично я предпочел бы видеть его разбитым, чем недооцененным.

– Ричарда Йоркского я знаю получше вас, мастер Брюер, – вышел из своих раздумий Генрих. – Что у него на уме, мне не вполне известно, но направлять его служение на пользу короне дарами и посулами, как вы говорите, – занятие зряшное при всех его титулах и богатстве. А призвать его к себе на службу – это то же самое, что приютить под сердцем гадюку: поручиться, что он не всадит в меня свои ядовитые зубы, никак нельзя. Я склонен думать, мастер Брюер, что моя жена права. В Лондоне стоит преданная мне армия, и с ней я отправлюсь на север, в Лестер. Если же Йорк очернит свою душу так, что ей уже не будет искупления, нарушит клятву и примет безусловное проклятие, то я ему отвечу…

Слова короля куда-то уплыли; под общее, все более неспокойное молчание он сидел, уставившись перед собой потускневшими глазами. Наконец он вроде как очнулся, встряхнул головой и с румянцем неловкости на лице спросил:

– О чем это я?

– О Йорке, ваше величество, – почтительно, но несколько скованно напомнил Сомерсет.

Он заметно побледнел (выражение, сразу же отмеченное и королевой и Дерри Брюером, в равной степени обеспокоенными состоянием духа Генриха). Брюер едва не содрогнулся от мысли, что королем вновь овладевает слабость, черной колдовской змеей вползая в еще ослабленную душу и обвивая ее своими кольцами.

– Ах да, Йорк, – поморщившись, не сразу восстановил ход своей мысли Генрих. – Если он двинет против меня своих сторонников, страна восстанет на него за измену. Каждый из верных мне графов, каждый герцог, барон, каждый честный рыцарь и просто ратник возьмет меч, лук или копье и встанет у него на пути. Каждая деревня, каждый малый и большой город! Король неприкосновенен, друг мой Сомерсет. Он помазанник Божий, трогать которого немыслимо. Любому дерзнувшему на меня восстать гореть в геенне огненной. И это ответ людям вроде Йорка и Солсбери. На север я отправляюсь с миром, но я отвечу ему войной, стоит ему сделать хотя бы мелкий шажок из своей крепости.

Внезапно король, смежив веки, умолк и притиснул к голове побелевшие от напряжения ладони.

– Маргарет, будь столь добра: позови Хэтклифа. Голова моя раскалывается, а у него есть неплохой эликсир от боли.

– Да-да, сию минуту, – забеспокоилась королева.

Дерри встал вместе с ней, а она заторопила их с Сомерсетом выйти из комнаты и крикнула в открытую дверь насчет медика. Наружу за Хэтклифом выбежал кто-то из слуг.

Когда дверь за спиной закрылась и повеяло промозглым холодом коридора, Дерри поглядел на Сомерсета и увидел на его лице отражение своего собственного беспокойства. Внезапный приступ у короля, безусловно, останется между ними. Мысль о том, что Генрих находится на пороге очередного срыва в сонное безумие, пронизывала таким ужасом, что делалось дурно. Между тем облечь этот страх в слова значило сделать его явью. А если молчать, то можно внушить себе, что это всего лишь так, примстилось.

– Мы можем избежать войны, Брюер? – с беспощадной внезапностью спросил Сомерсет.

– Отчего же нет, милорд. Вопрос лишь в том, следует ли ее избегать? Я наполовину убежден, что наша сердитая молодая королева права. Возможно, нам не мешало бы порвать в тряпье эту парчовую занавеску Выезда и двинуть армии короля на Йорка. Неразрывная часть любой победы – это выбрать момент для броска. И я не хотел бы упускать наилучший шанс из всех, что могут быть у нас в наличии.

Сомерсет не сводил с него пытливых глаз, а затем добавил:

– Но?..

Дерри слабо усмехнулся.

– Ох уж это «но». Этих «но», милорд, можно насчитать целую сотню. Но королева Маргарет права в том, что королю необходимо быть увиденным после столь долгого отсутствия на престоле. Но Йорк еще не изменник, какую бы неприязнь он ни вызывал у королевы. Видит бог, я ему не друг, но он сделал сына Маргарет принцем Уэльским и управлял сведущей верной рукой, пока имел на это право. Солсбери я бы удерживал за сотню миль не только от дворца, но и от графа Перси – они готовы порвать друг другу глотки. Но Йорк? Я не вижу, чтобы он протягивал руку к трону. Как бы я его ни недолюбливал, у него есть свое, и весьма обостренное, чувство чести. Так что если дело все же дойдет до стрел, мечей и топоров, то мы, милорд, – кто знает – можем и проиграть, и тогда шанса еще раз вернуться в этот день и избрать новую стезю у нас уже не будет.

– Королева говорит, что Йорк представляет угрозу ее мужу и сыну, – сказал Сомерсет. – Думаю, ее не устроит никакая иная развязка, кроме его вздетой на пику головы.

– К тому же в ее распоряжении уши короля, – глядя в сторону, задумчиво заметил Дерри. – Люди вроде меня, вас или, скажем, графа Перси могут орать до посинения и спорить от рассвета до заката, но у нее-то затем в распоряжении вся ночь с нашептыванием на семейной подушке. – Дерри удрученно вздохнул. – Если б мы могли вбить клин между Йорком и Солсбери или Солсбери и его сыном, то один из них благополучно перешел бы в лагерь короля, и тогда расклад стал бы совсем иным. Я знаю, что королева Маргарет очень благоволит молодому Уорику, и ей больно рассматривать его в качестве возможного врага. Я бы мог ему написать, милорд, если б только удалось подыскать нужные слова. А впрочем, они есть всегда, если человеку хватает ума читать между строк.

– Граф Перси замечал, что нам не следует упускать из виду и отпрыска Йорка, юного Эдуарда Марча, – тихо сказал Сомерсет. – Он как бы вскользь заметил: а что, если вдруг Йорк умрет от внезапной болезни или несчастного случая: может, это положит конец всем угрозам?

– И что же вы ему ответили, милорд?

– Сказал ему убираться к дьяволу. Думаю, Брюер, вы бы сказали то же самое, подбрось он вам подобную гнусность.

Впору было облегченно перевести дух. Сомерсет вызывал у Дерри симпатию, в том числе и прямотой своих суждений. Он с улыбкой склонил голову.

В эту секунду в коридоре показался медик Хэтклиф; он бежал, румяный и распаренный (попробуй-ка вот так запросто пронестись через весь Тауэр).

– Прошу простить, милорды, – пропыхтел он на подбеге, – но меня срочно требует к себе король.

Дерри с Сомерсетом посторонились, и он влетел внутрь, крепко захлопнув за собой дверь.

Переждав пару секунд, Дерри повернулся обратно к Солсбери:

– Йорк пишет письма, милорд. Некоторые из них я читал: мне их переписали те, кто ему не доверяет.

– Крамола? – с притворным испугом возвел брови Сомерсет.

– Крамолы никакой нет. На словах он вовсю чтит короля, но горько сетует на вас, на Перси и еще кое-кого из лордов, что окружают короля. Но этого нынешнего Генриха Йорк, судя по всему, не знает. Он ему, похоже, все еще видится таким, каким был когда-то: агнцем, безбородым юнцом. Один бог ведает, как я хочу, чтобы Йорк пал. Самое сокровенное мое желание – это встать над его хладным трупом посреди ненастного поля. Покуда он жив, мой король в опасности – от одной лишь силы Йорка и его поддержки Невиллов; даже неважно, дерзнет он вообще посягнуть на трон или нет.

В глухой досаде Дерри поддел носком сапога случайный камешек на плитняковом полу и пнул его вдоль коридора.

– Думаю, правду я уже говорил. Повторю еще раз: если мечи вынут из ножен, предсказать победителя я не берусь. Должен быть еще какой-то способ решить вопрос с Йорком. И мы между собой его отыщем. Пока трубы еще не протрубили, милорд. А раз так, то возможность смирить Йорка еще есть. Ну а если протрубят, то значит, найти его у нас не получилось.

– А если и вправду протрубят? – поставил ударение Сомерсет, хотя ответ был очевиден им обоим.

– Тогда мы с вами будем делать все возможное, чтобы уничтожить Йорка и всех, кто встал на его сторону. И если понадобится, не пощадим для этого самой своей жизни. Если дипломатия не сработает, милорд Сомерсет, то быть войне; а коли так, то победы Йорка при этой жизни мне не видать. Да и, если уж на то пошло, – горько усмехнулся он, – мы у него живыми надолго не задержимся.

Сомерсет задумчиво кивнул.

– Однажды, когда я был еще юнцом, Дерри, я как-то летом украдкой выбрался на сельскую ярмарку – поволочиться за местными девицами, выпить, погадать на судьбу. Отец и не знал, что я ускользнул из своей комнаты. Вы, должно быть, тоже грешили такими проделками?

Дерри на это с широкой улыбкой покачал головой:

– Да нет, милорд. У меня детство протекало, как бы это сказать… более обыденно. Но прошу вас, продолжайте.

– Я, понятно, сверх всякой меры хлебнул там медовухи и эля; потом, помнится, охаживал какую-то девку, которая артачилась, чтобы я сначала дал ей деньги, а уж затем она раздвинет ноги. Та ночь в целом пронеслась хмельным хороводом, но в память мне врезалось не это, а цыганка в расписном шатре. Она мне при свече гадала по ладони, а шатер вокруг меня раскачивался, и мыслей в шалой башке было: только б не заблевать.

Он умолк; глаза осоловели в припоминании.

– И вас, наверное, обчистили? – скрестив на груди руки, стал строить предположения Дерри. – Или она и оказалась той самой девкой под кустом?

– Да нет, боже ты мой: я был пьян, но не настолько. Она мне говорила про Сомерсета: что он умрет в замке, а не на поле брани или от какой-нибудь простуды или недуга. Имени своего отца я ей не называл, хотя она, наверное, все равно догадывалась.

Дерри вскользь поглядел на печатку с фамильным гербом, венчающую Сомерсету средний палец.

– Это их ремесло, милорд: искать предзнаменования. За свои пророчества она сгребла с вас монеты, а затем примерно в тех же выражениях принялась морочить голову кому-то другому.

– Вы не верите в такие вещи? Я с того дня участвовал не меньше чем в десятке боевых походов, Дерри, и хоть бы что, ни единой раны. Хоть бы царапина. И не болел никогда, хотя могу назвать дюжину – да что там, две дюжины! – имен тех, кто умер до срока, стеная и исходя в немощи от всевозможных телесных недугов. Вы понимаете это? Я вел жизнь, полную приятностей, а подчас и излишеств, в то время как другие вокруг меня чахли и угасали. Мерли как мухи. А все знаете почему? – Сомерсет подался близко, чуть ли не вплотную, ярко блестя глазами на своего конфидента. – Я никогда не ездил в Виндзор, ни разу за тридцать лет. Между тем это королевская резиденция, самая большая во всей стране. Какой еще замок, по-вашему, мог бы считаться «тем самым»?

Неожиданно для самого себя Дерри буквально рявкнул смехом, вызвав на лице герцога сердитое недоумение.

– Прошу прощения, милорд, – давясь смешливыми спазмами, выговорил он. – Вы человек, которого я уважаю, к тому же поверили мне свои сокровенные мысли. Мне не следует… – Закрыв лицо ладонями, он вновь неудержимо прыснул.

Сомерсет выглядел уязвленным, в то время как Дерри, давясь беззвучным смехом, упал головой на свое прислоненное к стене предплечье.

– Я тем самым хотел сказать, что Йорк, при всей своей враждебности, мне, в конечном итоге, грозить не может, – с натянутым видом продолжал Сомерсет. – Некоторое время я страшился, когда оказался в Тауэре. Предсказания – вещь довольно смутная, и мне подумалось: как раз здесь я и могу умереть. Но меня выпустили, и я был снова послан на службу моему государю. Так что ничто меня больше не страшит – ни Йорк, ни Солсбери, ни… Словом, ничего.

– Прошу прощения, милорд. Смеяться с моей стороны, было, конечно, недостойно, – отирая глаза и уже беря себя в руки, произнес Дерри. – Эх, мне бы какой-нибудь волшебный талисман, или пророчество какой-нибудь оборванки, которое б выручало меня помимо собственного ума. Знать бы наверняка, что угроза исходит именно от Йорка, Солсбери или еще какого-нибудь змия, которого я пока не выявил, а он затаился в каком-нибудь темном месте.

От благодушия Сомерсет был все еще далек, подбородок у него обиженно выпячивался.

– Есть среди нас люди, Дерри, истинно наделенные непостижимой силой. А уж от кого она исходит – от демонов или ангелов, – того нам знать не дано; и неважно, верим мы в них или нет. Я просто хотел вас слегка приободрить, но не ожидал, что превращусь для вас в посмешище. Желаю вам доброй ночи.

И герцог, суховато кивнув, стал удаляться по коридору, оставляя за спиной у себя Дерри, который смешливо глазел ему вслед.

11

Ричард Уорик добрался до замка Ладлоу к концу апреля, приведя с собой своего брата Джона, а также тысячу двести ратников в подкрепление силам, что уже рассредоточились вокруг крепости. Из вновь прибывших шестьсот были отборные лучники, что знали себе цену и разгуливали по улицам задрав нос. Вскоре у стен замка они соорудили себе стрельбище и день-деньской оттачивали там мастерство. Остальное воинство составляли топорщики и копейщики, набранные по ратной повинности и вооруженные с доходов Уорика, собранных с угодий в Мидлендсе и на севере. Для потехи отца и Йорка Уорик обрядил их в алые как кровь акетоны, крашенные мареной, а сам как тысячник щеголял в полосатом красно-белом дублете.

С приходом такого подкрепления под Ладлоу настроение у Йорка улучшилось, а то за недели бездействия он уже малость приуныл. Все это время он рассылал с гонцами письма тем, кого хотел заполучить в качестве сторонников, пока король в Лондоне скапливал силы и готовился к своему Великому выезду. Прибытие сыновей Солсбери под Ладлоу Йорк приказал отметить, и в первую же ночь в замке состоялся пир, с надлежащим опустошением крепостных подвалов от бочонков со старинными французскими винами, так чтобы каждый из прибывших мог поднять за своих военачальников полную чашу.

Наутро Йорк отсыпался у себя в палатах, а Уорик с братом, не поддавшиеся с вечера хмелю, поскакали на рассвете охотиться, взяв с собой отца. По пути проехали через обширный лагерь – можно сказать, целый городок из шатров и палаток, – где завтракали у своих костров солдаты. Перед проезжающими высокими ноблями они почтительно вставали, после чего снова усаживались кто есть, кто драить, кто чинить или вострить. Несмотря на гудение голов после вчерашнего, прибытие Уорика привнесло в лагерь напряженность. Армии не стягиваются таким числом для того лишь, чтобы сидеть и наслаждаться весенним солнышком.

– А они смотрятся что надо, эти твои красные вояки, – под стук копыт по проселочной дороге сказал сыну Солсбери. – Думаю, враг на поле попятится лишь от их цветов, уж слишком режет глаза.

Уорик, чтобы как-то скрыть неловкость перед братом, скорбно закатил глаза. Оба сына Солсбери наслаждались погожим апрельским утром – влажно синеющим небом, курчавой белизной облаков. Сами они пребывали в добром здравии, а за спиной у них в готовности ждала армия.

– Я хочу, чтобы они чувствовали себя в одной связке, отец. Единым кулаком. Акетоны помогут им лучше видеть друг друга на поле боя, а еще с одного взгляда отличать своего от чужого. Когда дело дойдет, ты сам увидишь.

– Ну да, – скептически хмыкнул Солсбери, хотя его гордость сыном была видна невооруженным глазом. – Но такой яркой мишени порадуются и лучники врага.

– Мои лучники тоже в красном, – как ни в чем не бывало сказал Уорик. – И на любые насмешки ответят своими стрелами. Эти краски и сукно встали мне недешево, зато в едином цвете у людей и настрой более боевой. Готов поклясться.

Втроем Невиллы проехали мимо часовых и разведчиков, направляясь вокруг замка Йорка, но не отдаляясь чересчур, чтобы в случае чего при обнаружении врага успеть вовремя ускакать к спасительным стенам. На дорогах возле Ладлоу нынче нельзя было встретить ни ворья, ни бродяг, ни шаек разбойников: все они из опаски перед полчищами вооруженных людей убрались куда подальше, к другим городам. Однако опасность оставалась всегда. Лондон отстоял от Ладлоу больше чем на сотню миль – казалось бы, почти другая страна. Однако двое из Солсбери на свадьбе Джона чуть было не погибли в ловушке Перси, а потому только глупец мог бы проявлять беспечность и скакать, не думая об осторожности.

У мостика через широкий ручей Солсбери-отец натянул поводья, взмахом подзывая Ричарда и Джона подъехать поближе, чтобы можно было вполголоса перемолвиться. День уже понемногу теплел, набирал силу; над ручьем зависали красные и зеленые стрекозы, иногда с тихим треском делая зигзаги, чтобы схватить на лету букашек.

– Здесь мы одни, – оглядевшись, удовлетворенно сказал Солсбери. – А то не знаю, когда еще выдастся поговорить вот так, по-семейному.

Его сыновья переглянулись, довольные, что отец делится с ними своими сокровенными мыслями.

– Наш друг Йорк что-то уже не грызет удила, – вздохнул он. – Видно, все еще ждет вызова от короля с его свитой в надежде, что все решится без кровопролития.

– Ну а ты, отец? – прищурился темноволосый Джон.

В свои двадцать четыре ростом он был ниже отца и старшего брата, но гибок в поясе и широк в плечах. Его жена Мод после нападения на свадебный кортеж уже успела произвести на свет ребенка. В Ладлоу Джон прибыл по одной-единственной причине, и холодность тона выдавала, что слышать о каком бы то ни было смягчении обстановки ему не по нраву.

– Успокойся, Джон. Ты знаешь, что я подобного не допущу. Или я не был там? Мы тут все понимаем, что семейке Перси от нас причитается. Старик сейчас, понятное дело, притерся к королю, и как минимум один из его сыновей тоже с ним. Старшего он, скорей всего, оставил смотреть за Алнвиком. А Эгремонт, безусловно, поедет с отцом. Из них он нам нужней всего, хотя приказ ему, я не сомневаюсь, отдал Перси-старший.

– А что, если Йорк все-таки тяготеет к миру? – не унимался Джон. – Неужели весь этот долгий путь, отец, я проделал понапрасну? На то ли я оставил свои владения, семью, да еще дал клятву извести всех этих собак из дома Перси? Я не готов сидеть сложа руки в ожидании, когда Ланкастер и Йорк помирятся и снова пойдут божба и тосты за их здравие.

– Осторожней, Джон, – вполголоса одернул Уорик.

Брат у него был не более чем рыцарем и с собой привел всего-то шестерых слуг. Заносчивости ему придавали армии отца и старшего брата, а так выставить на круг он не мог ничего, кроме своих обид и гордыни. Вероятно, именно потому Джон Невилл сейчас метнул на Ричарда гневный взгляд.

Тут снова заговорил отец:

– У нас, Невиллов, людей две тысячи, у Йорка одна. Я намерен подать пример, как следует поступать с врагами нашего дома, и с этого пути меня никто не столкнет. Надеюсь, Джон, тебе это ясно? Пускай Йорк переживает насчет герцога Сомерсета, этого королевского шептуна. Наша же забота – лорды Перси. Если они отправятся с королем на север, встречи с нами им не пережить. Вот вам мой обет.

Солсбери протянул руку, и сыновья по очереди крепко ее пожали, скрепляя таким образом уговор.

– Мы – трое Невиллов, – горделиво произнес Солсбери. – Есть такие, кому еще лишь предстоит постичь, что значит встать у этого имени на пути. Но они это поймут, заверяю вас обоих. Кара неотвратима, даже если на нашем пути встанет сам король Генрих.

Привстав в стременах, Солсбери хлопнул по плечу сначала Ричарда, а за ним Джона. При этом их кони, сгрудившись, нетерпеливо переступали копытами и покусывали друг друга.

– А теперь марш по кустам, и сыщите своему старику отцу какую-нибудь дичь, чтоб нанизать на копье. Не с пустыми ж руками возвращаться. Да и вам размяться не мешает. Когда еще снова выберемся порезвиться: впереди охота поважней. Если хотим перебить Перси, то надо скоро выдвигаться и встать к северу, на дороге у короля.

Маргарет стояла перед мужем, промасленной тряпицей протирая ему наплечники, чтобы ярче блестели под весенним солнцем. Король и королева были в эту минуту наедине, хотя вокруг Вестминстерского дворца сейчас сотнями мелких групп скапливались вооруженные люди, ржали и фыркали кони. Неделей раньше сюда прибыл сводный брат Генриха Джаспер Тюдор с известием о том, что на северо-западе возле замка Ладлоу стоит лагерем войско. Эта внезапная новость всколыхнула спокойные доселе сборы, придав им атмосферу срочности. Среди знати многие все еще не верили, что Йорк и Солсбери развернут знамена против короля, однако чем дальше, тем все больше выезд принимал вид готовой к походу армии, а лорды во все большем числе ставили с собой в строй своих лучших поединщиков.

– Наш сын, Маргарет, пусть будет с тобой в Виндзоре, – глядя на жену сверху вниз, наставлял Генрих. – Независимо от того, как все будет складываться.

– Я бы предпочла, чтоб ты подождал еще месяц-другой, – отвечала Маргарет. – С каждым днем ты становишься все сильней, к тому же у тебя есть еще гарнизон в Кале. Если ты его оттуда отзовешь, он, безусловно, перестанет держаться за Плантагенета, каких бы козней тот ни строил.

Генрих, качнув головой, сдержанно усмехнулся:

– Оставить открытыми ворота Кале? Я уж и без того лишился во Франции всего, чего можно; не хватало потерять там еще и последнюю крепость. У меня две тысячи людей, Маргарет, а я король Англии, хранимый Господом и законом. Слов было сказано уже предостаточно. Я отправляюсь Великой Северной дорогой в Лестер. В пути меня увидит народ, и тогда те мои лорды, что еще колеблются, устыдятся своей нерешительности и примкнут ко мне. Мне все еще не отписал герцог Норфолкский. До сих пор сказывается больным Эксетер. Христовы раны – мне надо быть увиденным, Маргарет, как ты сама говорила множество раз. И когда я наконец явлю сияющие ряды всех, кто стоит со мной, Йорк и Солсбери будут мною объявлены изменниками. Я заклеймлю их каиновой печатью, и та поддержка, на которую они пока уповают, растает, словно снег летом.

Маргарет тряпицей смахнула у него со лба соринку.

– Мне не нравится, что ты богохульствуешь, Генри. Раньше я такого за тобой не замечала.

– Я был другим, – внезапно севшим голосом вымолвил он. Если вглядеться, то в его глазах, где-то на самом дне, читался страх. – Я утопал, Маргарет; захлебывался, но не мог ничего выкрикнуть. Такой участи не пожелаю никому, ни за какие прегрешения.

– Но теперь ты окреп, – напомнила Маргарет, – и говорить об этом не обязан.

– Я даже боюсь, – нехотя признался король. – Чувствую ее в себе, эту вязкую слабость. Ощущение такое, будто мне дозволено какое-то время постоять на солнце, но при этом знаю, что должен буду вернуться. Это все равно что бороться с морем; со всей этой неохватной стылой, туманной водой. Я… строю стены, но эта зеленоватая муть все равно проникает, вливается, накатывает на меня.

На лбу у Генриха выступил пот, и Маргарет отерла ему кожу. Ее муж крупно вздрогнул, после чего распахнул глаза и выдавил улыбку.

– Но я ее не допущу, обещаю тебе. Выстрою твердыню, которая ее удержит. Ну а теперь, коли ты закончила надраивать меня, как медную трубу, я пойду усаживаться в седло. Дорога впереди долгая, бог весть когда нынче удастся отдохнуть.

Внезапно он нагнулся и старательно, долго поцеловал жену в холодноватые губы.

– Вот, пускай это тебя согревает, – с неловкой ухмылкой сказал он. – Береги нашего Эдуарда, Маргарет. Когда меня не станет, Англия достанется ему. Но сегодня она еще моя.

Йорк вывел колонну из Ладлоу. Вместе с сыном Эдуардом он ехал во главе шумной, с пестрой мешаниной смеха и прибауток процессии. По окольным тропам воинство постепенно дошагало до древней римской дороги Эрмин-стрит – выложенная плоскими, до сих пор сохранившимися камнями, она тянулась на север и на юг почти вдоль всей страны. На такой ровной поверхности рать вполне могла потягаться по темпу с былинными легионами римлян и с легкостью покрывала за день до двух десятков миль. Дорогой три тысячи человек съедали пищи намного больше, чем можно было разжиться при постоялых дворах – хотя их, протекая мимо, людская лавина обгладывала дочиста. Денег из своей казны Йорк не жалел, так что вслед за проходящим войском тянулся, ныряя по ухабам, большой обоз, и вечерами рой слуг разводил костры и ставил на них вариться котлы с солониной, утолять голод уставших людей.

Дошли сначала до Ройстона, а на следующий день до Уэра, где Йорк остановил колонну на отдых. Солсбери с сыновьями поскакали в деревню определиться насчет постоя, в то время как Йорк остался в лагере приглядеть за работами, а заодно похвалить командиров за поддержку бодрости в воинских рядах.

Между тем троица Невиллов, бросив поводья своих коней конюхам, направилась в единственную здесь таверну.

– Интересно, как скоро мы можем сойтись с королевским выездом? – допытывался Джон. – Мы хотя бы знаем дорогу, по какой они направятся?

– Учти, это тебе не охота на фазана, – ворчливо заметил Солсбери. – По выходе из Лондона Генрих двинется Северной дорогой, вместе со всеми своими лордами и судьями. Так что разыскать его будет несложно. Вопрос лишь в том, как поведет себя Йорк, когда у него не останется иного выбора, кроме как повернуть оружие против короля.

– Ты уверен, что он действительно это сделает? – с толикой сомнения спросил Уорик.

В питейном заведении было пусто, но эти слова он все равно произнес вполголоса.

– Не думаю, что окружение короля позволит допустить нас с Йорком из опалы снова ко двору. Они страшатся и его и нас. При Перси мира нам не видать. Как раз сейчас старый волк держит нос по ветру; зубами хватается за свой последний шанс сломить Невиллов. Что ж, пускай; мне это даже отрадно. Мир ничто перед честным боем.

– И все-таки я не думаю, что Йорк готов биться, – не отступался Уорик. – Со всеми его разговорами о залечивании ран.

Солсбери, отхлебнув из высокой глиняной кружки эля, оценивающе причмокнул губами.

– И все-таки, – повел он сонно-насмешливым взглядом.

Вокруг королевского лагеря при Килберне, насколько хватало глаз, стелились зеленые волны полей и угодий. За пределами Лондона король Генрих велел сделать остановку, чтобы часа за три, начиная с полудня, в поле были проведены заседания выездных судов. За это время две дюжины судей провели слушания, по итогам которых шестеро томившихся в тюрьмах были отпущены на свободу, свыше тридцати подвергнуты штрафам и пеням, а одиннадцать приговорены к плахе или петле. До городишки Килберна правосудие могло добираться годами, но с его приходом все вершилось быстро и четко. Оставив позади наспех сооруженные эшафоты и виселицы, Генрих выехал за пределы людских толпищ, сошедшихся поглазеть и громогласно порадоваться на отправления королевского правосудия.

Настрой среди двухтысячного выезда царил праздничный, со скачками и турниром для ублажения короля (в нем участвовали те, кто надеялся быть замеченным монаршим светлым оком). Барон Эгремонт Томас победил в двух поединках и выставил тем, кто за него болел, такое угощение, что их потом пришлось привязывать к седлам, иначе бы посваливались. На время работы судов ближние городки снабжали лагерь элем, хлебом и мясом, за что получали оплату серебром.

Первый день Выезда сложился удачно, и настроение у короля было приподнятое. Своим герольдам он отдал приказ свернуть с дороги и изыскать близ Уотфорда место под ночлег. С наступлением сумерек он разместился в доме местного сюзерена и с приятностью провел время в компании своего сводного брата Джаспера Тюдора, а также графа Перси и барона Эгремонта. За ужином король слегка увлекся отменной местной медовухой. Однако, несмотря на опасения медиков, чувствовал он себя вполне сносно, пребывая в благостном предвкушении, что и последующие две недели перед Лестером пройдут примерно в таком же ключе. Почивать он лег поздно, сознавая, что утром это скажется на самочувствии. Между тем следующей остановкой королевского Выезда должен был стать Сент-Олбанс. Там король намеревался помолиться в аббатстве, самом старинном христианском святилище во всей стране. Генриху докладывали, что аббат Уитхэмпстеда был одним из тех, кто приезжал в Виндзор осмотреть и ощупать его, еще бесчувственного. И теперь Генрих испытывал некую гордость от того, что святой отец встретит его уже стоящим на ногах, а не лежащим, как тогда, на одре. Прежде чем заснуть, он представил ладонь аббата в своем крепком пожатии, а также то, как церковник преклонит колена перед королем Англии и самыми верными его лордами.

С уходом короля и большинства гостей за столом остались лишь граф Перси с его сыном Томасом да еще младший Тюдор. Места для приватной беседы в доме оказалось на удивление мало; оставалось надеяться, что наконец сомлеет и уйдет сводный брат короля Уэльса. Но осоловевший от вина граф Пембрукский Джаспер Тюдор, как видно, вконец утратил с хмелем чувство времени: что час ему, что полтора, все едино. Граф Перси ежеминутно подавлял неумолимую зевоту, отдавая себе отчет, что в шестьдесят три встать освеженным несколькими часами сна – упование из разряда несбыточных. Сидя за длинным столом, он скучливо поигрывал чарой вина и посматривал, как молодой валлиец подбрасывает в воздух виноградины и пытается ловить их ртом. При этом стул накренен был так, что того гляди можно вместе с ним запрокинуться.

– А я хорошо знал вашу мать, Пембрук, – вроде от нечего делать, но вместе с тем неожиданно заговорил Перси. – Превосходная была женщина и верная жена своему супругу, старому королю Генриху. На коронации я был у нее распорядителем, можете себе представить?

Джаспер Тюдор, прежде чем отозваться, не сразу выпрямил стул.

– А я знаю, милорд. Правда, мне, когда ее не стало, было лет всего ничего. Так что сказать, что я ее знал, не могу, хотя и сожалею об этом.

Граф Перси хмыкнул.

– А вот вашего отца я совсем не знаю. Валлийский солдат – вот и все, что я когда-либо слышал об Оуэне Тюдоре. Хотя женился он на королеве, а два его сына носят графские титулы. Поспели споро, как хлеб в печи.

Джаспер Тюдор был коренастым крепышом с мелкокурчавыми черными волосами до плеч. Под взглядом Перси он сел прямее. В словах старика ему почуялась враждебность; вынув нож, валлиец принялся ковырять им столешницу.

– Он все еще жив, распрекрасный человек, – щурясь вдоль стола, сказал он.

– Да еще и везучий для валлийца, – заметил Перси, прежде чем опустошить чару. – А теперь вот вы, его сын, состоите при короле Англии и его дворе.

– Брат позвал меня, и я явился, от всей своей родни, – хмуро проговорил Джаспер. – Да еще и привел с собой сотню валлийских лучников, которые очень ценятся в Англии последние годы. – Он поднял руку, словно бы пресекая хвалы собеседника. – Прошу вас, милорд, не нужно благодарностей. Хотя в Великом выезде я вижу явную нехватку лучников. И думаю, мои парни, если их услуги понадобятся, не подкачают.

– Надеюсь, они у вас на коротком поводке, – со слабой насмешливой улыбкой глядя на стропила, сказал Перси. – А то я знавал кое-кого из Уэльса: чисто дикари. И вообще страна темная, а у нас здесь из их числа водятся негодяи, что кладут глаз на чужое. Ворье, иными словами. Я с такими предпочитаю дела не иметь. Зазорно.

– Отрадно слышать, – прошелестел в ответ Джаспер. Для тех, кто знал Пембрука, эта змеистость не предвещала ничего хорошего: затишье перед бурей. – То же самое говорят у нас об англичанах с севера.

– О, в самом деле? – игриво переспросил Перси. – Тем не менее я рад, что такой, как вы, находится вблизи короля. Кто знает, что за подачки могут еще перепасть вам из его рук. В короле Генрихе нет скаредности. Его линия всегда отличалась щедростью.

Тут Джаспер Тюдор с шумом поднялся, мутными слезящимися глазами глядя вдоль стола.

– Одних таких посиделок с меня достаточно. Пойду спать. Доброй ночи, милорд Нортумберленд. И вам, барон Эгремонт.

Валлиец шаткой поступью побрел из комнаты к лестнице; какое-то время было слышно, как он невпопад обо что-то шарахается.

Граф Перси с улыбкой поглядел на сына, осоловевшего от выпитого почти так же, как молодой Пембрук.

– Надеюсь, слуги поутру хорошенько пересчитают все ложки, – проворчал старик. – А то эти валлийцы как галки, зарятся на блестящее все до единого.

Сидящий с прикрытыми глазами Томас на это тупо улыбнулся, по-лошадиному мотнув свешенной головой.

– Ступай спать, мальчик, – сказал ему отец. – Весь этот выезд изрядно напоминает весеннюю ярмарку. Всё забавы да веселье. А вы, молодежь, должны держать ухо востро: Невиллы вооружены и бог знает где рыщут. Ты понимаешь это? Бог ты мой, парень, да сколько ж ты нынче выпил?

– Я п-понимаю, – промямлил Томас, не открывая глаз.

– Ой ли? Я не верю никому из Невиллов даже тогда, когда их вижу. Что уж говорить, когда они бог знает где и занимаются бог знает чем. Иди проспись, и чтоб утром поднялся с ясной головой защищать своего короля, а с ним и своего отца. Доброй ночи. Траннинг встанет с петухами, в этом я тебя заверяю. Уж он-то выльет на тебя ведро воды, если ты разоспишься. Давай, давай. Ступай с богом.

Томас с пьяным стоном взнуздался на ноги, ухватившись для поддержки за стол.

– Иду, – выдавил он, шатнувшись, едва лишь опора осталась позади.

Оставшись один, граф Перси кинжалом отхватил несколько кусков от головы сыра на квадратной доске. Теперь, не на виду, лицо у него снова пошло угрюмыми складками. Великий выезд начался неплохо, но радоваться возвращению Генриха в доброе здравие мешала мысль о том, что сейчас где-то по просторам бродят Солсбери с Йорком. Основа из-под Невиллов, можно сказать, выбита, но это делает их лишь еще более опасными. С брюзгливой гримасой Перси заставил себя осушить еще одну чару вина, чувствуя, как в голове начинает плыть. Вот и хорошо, а то сон не идет.

12

Наутро в королевской колонне можно было насчитать немало припухших кислоглазых лиц и больных голов. Утро нарождалось розовое, росистое, и настроение в обширном лагере царило тоже погожее. Добрая половина Выезда была конной; ржали и пофыркивали лошади в огромных табунах, вскидывая головы в нежелании, чтобы на них напяливали холодную позвякивающую сбрую. Почтенные судьи, не нашедшие себе приюта в городе, кряхтя, вставали в своих тесных палатках и почесывались под мантиями в ожидании, когда слуги позовут трапезничать.

Каждый из лордов, что участвовал в Королевском выезде, выбрал себе для постоя под Уотфордом обособленное место, помечая его флагами своего дома, так что на утреннем ветерке сейчас бодро трепетали сотни ярких цветастых вымпелов. Внешне хаотичное построение было строго разграничено сообразно именам, титулам, близости к монарху и степени родства домов между собой. Над полем длинной полосой расстилался синеватый дым от костров, на которых готовился завтрак. К восьми часам утра был собран обоз и оседланы кони. Ближе всех к монарху находились ряды Перси – свыше шестисот рыцарей и топорщиков; безусловно, самая крупная рать во всем войске. Исходя из этого права графа ехать во главе никто не оспаривал. Своими титулами его превосходили Сомерсет и Бекингем, но у них на двоих с трудом набиралось две сотни уже немолодых вояк (сила и затраты недюжинные, но на общем фоне все равно теряются). Пристроиться поближе к королю пыжились и другие нобли; их место в построении нередко решалось через куплю-продажу, а то и просто броском костей. Постепенно колонна обретала походный вид; вперед были высланы разведчики, прощупывающие окрестность на предмет угрозы (их передвижение наглядно замечалось по тому, как с дальних деревьев с хриплым ором взвивались потревоженные стаи дроздов и ворон).

Король Генрих, который встал еще до рассвета и успел посетить местную часовню, облачился перед выездом в свои рыцарские доспехи и теперь, облеченный в высшую блистательную строгость, легкой рысцой ехал вдоль фланга, озирая строй с высоты своего рослого скакуна. Верх королевского шлема окаймлял золоченый терновый венец – украшение доспеха под стать званию помазанника Божия. А вокруг короля скакали рыцари и герольды с гордо поднятыми стягами, на которых ярились когтями три королевских льва. Своего коня монарх направил с фланга на каменные плиты Северной дороги.

Генрих был полон энергичного удовольствия. Вид стольких вытянутых шей и голов на его пути следования действовал оживляюще. Наивные и смиренно-радостные хвалы в адрес короля разносились над людским скопищем, а их трогательная нескладность и разнобой вызывали в груди Генриха нежную дрожь. Преисполненный гордости за себя и за любящий его народ, он проехал в голову колонны и занял там место за первыми тремя рядами, где ехали также Перси и Бекингем.

– Всем вам Божией благодати, – приветствовал король своих верных лордов.

Оба в ответ с улыбками поклонились так низко, как только позволяли седла. Чувствовалось, что бравый настрой короля благодатно сказывается на всем вокруг.

Генрих встроился в общий темп движения. Временами, похлопывая по мощной шее своего коня, король как будто в рассеянности притрагивался к различным частям своего доспеха, конской сбруе, подседельникам. Дело в том, что он все еще не полностью уверовал в свою поправку, и у него стало привычкой улучать сокровенный момент для медленного, долгого вдоха и выдоха с опробованием суставов, связок и ума: не разладилось ли что, не сломалось ли. Разумеется, кости и мышцы местами побаливали: сказывались без малого два года валянья на одре. Однако мысли сейчас были ясны, а рука сжимала поводья вполне крепко. Так что тревожиться не о чем. Генрих обернулся и окинул взглядом колонну, видя на себе ждущие глаза солдат. Для многих из них это момент, о котором они потом будут рассказывать детям: мол, сам король Англии одарил меня своим взглядом и улыбкой. Генрих приветственно кивнул им всем, после чего вернулся в прежнюю позу и стал глядеть впереди себя. Уже взошло теплое розовое солнце, и король был готов. Жаль только, что его в такой приподнятости не видит Маргарет.

– Ну что, милорды и эсквайры! – зычно воскликнул он. – Вперед!

Строй латников и топорщиков дружно двинулся. В такт сыпались тысячи ног. Для римской дороги ширина строя была чересчур широка, и фланги с обеих сторон шлепали по траве. Вот так, наверное, вел когда-то за собой войско и отец – примерно такое же, не меньше, – на победоносное сражение с французами при Азенкуре. Сердце горделиво воспрянуло от мысленного образа человека, которого он никогда не знал; в эту минуту Генрих ощущал к нему доподлинную, неведомую доселе близость. Он прикрыл глаза, силясь проникнуться духом своего отца. Великий воитель сейчас, если бы соблаговолил, конечно же, мог различать с небес своего сына. И пускай это был всего лишь выезд с судьями, писцами и канцелярскими крючкотворами назади, но вместе с тем это было и могучее войско, ехать впереди которого Генриху было радостно и гордо.

Без встречного натиска, препятствующего движению по вражеской территории, люди в рядах, и пешие и конные, беспечно болтали на ходу обо всем на свете, как какая-нибудь стая прачек. Первые шесть миль прошли под ласковым, набирающим силу теплом восходящего солнца. День обещал быть погожим и безоблачным – ну прямо увеселительная прогулка.

За стеной из рыцарей Перси король не сразу заметил разведчика, скачущего во весь опор к колонне и отчаянно машущего свободной рукой. Скакал он по неровной местности, рискуя свернуть шею и себе, и лошади. Этот человек был из свиты самого Генриха, а потому игнорировал сторонние вопросы и сердито прорывался через пытающихся ухватить его кто за дублет, кто за плащ. Граф Перси переглянулся с сыном; оба натянули поводья и, пропуская марширующие ряды, подъехали ближе к королю.

– Сквайр Джеймс, сюда! – узнав, подозвал юношу Генрих.

Тот подъехал и поклонился, дыша настолько взахлеб, что не сразу смог заговорить.

– Ваше величество… там у Сент-Олбанса… войско стоит. Я видел белую розу Йорка, орла Солсбери и медведя Уорика, с белым стволом на червленом фоне. Они стоят лагерем восточнее города, но на самих улицах я их не видел.

Граф Перси подъехал ближе, настороженно вслушиваясь в каждое слово. Рассказ разведчика он встретил бурным негодованием.

– Позвольте, ваше величество, я сам его порасспрошу? – нетерпеливо тряхнул он головой.

Генрих кивнул, рассчитывая за это время поразмыслить.

– Их много? – бойко и громко, как глухому, гаркнул Перси разведчику. – Каким они там числом? Отвечай, коли уж ты так глазаст!

– Стояли они плотно, милорд. Прямо-таки как тростник. Их там, пожалуй, больше, чем нас здесь, хотя точно сказать нельзя: наша колонна растянута, а они просто стояли.

– Каков у них был строй? – допытывался Перси.

Юноша мямлил, понимая, что его слова могут быть истолкованы как сигнал к бою. Ему было всего шестнадцать, и отвечать четко не хватало опытности.

– Я… Нет, мой лорд… Я…

– Ну давай же, не тяни волынку, парень! Они там в боевом порядке, готовые к сражению или нет? Копья на изготовку или составлены в пирамиду? Лошади оседланы? А костры – горят или затушены?

Юноша лишь открывал и закрывал рот, а тут ворох вопросов пополнил еще и Томас:

– Где у них был обоз – спереди или отведен назад? Которое из знамен сюзеренов к городу ближе всех?

– Я… Кажется, милорды, копья были все же у них в руках. Костры не помню; не помню и того, все лошади оседланы или нет. Хотя нет, постойте… Кого-то из передних рыцарей я, кажется, видел уже в доспехах и на седлах. Хотя не всех. Милорды…

– Граф Перси, барон Эгремонт, – подал голос король Генрих, – достаточно. Оставьте юношу в покое. Вскоре все прояснится. Сколько нам сейчас до города – две, три мили? Значит, все выяснится через час или два.

Граф Перси на слова короля нахмурился и, прежде чем отвечать, огладил лицо рукой.

– Ваше величество, нам следует остановиться и поменять свое собственное построение. Если предстоит с ходу идти в бой, то ряды пехоты я бы расширил, а по флангам поставил конницу. Вперед можно выставить валлийских лучников Тюдора и…

– Я сказал, хватит, – пресек Генрих голосом четким и твердым, сработавшим словно пощечина. Чувствуя, как все вокруг навострили уши, он побарабанил пальцами по луке седла. – Если роза, орел и медведь решили пойти войной, лорд Перси, то, будьте уверены, я их не разочарую. Времени встать в боевой порядок будет достаточно, когда мы их увидим и выясним, что нас ждет впереди. Я не пущу своих лошадей выбиваться из сил по грязи, в то время как в город ведет прекрасная дорога.

Его взгляд упал на юного разведчика, который смотрел и слушал разинув рот, как какой-нибудь деревенский дурачок.

– Передайте приказ вдоль строя, сквайр Джеймс. Доведите до людей, что нам предстоит и чем это утро может для нас обернуться. Да, и найдите мне Дерри Брюера, где бы он сейчас ни ошивался. Мне нужно знать его мысли. Приведете его ко мне, а сами снова отправляйтесь проверять остроту вашего зрения на деле. От меня вам благословение и благодарность за службу.

Юноша залился смуглым румянцем – смесь удовольствия и смущения, от которой он, кланяясь королю, чуть не свалился с седла. Не осмеливаясь вымолвить и слова, он вывел лошадь из колонны и, дав шпоры, галопом устремился назад.

Ричард Йорк ехал по кромке пашни, избегая глубоких борозд; взгляд его был направлен на городок с башней аббатства, видной здесь отовсюду. За его правым плечом от края до края поля стояло в ожидании приказа три тысячи человек. Направляя коня мелкой рысью вдоль восточной оконечности города, Йорк смотрел поверх голов, тщательно скрывая свои нелегкие мысли. Пока было еще неизвестно, что сулит этот день; удастся ли восстановить свое шаткое положение, или же оно рухнет окончательно. Солсбери с Уориком на скаку слегка приотстали, но сын Эдуард все так же держался рядом, глядя на отца тревожно-счастливыми глазами и бессмысленно радуясь всему без разбора. Вчетвером они скакали вдоль задних стен деревянных домов, из глубины окон на них пристально смотрели лица.

Раздражало то, что ни Солсбери, ни Уорик как будто не разделяли его опасений. Король шествовал на север с огромной вооруженной свитой. Изначально было ясно, что встать вот так, армией, у Генриха на пути – самая что ни на есть опасная провокация. И тем не менее Йорк был вынужден последовать совету Солсбери, который тот за предыдущие месяцы все повторял и повторял – насчет того, что к королю нельзя показываться без сопровождающей рати. При Вестминстере у Йорка были свои шпионы, и они все как один докладывали о все растущей враждебности к имени и делам бывшего протектора. Лазутчики Солсбери были и того хлеще: сообщали, что особы вроде герцога Сомерсета и королевы в открытую спорили насчет того, как его лучше уничтожить. Йорк непроизвольно дернул головой. Если бы он и Невиллы явились одни, без войска, их вполне могли схватить и спешно провести над ними суд. При короле были и судьи, и Печать, а также все значимые фигуры королевства. Для расправы больше ничего и не нужно.

Йорк остановил коня, сумрачно оглядывая восточные входы в город. Впереди лежали три тропы, такие же четкие, как сами ворота в Сент-Олбанс. Один выбор был Йорком уже сделан: он решил не оставаться в Ладлоу, не сидеть там тише воды. Йорк был королевским помощником во Франции и Ирландии и не мог вот так просто отсиживаться в ожидании, когда его участь решат другие. Он знал: если проявить трусость, король беспрепятственно дойдет до Лестера и немедленно объявит там Йорка и Солсбери изменниками. Особенно уверены в этом были люди Солсбери. И уж что-что, а такого заявления Йорк допустить не мог.

Он снял боевую рукавицу, положил ее на луку седла и отер с лица пот, глядя на юг, туда, где от дальних дымчато голубеющих холмов тянулась каменная дорога. Для нападения сил у Йорка было в достатке – расклад, прямо сказать, не предрешенный, но уж точно такой, что сделает его изменником короны. Мысль о том, что его ославят, проклянут перед старшим сыном, была несносна. На убийцу короля восстанет в праведном гневе вся страна. И тогда ему никогда уже не знать мира и не заснуть из страха, что к нему среди ночи нагрянут подосланные убийцы. Йорк зябко повел плечами под доспехом. В существовании таких людей сомневаться не приходилось. Двумя веками раньше пал под клинком темнокожего маньяка король Эдуард I, отбиваясь от него – смешно сказать – стулом у себя в палатах. Не хватало еще подобной участи.

Бежать Йорк не мог, а биться не осмеливался. Сделанный им выбор был слабейшим из всех; разве что чуточку лучше полного поражения. Йорк повернул своего коня к Солсбери и Уорику. Глаза старика смотрели на него цепко и неотрывно, вбирая и выверяя каждую перемену в лице.

– Когда подойдет король, – тяжелым голосом заговорил Йорк, – в наших рядах не должно быть никакого шевеления, тем более внезапного; это понятно? Мой приказ: стоять и держаться. При виде такого воинства, вставшего на пути, у королевской свиты волосы поднимутся дыбом. Но стоит одному глупцу среди нас – всего одному, которому стукнет в башку выкрикнуть оскорбление, – сорваться, и тогда все, что мы замышляли и о чем молились, пойдет прахом.

Их было четверо, но разговор, по сути, велся между отцами. Йорк и Солсбери смотрели друг на друга, одни среди гладкого весеннего простора, а их сыновья лишь молча наблюдали.

– Все это, Ричард, у нас уже давно согласовано, – вздохнул Солсбери. – Тебе нужен шанс, чтобы проколоть нарыв. Я это понимаю. Мои люди повинуются мне достаточно, смею тебя заверить. Пошли к королю своего герольда с обращением, которые мы обсудили. Думаю, что эти слова до Генриха не дойдут, а если и дойдут, то не будут услышаны. Впрочем, я это говорил уже многократно. Это твоя песня, Ричард, тебе ее и играть. Мои люди не двинутся до тех пор, пока их не атакуют. Ну а дальше за мир я уже не отвечаю.

Йорк повел лицом вбок и почесал огрубевшую кожу под подбородком. Сын, безусловно, вслушивался в каждое слово разговора; впервые за все время у Йорка возникло сожаление, что Эдуард не остался в Ладлоу. По своему росту и ширине плеч мальчик вполне сходил за молодого рыцаря, особенно при спущенном забрале. И все же ему всего тринадцать. Он все еще верит, что отец у него непогрешим, а он в это время видел перед собой одни тупиковые тропы. Злясь на себя, Йорк сглотнул слюну и стал натягивать рукавицу – плотно, до отказа, – а затем стиснул до мелкой дрожи кулак.

– Король Генрих меня услышит, – произнес он со всей уверенностью, на какую лишь был способен. – Если он пойдет на соглашение или хотя бы перемирие, я сегодня же предстану перед ним. Опущусь на колени и дам клятву верности, которую он потребует от меня как истинный король. Таким, милорд Солсбери, я вижу конец нашей размолвке. В мире, и с нашими восстановленными полномочиями: ты снова в качестве канцлера, а твой сын капитан Кале.

– Ну а ты? – чуть усмешливо спросил Солсбери. – Какой титул, по-твоему, причитается от короля тебе?

Йорк беспечно пожал плечами:

– Я и не задумывался. Может, Первого советника или Верховного констебля Англии – как бы чин ни звучал, главное, что я снова буду стоять от государя по правую руку. Мне за мою службу больше и не надо.

На секунду отвернувшись, Йорк посмотрел на юг и сузил глаза, завидев там первые, еще дальние признаки появления королевской армии. День наполняла апрельская синева, солнечная и ветреная; становилось ощутимо прохладней. Герцог не заметил, как Солсбери и Уорик у него за спиной мимолетно переглянулись.

– Он услышит меня, – еще раз повторил Йорк.

Дерри Брюер трусцой бежал вдоль колонны рядом с неотвязным верховым, который никак не мог взять в толк, отчего этот человек упорно отказывается от лошади. До короля Дерри решил добраться бегом (не тратить же время на разъяснения, что на лошади он не усидит, даже если сумеет забраться в седло). Но при этом он не учел, что колонна пребывает в движении, и расстояние в милю от хвоста до головы растянулось для него как минимум вдвое. До передних рядов Дерри добрался уже весь в поту, с языком на плече и дыша навзрыд.

Красного как рак шпиона герцог Сомерсетский Эдмунд Бофорт встретил смешливым взглядом; граф Перси, и тот ненадолго расстался со своей маской угрюмости.

Дерри дышал так натужно, что был вынужден взяться рукой за стремя короля: лучше идти на полшага впереди, чем отставать.

– Ваше величество, – выдавил он, – я пришел.

– Полуживой и припозднившийся, – фыркнул едущий справа Бекингем, за что получил колкий взгляд.

– Мне был нужен ваш совет, мастер Брюер, – натянуто сказал Генрих. – Правда, уже какое-то время назад. И я вам просто приказываю: учитесь, наконец, ездить верхом. Возьмите свободную лошадь, и пусть кто-нибудь из разведчиков покажет вам, как это делается.

– Непременно, ваше величество. Прошу простить, – вытеснил между вдохами Дерри, втайне злясь на себя за то, что раньше ему одолеть и втрое большее расстояние было нипочем; а добежав, он мог с ходу ринуться в бой.

– Впереди нас встали Йорк и Солсбери с Уориком. Разведчики докладывают, что числом их войско едва ли не превосходит нашу колонну. Прежде чем вступать в город, Брюер, я должен знать об их намерениях.

Об этой новости Дерри, пока пробегал вдоль колонны, слышал уже с десяток раз. Время подумать было, но для выводов пока было слишком мало сведений.

– Ваше величество. Знать, что у Йорка на уме, на данный момент невозможно. Честно сказать, я не верил, что он покинет Ладлоу, но уж коли он это сделал, отмахиваться от такой угрозы нельзя. Он, помнится, жаловался на влияние Сомерсета и Перри, которое они оказывают на вашу персону. И быть может, в душе он надеется убедить вас в своей позиции, если вы объявите перемирие и позволите ему проехать. Но доверяться ему, ваше величество, я бы не стал. А также я бы отослал графа Перси в тыл колонны.

– Что-о-о?! – грозно привстал в стременах граф. – Ты что это мелешь, песий выродок? Услать прочь – и кого, меня? Да как ты смеешь говорить такое королю! Да я вмиг тебя велю привязать к доскам и выпороть! Я…

– Так, тихо, – не повышая голоса, властно оборвал стариковский гнев Генрих. – Я вызвал мастера Брюера, чтобы выслушать его соображения. И буду признателен за тишину, пока он говорит. Ну а что делать, решать буду я.

Граф Перси нехотя повиновался, буравя злосчастного соглядатая взором, сулящим лютую месть.

Дыхание у Дерри стало более-менее восстанавливаться.

– Не секрет, ваше величество, что Перси и Невиллы находятся меж собой в застарелой вражде. И чего бы там ни хотел Йорк, прежде всего следует воспрепятствовать тому, чтобы их ратники сближались друг с другом. Собаки неминуемо сцепятся, ваше величество. Их преданность хозяевам может развернуть кровопролитие там, где господа чают столковаться о мире.

– Вы думаете, Йорк привел с собой армию для того лишь, чтобы быть услышанным? – поднял брови король, глядя вдоль дороги. Там впереди, не более чем в миле, уже прорисовывались первые строения городка.

– Думаю, если б его намерением было сражаться, он бы встретил нас в открытом поле, – рассудил Дерри. – Битвы, ваше величество, в городах не ведутся, во всяком случае, от них нет толку. Я помню, какой хаос царил в Лондоне, когда туда вошел Джек Кейд. В ту ночь со мной находился молодой Уорик, и его воспоминания были не слаще моих. Ни тактики, ни маневров, уместных в поле, – одна беготня, паника и кровавая резня по улочкам и проулкам. Если Йорк думает напасть, в Сент-Олбанс нашу колонну он не пропустит.

– Благодарю, мастер Брюер, – степенно кивнул Генрих. При этом он улыбнулся какому-то своему воспоминанию и добавил: – Пускай вы без пива[3], но вам я все равно верю.

У Дерри в уме мелькнул смутный, приглушенный отзвук тех давних дней. Что-то от тогдашнего, прежнего Генриха проглянуло в глазах короля – ясность и сухая грустинка.

Дерри согнулся в поклоне:

– Спасибо, ваше величество. Для меня это большая честь.

При этом он поглядел на все еще полыхающего Перси: пускай старик увидит, что он близок к королю. А то врагов и без того вдоволь.

– Вот перед нами город, а марширующих навстречу рядов Йорка все нет, – промолвил король. На его лице пятнами проступил гневливый румянец, ладонь на поводьях сжалась в кулак. – И тем не менее на моем пути стоит армия, камнем предо мною. И терпеть это невозможно, милорды. Во всяком случае, мне. От Сент-Олбанса мы не уйдем, пока я не буду полностью удовлетворен. Ну а если эти люди изменники и богоотступники, то обратную дорогу в Лондон я вымощу их головами – всех и каждого, кто посмеет нам противостоять. Всех и каждого!

– Мне отойти назад, ваше величество? – демонстративно, не сводя с Дерри зловещего взгляда, спросил Перси.

– Нет, граф, – ответствовал Генрих. – Езжайте впереди колонны в город. Громче трубы, выше знамена! Пусть те, кто впереди, знают: я пришел, и меня не смущает их присутствие. Это им бояться смерти и проклятия, если они обнажат клинки на своего данного им Богом короля.

13

Под десять мерных ударов колокола Сент-Олбанского аббатства королевская колонна вступила в город. Здешние куранты были поистине чудом века: они не только отбивали часы, но и предсказывали затмения, а руки монахов всего лишь поднимали медленно опускающиеся гири и заводили часовой механизм.

Бархатистые звуки раскатились над пустыми улицами, хотя чуть ли не в каждом окне виднелись встревоженные лица. Никто из живущих в черте города не выходил в этот день ни на работу, ни за провизией. Лавки и торговые ряды либо пустовали, либо стояли с опущенной парусиной пологов или закрытыми ставнями.

Входя строем по открытой дороге, латники короля Генриха настороженно молчали: длинные ряды домов вдоль улиц действовали гнетуще, словно шаг за шагом ведя в западню. Все знали, что справа за рядами строений, на поле Кифилд, стоит в ожидании многочисленная рать. На лицах и в душах был страх, но вместе с тем и решимость. Вверх по покатым коридорам улиц они шли за своим королем, который был различим во главе колонны под колышущейся сенью золотых, алых и белых стягов. В бою на глазах у короля будут решаться судьбы. Каждый – даже самый простой – ратник нет-нет да и находил уединенную минутку поразмыслить, что этот день для него, может статься, окажется самым благословенным. Кто знает, может, его за проявленную доблесть произведут в рыцари, а то и вовсе в нобли королевской рукой. Для кого-то такая перспектива была единственным шансом добыть себе богатство, а свое имя окружить славой.

Центр городка составляла рыночная площадь – длинный треугольник, окруженный со всех сторон домами богатых купцов, а на одном углу здесь стояла церковь Святого Петра. Передние ряды воинства подошли сюда еще до того, как снова пробил колокол аббатства и въехал король. Место все больше заполняли его лорды и их люди, и постепенно солдат пришлось оттеснить назад. Едва спешившись на уличный булыжник, Сомерсет и Перси послали людей пронаблюдать позиции врага. Старшие командиры пошли стучаться в двери таверн, чтобы поприкрыть эль для тех, кто предпочтет, не ровен час, исчезнуть на день в кружало. Другие под тревожные крики владельцев осаждали входы в дома; многие же между тем просто занимали на улице свободный пятачок и подзывали развозную телегу, чтобы разжиться с нее дровами и горшками для приготовления пищи. Если бы не присутствие за городом армии Йорка, то утро складывалось вполне веселое, однако витающая угроза насилия сказывалась на настроении: люди ходили угрюмые.

Вокруг королевского местоположения на возвышенности булыжники выворотили, а в землю вбили колья, на которые натянули большущий навес, чтобы монарх мог под ним уединиться и отдохнуть. Генрих слез с коня и терпеливо дожидался, пока с телег из обоза подносили и ставили скамьи и стол, черепахами плывущие через суетный строй. Вскоре у монарха и его приближенных уже были места, где сесть, и подобие шатра, прикрывающего от ветра, суеты и посторонних глаз.

Когда королевского коня увели кормить и чистить, Генрих созвал к себе Перси, Сомерсета, Бекингема и Дерри Брюера. Стянув латные рукавицы, он кивнул слугам, и те поставили перед ним на стол кубок, кувшин с вином и блюдо с ломтями холодной говядины. Четверо собравшихся стояли в тишине, ожидая приказаний.

Король Генрих сделал большой глоток и причмокнул губами. За передним рядом стражников он заприметил своих медиков и нахмурился, еще раз прислушавшись к своему внутреннему состоянию. Ничего, вроде бы все в порядке. Временами, правда, находят моменты рассеянности, когда путается и теряется нить мысли, но они так же быстро и проходят. А потому нет нужды подзывать этих старых пауков с их назойливыми ощупываниями, снадобьями и микстурами.

– Милорды и мастер Брюер. По всей видимости, слушать дела у нас сегодня не получится. Предмет нашей заботы сейчас – разномастное сборище изменников возле этого города. Какими вы располагаете сведениями? Может, у кого-то есть предложения?

Первым заговорил Сомерсет. Он еще до въезда короля разослал по городу разведчиков. Судя по мрачности лица, вызнанное его не радовало.

– Ваше величество. С востока сюда есть три входа. Два – это узкие дороги; можно сказать, тропки. Снаружи города мы миновали заросли терновых кустов. Если малость потрудиться, то те две дороги можно перегородить от сколь-либо решительного натиска. Третья дорога шире, а потому для перекрывания сложней. Для этого мне могут понадобиться столы из здешних домов, а может статься, что и телеги, и даже стропила.

Он не сказал, что уже отдал приказы и что сорок человек у него уже вовсю занимаются укреплением той части города. Есть вещи, упускать которые в силу их срочности просто недопустимо, и Сомерсет ждал, что король ограничится лишь коротким кивком.

– Мне прятаться в терновнике? – тихо спросил Генрих. – Я… Это как же так, милорд Сомерсет? Монарх, король Англии, да еще менее чем в тридцати милях от собственной столицы…

Он умолк, а его пальцы замерли, перестав тарабанить по столешнице.

После минуты неловкой тишины Дерри нервно сглотнул. Король, чего доброго, мог впасть в очередную прострацию, которую необходимо было заполнить хотя бы словами, вне зависимости от того, слышит их Генрих или нет.

– Ваше величество, – почтительно обратился он, – о каком бы то ни было ущербе вашей чести речи сейчас не идет. У нашего порога сейчас стоят три волка. Никто не оставляет двери своего дома открытыми, когда на него смотрят хищные голодные глаза.

Он сделал паузу, в ходе которой король Генрих кругло моргнул и тряхнул головой, подняв взгляд, в котором начинало сквозить смятение.

– Пока мы не разузнаем намерений Йорка, Солсбери и Уорика, ваше величество, само благоразумие диктует запереть перед ними дверь.

– Да-да, конечно, Дерри, – с грустной покорностью вздохнул Генрих. – Как скажете. Вашему суждению я доверяю.

Под неотрывным взглядом графа Перси король поднял голову, и глаза его налились гневливостью, став ярче.

– Ну а вы, граф Перси? – осведомился он. – Что вы там маячите как столб? Сколько у них людей стоит в поле? Отвечайте, не молчите. Я вас сейчас спрашиваю так же, как вы сами недавно изволили тормошить моего сквайра Джеймса.

Старик граф сжал губы в нитку. Бог обратил королю в немилость его самого злейшего врага, но уверенность графа сейчас трепетала, как свеча на ветру.

– Мои люди докладывают о трех тысячах, ваше величество. Из них по меньшей мере четыре сотни лучников Уорика, все в красном. Еще две тысячи составляют копейщики и топорщики, остальное верховые. Сила немалая, с учетом, что они, как вы изволили сказать, изменники. Среди них Солсбери со своим сыном – двое самых злокозненных, которые не выказывают вашему монаршему авторитету ничего, кроме пренебрежения. Лично мне ясно окончательно: опала их только обозлила, сделав еще более опасными. И движет ими единственно стремление показать свое неповиновение королю.

Сидящий у вина Генрих снова приложился к кубку, в который тут же подлил вина стоящий подле государева плеча слуга.

– Три тысячи? – нараспев повторил Генрих. – Боже милостивый. Значит, состояние таких, как Йорк и Солсбери, и впрямь выросло сверх всяких допустимых пределов, если они могут себе позволить содержать и кормить такую армию. Брюер, – зацепился король глазами за своего главного шпиона, – за вычетом моих челядинцев, судей, герольдов и иже с ними, сколько ратных людей стоит в моем Выезде сегодня?

Как раз этот вопрос Дерри плотно обсуждал с Сомерсетом на подходе к городу.

– Не более полутора тысяч, ваше величество. Хотя, если надо, то можно вооружить еще и с сотню из числа слуг.

– С нами сплошь отборнейшее воинство, – сказал Перси. – Личная стража ваших лордов, государь. Каждый из них стоит как минимум двоих невиллских ратников. Которые, несомненно, стоят ни живы ни мертвы от одной мысли, что смеют посягать на своего короля.

– Подумайте о Йорке, лорд Перси, – едко и умно заметил Сомерсет. – Вам, я вижу, все не дают покоя Невиллы, отец и сын, а между тем командует там Йорк – тот самый, что еще недавно был Защитником и Радетелем королевства. И нас должна тревожить именно их преданность Йорку, а не ваши междоусобные распри.

Старик Перси еще не успел полыхнуть желчным ответом, как Сомерсет снова обратился к королю:

– Ваше величество, могу я просить вашего разрешения на то, чтобы перекрыть те три дороги? Пойти на такое большое войско нам затруднительно, но мы можем от них отгородиться: если захотят напасть, то пусть лезут на терновник.

– Да, распорядитесь, – кивнул Генрих, все еще мрачно прибрасывая расклад сил, который был явно не в его пользу.

Сомерсет приказал вызвать одного из своих людей, которому непререкаемым тоном выдал указания. Между тем подчиненный прекрасно знал, что заграждения уже возводятся, и Сомерсет поспешил вытолкать этого человека прежде, чем его замешательство начнет вызывать вопросы.

За то время, пока Сомерсет отлучился и вернулся, Генрих успел встать со своего места. Шеки у него слегка зарозовели от вина, но что отрадно, он был в себе и полон решимости.

– На колокольне, что в конце рыночной площади, выставить человека: пускай звонит сразу же и выкрикивает новость, независимо от того, с какого конца начнется приступ. Когда я уже здесь, с фланга меня не обойти. Молитесь, милорды, чтобы те, кто встал против меня в засаде, еще не задумались о масштабах и всех последствиях своих деяний. Отсюда я не уйду, покуда угроза нам или не рассосется, или не будет сломлена. Хотят – пускай идут приступом. Тогда этот город мы превратим в твердыню, о которую они расшибут свои головы. Теперь ступайте по своим делам. Что бы ни затевали Йорк и Солсбери, мы…

Голос короля Генриха пресек растущий снаружи шатра гвалт. Сквозь толпу солдат судорожно продирался герольд в черном, с белой йорковской розой на плече, на каждом шагу получая тычки и затрещины. С макушки у него уже стекала струйкой кровь; тревожно-бешеные глаза тщетно выискивали хоть какой-то очажок безопасности. По дороге он взывал, чтобы его пустили к королю.

– А ну пропустите его сюда! – рыкнул Генрих, так что солдатня вблизи поспешно расступилась. – Разойдись!

В тяжелом колыхании рядов образовалась брешь. Герольд – отдувающийся, бледный – пал одним коленом на булыжник и согбенно протянул свиток с восковой печатью Йорка. Свободной рукой он коснулся раны у себя на голове и в смятении поглядел на измазанные красным пальцы.

Гонец угрозы собой не представлял, но тем не менее свиток у него принял Сомерсет, не давая возможному врагу приблизиться к королю на расстояние удара; он же сломал печать. Нетвердо стоящего герольда отвели в сторонку, а герцог тем временем спешно читал послание, каменея при этом лицом.

– Что там? – нетерпеливо спросил Генрих.

– Он требует у вас меня, ваше величество, – с кислой ухмылкой ответил Сомерсет. – Чтобы вы выдали меня ему, а заодно и графа Перси. Дескать, мы оказываем на ваше величество вредоносное влияние и возводим хулу на его усердную службу, преданность и верноподданнические чувства. У вас он испрашивает милости и прощения за то, что стоит во главе войска, но… – Сомерсет вернулся вниманием к свитку, шевеля губами, – от себя он пишет, что ему не нужно ничего, кроме справедливого суда над «гнусными злошептателями» при вашем дворе.

– А я там упомянут? – поинтересовался Дерри Брюер.

– Вы нет, – не глядя в его сторону, бросил Сомерсет.

– Вот негодяй! – с чувством выдохнул Дерри. – Нет, ну надо же: столько лет я торчу у него занозой в боку, а он даже не удосуживается включить меня в свой перечень врагов. Ей-богу, это еще хуже, чем когда тебя преследуют!

На возмущение шпиона Сомерсет, не отвлекаясь от чтения, лишь скривился в улыбке. Дерри, в свою очередь, посматривал на короля в надежде, что предотвратил вспышку высочайшего гнева. Генрих при чтении письма сделался подозрительно спокоен, даже флегматичен, и кровь отлила у него от лица. Он как во сне, откуда-то издалека промолвил:

– Еще никто из моих лордов не обращался ко мне с такими дерзостями. Ответьте же ему, Сомерсет. – Король огляделся и с сухим блеском в глазах, уже крепнущим голосом продолжил: – Пошлите к нему вашего герольда. Пусть он там во всеуслышание объявит: Йорк, Солсбери и Уорик будут объявлены изменниками, прокляты и ославлены, если немедленно не покинут этого места в ожидании моего суда и в молитвенных упованиях на мою милость. Только это, и больше ничего. А там посмотрим.

Старик граф буквально цвел. Разудалый весенний день не мог для него задаться лучше, чем с гнева короля, булатом звенящего в том числе и против врагов Перси. Сомерсет с поклоном вышел. Дерри помедлил лишь для того, чтобы заручиться разрешением Генриха отправиться следом. Тогда, крепко ухватив за руку все еще кровоточащего герольда Йорка, он двинулся к завалам из бревен, мебели и хлама.

По всему было видно, что люди Сомерсета работали не покладая рук с самого своего прибытия в город. Они не только повырубили терновник, но и связали меж собой дюжины тяжелых столов и стульев, перегородив ими все три дороги, что вели в Сент-Олбанс с востока. Непреодолимым этот заслон назвать было нельзя – все созданное одним человеком может быть порушено другим, – но сюда, не дожидаясь приказа, уже стянул своих валлийцев Джаспер Тюдор. На равных промежутках здесь виднелись невысокие чернявые люди с длинными луками из тиса, готовые защищать этот рубеж, а при необходимости и влезать на него для лучшего обзора. Представив себе попытку штурма такого заслона, Дерри невольно поежился. Войску Йорка, если оно двинется на короля с этого фланга, не позавидуешь.

Сомерсет, невзирая на протесты, переваливал через заслон йорковского герольда, который лишь чертыхался, цепляясь и раздирая одежду о сучья и выступы. Видно было, как он, перелезая, пытается запомнить расположение лучников. Увиденное его не радовало.

В эту секунду снаружи из-за заслона вжикнул камень, под которым один из валлийцев, ругнувшись по-своему, пригнулся, иначе бы ему прилетело между глаз. Дерри в гневе поджал губы.

– Милорд Тюдор! – громко окликнул он. – Вашим людям известно, что король Генрих велел всем стоять на местах и не ввязываться в бой?

Вообще-то это было не совсем так, а окрик предназначался в основном тем, кто мог невзначай пойти на поводу у своего гнева или внезапной боли. Тот лучник сердито полыхнул глазами с вышины заслона, а Джаспер Тюдор, кивнув, сказал ему что-то на валлийском, отчего тот пригнул голову и стал снова глядеть наружу. Снаружи о дерево шарахнул гораздо более крупный каменюка, и Дерри вполголоса прошипел проклятие. Солсбери сейчас наставлял своего собственного герольда (не секрет, что перед угрозой расправы кое-кто из ратных людей перестает быть надежным). Вот один из валлийцев выкрикнул что-то злобно-язвительное кому-то, неразличимому по ту сторону заграждения; товарищи остряка зашлись улюлюканьем. В это мгновение сердце Дерри пронзила игла тревоги. Заграждение состояло в основном из сухого дерева. Да, на случай возгорания с этой стороны были заготовлены ведра с водой, но ведь это смотря чем и как поджигать.

Сомерсетов герольд закончил кивать, выслушивая указания, после чего валлийцы помогли ему вслед за йорковским гонцом перебраться через завал. Вид у герольда был бледный: кому хочется вот так, по своей воле, пробираться через глумливые ряды без пяти минут неприятеля?

К Дерри, смотрящему через зазоры в баррикаде, подобрался Сомерсет. Вид у него был озабоченный.

– Если Йорку достанет благоразумия, то он отведет своих людей прежде, чем ему в глотку вонзится копье или кто-нибудь выкрикнет нестерпимое оскорбление, – сказал он.

– Это люди Солсбери, милорд. И ощущение такое, что они распаляются перед дракой. Если вы услышите, что сюда направляется граф Перси, то, может, у вас получится его остановить. У Перси с Невиллами имеются счеты, и очень бы не хотелось, чтобы они взялись сводить их сегодня. Вы меня, безусловно, понимаете.

Не успел Дерри договорить, как полетели еще камни, и один из валлийцев слетел с верхотуры, проехав юзом по терновнику и уместившись меж двумя большими дубовыми столами. Соседние лучники разразились гневными криками, а один из них начал, оскалив зубы, натягивать тетиву: по лицу у него струилась кровь. Джаспер Тюдор гаркнул приказ, но лучник уже пустил стрелу и победно взвыл. Еще с полдюжины восприняли это как призыв к атаке, и приказы Тюдора утонули в реве с обеих сторон. На миг сквозь гвалт прорвался вопль боли, а затем Дерри чуть не потерял равновесие оттого, что все заграждение закачалось, волнами подаваясь из стороны в сторону. Слышно было, как дерево секут топоры, и Дерри из ножен у бедра выхватил свой нож-сакс, больше похожий на короткий меч.

– Боже правый! – тревожно выговорил он. – Милорд Сомерсет, нам тут нужно побольше людей!

Мольбы оказались услышаны: к перегороженной дороге уже подбегали солдаты с мечами наголо. Сомерсет приказал им образовать строй, и Дерри отшагнул назад, за линию обороны. Завал все же выполнял свое предназначение, кто бы через него ни ломился – разозленная орава или упорядоченный авангард штурмовых сил Солсбери. Какое-то время преграда была способна сдерживать натиск, в то время как тюдорские лучники сыпали сверху стрелы, выкрикивая друг другу отсчет о выборе цели вблизи. Удивительно: кто-то из них даже декламировал рифму – запев и общий отзыв, по которому валлийцы натягивали тетиву, делали выстрел и готовились к следующему залпу.

– Я буду держаться здесь, Брюер, – сказал Сомерсет, замечая, что Дерри нетерпеливо переминается с ноги на ногу. – Идите!

Дерри пустился бегом и, обогнув тесовый дом какого-то зажиточного купца, пробежался вдоль второго и третьего заграждения, которые были, пожалуй, покрепче первого. Две узкие дороги перегораживались заслонами вдвое выше человеческого роста. Сейчас они кишели солдатами, которые взбирались на коньки домов по обе стороны улицы, чтобы разглядеть неприятеля.

– Удерживать позицию! – кричал на подходе Дерри, не обращая внимания на свое самоуправство. – Им не пройти!

Убедившись, что заслоны достаточно прочны, он припустил вверх к рыночной площади, где все так же оставались утиснуты король и основная часть его колонны. На каждом своем шагу Дерри миновал людей, которые заполошно вскакивали, отвлеченные от еды и отдыха, и стекались вниз на звуки сражения. Везде царили гвалт и сутолока, без единой фигуры, которую можно было назвать начальственной в столь нужном, поистине решающем смысле этого слова. Кляня вполголоса Йорка и Солсбери, он, пыхтя, взбирался на холм, пока легкие не уподобились раскаленным кузнечным мехам.

Стоя лицом к Сомерсетову герольду, Йорк судорожно сжимал за спиной кулаки. Перед бывшим протектором и графом Солсбери гонец опустился на колени. Судя по тому, что на нем был табард Сомерсета, а не короля, суть послания можно было угадать еще до того, как посланец откроет рот. По мере того как герольд с заиканием бормотал заученные слова, Йорк все более мрачнел. Между тем то, что король Генрих в окружении своих верных лордов излагал веско и внятно, здесь, в шатре у Йорка, звучало хлипко и сбивчиво.

– …Стало быть, вам следует, э-э… отбыть, в общем, из этого места и ждать… ждать суда короля и… – под тяжелым немигающим взглядом Йорка герольд осекся, потерев себе макушку, – ждать, стало быть, молясь о его милости. Вот.

Посланец умолк, для себя лично молясь лишь о том, чтобы его сейчас за это сообщение не засекли до смерти. Где-то там, ближе к городу, зрела какая-то заваруха: крики, взбухание гневных голосов. Но сейчас все это казалось каким-то сторонним, далеким. Нервно сглотнув, герольд поник головой.

– Проклят и ославлен? – качнув головой, в тихом удивлении повторил Йорк. – Значит, король Генрих не предлагает мне ничего, кроме проклятия?

– Мне было велено лишь повторить слова короля, милорд. Я… Добавить что-либо еще у меня нет разрешения.

К этому моменту крикотня переросла в штормовой рев, и Йорк рассеянно поднял голову, отвлекшись от злосчастного, вызывающего скучливое презрение гонца.

– Граф? Пошли кого-нибудь взглянуть… Впрочем, нет, схожу сам.

Он прошагал мимо герольда, не удосужившись его отпустить. Сразу вслед за Йорком вышел и Солсбери, так что гонец остался в шатре один, устало отирая пот со лба.

Оглядев поле, Йорк чертыхнулся: поперек проезда успел вырасти целый завал из всякой всячины, который сейчас тяжко ходил ходуном, а по его верху, тоже покачиваясь, перебирались лучники, успевая при этом пускать вниз стрелы. Всюду стоял гвалт – крики, вопли.

– Отведи своих людей из-под стрел, – сумрачно бросил Йорк, – и созови командиров.

Солсбери молча склонил голову, стараясь не показывать своего злорадного удовольствия. Шанс замирения пришел и минул в нескольких необдуманных словах, брошенных королем. Генриха сейчас впору было благословить.

Солнце еще не набрало полную силу, когда вокруг Йорка собрались тридцать два воина – все как один бывалые, с хорошей оснасткой и опытностью, позволившей им встать над ратью своих благородных господ. Йорк видел их мрачную решимость, и слова выбирал ей под стать.

– Я принял у себя герольда короля Генриха, – начал он голосом, сочетающим в себе соразмерную толику праведного гнева и уязвленности.

К небольшой группе командиров уже сходились сотни солдат, понимая, что сейчас решается их судьба. Заслоны были оставлены, к вящей радости валлийских лучников, провожающих отступающее воинство глумливыми выкриками. Снизу у нагромождения из терновника и ломаной мебели лежало с дюжину уже остывающих тел.

– Моей надеждой, моей целью было уладить это разногласие, не прибегая к оружию, – суровым голосом продолжал Йорк, – но я оказался отвергнут. Король Генрих окружен злыми людьми, у которых нет чаяний иных, кроме как попирать имя Йорка и имя Солсбери. Да, и еще графа Уорика. – Гнев распирал герцога настолько, что он уже не говорил, а ревел: – Но не путайте! Ссора моя не с королем! Я не изменник, хотя есть такие, что в скудоумии своем готовы клеймить этим грязным словом и меня, и вообще любого из вас, кто только подвернется им под руку. Я не верю, что мой призыв к справедливости и вовсе доходил до государя, ибо перехватывался и утаивался придворными лжецами и словоблудами. Ибо если б слова мои дошли до короля, он бы пригласил меня на встречу для примирения!

Он приостановился, глядя, как его слова начинают постепенно пробирать великое множество сердец. Грудь у Йорка вздымалась, а рядом с ним в молчании стоял Солсбери, наблюдая, как гнев его друга охватывает люд, а главное, дает ему нужный накал.

– Но вместо этого я был унижен и посрамлен, отрезан от милости короля его недостойной свитой! И теперь получается, что на всех, кто стоит сейчас посреди поля, будет объявлена охота для повешения, если только мы нынче же не отстоим свою правоту. Таков единственный выбор, что был мне предоставлен. И что, я должен трусливо от него увильнуть? Оставить короля в изменнических путах злошептателей, в ожидании позорного судилища, по итогам которого мне и всем вам наступит конец?

Эти слова всколыхнули теснящуюся за своими капитанами толпу. Раздались яростные крики в поддержку предводителя, рев и рык из неоформленных слов. Многие здесь были уроженцами Йоркшира, преданными дому своего господина сильнее, чем самим себе. Даже среди одетых в красное сторонников Уорика гневно взметались кулаки с призывами прижать королевских советников к ногтю.

– Они уже пролили кровь честных людей, которые не хотели ничего иного, кроме как мира! – надрывно вещал Йорк, указывая на заграждения и разбросанные возле них трупы. – Что ж, ответ от меня они получат. И ответом моим будет то, что мы снесем этот их плетень из кустов и освободим короля из их пут!

Все громче и яростней вопила густо дышащая чаща тел, топчась по вывороченной земле.

– И вы, и я, мы все в ответе за безопасность государя нашего короля Генриха! – строго предостерег Йорк. – Ни единого волоса не должно пасть с монаршей головы, ибо это падет на душу вашу и честь! Я не изменник! И не вижу вокруг себя ни единого, кто бы им был – здесь, среди нас!

Шум все возрастал, и Йорку, чтобы быть услышанным, приходилось уже в буквальном смысле драть глотку.

– Командиры! Возвращаетесь к своим ратникам! Мы ворвемся в этот город и спасем короля Генриха от тех, кто удерживает его как в оковах. Ступайте же все, благородные в своей ярости воины! Йорк слева, Солсбери посередине, Уорик справа – строимся в ряды! Возьмите мне этот город! Спасем нашего монарха! Боже, храни короля!

Последние его слова утонули в громовом реве. Капитаны ринулись по своим построениям, а за ними уже бежали сотни ратников – толпа словно взорвалась с того места, где внутри ее стоял Йорк. Призыв разнесся, как огонь по смоляной нитке. Минута-другая, и оружие было расхватано, а сумбурное кипение толпы преобразилось в стройное воинство, стоящее лицом к городу.

Солсбери, Уорик и сын Йорка Эдуард молча дождались, когда Йорк повернет к ним свое раскрасневшееся от крика лицо. Старший Солсбери благоговейно качнул головой:

– Боже правый, Ричард. В эти минуты я видел в тебе твоего прадеда. Сразу видно: благородство крови в человеке говорит само за себя.

– Все помнят: вначале я хотел мира, – напомнил Йорк. При этом он не сводил глаз с сына, взглядом внушая ему свое чувство. – Короля Генриха я всего лишь освобожу от тех, кто держит его в заложниках. Не более, но и не менее. Таково мое слово. Пусть меня зовут изменником, но я им не буду.

Юный Эдуард кивнул, глядя на отца с неумеренным восхищением.

– Держись возле меня, удалец, – по-отцовски мягко сказал ему Йорк и поднял голову, чтобы подать решающую команду. – Граф Солсбери, – продолжил он, – окажите мне честь, займите позицию по центру строя. Граф Уорик, за вами правое крыло. Всего в город ведут три дороги, и все они сейчас перегорожены неприятелем. Держу пари, что на холм я взойду раньше вас.

Как он и ожидал, все улыбнулись; Йорк же, наоборот, посерьезнел.

– Берегите короля, милорды, – молвил он, свои слова сопроводив непреклонно-грозным взглядом. – Храните его превыше всего на свете; коли надо будет, то и ценой собственной жизни. Мы в ссоре с Сомерсетом, Бекингемом и Перси, но не с Генрихом Ланкастером. Дайте мне ваше слово.

Все трое поклялись честью, и Йорк удовлетворенно кивнул.

– Утро уже состарилось, – прищурился он на небо. – Вот и хорошо. Нам сейчас как раз нужен свет дня.

14

Своих лучников Джаспер Тюдор разделил между тремя баррикадами – по три десятка на каждую, с опытным капитаном во главе. Он знал, что его люди – ценное вкрапление в Королевский выезд, но что они превратятся в жизненно важное звено его обороны, валлиец изначально догадываться не мог. Некоторые из зажиточных домов, выходящих на поле Кифилд, имели высокие стрельчатые окна, что делало их неоценимыми для защиты позиций, и лучники исправно осыпали из них стрелами силы атакующих. С замирающим, точно над пропастью, сердцем Тюдор следил, как содрогаются и покачиваются наспех сооруженные заслоны. Нет, это была уже не стычка или случайная вылазка. Три армии, выстроившись на вытоптанном поле, с ревом и тысяченогим гулом двинулись на приступ.

Тяжко раскачиваясь, заслон стонал, как живой. Слух улавливал, как в его середине что-то с натужным треском лопается – звук, отличный от теньканья луков и вжиканья стрел. Солдаты Йорка пускали в ход гвизармы, цепляя ими веревки и таща на себя. Другие в это время прикрывали трудяг щитами. Если б не молодцы Тюдора, заграждение разнесли бы в щепу за считаные минуты. Но этому как раз мешали лучники: всего с дюжины футов они пускали в наиболее ретивых стрелы, со смехом подсчитывая каждую сраженную жизнь. Кто-то из стрелков нараспев декламировал «Гододина» – эпос, поднимающий боевой дух (правда, лишь тем, кто знает язык; остальных гортанные валлийские вирши, наоборот, выводили из себя).

Неожиданно для себя Тюдор увидел, как вниз с холма к нему спешит лорд Эгремонт во главе примерно сотни топорщиков. Сын Перси на ходу довольно улыбался, оценивая, видимо, предусмотрительность валлийского собрата, без которой завалы к его подходу были бы уже наверняка разобраны, и людям пришлось бы иметь дело с прорвавшейся лавиной врага. А так лучники все еще исправно собирали свою кровавую жатву, хотя запас стрел уже скудел, а руки и плечи дрожали от безостановочного напряжения.

Тюдор подался в сторону от посыпавшихся сверху кусков кладки. Кто-то из его парней вломился в примыкающий к улочке дом и пробил в стенке верхнего этажа брешь. Один из стрелков, обхваченный со спины товарищем, свесился вперед, выискивая удобную точку пристрелки. Но в эту секунду в его кожан вонзилась пущенная со стороны поля стрела, и лучник кувыркнулся вниз, чуть не прихватив с собой и товарища, который едва успел отцепиться. Наблюдавший эту сцену Эгремонт лишь растерянно ругнулся, хотя ни для кого не было секретом, что лучники есть и у Йорка. Их, похоже, сейчас как раз вывели на позицию, что сильно осложняло оборону проулка – и прицеливание, и саму стрельбу. Теперь, чтобы не стать мишенью, лучники Тюдора рисковали высовываться не дольше чем на секунду. Это не замедлило сказаться на точности попаданий, и люди Йорка уже вполне успешно растаскивали гвизармами места поподатливей, шумно радуясь любому отброшенному кусту, сдвинутому бревну или перерубленной веревке, затрудняющим проход. Со стороны улицы было видно, как люди Эгремонта подносят еще какие-то столы, подволакивают кусты и рухлядь, чтобы забить ими образовавшиеся прорехи. И заслон снова уплотнялся почти настолько же, насколько оказывался разобран.

На приближении Эгремонта Джаспер Тюдор обернулся. Он был графом, а Эгремонт всего лишь бароном – различие в титулах, согласно которому валлиец, к своему тайному удовольствию, получил чинный поклон. Барон был выше и шире в обхвате, с мощной грудью и плечами закаленного ратоборца. Зато Джаспер Тюдор доводился сводным братом королю. Барона он встретил непринужденной улыбкой.

– К своему отцу я послал скорохода, – сообщил Эгремонт. – Думаю, мы их сможем здесь удержать. Но людей нам понадобится больше, – озабоченно добавил он, – прежде всего, чтобы вовремя чинить заграждение.

Произнося эти слова, он хмурился, и было ясно почему. Воины вроде Эгремонта учились действовать на полях сражений, маневрировать и наступать, а не отбиваться из-за столов и терновника в убогих проулках. Если солдаты Йорка прорвутся, то бой обещает быть жестоким; до этих же пор это не сражение, а ерзанье: ни туда ни сюда. А пота и крови все равно много.

– У вас есть еще какой-то замысел, кроме как удерживать дороги? – осведомился Тюдор.

Эгремонт невесело покачал головой.

– Пока ничего. Хотя бог знает, нельзя же королю стоять в этом городишке вечно. Мне кажется, я видел, как на юг отсюда проскакали гонцы. Хотя если это за подкреплением, то ждать его здесь придется с неделю, не меньше.

– К Йорку за это время тоже может подтянуться подмога, – почесывая подбородок, высказал соображение Тюдор.

– Отец у меня говорит: вы, валлийцы, хитрецы не хуже шотландцев, – с легкой небрежностью улыбнулся Эгремонт. – Ну так пустите же свою хитрость в дело: придумайте, как нам ловчее сладить с неприятелем? Мне ужас как хочется увидеть нынче голову Солсбери на пике, а с ней и головы его сыновей. Вот тогда его дому действительно будет нанесен непоправимый урон. Меня такая мысль, во всяком случае, греет.

– Ваш отец, я заметил, не очень-то жалует моих соплеменников, – осмотрительно заметил Тюдор.

– В самом деле, – усмехнулся в ответ Эгремонт, – он называет вас «ложкоперами». Прут со стола ложки, хоть привязывай. Однако ваши луки он ценит по достоинству. Мне же еще лишь предстоит определиться со своим мнением.

– Насчет людей или луков?

– Людей, само собой. Кому-нибудь из ваших лучников я бы даже пожаловал неплохой манор. А что. Пускай они неравнодушны к чужим ложкам, но видит бог, стрелки из валлийцев отменные.

Тюдор поднял бровь: что это за щедрость накатила на барона? И тут же сообразил, что англичанин намеренно пытается его поддеть потехи ради. А потому в ответ валлиец шутливо хмыкнул.

– Они мне тут недавно сетовали, что до ложек никак не могут добраться. Едва останавливаются в Англии на постой, как какая-нибудь местная девица уж затаскивает их в укромный уголок. А потому те ложки вам самим как-нибудь сгодятся, вскармливать в будущем году валлийских бастардов.

– О да, этим словом отец вас тоже именует, – припомнил Эгремонт, хлопая Тюдора по плечу. Оба развязно рассмеялись, и напряжение друг к другу схлынуло. Томас протянул ладонь, и Джаспер Тюдор резко ее сжал, но не тут-то было. А ну, кто кого?

От забавы их отвлекло появление троих ратников в сине-желтых сюркотах Перси – они спешили с холма, неся с собой знамена.

– Если надо – будем держаться здесь хоть день, хоть всю неделю, – сказал Томас, радостно и пристально наблюдая за приближением своих. – Досадно, что мы не можем нанести встречный удар, но отыграться на враге можно и с этих барьеров. Пусть хотя бы король пребудет в безопасности, и то ладно. Несмотря на всю свою безбожную спесь, для нападения Йорк и Невиллы выбрали не тот город, да и не тех людей. Так что они еще пожалеют, что нарвались.

Уже час с лишним Уорик холодно взирал, как под прикрытием щитов солдаты с гвизармами безуспешно атаковали барьер высотой с конного всадника. Все утро Уорик наступал на горло своему гневу. У отца с Йорком находиться здесь были свои резоны, но получается, что они сами, каждый по-своему, сковывали действия своих капитанов. Йорк хотел замириться с королем, а отец жаждал одного: посчитаться с семейством Перси. В результате оба теряли всякое преимущество от использования более крупной армии, приведенной под Сент-Олбанс. Будь у Уорика сила заставить солнце заново взойти, он бы позаботился обставить все так, чтобы встреча с королем произошла на дороге, среди чистого поля. Тогда бы король Генрих был вынужден сдаться, иначе его колонна оказалась бы разбита и смята одной лишь численностью йоркских латников и лучников. Но вместо этого отец Уорика и Йорк ввергли себя в положение, где три тысячи людей оказались вынуждены просачиваться в город сквозь трубу узких проулков. Огромное преимущество в числе сошло, в сущности, на нет; оставалось благодарить Бога и себя хотя бы за то, что делали свое дело лучники, мешая, со своей стороны, валлийцам беспрепятственно стрелять. А иначе, без уориковских красных акетонов, натиск превратился бы для врага просто в стрельбище. Тем не менее заграждения по-прежнему стояли, и выпады с флангов ни к чему не приводили.

Уорик в глухом отчаянии стиснул зубы. От идеи поджечь заслоны он отказался сразу же, как только завидел по обеим сторонам узкой дороги деревянные дома с поперечинами балок. Если это сделать, то весь город превратится в адскую печь, а затем в погребальный костер для короля. Йорк недвусмысленно дал понять, что такого не потерпит, и теперь солдатам оставалось единственно растаскивать завалы, ловить телом стрелы и гибнуть без всякого продвижения вглубь.

Дав коню шпор, Уорик двинулся вдоль идущих сплошной линией задних стен домов. Отсюда видна была торчащая над городом колокольня церкви Святого Петра; чувствовалось, что с нее ведется наблюдение. Хищный прищур глаз – вот, пожалуй, единственное, что выдавало интерес Уорика к тому, что открывалось взору, но к его глазам сейчас никто не присматривался. Сент-Олбанс был городком древним и за главными улицами разветвлялся во всех направлениях. Назади домов здесь тянулись палисадники – в частности, за забором одного большого белого дома. Там мог находиться открытый участок, образовывая зазор вдоль всего строения. Неплохое место для прохода, если он там есть.

Люди короля перегородили дороги, так что отец и Йорк сейчас, само собой, штурмуют те заграждения. Однако по мере того, как Уорик всматривался в окружающий его пейзаж, его все больше пробирала мысль: неужто и другие пути перекрыты так же наглухо? В памяти ожил Лондон, наводненный прибывшим из Кента войском Джека Кейда – Уорик тогда как раз ему противостоял. Именно такое, чем-то схожее хитросплетение окольных дорог и тупиков наталкивало на мысль, что в городе есть – непременно должен быть – какой-нибудь другой маршрут в обход подобных препятствий.

Сейчас мимо проезжал один из вассалов Уорика, за которым трусцой бежала дюжина кольчужников с топорами и протазанами.

– Гэйврик! – окликнул Уорик, чувствуя щекочущий прилив волнения. – Сэр Говард!

Когда рыцарь, обернувшись, поднял забрало, он нетерпеливым взмахом поманил его к себе. Кольчужники остановились, привычно используя любую возможность передохнуть.

– Мне нужно… три сотни свежих людей. Сотня моих красных лучников, остальные топорщики со щитами. И чтоб они были порасторопней – такие, чтоб могли бегать и сеять сумятицу, если у нас получится прорваться. Ни в какие рога не дуть: здесь за каждым окном острые глаза и прыткие ноги, готовые, если что, бежать с вестями к сторонникам короля. Соберите мне этих людей, сэр Говард, и будьте готовы отправиться следом.

На какую-то секунду взгляд рыцаря скользнул туда, где за штурмом баррикад следили Йорк и Солсбери.

– А как же… – начал было он, но Уорик его прервал:

– Нет. Йорка я беспокоить не стану, пока сам не увижу, куда эта дорога ведет.

Уорику было двадцать шесть, и вассалы вроде Гэйврика перешли ему в услужение шесть лет назад, по наследству. Сейчас он изъяснялся приказным тоном сюзерена, требующего верности своему гербу и титулу.

– Слушаю, милорд, – сухо поклонился сэр Говард. – Парни, всем оставаться здесь, при лорде Уорике. Вести себя тихо, чтоб мне за вас не краснеть.

Последнее, судя по всему, адресовалось устрашающего вида детине, который уже успел усесться на землю и возился со своей сумой, доставая из нее съестное. На своего господина он покосился волчьим взглядом, так же по-волчьи отрывая зубами жгут вяленого мяса. Сэр Говард хотел было что-то сказать, но раздумал и, развернув лошадь, галопом поскакал к основному войску.

Уорик поглядел ему вслед, задумчиво сузив глаза, а затем обернулся к кольчужникам, что уже сидели, последовав примеру своего товарища. После секундного колебания он вдруг ощутил жаркую волну гнева – не столько на них, сколько на себя за нерешительность.

– А ну, встать всем! – рявкнул он. – Сражаться надо, а не рассиживаться!

Некоторые тут же повскакали с мест; другие поднимались медленней, строптиво поглядывая. На земле остался лишь один – тот самый застрельщик, который сейчас сидел с блаженной, бессмысленно-мечтательной улыбкой.

– Ты, я вижу, смеешь неповиноваться приказам на поле боя? – грозно воскликнул Уорик. – А ну, назовись!

Дерзец молнией вскочил. Роста и сложения он оказался могучего, ноздрястая физиономия наполовину заросла смоляной бородой.

– Зовусь Фаулер, милорд! Вот ведь незадача: задумался, не расслышал. К бою я готов, не извольте волноваться.

Слова он выговаривал с небрежной, нагловатой ленцой, вызывая неловкость у тех, кто переминался с ноги на ногу с ним рядом. Чувствовалось, что его здесь недолюбливают, прежде всего за то, что из-за его спеси вечно какие-то нелады. Но сейчас такие вот спесивцы были Уорику как раз нужны для осуществления замысла.

– Что ж ты, малый, нерасторопный такой, – ухмыльнулся он. – Ну да ладно, мы тебя подучим. Пойдешь со мной в город. Впереди всех. Будешь трусить – повешу, проявишь храбрость – награжу. Ну так что, – залихватски, чуть ли не как ровне подмигнул Уорик, – не подкачаешь? Отвечай сейчас, а то там уж поздно будет.

Направленный в упор взгляд господина Фаулер выдержал нарочито спокойно. После нестерпимой, казалось, паузы зрачки его темных глаз по-звериному съежились, жестоко и радостно:

– Биться я буду на славу, милорд. Когда еще выдастся шанс пустить кишки расфуфыренным ноблям короля? Я от такого дельца не откажусь ни за какие коврижки. Руки чешутся с самого Рождества. Только вы уж во главе, а я за вами.

– Тогда смотри, не вздумай отстать, – наказал Уорик, уязвленный такой дерзостью.

Дальнейшие препирательства прервало возвращение сэра Говарда с сотней лучников и двумястами латников, обступивших молодого графа, гарцующего на боевом коне.

– Мы на виду, поэтому торить прямую дорогу не получится, – объявил Уорик смолкшим в ожидании приказа ратникам. – Задача сейчас через сады и огороды этих домов пробиться наверх, к расположению короля. Выйти вперед всем, у кого молоты. Сшибать все, что стоит на пути. Не карабкаться же нам через заборы, как воришки за яблоками. – Он переждал смешки. – Если есть сквозной путь, то идем не останавливаясь. Если преграды воздвигнуты и там, то идем вдоль них и наваливаемся на первый же ряд обороны. Таков мой приказ. Клич наш «Уорик», но не раньше, чем мы прорвемся. Все ли ясно?

– Все, милорд, – вразнобой загудели голоса.

Уорик в это время спешивался. Фаулер на это удивленно поднял брови, но тропу, на которую рассчитывал Уорик, пройти верхом было нельзя. При этом доспеха он снимать не стал, хотя это и снижало подвижность. Снова вспомнился лабиринт темных лондонских проулков в дни неистовства Кейда, и Уорик невольно поежился.

Лямками он укрепил на руке щит и вынул меч.

– За мной. Молоты и топоры впереди.

Бежать в стальном панцире и латах было невозможно. Уорик шагал со всей возможной быстротой, а за ним тянулись его три сотни. Поначалу казалось, что они намереваются усилить собой натиск на баррикады, но затем Уорик взял направо, вдоль задних стен домов. Тяжелый топот и железное бряцанье, с которым продвигалась рать, готовая крушить все на своем пути, мало напоминали приятный звон бубенцов.

Уорик добрался до того заранее намеченного дома, остановив свой отряд поднятой рукой. Фаулер, как и обещал, шел рядом, держась так близко от плеча, что впору поостеречься: а не грохнет ли невзначай обухом. Сейчас он стоял впереди всех, приподняв бровь в спокойном внимании.

– А ну-ка приподними меня снизу за башмаки, – велел Уорик. – Хочу оглядеться.

Верзила положил топор и, крякнув, поднял графа так легко и быстро, что тот, если б вовремя не уцепился за забор, вполне бы мог кувыркнуться в сад.

Уорик, облегченно выдохнув, неторопливо огляделся. За забором вдоль дома действительно тянулся проулок, настолько узкий, что пройти там мог лишь один человек. Дальше находились ворота, отсекающие дальнейшую часть улицы, ну да это как сказать.

– Опускай, – скомандовал Уорик сверху.

Фаулер ничуть не напрягаясь, без намека на дрожь в руках повиновался, и молодой граф с тихим звяком опустился на землю. Верзилу он смерил желчным взглядом: вблизи оказалось, что он доходит ему лишь до кончика бороды. То же самое, расплывшись в улыбке, понял и Фаулер.

– Силен, – мимолетно одобрил Уорик, оборачиваясь к остальным. – Забор надо снести. После этого продвигаемся в город. Если доберемся до главной улицы, всем что есть мочи орать «Уорик» и нагнать страх на неприятеля. Основное их войско обороняет Кифилдское поле, но король наверняка окружен стражей. На холме посмотрим, как быть дальше. Надеюсь, ваши легкие и сердца еще сохранят способность к бегу.

– Если у вас, то и у нас, милорд, – пробормотал Фаулер.

– Закрой рот, – сердито бросил Уорик.

Верзила замялся, а в следующую секунду получил тычок в бок от одного из топорщиков.

– А ну ты, стропило, держи рот закрытым, – сказал кто-то еще. – Или хочешь туда, растаскивать под стрелами завалы? По мне, так лучше здесь.

Это сказал один из лучников в красном (Уорик, поглядев, тайком улыбнулся: сукно чистое, не замызганное – значит, акетон носится с гордостью).

Фаулер набычился, хотя чувствовал, что общий настрой против него. Развязки Уорик дожидаться не стал.

– Рубить забор! – скомандовал он. – Топоры и молоты, вперед!

Места для расправы железа над деревом хватало всего на нескольких. Забор был старый, добротный, с толстыми поперечинами из дуба. Но не прошло и минуты, как он оказался изрублен в щепу, и в пролом первым ступил Уорик, а за ним долговязой тенью Фаулер.

Хлипкие воротца на другом конце проулка можно было вышибить одним лишь весом доспеха. Под лихими ударами молотов они буквально лопнули и брызнули обломками на дорогу. Слева сюда доносился гвалт на ближней баррикаде – рев и вопли рассвирепевших сражающихся людей. Впереди тянулся узкий проход между рядами домов, уходя вверх на холм.

– Всем туда! – прокричал через плечо Уорик. – Не останавливаться!

Краем глаза он ухватил двоих солдат в цветах Перси. Оба они остолбенели, но не успели издать и звука, как были срублены размашистыми ударами топорщиков, а затем многократно растоптаны теми, кто шел следом.

Солнце уже взошло в вышину и ощутимо пригревало спины тремстам ратникам, что сейчас вместе с Уориком взбирались на холм. Города из них никто толком не знал, хотя было понятно: король, безусловно, находится на самой высокой точке обзора. Если неуклонно идти вверх, то в конце концов он неизбежно будет найден.

Откуда-то снизу доносились тревожные звуки рогов, а также крики, что в город прорвались с обеих сторон. Уорик самодовольно ухмыльнулся: весть о том, что он на городских улицах, наверняка уже дошла до отца и до Йорка. Чтобы преградить ему путь, защитники должны будут побросать свои заслоны. Вот тогда численный перевес Йорка скажется в полной мере.

Уорик, к собственному смятению, уже дышал навзрыд; по ребрам словно лупил изнутри молот, а глаза жгло остро-соленым потом. Не помогало и то, что забрало было поднято: стремительный подъем по склону в доспехе выматывал донельзя – не хватало еще, чтоб на вершине разорвалось сердце.

Пугливо вскрикивали в верхних окнах женщины, но это, пожалуй, единственное, что сопровождало кинжальный бросок Уорика; ратных людей навстречу даже не попадалось. А вот впереди уже и стык с главной улицей, можно сказать, на кромке холма. Даже не верится, что удача за все это время ни разу им не изменила. «Надо же», – только и подумал Уорик, изможденно припадая к стенке невдалеке от стыка улицы. Шлем он сронил на руку, чтоб к полыхающим легким был хоть какой-то доступ воздуха.

Сэр Говард недолго думая окликнул Фаулера, который стоял рядом с сюзереном:

– Эй. Высунь голову и сообщи, что ты там видишь.

Фаулер привычно скривил губу, но с приказом не поспоришь. Он подобрался к углу и осторожно выглянул. Поворачиваться обратно он отчего-то не спешил.

– Ну чего там? – нетерпеливо окликнул сзади Уорик.

– Вблизи сотня ярдов свободна, – обернувшись, доложил Фаулер и, блестя глазами, благоговейно добавил: – А еще я короля сейчас видел.

– В смысле, его знамена? – сердясь на верзилу за бестолковость, переспросил сэр Говард, думая для точности высунуться за угол самолично.

– Да нет же, говорю: самого короля. Стоит там прямо как я здесь. А вокруг сотни людей и шатер величиной с дом. В смысле, навес растянут.

Уорик еще не отдышался, когда сэр Говард подошел к нему за приказаниями. Его решающего слова ждали все три сотни, растянувшиеся вдоль проулка. Уорик снял латную рукавицу, чтобы отереть с лица пот. Удача шла просто небывалая – можно сказать, даже незаслуженная, – но отказываться от нее было бы просто глупо. Прорыв состоялся; оставалось лишь сожалеть, что вместо трех сотен сюда не приведена тысяча.

– Может, следует подождать, милорд? – словно читая его мысли, спросил сэр Говард. – Я могу послать гонца за подкреплением.

– Не надо, – поморщился Уорик. – Тот палисадник можно легко перекрыть, как и другие. Нас уже увидели, а ту тропу может удерживать даже горстка людей, причем до скончания века. Так что, сэр Говард, давайте-ка лучше понаделаем шума здесь. Будем атаковать. Те, кто сейчас на заграждениях, будут вынуждены для защиты короля кинуться сюда, на холм. Иного выбора им не остается. И тогда заграждения будут разобраны, а мы зажмем их войско с двух сторон.

Перспектива поднять оружие на свиту и ноблей самого короля подействовала на всех отрезвляюще. Топорщики и лучники обменивались нелегкими взглядами; многие крестились, страшась за свои дела кары Господней. Но никто не отступил, а Фаулер так и вовсе склабился, словно нашел кошель с золотом.

– Лучники встают поперек дороги, – сдавленным голосом выговорил Уорик. – Ряд как можно шире. Подставлять спину вашим стрелам я не хочу, поэтому делаем так: мы даем вам шанс для начала проредить их ряды, а затем вступаем в дело сами. Вы же держите позицию на случай, если их окажется слишком много и нам придется отступить.

– Милорд, позвольте мне одно слово? – кашлянув, спросил сэр Говард.

Уорик нахмурился, но дал себя отвести в сторонку от ближних ушей.

– Ну так в чем дело? – осведомился он. – Терять время на спор у нас нет. Прошу побыстрее.

– Если лучники откроют стрельбу вдоль улицы, милорд, то не исключено, что стрела может попасть в короля. Вы учли это? Ведь стрела, она не делает различий между кровью монарха и простолюдина.

Уорик ел его взглядом. Со смертью тестя и брата он унаследовал дюжину замков и свыше сотни маноров от Девона до Шотландии. Помимо этого, ему в услужение отошло еще и свыше тысячи солдат, присягнувших ему как новому графу Уорику. Сэр Говард был его вассалом и в силу этого должен был беспрекословно подчиняться. Видно было, как он сейчас чуть подрагивает от волнения, вполне сознавая, что рискует уже тем, что осмеливается высказывать сюзерену замечание. Глупцом сэр Говард отнюдь не являлся, просто времени сейчас было в обрез, а свалившаяся удача слишком хрупка, чтобы о ней дискутировать. Невдалеке зашелся неистовым звоном церковный колокол, прервав момент молчания.

– Вы можете уйти, сэр Говард, если чувствуете, что стоять со мной вам не резон. Мне выпал этот шанс, и я беру на себя всю ответственность за то, как все сложится. Вас я освобождаю от всякой вины. Она лежит на мне, на моей шее. Решите уйти – я после победы не возымею счетов ни к вам, ни к тем, кто с вами. Даю вам слово, однако решайте быстро, остаетесь вы или уходите.

Уорик отошел, оставив вассала стоять с приоткрытым ртом, в страдальчески нелепой позе. А когда обернулся, тот уже уходил вниз сквозь ряды ждущего воинства.

– Лучники! – воззвал Уорик. – Все должно решиться сегодня. Вы все слышали слова милорда Йорка. Если мы не устоим, на нас откроют охоту как на изменников. Знатность и богатство защиты не дадут, особенно нынче и в этом городе. А потому мой вам приказ – пускайте свои стрелы вдоль этой улицы! Пусть мое имя звучит как клич, пусть они узна́ют, что мы здесь. С Богом!

– Уооорииик! – грянуло три сотни голосов, перекрывая шум от сотни лучников, которая спешно выстраивалась поперек улицы, держа у бедра колчаны.

Секунда, и улица Святого Петра заполнилась пением стрел. Еще секунда, и последовал отклик: крики и сумятица на рыночной площади, где стоял король.

15

Едва заслышав громогласное «Уоррииик», все в королевском шатре застыли на месте. Истошный рев раздавался пугающе близко – настолько, что смолкли всякие разговоры. Король, который только что возвратился в шатер, рывком повернулся на шум. Бекингем набрал в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть приказ, но тут на всю свиту, продирая в пологе шатра дыры, посыпались стрелы, а один из дворецких рухнул на колени со стрелой в груди.

Дерри Брюер распластался на земле. Бекингем, краем глаза заметив, как что-то мелькнуло, вскинул руку, но куда там. Отрикошетив от лат одного из рыцарей, стрела чмокнула его в лицо. Он тихо взвыл, ухватившись за древко: стрела засела, пронзив лицевую кость над зубами. Кровь хлынула в рот, и ее приходилось сглатывать или сплевывать. Утратив дар речи, герцог тяжело повернулся к королю, сознавая, что в живых остался только потому, что основную свою силу стрела потеряла при первом ударе.

Генрих стоял совершенно неподвижно, с мертвенно-бледным лицом. Сквозь лучистое мерцание слез Бекингем различал, что король тоже ранен. Стрела прошла сквозь спайку между латным воротником и оплечьем и торчала там, окровавленный наконечник высовывался наружу дразнящим язычком. От шока Бекингем часто задышал. Лиловея лицом, он схаркнул наземь очередной черный сгусток крови и сумел сделать шаг к королю, загородив его от стрел, с бойким жужжанием пропарывающих навес. Бекингем поднял голову, мутно оглядывая шатер, словно видел его впервые.

Граф Перси, вскинув свой сине-желтый щит, тоже метнулся на защиту короля. При виде стекающей наземь крови герцога он чопорно поджал губы, но закричал, когда король вдруг покачнулся и упал. Дерри Брюер вприсядку подобрался ближе и прикрыл короля собой.

– Врачи, разрази вас гром! – провопил Перси.

На его крик в шатер вбежал королевский хирург Скрутон, невзирая на то, что толстую холстину навеса по-прежнему пронзали стрелы. К этому времени над королем и вокруг него образовался целый панцирь из щитов.

– Да дайте же осмотреть! – прорычал Скрутон Дерри Брюеру, и тот, кивнув, посторонился. Под крышей из щитов главный шпион короля, сидя на корточках, безмолвно следил за тем, как хирург изучает рану.

Бекингем взирал на происходящее с тошнотным ужасом. Во рту как будто кипело, а каждое шевеление отзывалось хрупаньем в лицевой кости. Чувствовалось, что рана взбухает, налитые изнутри кровью губы уже распухли. Оставалось единственное: не поддаваться панике и выворотить эту застрявшую в щеке пакость. Он почти без усилия выдернул передний зуб, после чего в сумрачном молчании, не обращая внимание на кровь, стекающую спереди по дублету, потянул за древко. Земля под ногами – пьяная, легкая – поплыла из-под ног. Бекингем медленно опустился на одно колено и откинулся на спину.

Пока Скрутон занимался королем, возле Бекингема безмолвно возник Хэтклиф, роясь в своей кожаной сумке с инструментами. Медик, с нежной властностью убрав от лица пострадавшего руку, древко стрелы откусил миниатюрными кусачками. И уперев руку страдальцу в лоб, чтоб не дергался, приготовился удалить остаток стрелы с помощью лезвия и пинцета. Один быстрый рывок, и дело было сделано (попутно вылетел еще один неплотно сидящий зуб и оказалось рассечено нёбо). Бекингем закашлялся, захлебываясь кровью, перевернулся и стал неудержимо блевать. Кровь текла чересчур обильно, и Хэтклиф смог лишь приложить к порванным губам герцога тряпицу, прежде чем тот отключился.

Наповал в шатре сразило всего лишь одного – небывалая удача, при такой-то густоте обстрела. Остальные настороженно переглядывались, слыша, как близится топот множества ног. За шатром были раскиданы тела, шевелящиеся и неподвижные. Хромали на защиту королю рыцари с торчащими из доспехов стрелами; другие безмолвно лежали на последнем издыхании. Туканье стрел прекратилось, но его снова сменил клич «Уорик», который все нарастал.

– Люди Перси, ко мне! – не щадя голоса, проорал граф. – Все на защиту короля!

Из кипящей на холме толчеи к шатру со всех сторон начинали стекаться знаменосцы и рыцари. Шаткое равновесие на баррикадах сокрушилось в тот самый момент, как пронеслась весть о ранении Генриха – пока неизвестно, смертельном или нет.

– Милорд Перси, кто-то должен отдать приказ удерживать нижнюю часть города! – прорвался сквозь гам крик Дерри Брюера. – С известием о ране Генриха все наши сбегутся сюда. А за ними последуют Йорк и Солсбери. Прошу вас, милорд, отдайте приказ!

Граф Перси в сторону Брюера даже не поглядел. Рыча вполголоса проклятия, Дерри выскочил из шатра в поисках Сомерсета. Как раз когда он отдалялся, взлохмаченный стрелами полог шатра грузно рухнул: то ли от удара, то ли под собственным весом подломилась одна из центральных опор. Тяжелые складки укрыли короля и его хирурга как раз в тот момент, когда последний пытался перекусить щипцами стрелу и вынуть ее, не повредив нежных сосудов вблизи монаршего горла. Руки хирурга были скользкими от королевской крови, и оттого прочно ухватить древко стрелы никак не удавалось. К тому же к ране постоянно совал руки сам Генрих; в итоге Скрутон подтащил к себе одного из дворецких, приказав ему удерживать королевские длани. Вид сиятельного хозяина в полубесчувственном виде поверг слугу в шок – пришлось отвесить ему оплеуху, которая вывела его из ступора, и тогда он, наконец, осмелился взять монарха за руки, дав хирургу возможность продолжить работу. Тем временем рыцари вокруг кто поднимал, кто вспарывал тяжелые холстины, чтобы вызволить короля на вольный воздух.

По улице Святого Петра неслись с воздетыми мечами и топорами солдаты Уорика, вопя в бешеной хлещущей радости от посеянного ими хаоса. Против них вышла личная стража короля, выставив вперед линию щитов для поглощения первого удара. За ними торопливо выстраивалось остальное воинство. Две силы с тяжким лязгом столкнулись.

Дерри Брюер, с трудом превозмогая встречное течение людей, прущих вверх по склону, вслепую вопил об удержании позиций. Спору нет, жизнь короля в опасности, но если всем бросить баррикады, сражение будет проиграно. Удаляясь от рыночной площади, Дерри видел, что напор толпы лишь возрастает. А внизу городка уже раздавался победный рев воинства Йорка и Солсбери: там обнаружили, что защитники уходят со своих заслонов. Силы короля отступали к вершине холма, оставляя баррикады на растерзание.

Дерри потрясенно остановился посреди улицы, где его, ударяя плечами, обтекала толпа, после чего прижался к какому-то строению и здесь покинуто встал. Известие о том, что монарх в опасности, помутило всем разум. Верные солдаты как обезумевшие рвались на помощь, полные яростной решимости дать отпор тому, кто посягнет на его величество. Дерри сухо сглотнул. Он знал изначально: для него этот поход на север – занятие зряшное. Королевскому шпиону действовать надлежит втайне, разведывая крамолу и казня изменников исподтишка, под покровом темноты. Здесь же, беспощадно ярким утром, на открытых улицах, он был не более чем бренным телом, одним из многих. Хуже того: на нем даже не было доспеха, который мог бы его защитить.

Дерри поглядел по склону вниз, где уже прорывались солдаты Йорка, неистово растаскивая столешницы и откидывая терновые кусты. На них, осознавая угрозу, оглядывались с расстояния отступающие. Их выбор пал на вершину холма, может быть, из надежды собраться там для отпора и единым броском вытеснить неприятеля за город. Дерри покачал головой с горькой улыбкой отчаяния. У Йорка армия чуть ли не вдвое больше, причем именно за счет вооруженных людей, а не слуг и законников, что окружают короля. Так что исход считай что предрешен – особенно сейчас, когда король ранен. Бог, безусловно, проморгал ту единственную вражью стрелу, что нанесла такой урон.

Дерри набрал в грудь воздуха, чувствуя, как колотится сердце и подрагивают руки. Выбраться отсюда можно, в этом почти нет сомнения. Еще на входе в город он по устоявшейся привычке заприметил вероятный путь отхода. Неподалеку от Сент-Олбанса виднеются шпили аббатства, туда и можно сбежать. Там, если что, легко обзавестись монашьей рясой или укрыться среди братии. Есть также возможность скрыться из города к западу прежде, чем Йорк с Солсбери доберутся до рыночной площади. Так можно будет сохранить жизнь, с тем чтобы донести потом известие до королевы. Кому-то же надо уцелеть, чтобы это сделать. Выжить во все более бедственном раскладе. И почему для этого должен уцелеть кто-то, а не он, Дерри Брюер? Вон там, ниже по холму, от главной улицы ответвляется проулок; можно сейчас пробраться туда и просто исчезнуть. Такое он уже проделывал не раз. Йорк его в живых не оставит, тут и к гадалке не ходи. Вон там, прорвавшись через завалы, в его сторону уже направляются йорковские солдаты. Дорога меж двумя армиями расчистилась, а королевская рать сгрудилась в основном на площади. Йорк и Солсбери, несомненно, шли сейчас с кровавой дымкой в глазах, а Дерри стоял меж этими двумя силами один.

– Беги, – прошептал он сам себе. – Ну же. Спасайся, глупый ублюдок.

Короля Генриха, может статься, уже и нет в живых. Отсюда было слышно, как на площади с дружным шелестом вынули мечи. Одновременно близилась тысяченогая поступь вверх по мощеной улице; от нее уже, казалось, содрогается весь город. Невиллы и Перси готовились схлестнуться и средь бела дня истребить друг друга в смертельной схватке. Дерри знал, что выбора у него совершенно нет. Он человек короля. Ничего другого не отпущено. Повернувшись, он с нелегким сердцем тронулся туда, откуда пришел.

Йорк углядел тонкую цепочку солдат в красном, которые муравьями хлопотливо взбирались вверх по холму к улице Святого Петра. Рыночной площади с Кифилдского поля видно не было, но показалось, что ветром со стороны города принесло нестройный клич, звучащий именем Уорика. Принесло и развеяло. Солнце было уже в зените, когда люди Йорка возле заслона победно взревели и взялись с удвоенной энергией разгребать завалы, до странности быстро брошенные солдатами короля. Как понять столь внезапное оставление позиций? Хотя необходимо воспользоваться этим и бросить все силы на расчистку прохода. Люди Йорка, увлеченно разгребая и отодвигая ломаное дерево и кусты, продвигались вперед, не встречая сопротивления.

Силы Йорка оказались проворнее Солсбери, так что он первым дошел до улиц городка и, придержав коня, вгляделся в отступающую вверх по холму людскую массу. Откуда-то со стороны рыночной площади до слуха снова донесся многогласый клич – «Уоорииик!» – и Йорку стоило лишь указать в том направлении, как капитаны спешно бросили туда свои ряды. Этот момент благословил сам Господь, так что терять понапрасну шансы было просто недопустимо. Сквозь брешь в рядах правил свою лошадь юный граф Марч; Йорк взмахом подозвал сына к себе.

Справа на улицы наконец-то высыпали люди Солсбери, вызвав смех и улюлюканье: гляди-ка, мол, всю битву проспали. Все это время Солсбери видно не было, но он так или иначе искал свой собственный путь к королю. Вверх по склону, где шла схватка, Йорк ехал неспешной рысцой. Работая плечом, он как следует укрепил на правой руке щит и опустил забрало, взирая теперь на мир через узкую щель. Слева и справа от него держались знаменосцы. «Йооорк!» – вопили, всходя по склону, ратники, готовые выместить всю свою злость за злополучные барьеры на тех негодяях, что сейчас улепетывали впереди.

На приближении к улице Святого Петра наблюдалась сплошная неразбериха. Слышно было, что на одном краю площади кипит бой. Между тем непосредственно впереди солдаты короля все откатывались и откатывались, без всяких приказов и командиров. Йорк заехал в передний ряд своих солдат и пустил коня шагом. Было видно, как то тут, то там отдельные ратники неприятеля, приостанавливаясь, с тяжелой ненавистью смотрят на своих преследователей, после чего отворачиваются и нагоняют своих. Терпение Йорка лопнуло, когда трое из них, встав прямо у него на пути, подняли топоры так, словно собирались пустить их в ход.

– Боже ты мой, – проорал им Йорк, – да уйдите ж вы, наконец, с дороги, и ступайте охранять короля!

То, как они в самом деле развернулись и припустили к источнику шума впереди, вызвало у Йорка подобие улыбки. А вообще всюду царил такой переполох, что он лишь покачал головой. Его капитаны следили за строем, а еще засылали людей в боковые улочки, чтобы к нужному моменту треугольная рыночная площадь оказалась полностью окружена. За этим занятием люди Йорка натыкались на группы солдат Солсбери, которые занимались тем же самым; и те и другие выкрикивали имена своих сюзеренов, чтобы невзначай не напасть друг на друга.

Непосредственно на краю площади путь Йорку наконец преградили организованные ряды. Беспокоясь за сына, он мысленно возблагодарил Бога за то, что среди защитников, по всей видимости, нет лучников (один из многих подарков судьбы, преподнесенных в этот день чудес). Герцог сторожко оглядел стену из щитов, однако его люди шли без колебаний, переходя под надзором командиров с шага на грузноватую трусцу. Слышно было, как они криками предупреждают дать дорогу сюзерену. Вместе с юным Эдуардом Йорк медленно тронулся вперед, равнодушно минуя сцены борьбы и смерти, что происходили по бокам, а затем, проложив в толчее узкую дорожку, протаранили стену из щитов. И тогда стало понятно, что лучники через толпу все же постреливают. Йорк быстро спешился, чтобы не представлять собой очевидную мишень. Рядом соскочили с седел Эдуард Марч и его знаменосцы, которым не оставалось ничего иного, как пустить коней в людское месиво. Йорк-младший настороженно озирался, держа перед собою меч.

Они брели словно во сне. Время от времени к Йорку и его небольшой свите пытались прорваться солдаты неприятеля, но их с руганью перехватывали люди в его цветах, одолевая одним своим числом. На открытом мощеном пространстве их никто не останавливал, и так, к своему изумлению, Йорк постепенно дошел до бугорка из рваной палаточной ткани, на котором лежал… сам король.

Йорк еще раз огляделся, улавливая наконец причину смятения и полной растерянности среди сторонников короля Генриха. Справа отсюда был виден Солсбери – на коне, усердно воюющий с силами Перси. Сейчас он тоже пробивался в эту сторону.

Сверху с жужжанием пропорхнули стрелы; Эдуард сзади гибко пригнулся. Древко одной с треском расщепилась о булыжники как раз возле места, где королю врачевал раны хирург. Восхищение вызывала та невозмутимость, с которой врач сейчас перевязывал королю шею. Генрих при этом лишь слабо хватался ему за руку.

Чувствуя у себя на лице тень, Генрих повел дремотным тягучим взглядом из-под полуопущенных век. Но уже в следующее мгновение он, дернувшись из рук своего врача, застыл в сумасшедшем изумлении. При виде вновь покрасневших повязок Скрутон тихо ругнулся, настолько занятый спасением жизни государя, что не замечал ни изменника-герцога, ни вообще чего-либо вокруг. Тут Генрих поник головой, и свет в его глазах потускнел. Йорк в растерянности стоял со своим, ставшим вдруг бесполезным, мечом. Между тем чувствовалось, как вокруг разгорается, набирает свирепую силу борьба между ратниками в цветах Перси и людьми Солсбери, к которым отчасти примкнули и красные акетоны Уорика. Йорк, придя к решению, обернулся к своим рыцарям-знаменосцам. От этого дня он ожидал чего угодно, но только не такого расклада.

– Короля препроводить в аббатство, под защиту священных стен. Оберегать его там как зеницу ока, ценою жизни и под страхом лишения всех титулов. Эдуард? Поедешь с ними.

Рукой в латной перчатке Йорк тронул за плечо Скрутона, отвлекая его от хлопот.

– Прошу вас, сэр, отойдите от государя. Можете сопровождать его в аббатство, но отсюда его необходимо вывезти.

Скрутон впервые поднял глаза и вздрогнул, увидев над собой Йорка в полном боевом облачении. Понятно, день складывался для королевских сил не лучшим образом, но видеть перед собой человека, по вине которого творятся все беды, причем видеть его с обнаженным мечом над своей головой – тут, знаете, любой придет в смятение.

– Но он же не может… не должен… милорд, его нельзя перемещать!

– Увы. Это необходимо. Прошу вас отойти и дать моим людям увести его туда, где безопасно. Оставаться безучастным я не могу. И уж тем более не могу допустить, чтобы мой король был затоптан обезумевшей от крови толпой, что мечется с оружием по этим улицам.

Скрутон встал, отирая окровавленные ладони о фартук, и стал убирать в сумку инструменты и полоски ткани. Один из рыцарей Йорка взял Генриха под мышки, другой за щиколотки, и оба понесли его прочь из хаоса, для острастки покрикивая по сторонам. Король лишь стонал, горячо и беспомощно дыша в забытьи. Йорк подозвал еще двоих капитанов и с десяток дюжих солдат, чтобы сопровождали уже не выезд, а скорее вынос короля, и строго велел рубить каждого, кто осмелится помешать, вне зависимости от цветов и титула. Сейчас наиглавнейшими были именно его приказы, он ясно дал это понять. Самое важное, это что в безопасности окажется его сын. Хирург короля успел взять себя в руки и пристроился за небольшой тесной группой, уносящей Генриха с поля боя в сторону аббатства. Постепенно эти люди, среди которых шел и сын Йорка, затерялись за массой рати, все так же колышущейся тяжкими волнами.

Солсбери или спешился, или под ним убили коня. Он наконец прорвался к этому пятачку окровавленного булыжника и изорванной парусины – запыхавшийся, раскрасневшийся, весь в поту. Его спину прикрывал Джон Невилл, нервно озираясь на каждого, кто мог попытаться застичь отца врасплох.

– Где король? – спросил Солсбери сходу.

Йорк повернулся, поднимая забрало:

– Я отправил его в аббатство. Он серьезно ранен, но жив. И теперь под моей опекой. – Осознание победы сотрясало головокружительным восторгом. – Сейчас протрубят рога и будет объявлено перемирие. Сражаться больше не за что.

– Нет! – с сумрачной страстью воскликнул Солсбери. – Ты не сделаешь этого. У меня еще не все кончено. Именем нашей дружбы, Ричард, обещай мне, что не протрубишь в рога. Ведь еще живы Перси и Эгремонт. Так что развязка для меня еще впереди.

Йорк сузил глаза на такую хищность со стороны отца и сына.

– Битва окончена, – твердо вымолвил он. – Или ты не слышал моих слов, что у нас есть король? – Не дождавшись от старшего из Невиллов ответа, он ткнул его пальцем в грудь. – Вы давали клятву следовать за мной, Солсбери.

Лицо старика исказила странная, похожая на спазм усмешка. Что-то дерзкое хотел сказать его сын Джон, но Йорк осадил его хладным взглядом:

– Закрой рот, парень.

Джон Невилл, раздувая ноздри, отвел глаза.

– Клятва моя нерушима, – натянуто произнес Солсбери, явно негодуя за унижение сына, а также за напоминание о своей чести. – Но дай мне хотя бы час. Если за это время приструнить собак я не успею, то сам протрублю в рог. Даю слово.

– Час так час, – снизошел Йорк, решая не усугублять размолвку. – Я скажу своим герольдам.

Солсбери отвернулся и стал жадно следить за ходом сражения на рыночной площади. Герцог неподвижно на него смотрел, с полной силой понимая то, что раньше от осознания как-то уходило. Участь дома Йорка и даже судьба короля Солсбери никогда не занимала.

Йорк оглядел своих людей, которые стояли в молчаливом ожидании приказаний.

– Обеспечьте проход к аббатству, – велел он. – Дай-то бог, чтобы король Генрих еще какое-то время пожил и я смог бы с ним поговорить.

16

С уходом Йорка с площади командовать взялся Солсбери, первым делом крикнув атаковать солдат Перси. И графа Перси и барона Эгремонта бурным натиском оттеснили по улице Святого Петра дальше и ниже поверженного стана на площади. Какое-то время в гуще сражения виднелось знамя Сомерсета, но затем знаменосца, судя по всему, убили и полотнище исчезло под ногами. Отступающих безжалостно гнали солдаты в красном, и Солсбери мимолетно отметил, что единообразие цвета и впрямь полезно, особенно когда все знамена вокруг или обломаны, или потоптаны.

Небрежно вздохнув, он хлопнул по плечу сына:

– Держись рядом, Джон.

Невиллские латники действовали слаженно, строем. Сам Солсбери уже на каждом шагу чувствовал бремя своего возраста, но слабость плоти отступала перед возможностью раз и навсегда поставить точку в заклятой вражде. Йорк и король с центра отошли. Теперь битва шла целиком между Перси и Невиллами, где силы последних превышали число врага в два, а то и в три раза.

Оба Солсбери, старший и младший, шагали вслед за строем по улице и как раз успели заметить, что Сомерсет со своей стражей вломился там в таверну. В сотне ярдов впереди на рать Перси наседал Уорик, не давая врагу ни отдышаться, ни опомниться. А Сомерсет, ты глянь-ка, сам взял и загнал себя в ловушку. Вот где можно будет сравняться по очкам с Йорком. Солсбери прервал спешку и, собрав своих ратников возле выломанной двери, отрядил еще какое-то количество на тыл постройки, чтобы отсечь Сомерсету путь к бегству. Внутри таверны стояли темень и тишина; никто не торопился с ходу напарываться на мечи и топоры тех, кто сейчас поджидал гостей внутри.

– Сумка золота рыцарю, рыцарство простолюдину, – объявил Солсбери своему воинству. – Тот, кто добудет Сомерсета, награду выберет сам.

На такое клюнул бы и трус; что уж говорить о невиллских смельчаках. В дверь ринулись сразу четверо. Слышно было чье-то кряхтенье, а также стук железа о доспехи. В дверь вбежали еще несколько, и опять послышалась стукотня вперемешку с предсмертными криками. Солсбери раздраженно прикусил губу. Пора бы уже двигаться вперед, смотреть, как приканчивают людей Перси.

– Пошли еще! – сердито бросил он. – Ну, быстро!

Как раз в момент его последнего возгласа из двери вышагнула фигура, и на улице стало тихо. Доспех Сомерсета был алым от крови, вольно стекающей по лоснящейся поверхности, так что, стоя у порога, он как будто б непринужденно обсыхал. Дышал Сомерсет натужно, однако, завидев Солсбери, вполне живо поднял обеими руками тяжелый топор и сверкнул глазами. От ратников, что входили в корчму, не было ни слуху ни духу; не появлялся и никто из его стражников. Сомерсет был один.

– Невилл! – позвал он, делая шаг на свет. Вооруженные люди со всех сторон его как будто и не смущали. – Невилл, изменник!

Один из рыцарей метнулся вступиться за честь господина, но Сомерсет, крутнувшись, размозжил ему голову прежде, чем тот успел нанести удар.

– Ну давай же, Невилл, поди сюда! – сипло, с бесшабашностью звал Сомерсет. – Иди сюда, подлец!

В окровавленном облике герцога, небрежно, даже развязно подзывающего противника к себе, было что-то жутковатое. Толпа ратников стояла и безмолвно глазела в суеверном ужасе. Солсбери напрягся: Сомерсет шагнул к нему. Навстречу выскочил плечистый йомен и с размаха сделал большущую вмятину в доспехе. От боли Сомерсет втянул зубами воздух и ответным ударом рубанул йомену по ребрам, вспоров кольчугу, кольца которой с монетным звоном рассыпались по булыжникам. Йомен рухнул плашмя, и Сомерсет с силой взмахнул над ним топором. Но в момент маха лезвие застряло в висящей на цепи вывеске таверны. Герцог, вскинув глаза, сжал зубы в попытке выдрать застрявшее в доске лезвие.

Корчма называлась «Замок», и на ее вывеске была намалевана зубчатая башня, светлым на черном. Чувствуя, что топор засел крепко, Сомерсет на мгновение обмер лицом и прикрыл глаза, собираясь с силами.

Солсбери резко махнул рукой, и вперед метнулись двое рыцарей, мечами ударяя по коленным суставам доспеха герцога. Падая, Сомерсет густо и монотонно прокричал – звук, который оборвал один из топорщиков, мощным ударом по шее прорубивший металл и плоть под ним.

Секунду-другую никто не двигался; многие ждали, что Сомерсет поднимется снова. Вид убитого герцога, одного из главных приближенных короля, потряс всех. Кое-кто испуганно крестился, глядя, как на смерть Сомерсета отреагирует сюзерен.

– С Йорком мы квиты, – как мог, бодро сказал Солсбери. – Сейчас идем добивать Перси. И на этом всё.

Оставив бездыханное тело, Солсбери и его сын Джон поспешили по улице дальше, на встречу с Уориком. Люди Солсбери двинулись следом в угрюмом молчании, провожая глазами окровавленный труп королевского советника.

Убывающая рать Уорика нещадно наседала на врага всю дорогу от площади, сражаясь с самыми закаленными латниками Перси, что прикрывали отход своего господина. И те и другие дрались беспощадно, без передышки, но Уорик уступал числом, и лишь узость улицы мешала обступить его отряд с флангов и искрошить. К тому времени как отец его нагнал, Уорик прижал Перси и барона Эгремонта к еще одной таверне, «Святые Ключи». Сразу за строением вбок ответвлялась дорога, и люди Уорика рвались покончить с Перси прежде, чем схватка расползется вширь и даст ему шанс бежать.

Заслышав за спиной топот, Уорик тревожно обернулся и вздохнул с облегчением, увидев там на щитах орлов, кресты и красные ромбы отцовых рыцарей. Заметил и своего брата Джона, который значаще поднял руку: первое одобрение во всем хаосе этого дня. Они шли грудь на грудь с человеком, вероломно напавшим на свадебный кортеж Джона, и Уорик скрытно кивнул, признавая право брата на справедливую месть.

Солсбери вел с собой две-три сотни самых испытанных бойцов, остальных оставив биться по улицам города на свое усмотрение. Где-то в отдалении протрубили рога, но Солсбери их проигнорировал, выкрикнув приказ смыкаться с красным воинством Уорика и идти через него на сближение с врагом.

При виде нового притока неприятеля граф Нортумберлендский Генри Перси окончательно выбился из сил. Все это время на него беспрерывно наседали, заставляя отходить по главной улице. В бою с него сшибло шлем, и мокрые от пота седины теперь липли к голове крысиными хвостами. Враз осунувшийся, землистый, он уже едва мог поднимать обеими руками меч. Вместе с сыном Томасом они держались во втором ряду своего яркого желто-синего воинства. Глава дома Перси давно бы уже пал, если бы не юркий жилистый человек в кольчуге с вездесущим, похожим на клык кинжалом. К своему хозяину Траннинг не позволял приближаться никому; платой за это был змеиной быстроты бросок и безошибочно меткий удар в щель забрала или зазор доспеха. Уже с полдюжины тел лежало перед ним на улице, и Уорик сейчас искренне жалел, что не взял с собой хотя бы одного из лучников, оставленных в суматохе на рыночной площади.

В ходе дальнейшего отступления на левом фланге открылась окольная дорога. Уорик слышал, как граф Перси подзадорил своих солдат, что они-де стоят против убийц короля. От такого обвинения Уорик побледнел. Между тем слова старика придали сил его воинству, которое рванулось в контрударе и отыграло несколько ярдов. По доспехам, пенясь, полилась свежая кровь, пятная холодный и блестящий, как будто железный булыжник улицы.

Уорик мог лишь смотреть, как люди отца орудуют копьями, ловко вгоняя их между щитов и вытаскивая уже алыми, после чего следовал новый выпад. Видно было, как граф Перси и Эгремонт о чем-то спорят, при этом старик то и дело указывал на открытую дорогу. Распалившийся Эгремонт все не хотел уходить, и тогда отец порывисто его обнял, а затем оттолкнул от себя.

Подоспел запыхавшийся Солсбери, ухватил сына за плечо:

– Король Генрих только ранен, но, может, еще умрет. Ты молодец. Только твой прорыв в город удался. Больше никто так не смог.

– А где Йорк? – спросил Уорик, по-прежнему не сводя глаз с Перси и Эгремонта. Они как будто не сознавали, что вокруг идет бой, а Перси еще раз указал на свободную улицу. Некоторые из стражей Перси склонили головы, получив, видимо, приказ сопровождать Эгремонта. Самые решительные взяли его за руки и повели, хотя он упирался и взывал к отцу. Но старик незыблемо повернулся к сыну спиной, опять сосредотачивая внимание на невиллских рядах. Уорик тихо чертыхнулся. Возможно, ему показалось, но граф Перси на миг как будто встретился с ним глазами и с горькой надменностью повел вверх подбородком.

– Йорк отправился в аббатство, несомненно, оплакивать или молиться за короля, – усмехнулся Солсбери. – Да и неважно. Наши дела теперь здесь. – Он набрал воздуха и громовым голосом выкрикнул: – Воины, рази их! Кричим «Солсбери»! «Уорик!» Кричим «Невиллы»! Пощады никому!

Накал борьбы усилился, чему способствовал отток латников Перси, ушедших с Эгремонтом. Было видно, как тот выжига с кинжалом пронырнул меж двумя сражающимися рыцарями так, будто заранее знал, куда и как они повернутся. Мечник Перси скользил сквозь ряды невесомо, как тень, делая обманные выпады и ловко уклоняясь от встречных ударов. Секунда, и он оказался перед Невиллами. Траннинг метнулся на Солсбери, но угрозу заметили Уорик и Джон. Удар был встречен вытянутыми мечами, а мечник пронзен. Но и при этом он, скалясь окровавленными зубами, пружинисто вогнал свой кинжал в плечевой сустав Джона Невилла. Джон ахнул от боли, а мечник острием расковыривал рану, смеясь струям крови, стекающим по блестящему металлу. Уорик взмахом меча рассек Траннингу шею, и тот беззвучно упал.

Победно взревел Солсбери: он увидел, как поверженной статуей свалился наземь граф Перси. Один из телохранителей встал над ним, мечом и щитом сноровисто удерживая ратников Невилла. Этот безымянный рыцарь двигался на редкость искусно: ловко, коротко притопывая, он парировал и наносил удары с поистине неиссякаемой силой. Тем не менее, защищая хозяина, он был вынужден стоять почти на месте, и как бы ловко ни разил врага, на него тотчас набрасывался кто-нибудь еще. В конце концов одному из топорщиков удалось широким махом рубануть его под колени, так что под ноги атакующих пал и этот рыцарь.

Ратники Перси оказались отрезаны от сюзерена, и потому до него добрались Уорик с Солсбери. Старик был все еще жив, хотя губы уже начали синеть. Опершись на локти, он со стоном мешковато приподнялся.

– Джон! – властно крикнул Солсбери. – А ну!

Правая рука у его сына висела плетью; кинжал Траннинга он вынул левой. Белый от боли, на врага он тем не менее взирал твердо, со свирепостью.

– Моя смерть не снимает с тебя клейма изменника, – с заметной одышкой произнес граф Перси. И слова его и взгляд были направлены на Солсбери.

Джон Невилл повел головой, и кинжал, еще влажный от его собственной крови, впился старику под подбородок. Старик деревянно застыл; из отверстой глотки вырвалось хриплое клокотанье. Сизое, уже мертвое лицо от нажима клинка приподнялось маской, и острие вылезло изо рта. Брызнула темная кровь; выдернув клинок, Джон чиркнул им старика по горлу. Невиллы втроем смотрели, как долговязое тело словно нехотя заваливается вбок; как стекленеют глаза, а губы обвисают, напоследок будто пытаясь что-то вымолвить.

– Где Эгремонт? – спросил у сыновей Солсбери.

Уорик указал в сторону окольной дороги, где виднелась группа быстро удаляющихся рыцарей. На отдалении вновь протрубили рога; от их звука Солсбери стиснул зубы. Он дал Йорку слово, к тому же теперь, с окончанием бойни, на него наваливалась усталость. Солсбери повернулся к младшему сыну и положил ему руку на здоровое плечо:

– Победа за нами, Джон. Эгремонт не уйдет настолько далеко, чтобы мы его не настигли. На сегодня дело сделано.

– Отец, – с жаром сказал Джон Невилл, – позволь мне взять с собой сотню. Я его догоню, пока он недалеко.

Секунду-другую у него была надежда, что отец разрешит, но оказывается, голова отца клонилась от усталости, а не от отсутствия воли.

– Нет. Делай как я велю. Шанс у тебя еще будет.

Граф сделал вдох и, все еще не сводя глаз со своего старейшего врага, прокричал:

– Хватит!

Слева кто-то все еще сражался; между тем рога Йорка на отдалении протрубили уже в третий раз. Отпущенный час миновал, и отмщение состоялось.

– Те, при ком есть рога, трубите. Я сказал, довольно! Хватит. Уберите мечи. Все свершилось, и гибнуть больше незачем. Кто хочет жить, опустите оружие и разойдитесь. Ну же!

Надсадно дышащие, окровавленные люди наконец расслышали его призыв, и сердца их взыграли отчаянной надеждой, что смертоубийство может прекратиться, а они переживут этот день. Повинуясь голосу Солсбери, солдаты начинали остужать свой пыл, и вот уже приказ подхватили командиры, а по городу трубило все больше рогов, пока наконец крики о замирении не заполонили все улицы города и каждый его дом.

По массивным каменным плитам Ричард Йоркский шел к внешним дверям аббатства, по величине сравнимым с крепостными воротами. Сзади по-прежнему доносился гвалт битвы – звонкий перестук клинков, треск щитов и гул тысяч людей, силящихся друг друга умертвить, но сгрудившихся в проулках столь тесно, что не было возможности размахнуться мечом или топором. Вот раскат рева, набрав силу, прокатился особенно мощно, но уяснить его причину было сложно.

Герцога сейчас тревожили слова Солсбери, из-за которых предыдущие месяцы представали в ином свете. Извечной целью Йорка было отвадить от трона шептунов, стараниями которых мог оказаться уничтожен его дом. Для Солсбери важнее всего, похоже, было одержать верх над Перси, а уже потом все остальное. Какая-то часть пути вела их вместе и привела к Сент-Олбансу. Йорк тряхнул головой, пытаясь скинуть с себя тревогу и нерешительность. Он устал и проголодался, но здесь, в этих подавляющих своей величавостью стенах аббатства, лежал король Генрих. А Йорк даже не знал, жив сейчас его монарх или нет.

Люди, которых он созвал, чтобы переправить короля Генриха в безопасность, остались у входа в аббатство, предпочтя этот тихий пятачок самой мысли о возврате в смертельную лихорадку боя. С ними неловко стоял и юный Эдуард Марч, для которого титул и собственная младость служили непреодолимым барьером в общении. Видя, что Йорк направляется к ним, битые и потрепанные боем солдаты встали навытяжку. Многие из них провели в сражении весь день, и тем не менее их лица выражали смущение, что они якобы отлынивают от борьбы. Погруженный в мысли о том, что его может ждать внутри этих величавых каменных стен, Йорк их едва заметил. Самого аббата видно нигде не было, но тем не менее его аббатство считалось священной землей. Йорк поежился под доспехами, когда его люди отворили массивные двери, а он пересек порог. Сын с надеждой на лице пристроился было сзади, но Йорк покачал головой. Он сам не знал ни того, что ему здесь откроется, ни собственных дальнейших действий.

– Нет, Эдуард. Оставайся здесь.

С этими словами Йорк вошел и остановился в ожидании, когда тяжелые створки закроются у него за спиной. Затем он поднял глаза.

Слепящее разноцветье красок встретило его внутри; взгляд манила каждая стена и изукрашенная колонна. Но прежде всего внимание приковывал огромный образ распятого Христа, непередаваемо роскошный в слабом мерцании старого золота, оттенках киновари и лазури – столь ярких, словно эти краски наложили совсем недавно. Несказанную панораму живых оттенков являли собой и всевозможные библейские сюжеты, которых здесь было не счесть. Все это ошеломляло настолько, что было как-то неловко стоять здесь в нечищеном боевом облачении. В конце длинного нефа виднелась крестная перегородка из камня, а перед ней алтарь, где подобием сломанной куклы лежал монарх. С ним находились всего два человека – туманные фигуры на отдалении, настороженно повернувшиеся белыми пятнами лиц к человеку, что в обитель вошел, словно волк в овчарню.

У входа Йорк немного помедлил, прислоняя свой щит к колонне, взмывающей вверх к невероятно высокому своду. Ноющими от усталости и потому не вполне послушными руками он расстегнул перевязь с мечом и положил их возле щита, после чего выпрямился. Впереди сейчас беспомощно лежал глава дома Ланкастеров – кузен по линии одного и того же венценосного воителя Англии, оказавшийся ближе к трону за счет всего одного звена родословной. Йорк поднял голову, не поддаваясь устрашению фресок, на которых объятые ужасом грешники падали в геенну огненную. Ремни лат слегка поскрипывали, а шагам вторило звучное гулкое эхо, когда он пересек храм по всей длине, вдоль тени от католического креста.

От короля Англии его отделяла какая-нибудь сотня шагов.

Генрих был жив. Более того, он не лежал, а сидел – на холодном каменном полу, прислонясь спиной к алтарю. Одна его нога была вытянута, другая согнута в колене. В этой позе, с лицом бледнее льняной простыни, он смотрел за приближением визитера. Кольчужный воротник и оплечья были с Генриха сняты, и становились видны повязки – одна вокруг шеи, другая под мышкой. Возле короля стоял хирург Скрутон, который с приближением Йорка отошел, потупив голову и молитвенно сложив ладони.

В торце алтаря, на расстоянии протянутой руки от Генриха, ничком лежал герцог Бекингем, поверхностно и часто дыша. Он пребывал в таком страдании, что все его силы уходили лишь на то, чтобы его терпеть. На приближение Йорка он лишь повел глазами; при этом его криво разинутый, сочащийся сукровицей рот мелко задрожал. Воспаленные глаза Бекингема все так же слезились – непонятно, от раны или от проигранной битвы.

Йорк остановился, озирая перед собой этих людей. Меч он оставил у входа, но у бедра из соображений безопасности держал кинжал: всякое бывает. И прими он сейчас решение ударить, никто из троих его бы не остановил.

На секунду он поднял глаза, привлеченный каким-то мимолетным, трепетным движением. В огромной пустоте наверху порхали пичуги: вот тебе прямая связь между небесами и юдолью земной. Йорк перекрестился, снова вспомнив, что находится на святой земле. И в этой холодной вечности вокруг чувствовалось присутствие Бога – невесомое и вместе с тем тяжелое, как столп, заставившее его повторно склонить голову.

Перед королем Йорк опустился на одно колено.

– Ваше величество, – произнес он. – Я прошу вашей милости и прощения за все, что я содеял.

Опираясь мертвенно-белыми руками о камень пола, Генрих попытался сесть прямее. Взгляд его то обретал, то утрачивал четкость, а на гостя, понаделавшего столько бед, он смотрел слегка по-птичьи, накренив голову.

– А если я не дам того, чего ты просишь? – вымолвил он горячечным шепотом.

Йорк на секунду прикрыл глаза. А когда открыл вновь, взгляд его был тверд и суров.

– Тогда я буду вынужден этого потребовать. Вашего великодушного прощения того, что сегодня произошло. Меня и тех, кто со мной, всех до единого. Меня клеймят изменником, ваше величество. Такого отношения к себе я не потерплю.

Генрих откинулся спиной туда, где лежал раньше, и по камню скребнула спинная пластина доспеха. Он знал, что жизнь его висит на волоске терпения одного-единственного человека, и монаршая воля истаяла подобно камню, поглощенному морем.

– Тогда как скажешь, Ричард, – мертвеющими губами пробормотал он. – Виновным за содеянное я тебя держать не буду. Конечно, ты прав. Как скажешь.

Ресницы короля затрепетали, веки смежились. Йорк спиной почувствовал готового подшагнуть врача и поднял руку, останавливая его. Нагнувшись, он приложил к щеке короля свою ладонь в латной перчатке.

От прикосновения холодного металла глаза Генриха распахнулись.

– Кто это? – тихо спросил он. – Все еще ты, Ричард? Что тебе угодно?

– Вы мой король, – с тихой ласковостью сказал Йорк. – И я прошу вас лишь о том, чтоб мне находиться подле вас. Вам нужен хороший советчик, мой кузен. То есть я.

– Как скажешь, – донесся до его слуха уже совсем умирающий голос. Короля с головой накрывала чудовищная усталость, уносящая всякую волю.

Йорк кивнул, удовлетворенный. Он выпрямился, по-прежнему не сводя с короля глаз.

Поблизости завозился Бекингем, силясь что-то произнести. От этих усилий изо рта у него снова пошла кровь; слова с трудом можно было разобрать:

– Король добрый человек, Ричард. Слишком добрый. Если не он, то я назову тебя изменником.

Эту невнятицу раненого герцога можно было и не слушать, но Йорк, покачав головой, приостановился.

– Твои слова всего лишь снежинки на ветру, Бекингем. Тебя арестуют. И думаю, сумма, которую ты выложишь за свое освобождение, сполна покроет мои расходы.

Скулы у Бекингема покраснели, а рана, казалось, взбухла еще сильней. Он напрягся, пытаясь говорить четче:

– Какое преступление ты можешь вменить мне, человеку, который служил своему королю?

– Ты шел против преданных ему лордов. Стоял против Йорка и Солсбери, в то время как мы пытались спасти государя от ядовитых наветчиков. Мне думается, изъясняться внятно ты больше не будешь. С тебя хватит и разрезанного языка – чем не сходство со змием. Но поговоришь со мной еще в таком тоне, и твои страдания на сегодня окажутся не исчерпаны.

Бекингем хотел выкрикнуть проклятие, но брызнувшая из порванного неба кровь заставила его поперхнуться.

– Король жив, – как на публику провозгласил Йорк, – и будет жить! Я верен дому Ланкастеров.

Он еще с улыбочкой полюбовался, как давится кровью герцог Бекингемский, после чего развернулся на каблуках и зашагал вдоль нефа к выходу, где его снаружи дожидались люди.

Стоя у столба трансепта[4], Дерри Брюер потерянно смотрел в одну точку. В аббатство он проник через неприметную боковую дверь и скользнул там в комнату, где на колышках висели монашеские рясы. Здесь Дерри, недолго думая, решил переоблачиться и надел одну прямо поверх одежды. После опыта с францисканцами ряса бенедиктинца секретов в себе не таила.

Перед тем как уйти, он уже опускал капюшон, когда вдруг заслышал голос Йорка, знакомый ему столь же близко, как и некоторые другие. Всю ту встречу Дерри наблюдал из потайного места, обхватив пальцами рукоятку ножа возле пояса. С минуту ему казалось, что он вот-вот станет очевидцем убийства Генриха. Но Йорк свою убийственную руку удержал, и Дерри горестно смотрел на унижение своего короля.

А когда каблуки Йорка звонко застучали по нефу, он наконец понял, что все пропало. До этого он уже видел падение Сомерсета, в крови и насилии. Видит Бог, стоять за короля он старался. Как мог пытался отстаивать, оберегать его от безудержного потока лукавых корыстолюбцев. И сегодня жестокая смерть Сомерсета заставила все осознать. Сражение было проиграно, а дело потеряно. Более того, потерян даже король. Поняв это, слепой от слез и немой от горя Дерри бежал в аббатство, думая лишь об одном: уйти, укрыться.

На понурую голову он опустил капюшон. Солсбери и Йорк могут торжествовать: они добились всего, чего хотели.

Глаза снова защипало, и Дерри сердито отер их рукавом рясы, злясь на себя за слабость. Он сплел перед собой пальцы и гладко скользящим шагом монаха-бенедиктинца направился прочь от своего павшего короля.

17

Лондон ощущался поистине сердцем мира. Те, кто умер, лежали в земле, а у живых раны зарубцевались в шрамы. Страхи и темные воспоминания уже истаивали, выветриваясь и изгоняясь ревом глоток, кричащих здравицы.

Огромные толпы собрались еще задолго до рассвета, чтобы не упустить возможность раз в жизни увидеть короля и королеву Англии. Никто из этих людей не сражался на холме в Сент-Олбансе. Этот городок находился всего-то в двадцати милях от столицы, но мясники и кожевники, кабатчики и ольдермены Лондона не лицезрели там падения Генриха, не видели следов побоища и развороченных баррикад. Знали только, что размолвка между правящими домами миновала, что воцарился мир, а добрый король Генрих простил своих мятежных лордов.

Вдоль пути следования королевской процессии – широкой дороги Чипсайда – теснился, казалось, весь город. Толпа колыхалась вдоль цепи солдат в ярких цветах и с лицами, исполненными долга и раздражения. Кое-где вспыхивали потасовки – то у кого-то подрезали кошелек, то слишком обнаглели веселые оборванцы, – но в целом настроение было легкое, приподнятое.

Накануне прошел дождь, и многие дома празднично белели, а город как будто прибрался. Июльское утро задалось чистым, словно вымытым. С восходом на дорогу выехали сотни телег, готовить королевский маршрут. Там, где предстояло ступать Генриху и Маргарет, женщины скидывали с груженых возов охапки чистого сухого тростника. Навоз и грязь позднее все равно просочатся, но пока дорога была чиста как новенькая.

Об измене и кровопролитии в Сент-Олбансе было намеренно забыто: столица готовилась к проходу королевской четы средь ликующих горожан. Об изменниках и гражданской войне после такого дня разговоров больше быть не должно. Людским толпам открывался вид на победоносный праздничный выход. Впереди в безупречном строю гарцевали отборные скакуны, расчесанные и вымытые до атласистого блеска. На ветру упруго трепетали знамена дюжины знатных домов, поддерживающих короля. Выше всех красовались штандарты замирившихся Ланкастера и Йорка. Их несли рядом, слегка особняком.

За шестью дюжинами рыцарских рядов шли несколько сотен придворных, разодетых во всевозможные цвета и туалеты; они несли с собой корзины, из которых бросали в толпу цветы, а иногда и монетки. Со всех сторон к ним тянулись просящие руки; пригожим мужчинам от знатных дам доставались воздушные поцелуйчики. Все это сопровождалось громовыми раскатами шума и выкриков. Сначала одна, затем другая часть толпы поочередно замирала, словно затаивая дыхание, и благоговейно перешептывалась, после чего крик и рукоплескания вспыхивали с новой силой, такой, что сотрясались дома по обеим сторонам улицы.

По белому тростнику король Англии Генрих шествовал один. На нем были плащ, темно-синие шоссы и длинная рубаха с вышитыми на груди тремя золотыми львами, лежащими «passantguardant» – «спокойно, но наготове». Плащ скрепляла серебряная застежка.

Идя дорогой, по которой до него проехали и прошли уже сотни, он не смотрел ни налево, ни направо, с легкой небрежностью переступая исходящие паром кучи навоза, оставленные прошедшими впереди боевыми конями. Те в толпе, кому глаза не застилали слезы радости, видели, что король очень бледен, хотя плечи его были расправлены, а голова держалась прямо. Весть о сражении при Сент-Олбансе страну все же облетела. Ходила молва о ранении Генриха и даже о его кончине, из разномастных слухов обретая цветастость легенды. По настоянию Йорка, он должен был предстать перед своими подданными живым и здоровым. Сегодня утром король уже открыл заседание парламента, где сидя принимал свежие клятвы верности, в том числе и от Ричарда Йорка в качестве самого ярого своего сторонника. Лобызать монарху руку подходили попеременно все лорды и коленопреклоненно клялись ему своей жизнью и честью. Идя за теми, кто впереди, Генрих смотрел вокруг ничего не выражающим взглядом.

За Генрихом следовала королева Маргарет, рука об руку с герцогом Йоркским, у которого от ревнивой гордости спесиво вздымалась грудь. Он все не выпускал ее пальцев из своей железной пятерни. Тайком Йорк переживал за то, что король не приветствует толпу. Было что-то неуютное в облике мертвенно-бледного короля, шагающего истуканом по обновленной для него дороге так, будто бы в нем нет ни единой искры жизни. Йорк и Маргарет шли в трех шагах позади Генриха – дистанция чересчур большая, чтобы обменяться хотя бы словом. Вместо этого Йорк поднял левую руку и стал помахивать плывущим навстречу людским лицам, скученно торчащим из каждого окна верхних этажей. В тростниковую подстилку были втоптаны цветы. Толпа вздымалась и опадала, тяжко колыхаясь за цепями солдат. К ним на помощь присоединился кое-кто из йорковской стражи, укрепив барьер от расходившихся лондонцев, стремящихся удержать в себе память, которую можно будет смаковать на протяжении всей своей оставшейся жизни.

– Посмотрите на их любовь к государю, – сказал Йорк, поворачиваясь к Маргарет. Она не ответила, и тогда он подался ближе. – Они любят вашего мужа! – прокричал он поверх людского рева, губами невзначай коснувшись ее уха.

Маргарет посмотрела на Йорка так холодно, что он отвел взгляд и стал с притворной и неловкой усмешкой глядеть на людское ликование. Большая процессия через Лондон была затеей Солсбери, который сейчас со своими сыновьями шел позади. Предложение было, вероятно, своего рода воздаянием за резкие слова, прозвучавшие на площади Сент-Олбанса. Народ Лондона видел: дом Йорка вновь находится у короля в самом что ни на есть фаворе. Об имени и родословной Йорка никто шептаться больше не будет. Чувствовалось, как королева пытается высвободить свою уже скользкую от пота ладонь, и Йорк усилил хватку из опасения, что их ладони расцепятся. Он не видел, как Маргарет неприязненно поморщилась, а также что ее взгляд вновь сделался непроницаемым. Сомнения нет, это был триумф Йорка. Ее муж шел как узник перед своими пленителями; ей мучительно хотелось шагнуть и встать с ним рядом. Но ей не оставалось ничего, кроме как шествовать сзади, глядя Генриху в спину, словно она могла дотянуться и утешить его одной своей любовью и теплыми мыслями.

Впереди лежал собор Святого Павла[5] – древний храм, где еще задолго до рассвета собралась толпа поистине необъятная, для того чтобы лицезреть, как король будет принимать корону из рук Йорка. Иного, более высокого символа могущества в мире не существовало – при мысли об этом и от вида величественного здания Йорк испытал невероятный подъем чувств. Господь и удача по-прежнему не изменяли ни ему, ни его дому. Окажись рана Генриха чуть ближе к горлу, и королем стал бы принц Эдуард. А так, при теперешнем раскладе, король Генрих оставался жить, но правителем при этом был Йорк. И за это он от души благодарил Спасителя, денно и нощно заказывая служить по этому поводу молебны. Уорику достался пост капитана Кале – богатейшего порта – в награду за участие в спасении короля при Сент-Олбансе. Солсбери вновь стал королевским лордом-казначеем, хотя истинной наградой для него была гибель графа Перси и победа, одержанная в междоусобице его семейства с Нортумберлендами. Йорк испросил и получил титул Верховного констебля Англии, с полномочиями распоряжаться от имени короля. Но что важнее всего, Генрих безропотно подписал помилование всем людям, участвовавшим в той битве, освобождая их от всяческой вины и печати бесчестья. Вместе дома Йорка и Ланкастера будто возродились к жизни этим напоенным лазурной синевой летним днем.

Маргарет тихо поглядела на человека, которого ненавидела так, что кисло молоко. Когда закончится этот фарс и лицедейство с короной, подаваемой королю из рук нечестивца, можно будет определиться, кто из ноблей действительно стоит за Генриха. И когда людское сборище разойдется по домам и наступит тишина, все прояснится. Маргарет многое постигла с той поры, как еще совсем девочкой приехала сюда, в Англию. Быстрых и резких движений она допускать не будет. Ну а когда время придет, уж она двинется.

Йорк ощутил на себе ее взгляд. И идя бок о бок с королевой, с облегчением увидел, что Маргарет улыбается.

Часть вторая

1459 год

«Королевство Английское вышло из-под всякого правления… ибо король оскудел умом… дела привел в запустение, войн не вел».

(неизвестный английский хронист XV века)

18

Стоя под обложным дождем, что сыпался из пепельных взлохмаченных облаков, Дерри Брюер смотрел на колонну вооруженных всадников, широким проездом движущихся к замку Кенилворт. От рушащихся сверху шипучих струй на открытом пространстве укрыться было решительно негде. Всадники ехали, опустив головы – полторы сотни в полном боевом облачении и со стягами, намокшими так, что обмотались вокруг древков, как тряпки. Но и при этом верховые сохраняли бдительность, готовые, если что, отразить нападение. Несмотря на четыре года мира, вся страна бурлила, бряцала и напряженно подрагивала, как крышка на котле с горячим варевом.

Дерри ступил на булыжники проезда и прошел на самую его середину, встав у колонны на пути. С собой он прихватил шестерых дюжих молодцов, просто чтобы кучка имела хоть какой-то вид. Поперек дороги предусмотрительно поставили еще и двух ломовых лошадей белой масти – здоровенных, вдвое крупней и мощнее даже боевых коней. В нынешние времена сомнительно, чтобы кто-нибудь вообще затормозил при виде всего одного человека. А тут еще и погода дрянь, да к тому же вдали успел показаться замок, суля тепло и безопасность. Дерри поднял открытую ладонь, держась во весь рост и со всей уверенностью, какую только мог сплотить под хлещущими льдистыми струями. Рядом стоял его друг Уилфред Таннер с поднятым королевским знаменем – броская смесь золотого и алого, видная уже издалека. При этом тощий мелкотравчатый пройдоха раздувался от спеси: еще бы, ему доверили держать цвета короля.

Был от силы час пополудни, но из-за дождя и туч обычно светлая стрела проезда смотрелась мглисто-серой. Дерри неотрывно глядел на приближение всадников, карауля момент, когда они его заметят и сообщат герцогу, которого оберегают. Видимость охватывала не больше двух первых рядов, но где-то в глубине колонны находился человек, к которому Дерри необходимо было пробиться.

– Именем короля, придержите коней! – рявкнул он, перекрывая ветер, и тихо выругался: его слова пронеслись без ответа.

Колонна близилась, позвякивая оружием и сбруей; замедляться, похоже, никто не собирался. Если тот, что едет во главе, отдаст приказ, они могут взять аллюром прямо на их жалкую кучку, чтоб разбежалась. Видит бог, нынче в Англии приходится держать ухо востро: каждый мелкий барон, каждый рыцарь с соседями норовят собрать под свое начало людишек и вооружиться получше. Котел с варевом того и гляди прорвет, при эдакой-то жаре снизу.

Когда передний ряд находился всего в нескольких шагах, Дерри заслышал, как кто-то отдал приказ, разнесшийся по колонне настолько неожиданно для рыцарей, что еще чуть-чуть, и Дерри оказался бы сбит с ног. Но колонна все же остановилась. Дерри мог потянуться и ухватить ближайшую конскую морду, скользкую от дождя, но делать этого не стал: всаднику вряд ли бы понравилось, что какой-то прощелыга тянется к его поводьям.

Ливень без грома все крепчал: хляби небесные изливали наземь месячный расход влаги. Черно-фиолетовая грязь по бокам дороги пузырилась, оловянная рябь шла по бессчетным лужам. Дождь звонко шелестел по доспехам и латам всадников; все было мокро, жирно, зеркально.

– Кто ты такой, чтобы стоять перед нами? – окликнул рыцарь из второго ряда. – Ты мешаешь проехать герцогу Сомерсету. Отойди.

Сидящие молчком рыцари не прочь были, чувствуется, применить силу. Они были вооружены для боя и слегка взвинчены. Забрала опущены, а потому кто именно из них говорил, было не понять. Ни дать ни взять серебристые статуи в промокших до черноты синих плащах.

– Я хочу говорить с герцогом Сомерсетским Генри Бофортом, – громко и четко произнес Дерри. – Сам я хорошо знал его отца и был с ним дружен. К вам же я обращаюсь от имени короля Генриха и королевы Маргарет. Как вы видите, со мною нет вооруженных людей, а мое единственное оружие – приказы короля. И согласно им я должен говорить с Сомерсетом, прежде чем вы въедете в замок.

Всадники переднего ряда молча смотрели на него сквозь прорези в забралах. Те, что сзади, обернулись, и среди них Дерри разглядел человека, у которого под плащом был табард с цветами Сомерсета: сине-белый, в одной четверти золотые геральдические лилии, в другой львы Англии. Дерри остановил взгляд на этой гибкой фигуре, чувствуя, как сердце в груди нежно дрогнуло при воспоминании об отце этого юноши.

Один из рыцарей наклонился к господину и что-то неразборчиво пробормотал. К своему облегчению, Дерри увидел, как молодой герцог кивнул и наддал подошвами по бокам боевого коня. Вперед выехало рослое чудище в рогатой попоне с белыми кольцами глазниц и подвязанным от слякоти хвостом. Как и хозяину, грудь и голову ему защищали доспехи, сегменты которых двигались в такт движениям и могли выдержать, в сущности, любой удар. Против бескольчужного оружием была уже одна эта броня, и Дерри нервно сглотнул, зная: один неверный шаг может обернуться продранным боком.

Новоиспеченный герцог Сомерсет поднял забрало и посмотрел на Дерри, щурясь от назойливого дождя.

– Ваша светлость, – поспешил заговорить Дерри, – мое имя Дерри Брюер. Я знал вашего отца.

– Отец говорил о вас, – нехотя отозвался Генри Бофорт. – Он сказал, что вы человек, достойный доверия, хотя выводы на этот счет делать мне. Так что вам от меня угодно?

– Всего лишь слово наедине, милорд. Касательно моего имени, клятвы верности и положения слуги государя.

Под холодноватым взглядом герцога Дерри дожидался ответа, но тут голос подал один из рыцарей:

– Милорд, что-то во всем этом не то. Останавливаться по принуждению, посреди дороги, под струями как из-под кобыльего хвоста. Не лучше ли проехать в замок королевы? Пускай там все и выкладывает.

– Дело в самом деле срочное, милорд, – решительно вклинился Дерри. – И вы видите, я не вооружен.

Намека на боязнь или перестраховку со стороны герцога хватило на то, чтобы он рассерженно спешился, подошел и встал в опасной близости от Дерри. Тот, в свою очередь, повернулся и отвел молодого Сомерсета на дюжину шагов от его отряда. Всадники настороженно провожали глазами каждый шаг своего господина, в готовности при первом же опасном движении кинуть лошадей на расправу с дерзким незнакомцем.

– Так что же вам нужно? – зловеще спросил Сомерсет, подаваясь к Брюеру. – Я вызван сюда лишь потому, что моего присутствия требует королевская Печать. Что такого вы мне можете сказать, ради чего я вынужден топтаться под дождем?

Дерри вздохнул с облечением.

– В вашем отряде, милорд, есть некто, с месяц назад передавший графу Солсбери определенные бумаги. Мои люди застали его за этим, а затем последовали за человеком, с которым у него была встреча.

– Изменник? – переспросил Сомерсет удивленно. – Почему же вам сразу было мне не сообщить?

Дерри почувствовал на щеках жар, несмотря на леденящий дождь.

– Иногда, милорд, знать о том, кто из людей фальшив, бывает полезно. И для этого необязательно устраивать на них облаву. Таким образом им можно скармливать ложные сведения, чтобы они подсказывали своим хозяевам неверные шаги. Если мой намек достаточно понятен.

– И тем не менее сейчас вы меня останавливаете, – заметил Сомерсет, гневливо взирая на оборванного шпиона.

– В Кенилворте, милорд, вы услышите замыслы, не предназначенные для его ушей. И мне кажется, что легче и тише выкорчевать этот зловредный сорняк на дороге, чем пред лицом королевы.

– Понятно. Так как же звать человека, который подвергает себя проклятию одним вашим словом?

Дерри поморщился подозрительному тону юного лорда.

– Звать его Хью Сэрроу, милорд. И то, что я говорю, не вызывает ни малейшего сомнения. По вашему указанию можно отослать его назад, но он в таком случае все поймет и исчезнет в стане неприятеля.

Сомерсет бросил быстрый взгляд на свое нахмуренное воинство.

– Сэр Хью? Но он один из людей моего отца! Я знаю его с детства!

– И тем не менее. Он не может войти в замок, а в особенности услышать то, что предназначается лишь для вас, милорд. Король Генрих и королева Маргарет мне по-прежнему доверяют. Это моя работа – выискивать изменников, использовать их или же ломать об колено.

– Мой отец, возможно, вас знал, мастер Брюер. Но я-то нет. Что, если я вам откажу?

– Тогда с крайним огорчением вынужден сказать, что от ворот замка вас развернут назад. – Дерри был вынужден говорить максимально непринужденно, сознавая, что люди вроде Генри Бофорта привыкли беспрекословно повелевать и ожидают, что окружающие будут потакать любым их капризам. – И войти с тем человеком, если он на свободе, вы не сможете. По вашему приказу его, пока вы разговариваете с королевой, можно связать и упрятать в каземат. Я бы тем временем не возражал провести с ним дознание, но этот человек ваш. Так что и выбор за вами.

Дерри от неожиданности опешил, когда Сомерсет повернулся и выкрикнул в сторону своего воинства:

– Сэр Хью Сэрроу! Сюда, ко мне!

Ряды со стуком пошевелились, и вперед выехал один человек, который слез с коня и натянуто подошел к своему господину и Дерри Брюеру.

– Снимите шлем, сэр Хью, – велел Сомерсет.

Рыцарь повиновался и обнажил узкое лицо с пышными усами, попеременно глядя темными глазами то на одного, то на другого собеседника.

Сомерсет наклонился к Дерри так, что тот чувствовал тепло его дыхания:

– Я предан королю, мастер Брюер. Смерть отца по-прежнему взывает во мне к отмщению, и уклоняться от него я не думаю. Если это мое испытание на верность, то вот вам мой ответ.

Без всякого предупреждения он вынул меч и махом от бедра рубанул рыцаря по оголенной шее, вкладывая в удар всю силу.

Прежде чем врезаться в плоть, клинок задел край латного воротника и высек искру, погасшую в крови и дожде. От удара сэр Хью покачнулся. Лицо его подернулось мертвенной бледностью, рука непроизвольно поднялась к горлу, и, оторопело выпучив глаза, он с размаху грянулся в грязь.

Дерри вперился в молодого человека, видя в нем ярость, скрываемую до этой поры.

– Конца этому нет, – досадливо бросил молодой Сомерсет. – У вас ко мне всё, мастер Брюер? Я промок и продрог, а еще неизвестно, что ждет меня в Кенилворте.

– Благодарю вас за доверие, милорд, – потрясенно сказал Дерри.

Своим помощникам – этому жалкому препятствию на пути следования колонны – он велел жестом убраться с дороги. Сомерсет возвратился к строю и снова сел на коня. Рыцари поехали мимо Дерри; десятки шлемов поворачивались в его сторону, наверняка оглядывая его с подозрением и неприязнью. Сделав свое дело, он осмотрительно держался в стороне от проезда.

Когда всадники скрылись, Дерри дал знак своим людям. Труп они привязали к ломовым лошадям, и он поволокся по грязи, направляясь следом за ними к замку.

Маргарет сосредоточенно смотрела, как Дерри Брюер в сопровождении еще одного человека входят и кланяются. Волосы шпионских дел мастера были прилизаны дождем, хотя перед тем как явиться к ней на аудиенцию, он успел переодеться. Неизвестно, какое предупреждение Дерри дал своему спутнику, но тот был явно в тихом ужасе от того, что находится перед королевой Англии. Был он худ как щепка, а его растрепанные каштановые волосы имели такой вид, будто он укладывал их плевками, приминая при этом ладонью. Пытаясь повторять движения Дерри, он заметно подрагивал, особенно когда выставлял перед собой одну ногу и сгибался над ней; был момент, когда Брюеру пришлось его выпрямлять, иначе бы он опрокинулся. Королева была немало потешена, хотя не показала виду.

Несмотря на бурю и дождь, окативший нынче стены и крыши, длинное лето пятьдесят девятого года сильно пропекло Кенилворт. Потрескались оштукатуренные стены замка. Нестерпимое сухое солнце светило на пустые и знойные поля; покуда хватал глаз, воздух словно тек горячими слоями над простором побуревших нагих равнин.

Маргарет здесь нравилось.

Тремя годами раньше на каменные стены и башни с воротами были установлены двадцать шесть мощных серпентин, ядра которых покрывали четверть мили, позволяя превратить любого врага, рискнувшего подойти, в груды изуродованной плоти и металла. О своих намерениях Маргарет не упреждала ни Солсбери, ни Йорка, умолчав о том, что не вполне довольна своим уделом. В конфиденты себе она избрала лишь Дерри Брюера, поскольку доверяла ему одному. Вместе они устроили так, что Генрих, уговорив однажды медиков выпустить его из покоев Вестминстера на свежий сельский воздух для поправки здоровья, оказался за чертой Лондона, откуда Маргарет умыкнула его на север так быстро, что никто и спохватиться не успел. За три последующих года она получила сотню возмущенных писем и приняла не меньшее количество герольдов, но что мог поделать Йорк? Новых заседаний парламента без короля не созывалось. Закон и порядок в стране начинали давать сбои и рушиться, а вместе с тем Кенилворт был во всех смыслах крепостью. Даже Йорк не мог собрать такой армии, которая бы отняла короля Генриха у его собственной супруги.

– Подойдите, мастер Брюер, – сказала Маргарет. – И подведите сюда вашего… компаньона, чтобы я могла по достоинству оценить качество людей, которых вы привлекаете на служение моему мужу.

Дерри выпрямился, видя в глазах королевы озорные искорки. Игривость ее настроения легко передалась и ему.

– Сей дивный экземпляр, ваше высочество, зовется Уилфредом Таннером. За этот год он мне неоднократно оказывался полезен. Когда-то он был контрабандистом, но не вполне успешным…

– Дерри! – прошипел Таннер, в ужасе от того, что вслух назван его прежний род занятий.

– …но сейчас он на королевской службе, – как ни в чем не бывало продолжал Дерри, – путешествует со мной по стране и заключает контракты о принятии на служение вам. – Он поднял кожаную сумку, полную бумажных свитков. – Здесь вот еще с полсотни, ваше высочество. Подписаны людьми, намеренными причислить себя к вашим поборникам и служить вам душой и честью.

– Вы хорошо нам служите, мастер Брюер. Мой муж часто похвально отзывался о вашей преданности. Будь он сейчас здесь, он бы, несомненно, выразил благодарность за все, что вы проделали за последние годы.

От Дерри не укрылось, что при упоминании о короле Генрихе меж бровей королевы образовалась складочка. Маргарет не исполнилось еще и тридцати, а за годы своего замужества она сделалась просто красавицей. Ее темные блестящие волосы были сплетены в пышную косу. Глядя на нее, Дерри с ленцой прибрасывал, сознает ли Маргарет тот эффект, который она оказывает на мужчин. Пожалуй что да, причем сполна. Сейчас она сидела на резном деревянном стуле, в темно-синем шелковом одеянии, выгодно подчеркивающем ее формы: тонкую и твердую от корсета талию и полные груди, приподнимающие платье кверху. Эта стройность еще не была нарушена рождением второго ребенка – за те шесть лет, что прошли с появления на свет принца Эдуарда. Дерри чуть наклонил голову, оглядывая свою королеву не с трепетом страсти, а скорее с благоговением мужчины, который видит перед собой прекрасную женщину. Из большого окна ее наискось озарял столп света; от этого глаза королевы мягко светились, а воздух вокруг переливался золотистыми пылинками.

– Эти новые люди, изъявляющие нам поддержку, – спросила Маргарет, – они поборники именно королевы или же ее супруга-короля?

– Те сорок шесть присягнули вам, моя госпожа. Уилфред роздал им ваши знаки Лебедя[6], и могу засвидетельствовать, что они носят их с большой гордостью. Думаю, к следующей моей поездке надо бы изготовить еще один гросс[7]. Кое-где они стали прямо-таки новинкой сезона, и многие мужчины преподносят их в подарок своим женам.

– Однако, когда прозвучит призыв, мастер Брюер, они будут должны носить либо мой знак Лебедя, либо Газель моего мужа. Условились? Независимо от веяний моды, наши поборники должны распознавать друг друга по знакам.

Дерри неопределенно махнул рукой:

– Поборники хоть королевы, хоть короля все равно служат короне, ваше высочество. Мне радостно видеть верноподданнический пыл в городах и деревнях. Меня там неизменно привечают как особу, приближенную к государю, едва я появляюсь на своем Возмездии.

– На Возмездии? – с веселым любопытством королева взглянула на своих визитеров. – Мне кажется, довольно странная кличка для жеребца, мастер Брюер.

– Он и в самом деле мстительный зверь, моя госпожа. И кличка подходит ему столь же хорошо, как мне моя работа. У нас и Уилфред обеспечил себе несколько любовных побед уже тем, что таскал мою сумку с бумагами и броши.

Маргарет рассмеялась, а Таннер запунцовел и локтем ткнул в сторону Дерри, хотя тот для тычка отстоял слишком далеко.

В зал аудиенций вошел один из дворецких, ступая войлочными подошвами настолько бесшумно, что когда он из-за спин визитеров обратился к своей госпоже, Дерри и Таннер встрепенулись. Иметь при себе оружие в присутствии королевы запрещалось, так что Маргарет с интересом отметила, к каким именно местам на дублетах скользнули руки ее гостей. Впрочем, оба тут же оправились, воровски меж собой переглянувшись.

– Ваше высочество, – объявил дворецкий, делая шаг в сторону перед вновь прибывшими гостями, – к вам герцог Сомерсетский Генри Бофорт, а также сэр Джон Фортескью, главный судья Королевской скамьи.

Заслышав это, Дерри вновь склонился перед королевой:

– Ваше высочество, не позволите ли мне остаться? Мне как советнику, возможно, есть смысл присутствовать при разговоре с этими людьми.

Заручившись от королевы кивком, с собою в сторонку он утянул и Уилфреда Таннера. Оба смиренно потупили головы, хотя Дерри Брюер внимательно наблюдал из-под бровей за герцогом и его сопровождающим. В зал с дальнего конца вошли двое совершенно разных людей.

Генри Бофорту было от роду всего двадцать три. Хорошо зная его отца, Дерри улавливал в сыне определенное с ним сходство. Хотя теперь он знал о Генри и кое-что еще: неуемный гнев, ослепительным малиновым углем тлеющий под спокойной внешностью и четыре года спустя. Ростом Бофорт-младший был немного выше почившего Эдмунда. За годы, истекшие с битвы при Сент-Олбансе, в моду снова вошли бороды, и молодой Сомерсет, будучи не чужд этим веяниям, отпустил себе каштановый клинышек, от которого кверху закручивались кончики усов.

– Ваше высочество, – промолвил Сомерсет, поводя рукой в элегантном поклоне. Когда он распрямлялся, взгляд его скользнул по Дерри с огоньком узнавания.

– Милорд Сомерсет, рада вас лицезреть, – ответила королева. – Прошу немного подождать, пока я поприветствую второго нашего гостя.

Генри, глядя на Маргарет блаженно и широко раскрытыми глазами, зарумянился и отшагнул в сторону, а Дерри с любопытством приподнял брови. Сомерсет был неженат, и, возможно, ему бы не мешало дать совет не столь откровенно обволакивать ее высочество воловьими взглядами, во всяком случае, в присутствии других. Но вспомнилась губительная ярость, полыхнувшая в юном Бофорте на подъезде к замку, и подумалось: лучше не надо. Вообще юноша был достаточно хорош простой, неброской красотой. Дерри поймал себя на том, что и сам сейчас невольно прихорашивается – приглаживает волосы, – и смешливо покачал головой над мужской глупостью как таковой.

Вошедший вслед за молодым аристократом сэр Джон Фортескью был одет исключительно в черное, от объемистой мантии с оборками на груди до нескольких дюймов шерстяных чулок, проглядывающих над черными кожаными башмаками. В свои шестьдесят два он был почти без морщин и без старческой обрюзглости, напоминая собой члена какого-нибудь монашеского ордена, столько времени проводящего в молитве, что даже старость обходила его стороной. Бороды у Фортескью не было – лишь аккуратные усы, темные посередине и с инеем по краям. Усы частично скрывали отсутствие нижних и верхних зубов с одной стороны, отчего губы судьи кривились как в усмешке, даже когда он пребывал в спокойствии. Оставшиеся зубы были крепкие и желтые, но другая половина широкого рта представляла собой сплошь голые десны. Дерри поймал на себе косо направленный взгляд судьи. Фортескью отличался редкостной наблюдательностью, и какое-то мгновение Брюер ощущал, как его оценивающе прощупывают и опускают из внимания, равно как и стоящего рядом с ним потупленного Таннера. Сомнения нет, что и признаки очарованности Сомерсета главный королевский судья пронаблюдал с такой же кривой улыбкой и холодными глазами.

– Позвольте приблизиться, ваше высочество? – вопросил Фортескью голосом сильным и твердым, какой, видимо, и положен человеку, обращающемуся к суду в качестве вершителя королевского правосудия. Слух улавливал легкий присвист в те моменты, когда язык говорившего попадал в прорехи меж зубов.

– Разумеется, сэр Джон, милости прошу, – ответила Маргарет и, видя, с какой подозрительностью законник оглядывает собравшихся, добавила: – Вы также можете доверять всем, кого видите в этом зале, или же, наоборот, никому. Надеюсь, я изъясняюсь понятно? Пускай меж собой вы мало знакомы, но зато я знаю вас всех как преданных мне людей.

Все четверо визитеров какое-то время молчали, оглядывая друг друга. Особо взыскательно герцог и судья изучали Уилфреда Таннера, который машинально скреб подбородок и ни о чем так не мечтал, как деться из этой комнаты куда-нибудь подальше. С судьями он в прежней своей ипостаси имел дело не раз и не два.

В конце концов напряжение между собравшимися начало Маргарет утомлять.

– Милорд Сомерсет, господа, друзья. Именем короля каждый из вас вносит свою лепту в большое общее дело. Мастер Брюер провел для меня в разъездах два года, сплачивая верных людей, оскорбленных недостойным обращением с королем со стороны самых влиятельных лордов. Йорк, Солсбери и Уорик позволили себе надругаться над троном, надсмехаться над Англией и короной. Говорю об этом со всей откровенностью. Они пошли на кровавое убийство самых лучших и благородных советников короля, но небеса их за это не покарали. Они по-прежнему процветают и упиваются собой, распушив перья, как петушки в курятнике, в то время как лучшие из людей лежат в сырой земле.

Забывшаяся от волнения Маргарет не сразу обратила внимание, что одна рука у нее стиснута в кулак; она плавно разжала белые, словно лепестки цветка, пальцы.

– С той поры я ночей не спала без мысли о какой-нибудь каре этим людям. Сэр Джон прибыл ко мне трактовать закон, но что есть закон, даже закон Англии, если его нельзя применить? Мастер Брюер: сколько у нас сейчас, вашими стараниями, насчитывается королевских поборников? Назовите число.

Дерри удивленно моргнул. Женщина, со спокойной твердостью говорящая им все это, утратила всю свою мнимую легковесность. Он вновь видел перед собой ту молодую королеву, что принимала от него весть о ранении государя и о том, что верх во всем одержал Йорк. Не горе было в ней, но застывшая ярость. И хотя она, безусловно, была разбита, но на осколки столь острые, что можно порезаться. До крови.

– Знак Лебедя, ваше высочество, наденут девять тысяч человек. За всех них я ручаться не могу, но большинство во всяком случае. Восемь сотен из присягнувших составляют рыцари, остальное фермеры, члены общин и сквайры. Во главу им нужны хорошие люди, но сами они поклялись, что будут стоять за вас.

– А второе из наших великих дел, мастер Брюер? Скажите сэру Джону, сколькие наденут Газель моего мужа, когда король окажется в опасности перед лицом своих врагов.

– Их восемь тысяч, ваше высочество, от Дорсета до Нортумберленда. И они учатся маршировать и сражаться. В ожидании одной лишь команды от короля.

– Благодарю вас, мастер Брюер, – кивнула королева. – Ну что, сэр Джон? Это вас удовлетворяет? Как вам такие числа?

Джон Фортескью был словно околдован. Он еще раз, с блуждающей улыбкой, поклонился.

– Ваше высочество, я ошеломлен. Полагаю, что этого вполне достаточно. Да что там «полагаю»: я в этом уверен.

Судья думал продолжить, но тут кашлянул Генри Бофорт. Герцогом он был всего четыре года, но уже проявлял нахрапистость породы. Знаком призывая к вниманию, он изготовился что-то сказать, на что главный судья короля с чуть слышным хлопком закрыл рот.

– Ваше высочество, – начал Сомерсет, – известие во всех смыслах отрадное. И для меня войти в этот круг большая честь. – Он с некоторым сомнением покосился на Таннера. – Более того, меня устроит любой чин в этом… как вы изволили выразиться – «великом деле»? Да. Вы можете рассчитывать на мою верность до последнего звука рогов.

– О да, безусловно, лорд Сомерсет, – холодно откликнулась Маргарет. – Здесь ставки очень высоки, средних – нет. Все замышляется уже давно. Этим самым утром я встречалась с лордами Бекингемом, Клиффордом, Грэем и Одли. Нобли моего мужа будут стоять либо с ним, их королем, либо у него на пути. И уверяю вас, он не проявит милосердия к тем, кто сделает неправильный выбор.

К тайному удовольствию Дерри, Генри Бофорт вновь поднял палец, прося разрешения задать вопрос. Маргарет чуть поджала губы, но кивнула.

– Ваше высочество. Если это войско готово будет выступить лишь в случае, если король окажется под угрозой, то позвольте спросить: где она, эта самая угроза? Йорк, похоже, и без всякого парламента доволен тем, что отыграл. Уорик властвует над Кале. Солсбери устраивает охоты и пиры, но нельзя сказать, чтоб хотя бы один из этих троих угрожал его величеству напрямую.

Прочерченные по прямой брови Маргарет слегка нахмурились, а ее прежнее тепло как будто угасло.

– Да. Они считают, что все битвы выиграны. Замечание ваше точно, и именно поэтому оно мне крайне досаждало. Я думала, что никогда не сумею что-либо ему противопоставить, пока сэр Джон не разъяснил мне сути такого понятия, как лишение прав состояния. Это искра, милорд, которая их всех спалит дотла. Камень, способный проломить им головы.

Сомерсет угловато кивнул, проведя себе пальцем по губе. Видно было, что в столь тонких материях молодой герцог ни в зуб ногой. Все повернулись к Фортескью, который, польщенный общим вниманием, с присвистом заговорил полубеззубым ртом:

– Этот закон касается государственных изменников, – пояснил он. – В анналах он существует давно, но применяется редко, быть может, именно из-за той силы, которой обладает. Едва на билль о конфискации ставится королевская Печать, как нобль становится простолюдином. Титулы его отчуждаются, а с ними и права наследования. Все имущество переходит обратно короне. Иными словами, это можно охарактеризовать как обращение благородного дома в прах.

– Йорк такого, само собой, никогда не допустит, – тотчас вставил Дерри по договоренности, заранее отрепетированной с королевой в приватной беседе.

Старый крючкотвор, однако, со зловредной ухмылкой погрозил пальцем:

– Столь суровые меры, мастер Брюер, были введены на случай крайней угрозы королевскому дому. И те, кто придал этим актам статус закона Англии, понимали: иногда положение может складываться так, что времени в обрез, а изменники могут находиться всего в одном, крайне опасном, шаге от успеха. А потому бремя доказательства в данном законе сведено к минимуму. И хотя оно в какой-то момент должно быть представлено парламенту, тем не менее достаточно лишь оттиска королевской Печати, чтобы придать процедуре законную силу при наличии всего лишь кворума из лордов и согласия монарха.

Чтобы как-то потрафить Сомерсету, Дерри якобы в задумчивости потер лоб, делая вид, что слышит обо всем этом впервые.

– Сэр Джон подготовил судебное предписание, – раздельно и властно проговорила Маргарет. – Мой муж дал согласие скрепить его своей Печатью. Лорды Перси, и в частности барон Эгремонт, в результате смерти своего отца лишились существенной части своего имущества. А впрочем, лишения претерпели и другие благородные семейства. С вами, милорд Сомерсет, эти люди возглавят поборников моего мужа. – Тон ее голоса не оставлял никакой возможности для отказа, и молодой герцог почтительно склонил голову. – Процедуру конфискации после объявления отозвать уже нельзя. По сути, это призыв к оружию. Дом Йорков падет или же будет вынужден сражаться, что тоже обернется падением.

Говоря это, Маргарет неумеренно сверкала глазами, а голос ее по понятной причине дрожал. Йорк, стоит ему обо всем прознать, вскинется, как безумный пес, в этом сомнения нет. Одним лишь куском пергамента королева накличет войну.

После долгих месяцев – да что там, лет – скрытных приготовлений истовость чувства королевы достигла точки кипения.

– Совет из верных лордов мой муж соберет в Ковентри, где и будет зачтен билль. Лондона, милорды, с нас достаточно. А Ковентри отсюда всего в пяти милях. Он и станет средоточием наших сил. Мастер Брюер, вы созовете туда людей, присягнувших на верность короне своим служением и жизнью. Говорите им все, что сочтете нужным, но чтобы они все до единого сошлись на поле и приступили к воинским упражнениям. Командиром моих поборников я ставлю барона Одли Джеймса Туше. Мой муж со своей армией встанет там же.

– Лорд Одли мне известен, – степенно кивнул Дерри. – Он бывалый воин; можно сказать, поседел на службе. Ваше решение, ваше высочество, я оспаривать не смею. Тем не менее должен спросить: позволяет ли государю самочувствие участвовать в том, что нам предстоит?

Произнося это, он в неловкости опустил глаза. С Маргарет они согласовали, что он задаст такой вопрос; тем не менее роль увещевателя, к тому же не вполне правдивого, была ему не по душе; не хотелось слышать и ложь, которая неизбежно должна была последовать из уст королевы. В глаза сейчас бросалось именно отсутствие короля, и это при том, что предметом обсуждения были важнейшие, государственной важности вопросы. То, как королева крепко держит его глазами на привязи, Дерри чувствовал физически.

– Мой муж исполнен решимости действовать, мастер Брюер. Здоровье его слегка непостоянно, но с каждым днем оно крепчает. Так что на этот счет прошу не беспокоиться, – отмахнулась она как от чего-то незначительного. – Для своих поборников я закупила дополнительно секир и копий, ими сейчас доверху заполнены хранилища Кенилворта. Надо, чтобы вы их осмотрели и распределили по местам, где оружие сейчас нужнее всего. Через месяц известие о лишении прав надобно послать Йорку. Пускай ваши шептуны устроят все так, чтобы оно должным образом дошло и до него, и до Солсбери. Вот тогда они зашевелятся. Но их будут уже ждать.

– Ваше высочество, – в почтении склонил голову Дерри.

А у самого из головы упорно не шел последний «грандиозный замысел» королевского дома: получить от Франции перемирие и жену в обмен на земли Мэна и Анжу. Дерри был архитектором тех закулисных ходов, а сидящая перед ним королева являлась, в некотором смысле, их частичным воплощением. Но чем все обернулось? Лорд Саффолк оказался убит, Лондон наводнен бунтовщиками, а почти все английские владения во Франции утрачены. Дрожь пробирала при мысли о еще одной комбинации, способной двинуть народы и знатные дома, словно шашки на доске. Круги от тогдашней катастрофы все еще зыбились на том месте, где игроки находились сегодня; более того, они ширились.

Усилием воли отогнав опасения, Дерри припал на одно колено (рядом Уилфред Таннер, словно тень, повторил его движение). Сомерсет и Джон Фортескью молча за всем наблюдали.

Вслед за железной непреклонностью к Маргарет вновь возвратилась ее изящная, даже слегка беспечная женственность.

– Господа, – звонко и уже весело сказала она, – у меня для вас накрыт стол. Буду рада, если вы соблаговолите разделить со мной скромную трапезу. У вас, несомненно, появятся вопросы, которые мы заодно и обсудим. Прошу вас следовать за моим дворецким, а я вскорости подойду.

С окончанием вечерни, которую медно-бархатистым звоном завершил часовенный колокол, Маргарет отпустила последних из вызванных на сегодня визитеров. Аудиенции были даны двум дюжинам рыцарей и лордов, а также купцам, которым было дано задание обеспечить оружием и припасом две армии. Лица гостей все еще плыли перед королевой, когда она с небольшим светильником пошла коридорами к комнатам своего мужа, расположенным высоко в восточной башне замка. Единственным шумом было стеклянное шуршание ее шелков и мягкое постукивание кожаных туфель по каменным плитам.

У дверей во внутренние покои короля она мимолетно поздоровалась с караульными и скользнула в переход к его опочивальне.

– Кто там? – окликнул изнутри Генрих.

Слыша этот голос, Маргарет устало улыбнулась. Хороший день: муж не в забытьи и сравнительно бодр. Король Генрих изрядную часть времени проводил во сне; мог и вовсе пребывать в бесчувствии целыми днями. Немногие часы бодрствования он обычно проводил в часовне, тихомольно сплетя перед собой пальцы. Недели, а то и месяцы могли протекать в полубессознательном состоянии, когда монарх с пустыми блеклыми глазами вяло жевал или хлебал пищу, не ощущая ее вкуса. Затем постепенно, как при пробуждении от глубокого сна, наступало улучшение. Сколько уже раз Маргарет видела, как энергия в ее мужа возвращалась, а с ней и надежда, но затем все снова рассеивалось. Совершенно непредсказуемо выдавались дни, когда мужа можно было застать одетым и лихорадочно оживленным. Глаза его блестели ярко и бессмысленно, а сам он возбужденно разглагольствовал о грандиозных замыслах. Такие признаки выздоровления могли длиться от дня до недели, иной раз и до месяца, но затем ступор вновь брал свое и уволакивал Генриха в свой омут. И никогда нельзя было сказать наперед, что будет с ним даже завтра.

Маргарет по-прежнему скорбела по своей утраченной любви к нему. Нельзя сказать, чтобы это чувство кануло в одночасье; иногда под хладным покровом печали, словно уголек в угасшем костре, нежным огоньком вдруг затепливалось чувство, от которого молодо и нежно вздрагивало сердце. Супружество их складывалось так, что по отношению к мужу Маргарет чувствовала себя скорее матерью, нежели женой. Может, в этом и крылась суть. Как и многое другое, любовь к Генриху за годы стежок за стежком, капля за каплей истончалась, истекала, пока не иссякла окончательно. Но как ни странно, это теперь не играло особой роли. Мать или жена, но Маргарет знала, что не успокоится, пока враги ее мужа – точнее, их хладные тела – не окажутся под землей. Иного чувства Йорк ей не оставил, и вина его была в том, что он вновь окунул голову Генриха в воды забвения. И при воспоминании о том, каким был ее Генрих до Сент-Олбанса – яркоглазым, устремленным в грядущее, – сердце Маргарет вновь и вновь содрогалось смертной истомой. Ему был дарован шанс жить, быть живым – а Йорк безжалостно его отнял, хладнокровно удерживая Генриха под завесой горя, пока тот не угас повторно. И видимо, окончательно.

– Это я, Генри, – ласково сказала она. – Маргарет.

Что удивительно, он сейчас не лежал, как обычно, навзничь, а сидел на своей широченной кровати, в окружении небрежно разбросанных фолиантов и свитков.

– Я слышал нынче какие-то голоса. Хотел было встать, подойти, но… – Король пожал плечами, не в силах объяснить ту летаргию, что отняла у него всякую волю, превратив элементарную по сути задачу в непосильную.

Маргарет подоткнула юбки и присела на краешек кровати, оглядывая беспорядок на скомканном покрывале. Ее любопытство не укрылось от Генриха.

– Билли о лишении прав состояния, – с томной улыбкой к своей слабости пояснил он. – А вон там, в ногах, Хартия вольностей[8]. Мне их принесли, хотя не припоминаю, чтобы я их просил.

Маргарет принялась собирать свитки, скрывая раздражение. Ей-богу, надо будет найти и высечь того из слуг, кто принес эти документы королю. В обстановке строжайшей секретности она распорядилась, чтобы из архивов Лондона ей доставили огромный перечень бумаг, среди которых крылись те, что были ей действительно нужны. Поручение было выполнено, но так, что в итоге наиважнейшие свитки и манускрипты попали в руки не к ней, а к Генриху.

– Их запрашивала я, Генри. Не хотела, чтобы ты, будучи еще не совсем здоров, отягощал себя какими-то вздорными бумагами.

– Нет-нет, мне было очень интересно! – воскликнул король оживленно. – Я считай что весь день провел за чтением. От этих биллей о конфискации, дорогая, у меня просто волосы дыбом. Кровь стынет в жилах при чтении, что там творилось. Ты читала хронику о казнях Диспенсеров? Отца изрубили на куски и скормили собакам, а сына…

– Я не хочу об этом слышать, Генри, – прервала мужа Маргарет. – Но уверена, что своей участи они вполне заслуживали, коли стояли против своего Богом избранного короля.

– А мне кажется, что Диспенсеры стояли как раз за него. Они поддерживали Эдуарда II, но после того, как вышел билль, их сына протащили привязанным к лошадям, а затем на плоти ножом вырезали заповедь против греха. А потом…

– Генри, прошу тебя, не надо! Меня от таких вещей бросает в дрожь. Тебе нужно отдохнуть, а не распалять свои мысли этими жуткими картинами. Как ты теперь заснешь, со всеми этими сценами перед внутренним взором?

Король удрученно поник.

– Как скажешь, Маргарет. Извини. Я не хотел повергнуть тебя в смятение. А эти бумаги я отложу.

Она продолжала собирать листы в толстенную стопу, которую совала себе под руку. Один из свитков был скреплен старой железной застежкой; нечаянно об нее уколовшись, Маргарет от боли резко втянула зубами воздух. С кончика пальца закапала кровь, при виде которой ее муж ахнул и испуганно отвернулся. Маргарет сунула кровоточащий палец в рот и мысленно себя ругнула, когда увидела на белом покрывале красное пятно: одна капля туда все-таки попала. После Сент-Олбанса Генрих стал панически бояться вида крови. Сейчас пятна он еще не заметил, но если разглядит, то наверняка лишится сна.

Отложив бумажную кипу, она стала рыться в сундуке у изножья кровати, вытащив оттуда одеяла и еще одно покрывало – стеганое, от холода.

– Лежи спокойно, милый, – сказала она и, сноровистым движением сбросив запятнанное покрывало, укрыла ноги Генриха новым. Тот устроился поудобнее, и напряжение сошло с его лица. Он мирно зевнул, а Маргарет снова присела рядом и стала поглаживать ему лоб.

– Ну вот, видишь? – ласково укорила она – Ты у меня утомился.

– Только не убирай свет, ладно, Маргарет? А то я не люблю просыпаться в темноте.

– Разумеется, свечи возле твоей кровати останутся гореть. А если что, ты можешь сразу же позвать слуг: они всегда рядом.

Она продолжала поглаживать, и Генрих смежил веки.

– Маргарет, я люблю тебя, – уже сонно пролепетал он.

– Я знаю, – ответила она. Глаза ее отчего-то наполнились слезами.

Когда дыхание Генриха стало глубоким и ровным, королева неслышно вышла и унесла с собой бумаги в другую комнату. Там она поставила светильник на стол и углубилась в чтение: что же там, по итогам билля о конфискации, содеялось с семейством Диспенсеров. Когда при прочтении выяснилось, что билль вышел по велению королевы-француженки, переехавшей в Англию для замужества с Эдуардом II, Маргарет распрямила спину. Свой урок преподносила сама история. Вчитываясь в старинный текст, королева как будто слышала вековой давности голос своей соотечественницы. В безотчетном исступлении Маргарет, словно околдованная, так и просидела неподвижно до самого рассвета.

19

Солсбери отер свежевыбритое лицо холодным влажным полотенцем, смыкая поры и облегчая пощипывание от рэнкинской бритвы. Этим утром он со своим цирюльником об заклад не бился, а выдержал экзекуцию в полном молчании, встал и взмахом руки отослал его восвояси. Надо сказать, что в шестьдесят свой возраст Ричард Невилл уже ощущал. Каждое утро он по-прежнему с час упражнялся до пота, тренируя руку, чтобы была крепка, а суставы гибки. Мясистым он не был никогда, так что складки на лице хоть и намечались, но в жирные брылья не перерастали. Однако как ни усердствуй, а возраст все равно берет свое: силы были уже не те. А ведь когда-то мысли и решения были такими четкими и пронизывали, казалось, все насквозь, в точности давая понять, что и как нужно сделать для достижения намеченного. Ну а нынче… Нынче оставалось лишь покачивать головой в память о своей проницательности в молодые годы. Видно, жизнь в те времена была проще, а заботы сводились лишь к тому, чтобы семья была крепка, а линия Невиллов успешно внедрялась и прорастала в знатных домах Англии.

Как раз когда Рэнкин торопливо уходил, в комнату, чуть с ним не столкнувшись, вошла жена Элис и поставила на столик с зеркалом блюдо со свежими яблоками. Замок Миддлхэм славился своими щедрыми огородами, и сидр здесь делали такой отменный, что впору было им торговать. Но муж, как водится, заартачился и вместо этого разрешил слугам настаивать бочки с сидром в подвалах замка и употреблять себе на здоровье.

Элис смотрела, как Солсбери заканчивает отирать лицо и шею. Судя по рассеянности, с какой он глазел по сторонам и прикладывал к щекам полотенце, его занимали мысли – какие именно, оставалось выяснить, подойдя вплотную.

– Вид у тебя обеспокоенный, – вслух заметила Элис, беря у него полотенце и трогая за руку. Они были женаты уже без малого сорок лет и состарились вместе, по его словам, «в благородной упряжке». Этой фразой муж потешал ее много раз – он вообще выдумывал их во множестве, просто для того, чтобы Элис улыбнулась. Юмор за годы, может, и поистерся, а память и приязненность остались.

– Стоит ли удивляться, при нынешних-то передрягах? – нехотя процедил Солсбери.

Он стоял у окна, в которое лился горячий радостный свет. Неохватное песчано-желтое море созревших хлебов вокруг замка было обжито крохотными фигурками людей: шла жатва, и жнецы собирали на графских полях снопы золотистых пшеничных колосьев, сгружая их на конские возы. В какой-нибудь другой день этот вид доставлял бы Солсбери удовольствие – образ мира, бытующего именно так, как надлежит: люди берут у земли благо, в приятном предвкушении кувшинчика сидра или эля на закате дня. Беззащитно сквозила тронутая осенним багрянцем и желтизной листва деревьев. Сейчас Солсбери лишь рассеянно озирал все это отрешенными, насмешливо-грустными глазами.

Понять напряженность мужа для Элис было несложно. С той самой поры, как в Миддлхэм два дня назад прибыл гонец, в замке царил переполох. Во все стороны отсюда устремились посыльные на самых быстрых лошадях – созывать рыцарей и ратных людей, где бы те сейчас ни находились.

– Ричарду Йорку я поклялся в верности, – промолвил Солсбери. Он говорил как будто сам с собой, хотя затем повернул голову и задумчиво провел кончиками пальцев по щеке жены. – Можно сказать, выпестовал его, довел чуть ли не до трона. А он в конце отказался протянуть к нему руку. Сделай он это, и угрозы бы сейчас не было, как и шепотков о конфискации, способной разорить нас дотла. Будь проклята людская нерешительность, Элис! Сколько раз нужно втискивать человеку в пальцы корону, чтобы он ее наконец принял? Йорк мог утвердиться королем еще в Сент-Олбансе, и дело с концом. Так нет же, он проявил кротость, или это его так устрашили стены аббатства. И что мы имеем теперь? За четыре года примирения мы добились единственного: дали королю снова окрепнуть, а если точнее, то не ему, а его королеве ужесточить свою хватку. И теперь это! Одной лишь Печатью короля дом Йорка сотрясается до основания, а я лишаюсь выбора. Его у меня просто нет, Элис. Никакого. Я вынужден снова браться за оружие, выходить в поле и рисковать всем, что за мною стоит, – хотя все можно и нужно было уладить еще давно.

– Ты выстоишь, Ричард, – твердо сказала Элис. – Не прогнешься. И не сгибался никогда. Благодаря твоим рукам и уму от всех твоих деяний Невиллы только преуспевали. Ты всегда был им превосходным пастырем, да и не только им, но и тем, кто не носит твоей фамилии. Помнишь, ты сам однажды сказал, что вырастил ратников больше, чем все другие дома, вместе взятые. И эти годы умиротворения ты не сидел сложа руки. Так укрепись же этим, а еще своим провидением, благодаря которому ты собрал под свои знамена стольких, что другим впору позавидовать.

Солсбери звучно хмыкнул, довольный комплиментом жены. Бахвалом он себя не считал, но приятно было, черт возьми, услышать в свой адрес похвалу, пускай и не на людях.

– Отец мне говорил: «Никогда не сражайся в одной битве дважды». И предупреждал: при победе необходимо сокрушать врага так, чтобы он уже никогда не оправился.

– Ну а при поражении? – спросила Элис с лукавинкой.

– Я, кстати, задал ему точно такой же вопрос, – улыбнулся Солсбери своим воспоминаниям. – И он мне сказал: «Проигравший отдает свою участь в чужие руки. А потому ответ прост: не проигрывай никогда». – Тут Солсбери со вздохом покачал головой: – И тем не менее вот он я, обязанный поддержать Йорка в войне, где один-единственный удар или стрела могут положить всему конец. Я для этого слишком стар, Элис. Чувствую это по заскорузлости суставов, нерасторопности мыслей. Тропою боя ступать молодым. А я бы уже предпочел мирно стареть, следя за сбором урожая.

Зная своего мужа достаточно хорошо, в словах Элис была разборчива и из угрюмости его выводила, осмотрительно используя тщеславие:

– Тогда, возможно, командовать людьми тебе следует поставить нашего сына. У тебя нет новостей о его возвращении из Кале? Если бы Ричард был здесь, милый, он бы от этого наверняка не отказался. И наряду со своим штандартом Уорика понес бы знамена Невилла.

Было заметно, как у мужа поджался подбородок, а взгляд сделался острым.

– Командир из Ричарда превосходный, – кивнул он. – Мне грудь распирает при воспоминании, как он вел своих людей в Сент-Олбансе.

– И твоих, любовь моя. Они ведь последовали за ним, когда он протрубил в рога. Ты мне сам рассказывал, как роскошно он смотрелся в красном.

Солсбери прикусил губу и, чуть подняв голову, выпятил подбородок:

– Тем не менее он еще молод и, что свойственно юности, недостаточно хитер. – Элис кивнула, скрывая улыбку. – Да еще и провел три года во Франции, пока я отслеживал все эти шепотки при ланкастерском дворе, – продолжал Солсбери. – Нет, Элис, командовать все же должен я. Черед Уорика еще настанет, причем достаточно скоро. Он не отсылал мне известия, что в полях маршируют и упражняются поборники королевы. А поборники короля идут через север и собирают луки, копья и секиры. Что бы мы делали без людей, которым я плачу за доставку мне таких известий? Мы были бы в проигрыше, Элис. Одному богу ведомо, встанет ли теперь когда-нибудь король с постели. Вот уже с год у меня нет осведомителя о том, как он там поживает. Чтобы двое сильных молодых людей погибли по случайному стечению обстоятельств? Джона Доннелла нашли повешенным – якобы покончил с собой, хотя досконально известно, что более жизнерадостного, не подверженного темной хандре весельчака сложно себе и представить. Или чтобы сэр Хью Сэрроу был найден мертвым в доме дурной славы – с такою раной и в постели? Не поверю, Элис. Я еще два года назад знал, что мне придется созывать рыцарей и ратных людей, невзирая на разорительную цену. Меня пытались водить за нос. Отводили мне глаза. Но я все равно знал. Чтобы делать меня незрячим, у них должно было иметься нечто, что я, по их мнению, видеть был не должен. Нет, Элис, за всем этим стоит не Генри, а эта волчица, королева. Этот бедный, сломленный человек целиком находится в зависимости от нее, а также от ее придворных и советников. Несомненно, что сыновья Перси все еще оплакивают утрату своего отца, так что к этой затее причастны и они, а я должен, просто обязан им ответить или же обреченно смотреть на то, как труд всей моей жизни летит в огонь.

– Очень хорошо, Ричард, – сказала Элис. – Я рада слышать от тебя такие слова. Надеюсь, нашего сына ты будешь оберегать?

– Всем, чем могу, – заверил Солсбери. – С Божьей помощью мы сладим с напастью. – Он склонил голову, так что в его глазах заиграли тени. – Скажу тебе вот что, Элис: если Генриху суждено пасть, я не буду ежиться от этого так, как это делал Йорк. Особенно когда на карту поставлены мои дом и титулы. Я нанесу удар, чтобы эта война сплетен, шепотков по углам и змеиных секретов наконец закончилась. Ибо если сломается Йорк, то следующим станет Солсбери, а за ним Уорик. Одна конфискация будет сменять другую, а в итоге нас выкурят из Англии. Я скорее умру, чем допущу такое.

– Старый ты лис, – промолвила Элис, делая шаг в его объятия. Обхватив жену руками, Солсбери нежно прильнул к ее темени подбородком. – Когда все кончится, возвращайся домой в целости. Это единственное, о чем я прошу.

– Вернусь, куда я денусь, – дыша теплом ей в волосы, сказал он. Чувствовалось, как Элис в его объятии чуть подрагивает. – Да не переживай ты так, радость моя! Со мной три тысячи людей, да еще две у Йорка. Пару тысяч своих красноперых приведет наш сын, половина из них из гарнизона Кале. Семь тысяч, Элис! И не какие-нибудь там селяне, привыкшие к косе да мотыге, а настоящие латники. Стальной меч, любовь моя, способный сокрушить или остановить силы королевы. Нас ведь, к твоему сведению, пригласили на Большой Совет в Ковентри. И по личному разрешению короля я могу провести туда с собой армию – и хватило же им ума на такое! Так что двинемся мы не ночью, а среди бела дня, и получается, как бы по велению короля. И говорю тебе: не ударят еще морозы, как я разобью своих врагов. Разгромлю и рассею как слабое семя непрочной линии, коим они и являются. Вот увидишь, Элис, я сделаю это. Клянусь честью.

Море осталось в двадцати милях позади, но оно все еще чувствовалось в продубленной морской солью одежде – этой смеси древней влажности и чистоты, отчего-то неизменно вызывающей у Уорика прилив бодрости. При переходе из Франции кожа напиталась морской влагой, горькую соленость которой можно было ощутить, лизнув себе оголенное предплечье. Сейчас в кругу трепещущих факелов Уорик подносил ко рту оловянную флягу и веселился вместе со всеми, глядя, как одного из рыцарей с победным рыком опрокидывает на спину Эдуард Марч. Первый за почти четыре года вечер на английской земле явно затягивался, в основном стараниями шестисот людей из Кале. По прибытии на землю отцов кто-то из них плакал, кто-то пускался в пляс; многие сгибались к ней прикоснуться, поцеловать, погладить, а то и сыпнуть горсть в сумку. Сколько ж они натерпелись, эти люди: десять лет назад пережили падение Франции, чуть ли не по году сидели без жалованья, в то время как вся Англия, казалось, полыхала огнем. Они были уже немолоды, эти солдаты – все до единого посеребренные сединой вояки, так надолго лишенные уюта домашнего очага, что уж и память о нем подостыла. Их капитан Эндрю Троллоп, когда Уорик сообщил ему, что он наконец возвращается домой, смахнул с глаз скупую слезу.

Уорик весело смотрел, как сын Йорка, ловко уклонившись от дикого взмаха палки, свободной рукой ухватил соперника за ногу и, приподняв, кинул на его двух товарищей. Свалка всегда таила в себе опасность, пусть даже бой шел на простых палках, а не на железных палицах или клинках. Вместе с тем, несмотря на неполные восемнадцать, графу Марчу уже удавалось посрамить и куда более опытных рыцарей, к вящей потехе зрителей, шумно одобрявших каждый удачный выпад. Слышно было, как за забралом смеется и сам Эдуард, голосом на удивление громким и низким для своего еще юного возраста. Видя, в какого силача вымахал сын Йорка, Уорик время от времени ловил себя на мысли, что не прочь поглядеть на лицо его отца. Широченный в груди и плечах, ростом на четыре дюйма выше шести футов, юный Эдуард переплюнул даже своего легендарного тезку, прозванного в свое время «Длинноногим»[9]. Для того чтобы облечь стремительно растущего юного графа в броню, Уорик был вынужден привлечь к работе лучших оружейников Франции.

Какого-нибудь другого юношу такой взмыв роста мог скорее ослабить, однако Марчу все было нипочем: в возраст он входил среди служак Кале, ежедневно с ними упражняясь и постигая все коварные трюки, какие они могли преподать для поля брани.

Вместе с остальными веселились и двое самых верных компаньонов молодого графа, сведущими глазами следящих за схваткой. Кузнец Джеймсон был здоровяк каких поискать, но и он посматривал на Эдуарда Марча снизу вверх. Сэр Роберт Далтон возглавлял в гарнизоне Кале все мечевые упражнения (по его словам, он нигде еще не видал такой запущенности и лености). Любовь этих двоих к сыну Йорка была наглядна и очевидна, мешаясь с гордостью, когда они смотрели на него в схватке. В бою юный граф был бы поистине грозой. Все остальные ростом едва доходили ему до плеча, а бить он мог с такой силой, что наверняка разил одним ударом.

Бок о бок с Уориком весело склабился капитан Троллоп, уже изрядно навеселе от эля и медовухи, найденных поутру в первой же прибрежной таверне. Оставляя за спиной море, в глубь побережья кое-кто из Кале предпочел двигаться уже хлебнув, вместо того чтобы катить с собой по улице бочонки.

– Против него никто уж и не ставит, – сказал Троллоп, чокаясь глиняной кружкой с флягой Уорика. – Ваше здоровье, милорд. Поначалу я, бывало, у него выигрывал, и частенько. Но теперь… Он же, гляньте, с тремя или четырьмя совладать может.

Последний из поединщиков, поднырнув, ухитрился схватить юного графа за ногу. Но при этом оказался поднят и швырнут с железным стуком оземь, где и остался лежать на спине, по-жучиному шевеля руками и ногами. Толпа солдат взорвалась приветственными криками; не удержался от улыбки и Уорик при виде того, как Марч подковылял и брякнулся на траву. Он дышал взахлеб, а жар от него струился волнами, как от печки. Сэр Роберт и Джеймсон поднялись со своих мест в круге факелов и подошли к своему молодому подопечному, который выставил три поднятых пальца: три свежих баклаги эля, подкрепить силы.

Боролся сын Йорка в шлеме, и теперь из-за забрала пробубнил, что тот за что-то зацепился. Поднатужившись, он стал яростно крутить его из стороны в сторону, пока металл не скрипнул и что-то не лопнуло, вызволив разгоряченное лицо с потной гривой всклокоченных волос.

– Бог ты мой, я уж думал: не слезет! Надо будет показать его оружейнику, а то ведь не надену. Ну как, Ричард, ты видел? А вы, капитан Троллоп? О, сэр Роберт, присаживайтесь рядом. Вы видели последнюю схватку? Я бы мог запросто перебросить его через амбар. Хотя за ногу он меня ухватил крепко. Правда, меня еще надо суметь поднять.

При дыхании от Йорка-младшего крепко, со сладчинкой пахло элем. Уорик подал ему в защищенные латами руки полную баклагу и смешливо пронаблюдал, как Эдуард опорожнил ее до дна, слизнув затем с губ пену. При своей последней вспышке роста он обзавелся мускулатурой, при виде которой даже бывалые воины предпочитали опускать взоры. В сочетании с молодостью это могло превратить юношу в подлинного монстра, если бы не его врожденное добродушие. Троллоп не раз сравнивал Эдуарда с мастифами – здоровенными псами, около века назад завезенными в Кале для расплода породы. Несмотря на размер и силу, в этих созданиях начисто отсутствовала злобность – быть может, потому, что не было никакой другой собаки, которая б могла их испугать.

И пока Уорик тяжело размышлял над письмами отца, призывающего домой к себе на помощь, старший сын Йорка воспринимал все это как увлекательное приключение, по итогам которого его ждет долгожданная встреча с родителями, по которым он успел соскучиться. В эту секунду Йорк-младший рыгнул так, что Уорик от неожиданности моргнул и попутно подумал: не напомнить ли молодому человеку, что манеры гарнизонного служаки не вполне уместны в придворных кругах. А впрочем, в свои тридцать он Эдуарду не отец, да и вообще не произвел на свет младенца мужского пола, как бы того ни хотел. Под присмотром жены у него росли две дочери. А при виде эдакого коняги оставалось лишь вздыхать. Хотя печалиться, в сущности, не о чем. Еще есть время родить и выпестовать целый выводок ребят, а Эдуард ему скорее как младший брат, что во всех своих поступках оглядывается на старшего, стремясь заручиться его одобрением.

Уорик с капитаном Троллопом потрясенно переглянулись: вслед за первой баклагой юный граф опрокинул в себя еще две, расплескав пенный напиток по груди и подбородку.

– Учти, Эдуард, нам завтра спозаранку в поход, – напомнил Уорик с изрядной, впрочем, долей припуска. – Смотри, как бы тебя не прижало в пути, при таком-то количестве эля внутри.

– Просто жажда разыгралась, только и всего, – беспечно откликнулся юноша, знаком призывая поднести ему четвертую баклагу. – Швыряние железных болванов сушит горло, как ничто иное.

Уорик, сдаваясь, хохотнул. По опыту он уже знал, что назавтра парень будет стенать и капризно дознаваться, почему его никто не остановил, хотя правда была в одном: остановить Эдуарда в том, что он уже решил, было нелегко. При всем своем добродушии Йорк-младший имел норов, смирять который умел только он сам. Люди ощущали это и потому старались держаться от него подальше – так, на всякий случай. И так же как мастифа, его лучше было не дразнить – как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Что удивительно, свою четвертую баклагу Эдуард вылил на траву, а поднесшего ее слугу услал взмахом руки.

– Хорошо. Хватит так хватит. В голове уже плывет, а быть завтра позорным увальнем, который всем докучает, я не желаю. Сколько нам еще дней до Ладлоу, где я увижусь с моим отцом?

– От восьми до десяти, в зависимости от состояния дорог, – ответил Уорик. – Если погода сносная, то по ним и шагать легче – можно проходить до двадцати миль в день, а если срезать к западу от Лондона, то и больше.

– Значит, восемь, – решил для себя юноша, прикрывая глаза, хмель уже начал кружить ему голову. – Моему отцу нужны эти люди, и я буду держаться с ними. Темп задаю я. А вам останется лишь за мной поспевать.

Эти слова Уорик воспринял вполне серьезно, опять же зная, что от сказанного Эдуард не отступается.

Хронисты из Кале пояснили, что значит лишение прав состояния. Оказывается, угроза дому Йорка распространялась не только на отца, но и на его сына, юного графа Марча. Помимо конфискации угодий и доходов, уже принадлежащих Эдуарду, у него мог быть отнят также наследный титул герцога Йоркского, который причитался ему в будущем.

Разминая затекшие от сидения ноги, зашевелился капитан Троллоп. В свои пятьдесят он, по сравнению с Уориком и сыном Йорка, ощущал себя старым замшелым валуном. А этим двоим удальцам, что возвратили его домой в Англию, он был несказанно благодарен.

– Молю Бога, милорды, чтобы эту самую конфискацию можно было сжечь или порвать, не прибегая к оружию. О Сент-Олбансе мы слышали даже во Франции: как Йорк спас короля от его пауков-советников, вырвав его у них из тенет и доставив в аббатство. Благородно, в высшей степени благородно. Отец короля проникся бы к спасителю своего сына любовью, в этом я не сомневаюсь.

– Ты знал короля Гарри? – удивленно поднял брови Уорик.

Капитан покачал головой:

– Да куда мне. Я был еще мальчишкой, когда он умер. А если б знал, то гордился. Нам редко везло на такого короля, каким был старина Хал[10]. Он ведь завоевал для нас Францию.

– Он да. А такие, как Сомерсет и Саффолк, ее с таким же успехом продули, – ухмыльнулся Уорик. – Правда в том, что я тебе уже сказал. Король Генрих всего лишь мальчик, пускай и в обличье мужчины. Он окружен свитой придворных и лордов, что действуют от его имени, каждый сам себе король. Мой отец Солсбери увидел эту правду, когда разбил Перси с Сомерсетом. Но вот они снова поднялись с гребнями и шпорами, которые им навострила королева-француженка.

Капитан Троллоп вместо ответа помрачнел и отвернулся. В обычные времена имя королевы Маргарет ставилось выше всякой вины и порицания, в отличие от грязных шашней лордов и придворных прихлебателей. Даже намек в ее адрес заставил капитана нервно заерзать. Но прежде чем Уорик успел пригладить его взъерошенные чувства, заговорил Эдуард. После выпитого голос его был излишне громок, хотя глаза при этом закрыты:

– Если кого и лишать наследия, так это Перси, Эгремонта и Сомерсета. Наши отцы отсекли змеям головы, но их, видите ли, заменили сыновья. Те имена лучше вообще вымарать из Свитков, чтобы они уже никогда не поднялись. Я, как дело дойдет, такой промашки не допущу. – Он разлепил веки и обвел всех покрасневшими глазами. – Мой отец спас короля; если надо, то спасет еще раз. Но он, увы, проявил милость к домам, которые надо было, наоборот, ославить и разорить. Я б так и поступил, будь на то моя воля.

Последовало короткое затишье. Уорик сидел поджав губы, раздраженный юношеской спесью Эдуарда. Молчание, как ни странно, нарушил Троллоп:

– Англичане из Кале будут стоять с вами, милорды. Мы давали клятву верности. Разумеется, не против короля, что было бы безусловной изменой и клятвопреступлением, но против тех, кто корыстно использует его имя.

На лице пожилого служаки читалось беспокойство; все эти разговоры о знатных домах и высокой политике его явно смущали. Куда как проще видеть перед собой четко обозначенного врага и сплеча его крушить.

– Король Генрих сражаться не выйдет, – уверенно сказал Уорик. – Он словно ребенок или монах, спит от рассвета до заката или молится день-деньской. Так что пока он дремлет в Кенилворте, за свою верность присяге можешь не опасаться. Нам лишь надо, как ты говоришь, повстречать и разгромить тех, кто правит от его имени. Дело это непростое, кровавое, но когда мы его сделаем, победа будет за нами.

– Мы уничтожим их всех, – зевая, добавил с земли Эдуард. – И Йорки восторжествуют. Вот тогда я и вспомню, кто мне друг. А кто враг.

Гонец добрался до Кенилуорта посреди ночи, перебудив весь замок и подняв с постели королеву. В зал аудиенций к юному герольду она вышла как была – в просторном легком платье, с перехваченными лентой волосами и розовым спросонья лицом.

– Ваше высочество, – доложил юноша, – у меня сообщение от барона Одли. В качестве пароля мне было велено назвать вам слово: «Возмездие».

Несмотря на напряженность, Маргарет рассмеялась. Только Дерри Брюер мог задать имя своей любимой клячи в качестве пароля к столь серьезному делу.

Гонец смотрел не моргая.

– Давай, говори, – махнула она рукой. – Я слушаю.

Несмотря на молодость, герольд был человеком опытным. Закрыв глаза, он взялся пересказывать слова, которые ему во избежание перехвата письма было велено запомнить. Он не знал, что через час в замок с таким же посланием прибудет еще один посыльный. Дерри подстраховался на случай, если один гонец в дороге невзначай пропадет.

– Ваше высочество, Солсбери на марше, к югу от Ладлоу. У него на дороге встанут ваши поборники, с целью не дать ему сомкнуться с людьми Йорка. Местонахождение Уорика и Марча пока неизвестно. Лорд Одли испрашивает вашего согласия известить Бекингема, Эгремонта и Сомерсета; к выходу в поле готовятся также поборники короля. Да благословит нас Господь, ниспослав удачу.

Гонец открыл глаза, потея от облегчения: задание было выполнено.

– Ты возвращаешься обратно в стан лорда Одли? – задала вопрос Маргарет.

Молодой человек кивнул. Несмотря на усталость, держался он нарочито прямо.

– Сообщи ему, что Перси и Сомерсет вместе с поборниками короля находятся близ Ковентри, вооруженные и готовые к походу. С ними в поле выйдут Бекингем и мой муж. Передай лорду Одли мое благословение и пожелай всяческой удачи. Это всё. Сейчас я бы распорядилась тебя накормить и устроить на ночлег, но время дорого. Мой дворецкий даст тебе какой-нибудь снеди в дорогу.

– Вы очень великодушны, ваше высочество, – поблагодарил гонец, вновь закрывая глаза и шепотом проговаривая послание, чтобы лучше запомнить. Из зала он выбежал трусцой, оставив Маргарет в одиночестве взволнованно обдумывать, как поднять короля. Генрих был ко всему ключом, но доспехов не надевал с самого Сент-Олбанса.

20

По наблюдению барона Одли, поборники королевы являли собою сборище достаточно разношерстное. Многие из них, как и он сам, были родом из Чешира, а также из Шропшира и других соседних графств, откуда они приходили парами, тройками и целыми дюжинами. Кое-кто из этих, с позволения сказать, рыцарей мало чем отличался от обычных ополченцев – ни сюркотов и гербов, ни знаков отличия, кроме приколотого к груди серебристого лебедя королевы. Но при всей своей бедности и скудости снаряжения эти мелкопоместные сквайры были хотя бы подготовлены сражаться, в то время как остальные – простые пахари и кузнецы, мясники и строители – пришли единственно из преданности короне и неприятия Йорка.

Дерри Брюер был для них своеобразным связующим звеном – к такому выводу пришел Одли, наблюдая, как шпионских дел мастер цокает к нему через лагерь на своей клячонке. Именно Дерри Брюер, колеся по деревням, разворачивал свою вербовочную палатку и зазывал верных короне людей, готовых постоять за своих короля и королеву. Он же в сопровождении Уилфреда Таннера заезжал и на разбросанные по окрестностям фермы, где заключал контракты с целыми семьями – отцами, сыновьями и братьями; всеми, кто готов был поставить закорючку и получить за это знак верности: серебристого Лебедя королевы или Газель короля. Что касается Одли, то его задачей было за несколько месяцев превратить этих батраков и мелкопоместных сквайров в солдат. Некоторые из них состояли под его попечением уже с полгода, сделавшись вполне сносными вояками, в то время как новички толком даже не знали, каким концом держать копье. От такого разнобоя в стане царила неразбериха, но с прибытием Брюера все стало более-менее выправляться. В целом Одли считал его помощником весьма полезным. Жаль лишь, что память Брюера о сколь-либо крупных баталиях была несколько однобока, не охватывая понимания полевой тактики. В молодости он успел послужить пехотинцем, но в походе, должно быть, различал лишь впереди идущие ряды и дыхание тех, кто сзади. Именно поэтому Брюер, должно быть, и отказался от формального звания в войске поборников, сказав, что у него и без того должностей и обязанностей выше головы. Та напускная бравада, с какой он это произнес, откровенно веселила.

Вот и сейчас подъехавшего Дерри Брюера барон встретил улыбкой.

– А они вполне ничего, милорд, эти ваши удальцы, – похвалил Дерри, спешиваясь. – Я такой уймы народа не видел с самой Франции. Мне сказали, посланное королевой оружие и кольчуги до вас уже дошли. Вы довольны?

– Нет, – ответил Одли. – Доволен я буду лишь тогда, когда увижу на земле голову Солсбери. – Он сознавал, что многие вокруг его слышат, а потому возвысил голос еще сильней: – Это войско будет стоять прочно! Нас здесь втрое больше, чем тех, кто идет с Солсбери, и он не знает, что ждет его на пути! А за этих людей я готов поручиться самой своей жизнью!

Те, кто слышал седобородого вояку, задорно улыбались и спешили передать его слова дальше, тем, кто стоял дальше.

– На самом деле я бы с бо́льшим удовольствием повел этих людей на Ладлоу, против самого Йорка, – уже гораздо тише добавил барон и поднял руку, пресекая возможные возражения со стороны Дерри: – Да, понимаю, разумнее всего перешибить хребет Солсбери, покуда он не сомкнулся с Йорком и Уориком. Это обыкновенный здравый смысл. И все равно я ропщу. Ведь именно Йорк являет собой прямую угрозу моему королю. Именно его хотели бы видеть на троне изменники вместо того, кто занимает престол по праву. Он и есть тот, кто возглавляет мятеж, и все эти четыре года я ждал, чтобы наконец увидеть его побежденным, низринутым и лишенным всех прав и состояния.

Кого-нибудь другого из командиров Дерри мог свойски хлопнуть по плечу, но только не Одли – старый служака не терпел никакой фамильярности. Так что Дерри ограничился наклоном головы:

– И вы этого дождетесь, милорд, несомненно дождетесь. Как только разобьем Солсбери, мы можем махнуть на юг и соединиться с поборниками короля. До конца года заноза будет вырвана.

– Я бы воздержался от такой поспешности, мастер Брюер, – неодобрительно покачал головой барон. – Это не развеселая прогулка и не охота в лесу на оленей. Люди Солсбери имеют хорошую выучку и прекрасно вооружены. Не будь у нас такого численного перевеса, уверенности я бы не чувствовал.

– Однако перевес у вас есть. И уверенность тоже, – сказал Дерри и подмигнул, на что старик лишь хмыкнул.

– Н-да. Ладно, увидим. Добраться до Ладлоу, минуя нас, Солсбери не может. Вместе с тем, Брюер, этот человек очень хитер. Я видел его работу на севере и могу сказать: такого не облапошишь. Я давно взял себе за правило: никогда не считай захваченные знамена, пока битва не выиграна. Это все, что я могу вам сказать.

Пока они разговаривали, армия поборников королевы под крики капитанов и сержантов выстраивалась в три большие группы. Одли опытным глазом подмечал, что построение все еще неровное; многие новобранцы пока не усвоили своих мест в строю, за что получали от своих командиров сердитые тычки. Тем не менее скопившаяся у Блор-Хита силища была хорошо накормлена и уверена в себе, а девять тысяч крепких молодых парней могли с гордостью сказать, что присягнули на верность самой королеве. Поначалу их пыл даже удивлял Дерри Брюера. Два разных знака – серебристый Лебедь и Газель – были введены в обиход для того, чтобы разделять две армии, держа их порознь. Не так-то просто размежевывать посреди кампании две великие силы, а между тем для войны требовались быстрые передвижения и реагирование. Надо сказать, что знаки – особенно Лебедя – были в большом фаворе и носились с гордостью. Молодым селянам и горожанам Англии очень импонировало сражаться именно за страждущую королеву; ее беды и чаяния они воспринимали чуть ли не как свои собственные. Дерри был вынужден отказывать целым сотням желающих, вручая им вместо Лебедей королевы Газели короля.

Из общего числа поборников тысяча двести человек имели при себе тисовые луки, подобранные по росту и сто́ящие половину годового содержания серебром. Конечно, неплохо было бы иметь лучников вроде Томаса Вудчерча[11], да где их достать. А вот стрелки поскромнее отыскивались чуть ли не в каждом селении и повышали свое мастерство, утыкивая по воскресеньям пеньки, да так усердно, что те к концу дня раскалывались в щепу. В нужный час пущенные такими лучниками стрелы смогут из раза в раз устилать собой все небо, наводя своим зловещим пением ужас на врага. Свыше семисот кольчужников были вооружены топорами или булавами, способными сокрушать шлемы и прорубать вражеские доспехи, добивая затем лежачих. А сзади с неторопливой величавостью ехали восемь сотен рыцарей. Дерри не стал бы возражать, если б их было втрое или вчетверо больше, но каждый боевой конь был живым состоянием на копытах, и скакать в сражение верхом могли себе позволить лишь богатые. Лошади для безземельных рыцарей обошлись королю и королеве в отдельную и весьма круглую сумму, но никуда не денешься: эти люди имели надлежащий боевой опыт, а вот оружием и доспехами не располагали. Заглянув с год назад в реестр расходов, Дерри больше на это не отваживался; знал лишь, что серебро из королевской казны по-прежнему течет рекой. Разорительно до́роги были панцири и шлемы. В пот бросала одна лишь мысль о масштабах расходов, но полумер здесь быть не могло. Невероятным богатством обладал и Йорк, который на оснастку своего воинства вряд ли скупился.

По взмаху руки слуги подвели Одли коня – ретивого гнедого мерина, – а также приступку для усаживания в седло. Забираясь на свое Возмездие, Дерри лишний раз благодарственно подумал о разнице в возрасте между лошадью и седоком.

– Этот участок, мастер Брюер, я выбирал с особым тщанием, – поделился Одли. – Блор-Хит лежит как раз на пути Солсбери в Ладлоу. Видите вон там, в полумиле впереди, холм с полосой дубняка и утесника? В тени той большой изгороди мы и будем дожидаться неприятеля, а когда выйдем, то окружим Солсбери и перепустим все его три тысячи на мясную начинку.

– Как вы сами изволили выразиться, милорд: отдает поспешностью, – заметил Дерри.

Барон Одли возвел глаза к бледному осеннему небу:

– И тем не менее. Этого дня я ждал уже давно. Изменники запятнали честь короля, вынудив его отступить в Кенилуорт, когда вся Англия принадлежит ему. Я считаю за благо быть его орудием, мастер Брюер. Волею Господа, мы остановим врага здесь.

Он дал коню шпоры и гордо поехал вдоль шагающего строя.

Стоя на зубчатой стене замка Ладлоу, Йорк с надеждой всматривался: не близится ли с севера армия Солсбери, столь нужная сейчас. С запада доносился глухой шум реки Тим, плавно огибающей замок. К югу ее светло-стальную дугу перехватывал Ладфордский мост, рядом с которым мирно дремала деревня. Йорк развернулся на месте, глубоко вдыхая влажноватый воздух в попытке обрести спокойствие. С того самого дня, как пришли письма от Солсбери, в замке царил переполох. Пальцы непроизвольно сжали закраину каменного зубца: душу в который раз будто медленным огнем ожгла мысль о низложении имени и дома Йорков. Король Генрих к этому наверняка непричастен. Это все она, ведьма-француженка, тянет за нити, от которых все приходит в пляс. То, что она враг, стало понятно уже тогда, когда она умыкнула короля и спрятала его в Кенилуорте. Все это помнилось так ясно, что наводняло тяжелой холодной злобой за допущенную оплошность, оказавшуюся роковой. Да, лишь влияние этой французской стервы придавало слабакам дерзости действовать против него. Подумать только: лишение прав состояния! Гражданская смерть. Сами эти слова ощущались как яд, как угроза, а на это нужно отвечать безо всякой жалости – и неважно, кто все это заварил. Вечерняя прохлада немного успокаивала, но сдержаться не получалось никак. Да и незачем: сдерживать себя, как тогда в Сент-Олбансе, он не будет. Если король снова попадется в руки, то пусть свое слово скажет меч, одним ударом дав ответ всем, кто осмелился угрожать имени и дому Йорков. Из души все еще не шла буйная темная муть ужаса, охватившего Йорка после того, как писцы нарыли в своих хрониках упоминание о том единственном документе, скрепленном печатью короля. Разрыв кровного родства с монаршим домом; конец родословной и самой жизни правнука короля – не говоря уже о титулах, которые он, граф Йоркский, не сможет передать по наследству.

Это невольно обращало мысль к его надежде, его красавцу сыну, что два дня назад возвратился в замок вместе с Уориком. При одном лишь виде того, в какого великана вымахал Эдуард, Йорк чуть не лопнул от гордости. Остальные его сыновья и близко не могли с ним сравниться ни по росту, ни по ширине плеч. Самый младший, Ричард, был по-прежнему жестоко искривлен, хотя к семи годам, по крайней мере, научился молча превозмогать свои приступы боли. Контраст между сыновьями никогда еще не был таким наглядным, и Йорк на пиру, шумно расхваливая Эдуарда, невзначай поймал на себе и на предмете своей гордости неотрывный взгляд Ричарда. После этого хмурого мальца он услал прочь, тем более что предстояло обсуждение самых насущных вопросов. Иметь такого воина-сына в качестве наследника значило превратить дом Йорков в поистине неприступную твердыню, что было особенно важно сейчас, в пору крайней опасности.

Йорк потянулся к кувшину мальвазии, аккуратно примощенному возле зубца крепостной стены. В голове уже шло кругом от выпитого, и тем не менее на одну ночку не мешало притупить свои тревоги: пускай себе плывут мимо, не задевая, покуда он тут стоит один. Невзирая на холод, он мрачно тянул вино кубок за кубком и смотрел вдаль. С приходом гарнизона Кале в замке стало как-то спокойней. Уорик за время своего отсутствия как будто бы тоже окреп, закалился. Время во Франции он проводил с толком: отлавливал на Ла-Манше иноземные суда из Испании, Любека и вообще любые, чьим капитанам хватало безрассудства вести свои корабли вдоль этого участка суши. Из Кале Уорик возвратился матерым вожаком, а не просто наследником титула, доставшегося ему через брак. Видя Уорика сейчас, никто бы не посмел оспаривать его право начальствовать.

– А против нас одни лебеди да антилопы, – криво усмехнулся Йорк.

На приближении к окрестностям Ладлоу две тысячи Уорика заметили движение чужих колонн. Сближаться две рати не стали – уберегла грозная многочисленность тех и других, – но местность была теперь явно под чужими войсками, число которых неизвестно. Слава богу, что вместе с Солсбери они за годы мира успели обучить достаточно солдат. С приходом главного союзника их войско составит семь тысяч человек – достаточно, чтобы выстоять против орды «поборников», клюнувших по глупости на радужные грезы и благоволение королевы.

Хмель разбирал уже не на шутку. Йорк с тяжелой ухмылкой подумал, как там Маргарет – будет привязывать мужа веревкой, что ли, перед тем как пустить его перед войском на коне. Очень досадно, что Кенилуорт хорошо защищен: ни лазутчика заслать, ни гонца. Известно лишь, что король оправился от недуга настолько, что может держаться в седле под своими знаменами. Эта мысль вонзалась, словно холодный нож сквозь ребра – пришлось ее запить остатками вина из кувшина, отчего перед глазами поплыло. На Солсбери и Уорика можно положиться. Можно доверять сыну и людям из Кале, которых он привел в Ладлоу. Остальная же страна видит лишь то, что ее королю снова грозит опасность. И имя Йорка как изменника будет шипеться из уха в ухо, из уст в уста, если только не взять и впрямь не воплотить их самых темных ожиданий, своевольно заняв трон.

Он кивнул сам себе и, шатко обернувшись обратно на север, вгляделся в непроницаемо темное небо, где слезились мелкие и тоже будто пьяные звезды.

– Ну где же ты, друг мой, – поднимая за Солсбери кубок, деревянно пробормотал Йорк. – Приди скорей и дай мне сделать то, что я должен был совершить уже давно. На сей раз я не отступлюсь.

Король плакал; слезы горели в глазах и мешали видеть, как Маргарет и двое слуг силой упихивают его в доспехи. Такое неподобающее поведение мужа заставляло королеву краснеть, хотя слуги были привычны ко всякому: вместе с ней они ухаживали за Генрихом долгие годы, и в Виндзоре, и здесь, в Кенилуорте. Маргарет была настойчивей, чем они, с гневливой решительностью попеременно ухватывая мужа то за ногу, то за руку и застегивая на них крепления.

– Оставьте нас, – скомандовала она, раздраженно сдувая с лица приставшую прядку. Слуги без оглядки засеменили прочь, оставляя высочайшую чету наедине.

Генрих, скрипя доспехом, уселся обратно на кровать. Маргарет опустилась перед ним на колени и подняла руку, чтобы отереть его лицо – движение, от которого монарх боязливо съежился и по-детски шмыгнул носом.

– Генри, я тебе сказала: крови не будет, – в который уже раз повторила она, борясь в своем отчаянии с позывом дать мужу пощечину. – Ты должен выехать со своими поборниками. Чтобы они видели тебя во всеоружии, с развернутыми знаменами. Командовать будут Сомерсет и Бекингем, а с ними новый граф Перси, Эгремонт. Я буду при тебе неотлучно.

– Я не могу, – кинул он безжизненно. – Ты просишь от меня невозможного.

– Я прошу лишь о том, чтобы ты держался как король Англии! – жестоко бросила Маргарет.

Ее слова жалили, но на Генриха уже вновь наползало бессилие: лицо обмякло, искра сознания в глазах потускнела. Тогда Маргарет потеряла терпение окончательно: сердито схватив Генриха, она принялась его трясти так, что у него моталась голова.

– А ну очнись, Генри! Я всю страну подняла на ноги, чтобы вернуть тебе престол! Вся Англия сейчас вращается вокруг Кенилуорта, как камень в праще. Подкупом, посулами, угрозами я сдерживала тех, кто для нас опасен, но в конце ты должен проявить свою, монаршую волю, иначе потеряешь всё. И чего тогда будет стоить жизнь твоего сына, Генри? Ее тут же задует, как свечу на ветру. Да чего там – как искорку огнива. Сейчас же вставай, ради меня. Поднимись, выпрямись, восстань в своих доспехах. Возьми свой меч.

Генрих так и сидел кулем, уставившись в одну точку. Маргарет поднялась, в отчаянии и гневе глядя на него сверху. Глаза ее трагически сверкали. Восемь тысяч человек присягнули сражаться за короля. Из этих восьми шесть – солдаты, приведенные верными лордами. Явились все, от Сомерсета и Нортумберленда до десятка лордов помельче, вроде Джона Клиффорда, со смертью своего отца при Сент-Олбансе удостоенного титула барона. Четверть же королевской армии составляли новоиспеченные рекруты из городков и деревень, с опытом не бо́льшим, чем ее собственные поборники. Генрих мог – и должен был – одним своим присутствием сделать их хребты и мышцы железными; заставить стоять под стрелами и ядрами, когда от немыслимого ужаса немеет нутро, сам собой опорожняется живот. Она до последнего лелеяла надежду, что, облачившись в доспехи, ее муж воспрянет, переборов впившуюся в него болезнь, какой бы цепкой та ни была. Медики короля что-то там поговаривали насчет спрятанного в бренди возбуждающего зелья, от которого возгорается кровь и человек встряхивается от апатии любой силы. Маргарет надеялась, что к этому снадобью прибегать не придется, но, вероятно, иного выхода нет.

– Ладно, лежи. Пускай твои доспехи ржавеют от слез. – В ее гневе сквозили нотки презрения. – Меня не будет дня три, от силы четыре. Когда я вернусь, твои медики очистят твои жилы огнем. Уж они заставят тебя встать! Ты меня слышишь, Генрих? Хочешь весь остаток жизни вот так валяться колодой – дело твое, валяйся. Но в этом месяце ты у меня поскачешь на Йорка. Если не для себя, то для меня и твоего сына.

Муж глядел на нее снизу вверх, дико и удивленно откинув голову.

– Да, Маргарет, если ты этого так хочешь. Как скажешь. Если надо, то я так и поступлю.

Гнев в королеве подступал к точке кипения; еще немного, и она бы отвесила этому рохле оплеуху. Не говоря больше ни слова, Маргарет вылетела из мужниных покоев. Дворецкие королевской опочивальни стайкой топтались среди коридора, и Маргарет направилась к ним.

– В замке меня не будет несколько дней. Пока меня нет, с королем, кроме вас, не должен общаться никто. Ни одна живая душа, вы меня поняли? Пока я не вернусь. Пусть доктор Хэтклиф подготовит оживляющее снадобье и даст его королю с утра во вторник. После этого король воспрянет и присоединится к своим лордам и поборникам. Это ясно?

Слуги поспешно закивали и заблеяли что-то почтительное, чувствуя, что королева разгневана, и от этого боясь еще сильней. Маргарет, упрямо-гибкая, двинулась на выход к конюшням, где уже были оседланы три лошади. Вскоре в бой предстояло вступить ее поборникам – первая в жизни армия, присягнувшая на верность лично ей. Все остальное подождет, пока она, королева, своими глазами будет наблюдать за сражением и увидит первый триумф Ланкастера, столь долго восстававшего из пепла. На то, чтобы вовремя доскакать до Блор-Хит и лицезреть разгром Солсбери, ей отводился этот вечер пятницы. Дерри Брюер и тот не знал, что Маргарет держит сюда путь всего с двумя мечниками, стерегущими ее в дороге от разбойников.

21

До края неба разбегались холмистые просторы Блор-Хит – миля за милей сплошь утесник да бурые травы. За истекшие шесть дней трехтысячная армия Солсбери покрыла приличное расстояние, ступая в основном по бугристым полям, а на торные дороги выходя лишь тогда, когда те совпадали с прямым маршрутом на юго-запад, к замку Ладлоу. С одной пехотой и кавалерией эту дистанцию можно было одолеть в четыре перехода, но путь досадно замедлял обоз, вяло ползущий по болотистой почве. Солсбери уже смекнул, что одной вылазкой или схваткой дело не кончится. Мира и дома ему не видать по меньшей мере с год, а то и больше, – вот он и шел не торопясь, равняясь по своим самым медлительным возам с провизией, боезапасом, инструментами и походными кузнями – всем, что необходимо для похода. Здесь же плелись запасные лошади. Если всего этого не иметь, так же налегке, считай что с голым задом, придется идти и в бой или же попрошайничать у Йорка. Каждое утро у Солсбери начиналось с брюзжания о потраченном впустую времени, но затем снова принималось решение и следовала монотонная тряска вровень с ползущим обозом. Вчера с полдня ушло на перетаскивание громоздких возов через прыгающую по камням речку – занятие не столь уж утомительное, благо людей хватало, но все равно затратное по времени.

Хорошо хоть, земля здесь была сухая: вересковые пустоши с бурыми покатыми холмами, тянущимися на юг. Карты у Солсбери были хорошие: на Ладлоу он выбрал самый короткий путь, двигаясь с посильной для своего войска скоростью. Когда навстречу показался скачущий во весь опор передовой разведчик, колонна успела растянуться по половине обозримого пространства, направляясь к речке без обозначенных мостов. Мысли Солсбери были заняты предстоящей переправой, а потому вид несущегося всадника вызвал у него хмурое удивление. Пульс сделался чаще, напряженней.

– Впереди вооруженные люди, милорд. Я видел пики и флаги за логом.

– Сколько их? – спросил Солсбери, вглядываясь в даль, как будто мог видеть через ложбины и подъемы вересковой пустоши.

– Сосчитать их мне не удалось, но очень много. Я их увидел и сразу поскакал обратно, сообщить.

Оба обернулись: приближался еще один всадник, на скаку тяжело переводящий дух.

– Сколько? – нетерпеливо бросил Солсбери ему навстречу. А сзади уже галопом скакал третий, и весть расходилась по шагающим рядам.

– Вдвое или втрое больше, чем нас здесь, милорд.

– Их скрывает вон тот холм, утесник и деревья, – указал второй разведчик. – Вон те, отсюда видно.

Солсбери велел остановиться, и его приказ пошел от капитана к капитану, пока среди кустиков вереска не остановилась вся людская масса, с внезапной силой сознавая свою неприкрытость. Численность чужой колонны подтвердил и третий разведчик, на что Солсбери тихо выругался. До этого он надеялся, что они ошибаются; что враги не могли стянуть сюда такую силу.

– Что ж, ладно. Возвращайся и разведай разделяющую нас местность. И отыщи место для переправы через эту речушку. – Он повернулся к двум другим разведчикам. – А вы двое подберитесь к ним как можно ближе, но так, чтобы в случае погони успеть уйти. Мне нужны ваши зоркие глаза. Пошли!

Трое всадников вновь поскакали прочь, оставив Солсбери наедине со своими треволнениями. Если б не разведчики, он бы зашел прямиком в западню, да такую, что живым из нее и не выбраться. Может, отойти? Перевес все-таки нешуточный. Но, поиграв желваками и поразмыслив, он понял: отойти не получится. Если не пробиться к Йорку на помощь, армии короля возьмут его ближайшего союзника в осаду и уничтожат. А там перед ними откроется путь и на Миддлхэм: не успеешь оглянуться, как они уж тут как тут, со своим вердиктом о лишении прав. Сжав пальцами переносицу, Солсбери натужно наморщил лоб. Уорик, сын, сейчас уже должен дойти до Ладлоу. А значит, шансы на иной расклад тают. Куда ни кинь, а вступать в бой придется. Солсбери пробормотал себе под нос молитву, больше похожую на богохульство, и созвал к себе командиров.

Шесть десятков человек сошлось и съехалось к местоположению графа во главе колонны. Лица командиров были сосредоточенны и серьезны. Новость уже разошлась, и было видно, как кое-кто из солдат, нагибаясь, касается земли. Надо же, какое темное суеверие: вещать земле, чтобы она готова была принять их кровь.

– Выставить по правому флангу повозки, – с нарочитой уверенностью распорядился Солсбери. – Ловушку мы заметили вовремя.

Вспомнилась свадьба сына, наутро после которой их атаковали наймиты Перси, думая уничтожить. В тот день он одержал верх благодаря тому, что отошел, выдержав первый натиск. Напряжение частично схлынуло. Сейчас громить армию неприятеля не было необходимости. Надо лишь выстоять в столкновении и обойти ее. Возы можно бросить; сил хватит на то, чтобы с боем отойти к Ладлоу, до которого к югу не больше двух дней пути. Если послать вперед разведчиков, то, может, Йорк даже вышлет навстречу подкрепление. Так что выход есть; надо лишь угадать верный момент для отрыва.

Сзади с грохотом выдвигались возы – сорок две тяжелые повозки, груженные оружием, боезапасом и всякой деревянной и железной всячиной, полезной в походе. Сейчас все это как нельзя годилось в качестве заслона на фланге, но прочно закрепляться для обороны было нельзя. Сейчас надо было пробиваться к Ладлоу, а не цепляться за эту пустошь. Между тем было заметно, как лица солдат при воздвижении прочного барьера из возов светлеют. Солсбери коротко кивнул сам себе. Ну а вы как думали. Он не один год гонял в своих северных походах шотландцев. Сколько уж десятков боев за спиной. Опыта хватает, чтобы понять: число – еще не ключ к победе. Дисциплина и тактика – вот что решает исход боя. Возможно, пришло время взглянуть, что там за войско собрал король.

– Лучники, к бою! – рявкнул он своей рати. – Плавно выходим на дистанцию стрельбы. Покажем этим мотыжникам, как воюет настоящая армия.

Люди бодро зашевелились, хотя некоторые при этом все равно успевали нагибаться и притрагиваться к бурым травам, спешно крестясь и нашептывая молитвы. Щелкали плетьми артели конюхов, подгоняя все новых тягловых лошадей с возами для прикрытия правого фланга деревом, колесами и кованым железом. Лучники натягивали тетивы и вывешивали колчаны на бедро, перебирая оперение из белых гусиных перьев и попеременно взбалтывая руками, чтобы расслабить мышцы. Солсбери отвязал прикрепленный к конскому крупу щит и вдел в лямки защищенное кольчугой предплечье, отрадно ощущая увесистость. «Побеждать необязательно», – напомнил он себе. Главное – протиснуться. И ничего, что ублюдкам потом достанутся его возы: пускай подавятся и идут следом хоть до самого Ладлоу; до этого уже дела нет.

На приближении русло ручья расширялось; пришлось снова остановиться. Вот черт. За годы коварная речушка проточила себе внушительное русло – теперь с одной стороны шумящую воду отделял обрыв в четыре фута, а с другой вверх вел еще один крутой уступ, на который еще надо взобраться. Тут и без врага умаешься, пока одолеешь. В эту секунду Солсбери поднял голову и увидел тучу стрел, черным роем взмывающих над притихшими впереди деревьями и холмом.

Одли был доволен. Числом неприятель уступал по меньшей мере втрое. К тому же местность была выбрана на редкость удачно. Чтобы хотя бы добраться до расположения поборников, Солсбери придется перебираться через реку, а затем еще карабкаться на крутой откос, все это время хватая летящие градом стрелы. Одли смотрел, как они взлетают с обеих сторон, вначале как бы нехотя зависая в воздухе, а затем, словно набравшись решимости, со злой стремительностью срываются вниз и гвоздят, гвоздят. Со стороны неприятеля был в основном недолет; лишь единицы достигали гребня холма и юркали в кусты утесника; в рядах поборников от боли никто и не вскрикнул. Одли чопорно улыбнулся уголками губ. Оставалось выложить последний козырь, и место для него было бароном уже предусмотрено.

– Пушкари! – взвопил Одли через плечо. – А ну задать им жару!

И тут же обернулся проследить исполнение, невольно вздрогнув от раскатистого грохота слева и справа. В сторону Солсбери словно моргнули две смазанные точки и исчезли в ратных рядах по ту сторону реки. Одно ядро действия как будто не возымело, зато другое несколько раз подряд скакнуло, разметывая людей так, что по разбросу тел было видно, куда оно летит. Одли тихонько присвистнул. Вместо двух таких орудий не мешало бы иметь их с дюжину.

– А ну еще разок, по центру! – крикнул он. – Давай!

Орудийная обслуга засновала муравьями. Одли смотрел, строптиво поджав губы: шла минута за минутой, а пушки все еще не были готовы к выстрелу.

Солсбери, видя уязвимость своего строя, тоже не дремал. Вся середина его войска откатывалась назад, оставляя павших – где по одному, где сразу по нескольку – в местах попаданий стрел и ядер.

Одли, оскалившись, пронаблюдал второй выстрел пушек, нестройно грохнувших в недвижном воздухе. Он был менее удачным: одно ядро врезалось в землю, а второе зашибло всего одного, повернувшегося бежать. Но все равно силы Солсбери дрогнули, выдавая признаки паники. Это вызвало взрыв победного рева в рядах поборников королевы: вид бегущего врага приводил их в неистовство.

– А ну не двигаться! – рывком обернувшись, проревел Одли. – Капитаны! Держи их на месте!

Но те, к его бессильной ярости, ничего не могли сделать. Кто-то из людей уже скатывался с гребня холма, мчась на ту сторону реки. Одли чертыхнулся, осипшим от крика голосом повторяя приказ стоять на месте.

Но людская лавина уже хлынула вниз, с безумным ором и блеском радостно-бешеных глаз.

– Черт побери! – рявкнул Одли. – Коня мне, живо!

Людской напор чуть не опрокинул его самого. И без того неровное построение превратилось в беснующуюся толпу, в своей жажде преследовать врага лишая себя всякого преимущества, которое давала местность. Одли ярился на тупую беспечность этого сброда, но поделать ничего было нельзя. Он располагал девятью тысячами против вражьих трех, но закаленные ратники Солсбери запросто могли посечь этих крикунов. Усаживаясь на коня, барон видел, как первые из его дуралеев уже кидаются в реку и барахтаются там, вздымая фонтаны брызг.

А впереди, на обрыве уже останавливалось воинство Солсбери, перестраиваясь в боевой порядок. У Одли тревожно замерло сердце: по беззвучной команде вражья рать сплоченно двинулась навстречу его толпе, все еще сыплющейся с берега в воду, кишащую теми, кто туда уже спрыгнул.

Одним своим безумным порывом поборники сдали все свои преимущества, кроме одного. Они все еще превосходили врага численностью, но на них, уже подуставших, сверху вниз напирала рать Солсбери.

Одли бросил коня вниз по склону и, подлетев к реке, врезался в воду на опасной скорости. Здесь он, сбавляя ход из-за течения, снова рявкнул поборникам остановиться, но его мало кто расслышал. Река оказалась шире и глубже, чем можно было подумать, и люди барахтались, выбиваясь из сил, а сзади их давили товарищи. Сотни дрожали в студеной воде, крича передним двигаться, чтобы как-то отсюда вылезти.

И вот спереди ударил передний ряд Солсбери – частокол топоров и мечей из-за стены щитов. С флангов виднелись конные построения, ждущие схватки с конницей поборников. К реке они подтягивались неспешно и, судя по всему, обладали боевым опытом: жажда гонки на них не действовала. Приходилось до срока втягивать в бой свою кавалерию – будь проклято тупоумие этих молодых торопыг. Вот уж действительно, простота хуже воровства. Одли подхватил болтающийся у колена рог и протрубил двойной сигнал к атаке. Это, как ни странно, отрезвило и его пехотинцев, которые, озираясь, будто лишь сейчас заметили своего полководца.

Шаг за шагом рать Солсбери продвигалась вперед. Берег реки был в их распоряжении, а всякий, кто на него влезал, безжалостно срубался. Какое-то время резня шла хлопотливо, почти без возгласов. Постепенно страх начинал пробирать поборников, видящих перед собой только смерть, беспросветную и безысходную. Тысячи их все еще стояли сухими, неспособные в такой толпе даже пробраться к реке. Одли протолкнулся сквозь них на коне и собрал десяток капитанов с четырьмя-пятью сотнями человек, которым хватало благоразумия стоять и держаться, пока остальные перли из реки на берег. Солсбери видел опасность: слышно было, как над пустошью гудят его рога. Его люди ужесточали натиск, а лучники с флангов обстреливали поборников так густо, что речка начинала уже краснеть от крови павших.

Люди вокруг валились под ударами плотного строя кольчужников, разящих с ужасающей сноровкой. Послышался дробный перестук копыт: на конницу Одли напустилась кавалерия Солсбери; две силы сошлись так, что тяжко задрожала земля. Одна группа всадников, прорвавшись через мелкопоместных сквайров, врезалась поборникам во фланг и, разметав, добралась до самого Одли. Он не успел толком поднять щит и меч, когда ему смяло нагрудник могучим ударом топора. Изо рта брызнула кровь. Чувствуя, что силы его покидают, Одли наотмашь рубанул мечом, выбив из седла рыцаря с отсеченной от плеча рукой. Но на место сраженного ворвались еще двое. Над головой у Одли вознеслась булава. Не сделав вовремя замах, он получил сокрушительный удар по шлему и полетел наземь с расколотым черепом.

Поборников королевы теснили со всех сторон, а сверху на них сыпались стрелы. Те, кто еще не пересек реку, уже не испытывали желания сделать шаг против такого грозного врага и начинали пятиться. Две тысячи все еще сражались вокруг тела Одли; кто-то, видя, как задние постепенно рассеиваются, отчаянно к ним взывал. Те, кто спереди, уже поняли, что, если побежать обратно к реке, их забьют, как скот, и поэтому продолжали биться, падая от стрел или от рук более опытных и хорошо вооруженных латников. В гневе безысходности эти храбрецы прорубали в рядах Солсбери бреши, но это ничего не давало. Пустоты снова и снова зарастали вражескими щитами, пока не пал последний из горе-вояк.

Студеные воды реки смывали кровь со всех, кто пал, – а их здесь скопилось столько, что местами при желании можно было, пожалуй, пройти с берега на берег по изувеченным трупам. Люди Солсбери за реку так и не переправились; они довольствовались тем, что перебили всех на своем берегу, а до остальных дело еще как-нибудь дойдет.

Когда резня унялась, Солсбери подошел к самому краю воды и взглянул из-под руки. Уже низкое солнце желто светило на неприятельский холм. Интересно, стоят ли там еще на гребне пушки? А впрочем, что до них. Главное, от поборников там не осталось и следа. Все разбежались.

Отчего-то затекла шея, хотя за весь бой Солсбери не нанес ни единого удара. У него полегла примерно тысяча человек – потеря недопустимая, даже несмотря на победоносность стычки. Вражеских трупов вокруг было навалено втрое больше, и на земле, и в ручье. Люди уже вовсю собирали знаки серебристых Лебедей, пересмеиваясь над своей добычей и созывая своих товарищей приобщиться к этому занятию.

Созванных капитанов Солсбери встретил с суровым лицом. На их раздутые карманы он предпочитал не смотреть.

– До темноты переправить возы через этот чертов ручей, – распорядился он. – Лагерь поборников мы обыщем, но задерживаться нельзя.

Он знал, что от него ждут хоть какой-то похвалы, но что за похвальба может быть, когда утрачена треть армии, столь отчаянно необходимой ему и Йорку. Тут уж не до радости.

– Милорд, у нас будет время присмотреть за ранеными? – спросил один из капитанов.

Солсбери сверкнул на него глазами, сердясь за решение, которое вынужден был принять.

– Из Перси и Сомерсетов я здесь не видел никого. Где-то в полях у них рыщет еще одна армия, а мне надо дойти до Ладлоу. Те, кто может идти, пусть идут сзади своим ходом. Тем, кто ночи не продержится, оставить по хорошему ножу. Мы здесь потратили полдня, господа. Больше времени терять нельзя, для нас это непозволительная роскошь. Всем быть готовыми к выходу.

Капитаны кивнули уже без улыбок и снова возвратились к своим служебным обязанностям. Один за другим они расходились по своим подчиненным, оглядывая мрачную картину побоища и реку, что будет течь кровью еще не один день.

Маргарет поднялась на ноги в укромной ложбине, где просидела сегодня столько времени. Минули долгие часы с той поры, как она пристроилась здесь, на неприметном холме к востоку от вересковой пустоши, откуда хорошо было видно войско Одли, а затем и армию Солсбери, когда та вышла на местность. От пережитого ужаса королева была бела как мел. Сцены немыслимой жестокости и насилия, которые ей довелось видеть, вспыхивали в уме воспаленными призрачными сполохами. От них хотелось отмахнуться, как от гнуса. Утром в воображении она рисовала себе стройные, стоящие друг перед другом шеренги, но никак не тот хаос и шквал безумия, что, казалось, выл одним огромным круглым голосом. Сотни людей рушились и тонули в реке, гибли под ударами скалящихся, беспощадно разящих врагов. Она безмолвно покачала головой, тщетно пытаясь высвободить ум из вязкого плена этих воспоминаний. Те люди давали ей клятву верности, нося на груди самое для себя дорогое – ее знак Лебедя. Они явились сюда, блаженно веруя, с сердцами, переполненными духом истовости, и были готовы сражаться за короля и королеву со сворой гнусных изменников. Тягостно отводя взор, она не могла не замечать на реке темные разводы вымываемой из тел крови, этот сок отданных жизней. Маргарет содрогнулась, чувствуя себя маленькой и беззащитной перед густеющей завесой сумерек. Неизвестно было, как поступит после битвы Солсбери: задержится похоронить тела или же продолжит путь к Ладлоу. По склонам этих холмов сейчас наверняка разъезжают десятки его всадников – догадка, пронзившая Маргарет страхом столь острым, что занялось дыхание. А вдруг кто-нибудь заметит и погонится?

В горле пересохло, а руки от этой мысли безудержно задрожали. У подножия холма ее дожидались двое мечников. Наверх за собой она их не пустила – если кто-нибудь заметит, несдобровать всем троим. Утром эти двое казались ей сильными, грозными воинами, но теперь, спустившись, Маргарет вдруг поняла, что они, в сущности, ничем не отличаются от тех, кто пал под секирами врага.

В седло королева села без единого слова – боялась, что голос выдаст. Где-то сзади, на большом отдалении, протрубил рог, но она все равно вздрогнула, а косые сумеречные тени наполнили сердце испугом, что вот сейчас, сию минуту, кто-то может сюда нагрянуть. Оставляя пустошь за спиной, королева на протяжении мили то и дело настороженно оглядывалась.

Минуя на пути какую-то деревню, Маргарет заприметила бодрый розоватый огонек кузни, где, несмотря на поздний час, все еще трудился коваль. Ум по-прежнему бередила угроза погони и то, как злобно возрадуется Солсбери, если ему удастся захватить в плен саму королеву. Но вместо того чтобы пришпорить лошадь, Маргарет, заслышав звонкое постукивание молотка, вдруг резко натянула поводья.

– А ну-ка выведите мне кузнеца, – велела она своим стражам (голос, слава богу, не подвел).

Вышедший навстречу коваль степенно отирал руки о засаленную тряпку. Окинув взглядом красавицу в изящном плаще, что пытливо оглядывала его с высоты седла, он на всякий случай согнулся в поклоне.

– Вам, госпожа, лошадку подковать? – спросил он, робким движением пробуя погладить шею лошади. Однако рука его тут же застыла: один из всадников бдительно шевельнул мечом, суля недоброе.

– Подковать да, – кивнула Маргарет, – только подковами в обратную сторону.

Помнится, когда она была еще совсем девочкой, мать ей сетовала, что так поступают браконьеры в Сомюре. Добрые же люди, что за ними гонятся, видят след копыт и направляют своих коней не в ту сторону. Трюк, в общем-то, нехитрый, но коваль посмотрел удивленно – вначале на всадников, затем на петляющую позади них дорогу. Было видно, что он смекает: эти трое явно оттуда, с места, где сегодня кипела битва. На перемазанном сажей лице читалась осторожная боязнь.

– Дайте ему полнобля за работу, – распорядилась королева.

От такой щедрости у коваля округлились глаза. Он ловко поймал кинутый с седла золотой и бережно прикарманил. Маргарет и ее спутники спешились, а коваль в благоразумном молчании, поочередно поднимая лошадям ноги, взялся сноровисто сдергивать подковы и скидывать в кожаный мешок (потом можно будет распрямить). Затем он заменил их дюжиной новых – без суеты, но быстрыми и выверенными ударами молотка. Поторапливаться заставляли сторожкие взгляды, что эти трое бросали на дорогу, по которой приехали. Вскоре все три лошади были перекованы задом наперед; коваль почтительным жестом предложил усаживаться.

Маргарет слегка замешкалась, чувствуя необходимость сказать этому человеку пару слов, прежде чем забыть его навеки.

– Что ж, кузнец, хвалю. Королевскому дому ты послужил исправно. Именем короля прошу тебя: никому не говори о том, что ты сегодня проделал.

Близкое присутствие двоих вооруженных людей кидало в жар. Коваль, угодливо кивая, попятился с поднятыми руками, пока не вошел в свою кузницу, где от горна было еще жарче, но не в пример спокойней.

Королева пришпорила лошадь. За время ожидания как-то незаметно наступила ночь, но в небе высоко сияла луна, и дорогу было видно хорошо. Скорее, скорее домой в Кенилуорт, под защиту надежных стен.

22

Рать Солсбери, донельзя измотанная, приковыляла к Ладлоу. Все полсотни миль, что оставались до замка, сюзерен гнал свое воинство нещадно, сам при этом внутренне обмирая от страха, что твердыню Йорка застанет уже в осаде. Между тем люди Солсбери едва держались на ногах и для сражения не годились никак. Однако признаков осады на подходе не наблюдалось: Господь выручил. Солсбери, созвав, поблагодарил своих капитанов и отпустил обустраиваться по соседству с четырьмя тысячами, уже стоящими лагерем под стенами.

Солдаты Йорка сочувственно наблюдали, как голодные доходяги-союзники кучкуются вокруг котлов или просто изнеможенно лежат на траве. После гонки по полям у вновь прибывших не было с собой даже повозок. Когда взошла низкая бледная луна, к умаянным понурым кучкам людей стали подбираться воины Йорка – кто с запасным одеялом, кто с куском съестного или баклагой эля: всё, что есть в обмен на рассказ о бое.

С приходом воинства Солсбери напряженность в обширном лагере под Ладлоу ощутимо возросла. Спешно городился новый палисад; многие благословляли реку, что огибала замок с запада и юга, отгораживая тем самым врага и оставляя ему для подхода только восток.

Назавтра подошел обоз Солсбери, и у людей появилась возможность установить палатки и частично рассчитаться за то, что было взято взаймы. Прошел еще один день, и начали подтягиваться раненые из тех, что могли самостоятельно передвигаться. При виде множества палаток вокруг цитадели Йорка они облегченно падали без чувств: добрались до своих. Из списков можно было смело вычеркивать восемь сотен, но и это еще не всё – помимо них, многие представляли собой сплошные отверстые раны, куда лишь утекали силы лекарей, а заодно и их корпия.

Вечером третьего дня прискакали разведчики Йорка с известием, которое неизбежно должно было грянуть. В двенадцати милях от замка обнаружились поборники короля. Каждый из шести тысяч защитников Ладлоу был накормлен досыта, наточил оружие и привел в исправность все, что нуждалось в починке. Доглядели за лошадьми те, у кого они были. По флангам от замка рассредоточились лучники. Возы Солсбери вновь превратились в заслон, перегородив путь с юга через мост из Ладфорда.

С наступлением ночи армия Йорка впала в тревожное оцепенение сна, то и дело нарушаемого пронзительным выкриком кого-нибудь из мучимых кошмаром. Пробудившись, люди снова тяжело ворочались, сжимая веки в попытке превозмочь непроглядные часы темени. Замок был, безусловно, защитой, но наряду с прочными стенами помогала и река, что тоже служила преградой за спиной. Каждый из солдат знал, что в крайнем случае сможет укрыться в стенах Ладлоу – хотя это будет равносильно поражению: замок при таком раскладе падет. Ключом к обороне служат мечи и щиты рати, а не укрепления. В полночь на стенах сменился караул. Из-за окрестного леса выкатилась луна и, взойдя в зенит, зажгла своим светом тронутые ночной изморозью камни замка. Он теперь имел сходство со сказочным чертогом, а травы вокруг него из-за инея казались сотканными из серебристой паутины. Но не до любования было караульным, что на морозце зябко притопывали и дышали паром себе в ладони: скорей бы рассвет.

Час за часом ночное светило, скатываясь к горизонту, тускнело и, наконец, изошло, а беззвездное и поэтому почти черное небо подернулось пепельно-серой предутренней дымкой. Этот особый предрассветный покой был нарушен тем, что по лестнице на площадку сторожевой башни застучали шаги: смотреть на восток взбирались Солсбери и Уорик. Наверху они застали Йорка с Эдуардом Марчем; те о чем-то тихо переговаривались. Они встали рядом, два отца и два сына.

– Поди сюда: ты их разглядишь, – поманил Йорк.

Солсбери прищурился сквозь дымку, различая вдали движение крохотных огоньков, которых становилось все больше.

– Сколько же их там? – задал Солсбери вопрос молодым, у которых глаза поострее, и самому Йорку.

– Считай сам, – желчно ответил Йорк. – Все те, которых ты не добил на пустоши, да еще войско короля в придачу.

В тот первый вечер, заслышав, какому числу врага его союзник дал уйти, он ударился в крик. Но Солсбери тогда смолчал, понимая, что все эти гневные слова от страха. Да, он действительно мог устроить охоту и забить растекшееся войско поборников королевы. Но и они могли, опомнившись, заново отстроиться и ударить так, что, глядишь, опрокинули бы его самого. Солсбери тогда решил действовать как задумано изначально: укрепить Ладлоу. Теперь сокрушаться о принятом решении не имело смысла.

Между тем линия огней вдали росла и росла. В предрассветном сумраке они мерцали несметной россыпью, расползаясь вширь вдоль всего горизонта. Оставалось лишь молча за этим наблюдать, что они вчетвером и делали в угрюмом молчании. Местность к востоку Йорк знал как никто другой и был, попросту говоря, ошеломлен. Рука машинально скребла затылок, а голова покачивалась.

– Может, это все же какая-то хитрость, – робко предположил он. – Выставили побольше факельщиков: смотрите, мол, как нас много. А на самом деле их меньше.

Говоря, он не верил ни единому своему слову. Промолчали и остальные. Истинное число королевского войска близ замка должно было определиться с солнцем.

– Ладлоу не брал никто и никогда, – помолчав, горделиво сказал Йорк. – Эти стены простоят еще века, надолго пережив нас – неважно, каких там сукновалов и огородников они выставили против нас.

За надвигающейся ратью постепенно наливалось светом чистое бледное небо. Йорк напрягся: среди людской массы различались темные силуэты пушечных стволов. Поняв, что не обманывается, хозяин замка свесился с башни, продолжая вглядываться (Солсбери для подстраховки уже хотел схватить его за руку, а то, не ровен час, сверзится вниз). К замку волокли четыре тяжелых серпентины, каждая из которых могла выстреливать чугунным ядром на целую милю. Против таких орудий могут не выдержать стены даже такой твердыни, как Ладлоу. Разрушения могут быть чудовищными.

– Они пришли нас смять, – выговорил Солсбери.

Чувствовалось, что Йорка эти слова злят, но предутренний свет окреп уже настолько, что размах армии короля представал взору воочию. Знамена знати в мягкой сероватой дымке были различимы еще слабо, но общая численность внушала просто оторопь: как минимум вдвое больше тех, кто собрался под стенами именем Йорка.

– Я вижу цвета Перси, – указал Эдуард. – Вон там лорд Грэй. Еще Эксетер. Бекингем. Слева Сомерсет, видите? А вон там знамя… никак Клиффорда?

– Оно, – мрачно согласился Йорк. – Безотцовщина вкупе с громадной сворой безродных псов. У меня такое впечатление. Бекингема мне надо было прикончить еще в Сент-Олбансе, когда он валялся с раскроенной надвое физиономией. Гляньте-ка на львиные вымпелы короля. И на лебедей королевы. Эта волчиха сейчас среди них, я уверен.

На расстоянии полумили королевская армия остановилась и задула в рога так, что встрепенется и мертвый, не говоря уж о каком-нибудь засоне среди йоркистов, не услышавшем стук и грохот приближения столь великой силы. С наступлением рассвета факелы загасили, а вперед выехали десятки рыцарей в доспехах и двинулись вдоль переднего ряда, держа на отлете струящиеся шелком знамена всех представленных в войске домов, с тремя королевскими львами – золото на красном – во главе. Этот показ должен был вызвать испуг и трепет. Воздействие, надо сказать, действительно было сильное: Йорку и Солсбери оставалось лишь в смятении взирать на это грозное могучее войско.

В переднем ряду хлопотала орудийная обслуга, водружая железные столпы стволов на громоздкие деревянные лафеты. При виде запаленных рядом с ними жаровен, а также людей, суетящихся с мешками зернистого черного пороха, Йорк до боли стиснул кулак. Вот вверх поднялись зыбкие струйки дыма. Те, кто стоял на бастионах, заслышали брошенный кем-то короткий приказ, вслед за которым трескуче грянул оглушительный раскат, а половину королевского войска заволокло клубами синеватого дыма.

Никаких железных ядер не вылетело. Дым и пламя были всего лишь предупреждением и демонстрацией мощи. Никто из увидевших все это не держал сомнения, что следующий залп будет рвать на куски людей и крушить стены замка. Тем не менее повтора не последовало. Вместо этого перед строем выехал герольд в сопровождении еще шестерых всадников. Из них двое трубили в рога, а остальные держали королевские знамена с хищно трепещущими языкастыми львами. Вся эта кавалькада подъехала к месторасположению людей Йорка, где герольд начал что-то с пафосом зачитывать. До смотровой площадки мало что доходило, хотя вся четверка напряженно вслушивалась. Йорк с кислым видом наблюдал, как закончивший речь герольд едет дальше и исчезает из виду, направляясь в замок. Внутрь его запустят для передачи послания хозяину Ладлоу.

Йорк повернулся к остальным, и взгляд его остановился на сыне, который в своих доспехах возвышался над остальными чуть ли не на голову. Под стать своим соратникам, Йорк был бледен, а уверенность в нем дала трещину. Он знал, что герольда сейчас проведут сюда наверх, а потому заговорил быстро, пока никто не мешает:

– Я не думал, что против меня выступит сам Генрих, и тем не менее это случилось. Как его на это сподобили, не знаю, но в прочности наших людей я не уверен, во всяком случае, теперь.

Мучение, которое здесь, наверху, испытывали предводители, сейчас терзало каждого солдата, стоящего внизу. Одно дело поднять оружие на кого-нибудь из лордов, особенно на тех, кого Йорк обвинил в измене и бессовестном помыкании королем и королевой. Но совсем иное – стоять против самого монарха Англии, вышедшего на поле брани. Вон сколько вымпелов его и знамен колышется по центру обширного строя.

– Половина из них крестьянские сыновья, – прервал тишину Эдуард. – Их можно обратить в бегство точно так же, как было на Блор-Хит. Давайте мы с Уориком возьмем наши две тысячи и ударим с фланга. Мы их сомнем, а остальные в это время навалятся на центр. Наши люди бывалые солдаты. Каждый из них стоит в бою двоих, а то и троих этих горе-вояк.

Еще не договорив, молодой граф Марч уловил отчаяние и в Солсбери, и в своем отце. В поисках поддержки он поглядел на Уорика, но и тот грустно покачал головой.

Солсбери покосился на верхние ступени, прибрасывая, нет ли уже кого на подходе: чего доброго, услышат.

– Отец у меня пережил много набегов на свои земли, – неожиданно предался он воспоминаниям. – И все от жадных до чужого добра шотландских лэрдов[12]. Отец мой, Ральф Невилл, человек был осторожный, но как-то раз оказался застигнут вне стен, да еще и в численном меньшинстве. Было ясно: если стоять и сражаться, можно потерять всё.

Солсбери снова покосился на ступеньки. Соратники стояли и молча слушали.

– Ну так вот, – продолжил он. – Отец выслал вперед троих своих слуг, здоровых таких ребят, с двумя ларцами серебра, и оставил их одних в долине, пока эти дикари из клана медленно к ним подбирались – волки есть волки, что с них возьмешь. Но оказались они осторожными не в меру: то ли неожиданно свалившееся богатство их смутило, то ли просто знание того, что враг у них хитрый и опасный. Они ожидали ловушку, а когда поняли, что ее нет, отец уже отступил в крепость, и дотянуться до него не было возможности.

– А что сталось с серебром и слугами? – спросил Эдуард.

Солсбери пожал плечами:

– Как водится: слуг убили, а серебро утянули к своему лэрду в логовище, где люди обитают вперемешку со скотом. Там на радостях – богатства-то сколько враз нажито – все упились до одури и повалились спать. А тут на них из темноты мой отец со своими воинами. Людей он теперь прихватил с собой в избытке, и они пустились по следу: ларцы-то тяжелые, далеко не уйдешь, это тебе не с топориком по горам рыскать. Люди моего отца тогда ухлопали и того лэрда, и его разбойников – те со сна и очухаться не успели. Ну а наутро прихватили ларцы и вернулись обратно через границу. Мой отец любил об этом вспоминать в свои последние годы. Говорил, память эта его согревает: предсмертное изумление на их физиономиях.

Стук шагов на лестнице заставил Солсбери чутко вскинуть руку, не доведя свою мысль до конца. Наверх поднялся королевский герольд. Он был облачен в розово-синее, и на площадке башни смотрелся как сойка среди ворон. При подъеме у него занялось дыхание, что, однако, не сказалось на галантности поклона трем графам (Йорку в последнюю очередь).

– Милорды. Я говорю от имени его величества Генриха, короля Англии, Ирландии и Франции, Защитника и Радетеля королевства, герцога Ланкастерского и Корнуоллского, благословенного помазанника Божия. – Под холодными взглядами стоящих он запнулся и, неловко глотнув, продолжил: – Милорды, мне велено сообщить, что король прощает всех, кто по недомыслию поднял на него оружие. Он явит свою милость любому, кто примет его прощение незамедлительно.

Лоб герольда матово заблестел от испарины: сказать предстояло самое сложное:

– Единственно, на кого оно не распространяется, это герцог Йоркский, граф Солсбери и граф Уорик. Эти люди объявлены изменниками и должны быть переданы в стан короля под его личное попечительство.

– А как же граф Марч? – спросил Эдуард, явно уязвленный тем, что его персону бесцеремонно обошли.

Герольд нервно зыркнул на молодого великана и покачал головой:

– Это имя мне указано не было. Так что я не могу…

– Все понятно, ступайте, – неожиданно распорядился Йорк. – Ответ я пришлю в полдень со своим человеком. Вы возвращаетесь в расположение короля?

– Да, милорд. Его величество ждет, каков будет ваш ответ.

– Значит, король Генрих здесь, с войском? Он сам присутствует на поле?

– Я видел его своими глазами, милорд. Клянусь. Если вам угодно, я готов дождаться вашего сообщения здесь.

– Нет, не нужно, – сказал Йорк, нетерпеливым жестом отпуская посланца. – Возвращайтесь к вашему хозяину.

Герольд снова поклонился и исчез в проеме лестницы. Обратно через замок его повел кто-то из слуг.

Солсбери видел, что Йорк готовится отдать какие-то жесткие распоряжения.

– Так вот я не договорил, – поспешил он продолжить, едва герольд ушел. – История с моим отцом – это, собственно, ключ к нашему капкану. Сегодня мы биться с королем не можем. На это у нас нет ни людей, ни стен, которые б могли устоять перед такой армией.

– Ты хочешь, чтобы я бежал? – яростно блеснул глазами Йорк, оборачиваясь к своему верному другу.

– А король что, не объявил о своей милости? – неожиданно вопросом на вопрос ответил Солсбери. Герольд, сам того не ведая, посодействовал ему в решении. Хотя еще предстояло найти слова, которые бы уняли уязвленную гордыню Йорка. – Так вот: ты вели своим капитанам дожидаться твоего возвращения. Скажи, что король всего лишь кукла в руках Перси, пешка для своей француженки-королевы. – Видя, что друг собирается спорить, он поднял руку и возвысил голос: – Скажи им, что по весне ты возвратишься. Потому как военачальник должен выбирать поле для боя сам, а не давать делать за себя этот выбор своим врагам! Видит бог, король свое влияние теряет на глазах. Из Кенилуорта он не вылезал уже невесть сколько. Ведь так? Три года не созывался парламент, в стране нет ни закона, ни порядка. Так что Генриха уже мало кто любит. У тебя сторонников должно быть больше. Так пускай же твои люди, Ричард, принимают это самое прощение. Пускай возвращаются по своим домам, зная, что это всего лишь передышка между ударами, пока мы не разобьем этот королевский сброд вдребезги – лорда за лордом, нобля за ноблем!

Йорк, приоткрыв рот, смотрел с напряженным недоумением; похоже, слова эти он принимал за предательство. Тогда к отцу на выручку пришел сын.

– Нынче нам победы не видать, – тихо сказал Уорик. – Вы знаете, милорд, что это правда. Умереть – да, это мы можем в два счета. Но лучше дать им урвать кусок победы – пускай порадуются да попразднуют, – а затем возвратиться и напасть, когда они, упившись допьяна своим успехом, задремлют. Главное – сама победа, милорд Йорк, а не то, как и чем она достигается.

Гнев у Йорка утих, да и сам он как-то поиссяк, поникнув головой и опершись спиной о каменный зубец. С Уорика его взгляд перекочевал обратно на Солсбери.

– Ты думаешь, мы сможем вернуться, после такого проигрыша? – выговорил он голосом, сиплым от муки.

– Сейчас они взяли нас врасплох. Что ж, мы, в свою очередь, их тоже удивим. Бесчестья, Ричард, в таких превратностях нет. Иначе я бы первым протрубил в рог и двинулся на врага. Ты бы хотел, чтобы я вышвырнул свою жизнь вот так попусту? – поднял подбородок Солсбери. – Тогда дай мне приказ, и мы с тобой будем сражаться до последнего человека. Ударим напоследок по королевским…

Какая-то стукотня внизу заставила всех четверых отвлечься и выглянуть наружу, где стояли построения. Там шагала колонна, при виде цветов которой Уорик буквально опешил.

– Это же… мои! – сдавленно, с изумлением выкрикнул он. – Что они такое творят? Это ж капитан Троллоп уводит моих людей! Что он…

Уорик смолк, беспомощно наблюдая, как шесть сотен ветеранов Кале с поднятым белым флагом приближаются к построению короля, которое враждебно ощетинилось копьями. Повынимали клинки и рыцари с баронами, выехавшие капитулянтам навстречу. На глазах у презрительно кривящегося Уорика ряды королевской рати разомкнулись, пропуская колонну.

– Христовы раны. Это конец, – подытожил со вздохом Солсбери. – А ведь эти люди были нам так нужны. – Он повернулся к Йорку. – Вот видишь, друг мой, не так-то легко стоять против короля. С твоим отбытием мы беремся подготовить капитанов к нашему возвращению. Клянусь, сидеть сложа руки я не буду. Каждому из них я пошлю письмо с клятвенным заверением в своей верности королю и единственной просьбой, чтобы они в роковой час защитили Генриха от злых людей.

– Да не могу я вот так взять и уйти! – выкриком заглушил его Йорк. – Вы что, не понимаете? Если мы сегодня уйдем, нас лишат всех прав состояния, каждого! Не будет больше Йорка и Солсбери, Уорика и Марча! Были, да сгинули! Все труды моей жизни – мой дом, семья, имя мое, ошельмованное подлыми наветами этих крючкотворов, – все погибнет, сгорит! Да будьте вы прокляты. Будь проклят король Генрих со своей французской сукой. Я лучше здесь умру, с этими вот стенами позади меня.

– А вот я бы лучше остался жить, – с тихим упрямством вымолвил Уорик. – Жить, чтобы перечеркнуть любой закон, который они примут. Чтобы взять в горсть парламент и заставить его порвать эти самые акты в клочья. Жить, чтобы свершить месть над моими врагами, сообща с людьми, которые понимают, что Йорки – это тоже королевская ветвь. Вот что я бы сделал, милорд. Хотя мой отец сказал правду. Если вы пожелаете, я встану с вами, когда солдатня будет разграблять дом ваш и ваших близких. Я буду подле вас, когда этой черни дадут волю истязать и насиловать, жечь и уничтожать все, что для вас дорого. Такова моя клятва и сила моего слова. Судьба моя в ваших руках.

Йорк оглянулся на троих соратников, ждущих его решения. Он был загнан в угол, пойман меж двумя путями, оба из которых столь многотрудны, что впору впасть в уныние.

– Что ж, – кивнул он после длительной паузы. – У меня все еще есть друзья в Ирландии: люди, которым нет дела до всяких там актов, и они будут оберегать меня в моих владениях. Вы отправитесь туда со мной?

– Я нет, – ответил Солсбери. – Кале убережет меня от посягательств королевских чинуш, к тому же оттуда недалеко до Кента. Настолько, что в следующем году темной ночкой можно будет туда скакнуть.

– Ну а вы, Уорик? – спросил Йорк.

– Кале, – кратко и однозначно произнес тот.

– Эдуард? – обернулся Йорк к сыну, стоящему над всеми как могучий дуб. Молодой человек замешкался, как между молотом и наковальней.

– С твоего позволения, отец, я бы лучше вернулся во Францию. Там удобнее всего собрать армию и приплыть обратно.

Даже если выбор сына был очередным ударом, то Йорк не показал виду. Он кивнул, хлопнув Эдуарда по плечу.

– К востоку от Ладлоу через долы есть тропа и мост. Дорога достаточно спокойна, отдалиться можно беспрепятственно. Прежде чем уехать, я должен переговорить с женой, а также со своими капитанами. Нужно рассказать им, чего ожидать. Как насчет апреля следующего года – как раз шесть месяцев от сегодняшнего дня, – чтобы нам всем возвратиться?

– Прошу дать мне девять месяцев, милорд, – попросил Уорик. – Девять, и я соберу людей достаточно, чтобы отвоевать все нами утраченное.

Йорк кивнул с наигранной уверенностью, сам при этом подавленный ровной безнадежной тоской.

– Быть по сему. Буду ждать от вас вестей о высадке в первый же день июля. Это касается всех вас, самих ваших душ. Поклянитесь мне, что ступите на английскую землю первого июля будущего года, а не то быть вам вовек бесчестными клятвопреступниками. С Божьим благословением, за этот позор они нам поплатятся сполна.

Все три графа уединенно поклялись, ухватив Ричарда Йоркского за руку и преклонив на башне колена. После этого они в скорбном безмолвии сошли вниз готовить свой отход.

С приближением вечера по всему замку зажглись огни. Факелы горели и южнее, в деревушке Ладфорд. Тяжелые ворота крепости раскрылись и в них въехали первые ряды рыцарей со знаменами знатных домов. Навстречу им во внутренний двор сошла герцогиня Сесилия Йоркская. Она стояла, надменно-прямая и молчаливая, в то время как вооруженные всадники проносились вблизи, высматривая ее мужа или любые признаки опасности. Они же метались по всему замку, пиная двери и наводя ужас на слуг, склоняющих головы в безропотной готовности получить по шее мечом сейчас или чуть погодя.

Спустя два часа в Ладлоу впереди сотни своих поборников въехала королева Маргарет. Спешиться с дамского седла ей помог Томас, лорд Эгремонт. Немолодую женщину она окинула взглядом, полным ледяного презрения.

– Так где же ваш доблестный муж, любезная? – небрежно спросила она. – Бежал? Струсил, значит.

– А вашего чего-то вообще не видно, – елейным голосом заметила Сесилия. – Он что, спит или, как всегда, молится?

Глаза Маргарет сузились, но Сесилию это не остановило:

– Сегодня верх за вами, моя дорогая. Но мой муж свое еще востребует. Можете в этом не сомневаться.

– Требовать ему будет уже нечего, – с улыбкой заверила Маргарет женщину, которая когда-то наводила на нее страх. – Ладлоу будет продан, а с ним и каждый камень, каждая полоска земли, принадлежавшая некогда Йорку. Вернее, Плантагенету: титулы у него тоже отнимут, все до единого. Отныне он простолюдин. Куда ж вы тогда преклоните голову, бедная моя Сесилия? Слуг-то у вас не будет, а из всех званий останется только одно: жена изменника. Грамоты о лишении прав состояния, скрепленные печатью моего супруга, я видела лично. И к Солсбери, и к Уорику вам тоже будет не приткнуться. Они точно так же всего лишены. Вся их гнусная троица распалась.

От этих слов Сесилия Йорк внутренне вздрагивала, как от ударов бича. Откуда-то с отдаления доносились крики и звонкие женские вопли: солдаты бесцеремонно шерстили деревушку, выполняя приказ разыскать Йорка.

– Я выходила замуж за мужчину, моя дорогая, – сказала Сесилия, – а не за ребенка. Возможно, если б вы поступили так же, вы бы поняли, почему я ничего не страшусь.

– Я вышла замуж за короля, – бросила Маргарет. Спокойное превосходство этой женщины ее просто бесило.

– Да, это так. И за это он потерял Францию. Выгодность сделки сомнительна, вам не кажется?

В гневе у королевы мелькнул соблазн ударить эту строптивицу. Может, она бы так и поступила, если б ее стайкой не окружали дети. Старший из них, Эдмунд, – безоружный, в одних шоссах и препоясанной камизе – левой рукой обнимал двух сестренок. В свои шестнадцать ростом он был со взрослого мужчину, да и сложения отнюдь не чахоточного. На сгибе правой он держал младшего – кривенького мальчика, который, тревожно блестя глазами, испуганно льнул к брату.

Сесилия, повернувшись, протянула к нему руки.

– Иди ко мне, Ричард, – позвала она и улыбнулась, когда тот сиганул к ней так, что она покачнулась под его весом.

Пристраиваясь на руках у матери, малыш болезненно поморщился, а под поцелуем в лоб тихо зарычал и нагнул голову – чисто волчонок.

Сесилия снова повернулась к Маргарет и спросила, приподняв брови:

– Если вам мне больше нечего сказать, я бы хотела увести детей. Вы позволите?

От вида стольких враждебных людей, хозяйничающих в родительском доме, одна из девчушек слезливо завыла. Мать тихонько на нее шикнула, дожидаясь от королевы разрешения идти.

Глядя вслед уходящей с детьми женщине, Маргарет прикусила губу. Победной радости отчего-то не ощущалось. Какое-то время королева еще стояла, провожая их взглядом за ворота, в смятении от своей зависти и печали.

23

Маргарет вдохнула глубоко и с наслаждением: Вестминстерский дворец был полон соблазнительных запахов. Всего три дня как миновало Рождество. И хотя по святцам 28 декабря считалось днем Ирода, когда старый изувер своим приказом учинил избиение младенцев, это был также день, когда королевские кухни запекали остатки оленины в пироги, и устраивалась их раздача народу. Прежде чем стать начинкой, требуха, лытки и уши проваривались в жирной подливке, и уже затем попадали в выпечку. После этого дворцовые кухари под победные крики улицы выносили свои творения собравшемуся люду. Здесь исходящие паром пироги нарезались толстыми ломтями и попадали на семейные столы. Маргарет лично попробовала один ломтик: ничего, довольно вкусно, только сок немного жирноват и потому пристает к нёбу и зубам.

На толпу она смотрела из высокого окна, блаженно глядя на вышедшую шеренгу поваров, каждый с увесистым пирогом на подносе и ножом для нарезки у бедра. Детей в толпе не было. В день Ирода их было принято поколачивать в память о жестокости царя, так что ребятишки Лондона старались в этот день не попадаться на глаза, а те, что в услужении или на побегушках, держались тише воды, чтоб лишний раз не напоминать хозяевам о традиции. Взрослые же, теснясь вокруг поваров, беззаботно улыбались. Многие специально приносили с собой дерюжки и корзинки, чтобы было куда сложить угощение.

Маргарет погладила себя по животу, чувствуя в себе тяжесть от переедания за все последние дни. Рождественскую службу в Вестминстерском аббатстве она просидела рядом со своим дремлющим мужем. Снаружи праздновать Рождество Христово собрались плясуны и песенники, в храм которых не пускали: чего доброго, нарушат благочинность обряда. А те устроили снаружи кавардак, и тогда к ним вышли сторожа с дубинами, чтобы пинками и ударами отогнать прочь: не балуй.

Сзади осторожно кашлянул Дерри Брюер, и Маргарет обернулась, улыбаясь тому, как он по случаю праздника нарядно и опрятно одет. Сложно было даже сопоставить образ этого человека с тогдашним тощим, дрожащим монашком, пять лет назад вошедшим из-под дождя в Виндзоре. За эти годы Дерри нагулял вес, раздался в плечах и поясе. Но смотрелся он все таким же сильным, как заматеревший вепрь, не лишившийся с годами своей хитрости и сметки. При этой мысли Маргарет задумчиво притронулась к своему животу. Горе и треволнения помогли ей избежать такой же участи, но, словно в отместку, после рождения Эдуарда оставили ее лоно пустым. Эта мысль печалила, и адресованная Дерри улыбка вышла несколько натянутой.

– Какие новости, Дерри? Дворецкий говорил мне, что нынче по Лондону поколачивают ребят. Возможно, он меня разыгрывал, зная, что мое детство прошло во Франции. Или это действительно так?

– Такое действительно происходит, миледи, когда юные подмастерья отбиваются от рук, а хозяева на них серчают. Вот и сегодня такое местами тоже было. Хотя год на год не приходится. Если вы пожелаете такое увидеть, я могу устроить.

Королева со смехом покачала головой.

– Вот так бы все мои желания исполнялись, Дерри. Когда я была девочкой и впервые переплывала Ла-Манш, житье королевы я себе представляла именно таким.

При этих словах ей вспомнился человек, которому она была обязана своим переездом в Англию: Уильям де ла Поль, герцог Саффолк. Взор королевы вновь затуманился печалью.

– Как твои труды, Дерри? – меняя тему, спросила она. – Готов ли флот?

– Все корабельные плотники на южном побережье трудятся день и ночь. К весне, ваше высочество, строительство новых и ремонт старых кораблей завершится. Судов для переброски армии у нас будет столько, что Франция окажется не на шутку удивлена. Думаю, такого она не видывала с сорок шестого года. Уверен, этого будет достаточно, чтобы выкурить из Кале Солсбери с Уориком и Марча. Если они двинутся дальше во Францию, то будут обречены. Французский король не допустит, чтобы английские солдаты маршировали или стояли лагерем на его землях. Кале будет отвоеван для короны, ваше высочество, не извольте сомневаться. И любой обходной маневр, затеваемый врагами короля, будет нами пресечен.

– А после этого… Йорк, в Ирландии? – с вопросительной интонацией произнесла королева, на что Дерри ответил так же, как и с дюжину раз до этого.

– Миледи, вам доподлинно известно, что Ирландия – место дикое, а к Йорку там относятся с симпатией еще со времен его наместничества от имени короля. – Брюер неловко кашлянул. – В Ирландии у него есть друзья, которые верят в дом Йорка… в смысле, что он воплощает королевскую линию. И они будут противиться, эти упрямцы. Послать флот через какие-то двадцать миль в Кале – дело несложное. Можно заблокировать этот порт и высадить там солдат, пушки и все необходимое, хотя я надеюсь, что они сдадутся прежде, чем мы окажемся вынуждены крушить стены. Мне не хочется создавать у короля Франции впечатление, что от наших неурядиц он получает возможность что-нибудь выгадать. Ну а Ирландия… здесь, миледи, все обстоит несколько иначе. Высадить на диком восточном побережье армию – это уже попахивает полномасштабной военной кампанией: год, а то и более разлуки с Англией, когда, видит бог, наши люди могли бы найти куда более достойное применение у себя дома. Ирландцы народ хмурый. Вожди их кланов не потерпят вызова своему господству, из одной лишь искры может вспыхнуть мятеж. Я такой курс одобрить не могу, по крайней мере, в этом году. Позвольте мне вернуться к разговору о Йорке уже после того, как Кале окажется у нас в руках. Бог любит тех, миледи, кто обдумывает замыслы с дальним прицелом. Ему нравится показывать им цену их амбиций.

Маргарет с чопорной гримаской поджала губы.

– Я не могу оставить эту птицу в покое, – сказала она. – Он сбежал, когда мы его, в сущности, уже держали в руках, и тем самым посрамил всех моих поборников. Вы можете это понять, Дерри? Я видела, как Солсбери уничтожал добрых людей, пришедших на поле битвы с моим знаком Лебедя, из любви ко мне. Где же расплата за тот скверный день? Где справедливость, когда Солсбери со своим сыном преспокойно сидят во Франции, а Йорк в Ирландии? Я хочу, чтобы на родину их доставили в кандалах, Дерри! За все, во что они мне обошлись, за все, чем грозили.

– Ваше высочество, я понимаю. Для меня самого снова б наступило Рождество, увидь я Йорка и Солсбери под судом. Я был в Сент-Олбансе, миледи, и знаю о долгах, которые за ними числятся, да так и не отданы. Но расплаты им не миновать, клянусь. С шестью десятками кораблей, людьми и пушками мы выкурим их, как лис из норы. От вас же я прошу только одного: терпения.

Маргарет сухо кивнула, взмахом руки отпуская своего советника-шпиона. Дерри согнулся в поклоне, при этом в спину ему вступило. Бог ты мой, это уже старость! Взвесив все дела, предстоящие на сегодня, Брюер подумал, удастся ли воткнуть сюда час фехтования на мечах с одним из стражников короля. Верховой ездой Дерри уже овладел и в седле держался заправски. А затем решил научиться еще и сражаться как истинный рыцарь, хотя слегка коробило то, что на занятиях его пока шпыняют, как нерасторопного дитятю. Но решение принято, так что будь добр потей, чего бы это ни стоило.

С его уходом Маргарет опять повернулась к окну, улыбаясь праздничному многолюдству Лондона. Считаные дни оставались до нового года, на который она возлагала надежды великие, как никогда. Вначале Кале, затем Йорк, где бы тот ни отсиживался. Враги мужа будут изловлены, и Генрих, глядишь, сможет проживать отпущенные ему годы в мире и покое. Из всех страданий Англия, безусловно, выйдет лишь окрепшей, как и она сама, ее королева, окрепшая в горниле борьбы. А ведь подумать только, кем она когда-то была – робкой тихоней, с трудом изъясняющейся на чужом для себя английском языке; совсем не той воительницей, которой стала.

Для темной январской ночи море было считай что спокойно. Что и требовалось для замысла Уорика. До этого они втроем три дня пережидали свирепый шторм, бушевавший над Ла-Маншем. Море вставало на дыбы, ревело бешеной белой пастью; утешало лишь то, что королевский флот в такую непогоду из порта не выйдет нипочем.

1460 год еще только вступал в свои права, и всего три месяца минуло со дня побега из Ладлоу. Пока Йорк держал путь в Ирландию, Солсбери с Уориком и Эдуард Марч на рыбацкой лодке ускользнули во Францию. Для них это было падением на самое дно, но тем не менее все трое строили смелые планы насчет своего возвращения, не успев еще даже ступить в крепость Кале. Позднее им нанес визит брат Солсбери Уильям, лорд Фоконберг, приведя с собой сотню человек, а в защищенной бухте пришвартовав две бокастые каравеллы. Популярный в стане сторонников короля, Фоконберг также принес известие о том, что в Кенте собирается ланкастерский флот числом, способным доставить по весне десять с лишним тысяч человек. И если до этой поры кто-то еще имел сомнения насчет своей будущей стези, то теперь это известие развеяло их полностью. Акты о лишении прав состояния уже вышли, и оставлять изгнанников в покое никто не собирался.

Порт Сэндвич в канун стылого зимнего утра был тих и безлюден. Уорик и Солсбери шагали по пустой пристани, а сзади почти вплотную шел Эдуард Марч. Сейчас людей с ними было человек сорок – они двигались разрозненными группками по шестеро или по дюжине; в целом же в Англию этой ночью прибыло двести бывалых солдат в простой грубой одежде из шерсти и кожи. Латы и кольчуги в задуманной тихой работе были лишь помехой. В темноте эти люди могли сойти за артели кентских рыбаков. За долгие века Сэндвич множество раз подвергался набегам французов. На вражеские суда глаз здесь был наметан; оставалось лишь дивиться, что колокола на церкви еще не заполонили городок тревожным перезвоном.

Удача пока не изменяла. Свои четыре небольших суденышка прибывшие пришвартовали среди окутанного мглой королевского флота – всего четыре десятка кораблей на якоре, освещенных лишь несколькими фонарями, что покачивались на ветру. Сам городок темнел в отдалении, черный на фоне ночного неба; многие из его жителей привыкли подниматься до рассвета. Свое прибытие Уорик с отцом рассчитали так, чтобы рыбацкие артели в это время спали, а королевские матросы еще лежали в тяжелом бесчувствии от выпитого эля.

Уорик резко обернулся на сдавленный крик, донесшийся с одного из торговых суденышек, скрипящих на якоре. Источник звука определить было сложно: корабли стояли у причала так плотно, что, взобравшись на один, можно было переступить с него на соседний. Тех из людей Уорика, что пришвартовались подальше, лодки подвозили к лестницам, вделанным в деревянные стены, откуда они как можно тише поднимались на борта. В эти минуты они босиком проносились по темным палубам, дубинами и ножами неслышно убивая бедняг, что сторожили свои посудины. Все команды королевских судов находились на берегу, а на кораблях оставалась всего горстка юнг, следить за фонарями и посматривать, не появятся ли французы.

Уорик смотрел на море и вздрогнул от неожиданности, когда отец схватил его за предплечье. Над окольной дорогой, ведущей к береговой линии, плыл, приближаясь, фонарь. Вероятно, из-за присутствия в городке большого числа королевских солдат местные караульщики были не настолько бдительны, как полагалось. Метнувшись вперед, Уорик с Марчем заслышали обрывки смеха и разговора – что-то о недавнем Рождестве. На правом плече у Уорика лежала здоровенная тень Эдуарда Марча. Напяливать на себя одежду рыбака молодому великану было бессмысленно: с первого взгляда было ясно, что он солдат.

В повернувшей за угол группе было шесть человек; все они ошеломленно застыли. Один из них нес с собой небольшой колокол, которым запросто можно было переполошить весь город. Две группы неподвижно стояли, неотрывно глядя друг на друга.

– Французы! – наконец прошипел один из караульщиков, норовя поднять колокол.

– Да заткнись ты, дурень, – резко осадил его Уорик. – Мы что, похожи на лягушатников?

Караульщик пришел в замешательство и, судя по напряженной позе, готов был в любой момент сигануть прочь. В это время, судя по всему, старший, отодвинул на фонаре заслонку, и тусклый свет выхватил из темени фигуры, что стояли за Уориком. Человек тихо кашлянул, понимая, что любое неосторожное слово может стоить жизни и ему, и его товарищам.

– Кто бы вы ни были, лиха мы не хотим, – пытаясь сохранять в голосе начальственность, сказал он, но достаточно мягко, даже чуть просительно. Глаза его то и дело косились на Эдуарда, в котором сквозила готовность к насилию.

– Я граф Уорик, а со мною графы Солсбери и Марч, – властно произнес Уорик. Что перед ним за люди, его, в сущности, не заботило. Нужно было одно: уйти до рассвета вместе с кораблями. Не на рыбацких же лодках погонятся за ними моряки короля.

Старший караульщик подался ближе и пристально посмотрел. Как ни странно, он улыбался. Не оборачиваясь, он буркнул своим команду стоять и не дергаться.

– Ну тогда вам придется нас связать, – глядя глазами блестящими и веселыми, как у молодой собаки, сказал он. – Иначе корабелы поутру вздернут нас на реях.

– Драть тебя некому, Джим, – зашипел на него звонарь. – Порка нам считай что уже обеспечена.

– Зато живой останешься, – бросил старший ворчливо. – А если, Пит, звякнешь сейчас в колокол, я тебе самолично пинков навешу.

За их перепалкой Уорик наблюдал с хмурым нетерпением. Он, честно говоря, ожидал быстрой жестокой схватки с караульными, а затем, вероятно, неистовой спешки по последним кораблям у причала, в то время как город уже тревожно пробуждается, чтобы дать отпор злодеям. Пока среди караульщиков шло сердитое перешептыванье, Уорик поглядел на Солсбери с Марчем. Сын Йорка лишь пожал плечами.

Наконец тот, что с фонарем, обернулся к звонарю и, ухватившись за язык колокола, с глухим звяком выдернул его.

– Вот так-то. Мешать мы вам не будем, милорд.

– Я тебя знаю? – пытливо осведомился Уорик.

– Зовусь Джимом, милорд. Джим Уэйнрайт. Лично мы не знакомы, хотя это вы со своими молодцами гоняли нас по лондонским проулкам. Лет уже изрядно прошло, а я помню. – Уэйнрайт усмехнулся, обнажив щербатые, частично выбитые зубы. – Я тогда с Джеком Кейдом ухарствовал.

– Ах вон оно что, – устало кивнул Уорик, наконец-то понимая.

Тысячи кентцев воротились после той жуткой ночи с хорошей поживой. Сколькие из них, интересно, еще вспоминают ту бучу с теплом, а то и с ностальгией.

– С Кейдом и его друзьями, однако, несправедливо обошлись, – неодобрительно покачал головой Уэйнрайт. – Эти парни о том и не знают, а вот я все помню. Королева нас тогда простила, отпустила с миром, а затем на нас наслали этого коршуна, шерифа Идена. Не один дружок у меня пал от его подлых рук. А ведь они были прощеные, как и я. – Уэйнрайт оглянулся убедиться, что его подручные не собираются дать деру. – Мы тут все слышали разговоры от моряков насчет повстанцев из Кале. Вам тогда удача разок изменила, но теперь-то вы небось усвоили, что к чему?

– Может, и так, – тихо сказал Уорик, вызвав у караульщика смешок.

– Я тоже, милорд, о том подумал. – Уэйнрайт поглядел налево, где сейчас через бухту отходил черный силуэт корабля, парус которого на рее был уже бесшумно поднят снующими фигурами. – Стало быть, вы за королевскими кораблями?

Уорик кивнул и усмехнулся несколько удивленно.

– Ох, они поутру взбеленятся. Догадаться несложно. Что до меня, то мне с королевскими людьми не по пути. Во всяком случае, когда есть шанс поквитаться с ними за Кейда. – Уэйнрайт задумчиво поскреб подборок. – Если же вам нужно пополнение, милорд, то где его искать, как не в Кенте. Не нужно ходить за тридевять земель, вот что я вам скажу. Не один я скриплю еще с досады зубами по той ночке. Да и то, что в Ладлоу случилось, тоже не всем тут по нутру.

– А что Ладлоу? – тихо заметил Уорик. – Мы ушли только тогда, когда уже не оставалось никакой надежды.

В глазах Уэйнрайта мелькнуло замешательство.

– А у нас тут молва, что король благословил своих храбрецов напасть там на соседнюю деревушку. Хуже разбойников-французов с нею обошлись. На Рождество по стране только разговору и было. Сплошь глумление и убиение невинных. Баб всех перещупали да обесчестили. Жуть. А король-то Генрих, говорят, и ухом не повел, как будто так оно все и надо. Истинно вам говорю, милорд. Так что когда будете готовы, то лишь бросьте по Кенту клич и посмотрите, что случится. Только и всего. Нам тут не больно нравится слышать, как королёвы люди убивают женщин с детишками, вот что. И посчитаться с обидчиками тут много у кого сердце горит. К тому ж не забывайте, это ведь мы тогда прогулялись по Тауэру. Кольчуг да лат у нас, быть может, и не в достатке, да только кентцу они без надобности. Они народ такой прыткий, что никто и глазом не моргнет.

Весь этот разговор Солсбери слушал без единого слова. Он смотрел в ночную бездонность неба, где уже меняли свое расположение звезды, и сейчас тронул сына за руку.

– Нам пора, – поторопил он. – Этих людей давай свяжем, и поскорее к оставшимся кораблям.

Даже за то время, что они здесь стояли, темные ряды торговых судов и каравелл поредели, как выдранные зубы во рту. Все больше канатов сиротливо обвисало, а суда отходили на более глубокую воду. У причала их оставалось не больше полудюжины, с погашенными фонарями и безлюдными палубами.

Уорик кивнул. Он ожидал, что на причале без драки не обойдется, а по городу затрезвонят колокола. Вроде как обошлось. Но все равно пора было уходить.

– Благодарю тебя, мастер Уэйнрайт, – сказал он. – И сказанное тобой я запомню.

– Уж будьте добры, милорд. На доброе дело Кент поднимется. На плохое, может, и тоже, но доброе-то оно завсегда лучше.

Опутать веревками шестерых караульных заняло не больше минуты. Уорик с предварительным извинением поручил двоим своим солдатам пометить парочку из них синяками, но Уэйнрайта трогать не велел. До рассвета оставалась всего пара часов – с первым светом караульщиков, безусловно, найдут, парочку из них с синяками и расшибленными носами, для правдоподобия.

Марча и отца Уорик разослал по разным кораблям, возглавить там по горстке людей. Сам он ждал до последнего и лишь затем скакнул на последнее отходящее судно, сразу же встав там за румпель.

Начинался отлив, так что с полдюжины людей вполне управились с поднятием единственного паруса, который тут же упруго надулся утренним ветром. За их спинами оставалась длинная и пустая линия причала. Увидев это, Уорик рассмеялся.

На выходе из бухты волны стали крупнее, переливаясь, как черное масло. Ветер рвал с крупной зыби брызги. Людей на захваченных кораблях было немного, и веревки были протянуты от более мелких судов к более крупным. Один корабль, пусть даже с половиной команды, мог легко вести за собой другой. С восходом солнца стал отчетливо виден берег Франции на той стороне Ла-Манша.

От вида спешащей под парусами флотилии Уорика отчего-то разобрало безудержное желание запеть, и он затянул матросскую песню, известную с детства. Голос его вольно звенел над волнами, а люди на кораблях по соседству, расслышав и узнав, с улыбками ее подхватывали, бодро правя свою добычу в порт Кале.

24

Весна пришла на французские берега, а вместе с ней нежные дуновения бризов и кружение бакланов и чаек в бирюзовом небе. Похищенный флот оказался жизненно важен для переправки на берег Англии солдат и лордов, преданных делу Йорков. К июню цитадель Кале была полна английскими солдатами, занимающими здесь любой свободный уголок и стойло в конюшне. Две тысячи их готовились к переправе и вторжению, восьмистам следовало остаться. Крепость была последним куском английской земли во Франции, и Солсбери с Уориком претила сама мысль о том, что в их отсутствие он будет потерян. Стены Кале должны были остаться под надежной защитой, неважно, что еще могло стоять на кону.

Со времени своей поездки в Кент Уорик сложа руки не сидел. Слова того караульщика действительно его заинтересовали, а потому не было ночи, чтобы через темные воды из Кале не уходило хотя бы одно суденышко с лучшими уговорщиками, каких только можно было найти. По ходу весны люди Уорика окопались в каждом кентском городишке, взывая ко всем, кто желал отомстить за Джека Кейда и посчитаться за дикости, что творились в Ладфорде. Десять лет назад Кейд вошел в Лондон примерно с пятнадцатью тысячами человек. И хотя часть из них была из Эссекса и иных частей страны, король со своими чиновниками был в Кенте популярен не более чем десять лет назад. За это время под гнетом жестоких наказаний и поборов выросло уже новое поколение молодежи. А после мрачного известия о лишении Йорка и Невиллов прав состояния в стан Уорика стало стекаться все больше отрадных новостей.

К концу июня все было, можно сказать, готово. В порту войско удерживала лишь дурная погода, осложняющая переправу. И как ни изводился из-за каждого потерянного дня Уорик, давший Йорку клятву, штормы необходимо было переждать. Сорок восемь небольших кораблей, из которых состоял флот Уорика, мог одним большим рывком перевезти через море две тысячи, а половина остающегося гарнизона Кале должна была перегнать суда обратно во Францию. После перехода на сторону короля капитана Троллопа те ветераны, что остались, выслуживались перед графами как могли.

В те минуты, когда погрузившееся на лодки воинство направлялось к кораблям, Уорик взволнованно сравнивал себя с героями древности вроде Цезаря, который полторы тысячи лет назад был вынужден построить флот, чтобы переправить свои легионы в Кент. Цель и тогда была та же, что и сейчас: Лондон. Помимо королевского гарнизона, который нельзя было оставлять за спиной, Лондон означал парламент – единственную силу, во власти которой отменить акты о лишении прав состояния. Лондон, как и всегда, был ключом ко всей стране.

К побережью Англии флот шел под крепким попутным ветром. Тучи низко серели над свинцовой зыбью пролива, а тесно сидящие на палубах люди вскоре намокли от клубящейся водяной взвеси. Но это был всего лишь один переход, и уже через час с небольшим стало видно место высадки. Один за другим корабли приближались к берегу под парусами, которые осмеливались поднять на свое усмотрение. Из боязни столкнуться с другими судами капитаны осторожничали. Поэтому солдат высаживали постепенно, лодками, на глазах у местного ополчения, которое носилось вдоль пристани и прибрежной полосы, собирая тех, кто мог противостоять нашествию. Но сдержать разом такую силищу возможности не было, и после недолгой борьбы ополчение беспорядочно отступило, оставляя у причала недвижные тела.

Уорик высадился чуть в стороне, создав себе плацдарм на длинном участке галечника под прикрытием лучников. Вместе со своими людьми он без урона вошел в порт Сэндвич и разместился в нем, провожая взглядом корабли, которые, высадив войско, отплывали от берега и, подняв паруса, уходили в море навстречу крепчающему ветру. К берегу по-прежнему держали путь сотни лодок в такой тесноте, что издалека казалось, что это трутся друг о дружку сплавные бревна. Кое-кому из людей не повезло – черпнув под ударом волны воду, их лодки переворачивались, и те, на ком была тяжелая кольчуга, исчезали безвозвратно.

Невдалеке от того места, где земли своей родины коснулся Уорик, прямо на галечник выволокли два торговых суденышка. Оперев их друг на друга, с нижней части палубы капитаны пробросили деревянные мостки, по которым можно было свести на сушу дюжину боевых коней с завязанными глазами. Суда теперь оставались гнить за ненадобностью, сослужив, впрочем, службу графу Солсбери, которому возраст не позволял пешком одолевать шестьдесят миль до Лондона.

К той поре как последний из кораблей истаял в туманной дали пролива, солнце уже садилось. Под вездесущей мелкой моросью люди на берегу и пристани разводили костры, ужинали и как могли устраивались на ночлег, стараясь урвать несколько часов сна.

С первым светом в город вступила разношерстная колонна. Солдаты вокруг Уорика ошалело вскакивали, готовясь атаковать. Но оказалось, что это не возвратившееся для отпора ополчение из местных, и даже не поборники короля. Просто прошел слух о высадке, и сюда подтянулись сотни кентцев с колунами, пиками и мясницкими ножами. Они остановились у причала, и Уорик лишь улыбнулся, принимая к себе в услужение того самого караульщика, Джима Уэйнрайта, с жалованьем четыре пенса в день. Армия графов двинулась на запад, и те первоначальные сотни превращались в тысячи, прирастая числом в каждом городишке.

С высоты седла Уорик и его отец признательно кивали людским толпам в городках и деревнях: кентские семьи встречали их как спасителей, а не отступников короны. У Уорика шла кругом голова: с трудом верилось в такой успех вербовщиков. Народ Кента снова поднялся, и на этот раз искрой к восстанию послужил он, граф Уорик. При этом поразительно, сколь многие из них знали, что это он сражался против них в ту последнюю непроглядную ночь, когда они вошли в столицу.

Во всем этом присутствовала своеобразная ирония. Сейчас он шел точь-в-точь по стопам Джека Кейда, который тогда собрал своих людей в Саутуарке и пересек Лондонский мост, направляясь к Тауэру – единственной силе, способной остановить его продвижение.

К южному берегу Темзы Уорик, Солсбери и Марч вышли в сумерках, после трех утомительных переходов. Здесь Уорик приказал сосчитать войско, и оказалось, что кентцев к нему примкнуло свыше десяти тысяч – плохо вооруженных, необученных, однако Кейд использовал их с толком. Ту ночь кошмара и кровопролития забыть непросто.

Вместе с отцом и Эдуардом Марчем Уорик подошел к южной оконечности Лондонского моста, игнорируя толпы горожан, собравшихся здесь как на праздничное гулянье.

– Что-то я не вижу рати короля, – заметил Солсбери. – Наше войско измотано, хотя самые слабые отстали еще день назад. Я бы их дождался.

В его взгляде на сына безошибочно читалась гордость; он принимал, что решение должно быть за Уориком. В таком обилии кентцы нагрянули благодаря именно его вербовщикам. И команд они ждали именно от него, а не от его отца. Как и сын Йорка. Наблюдая за высадкой, старый граф пережил откровение. Он мог доверить своему сыну лидерство. Признать это было не совсем просто, но Солсбери не был глупцом, ставящим свое первенство превыше естественных временны́х пределов. При всей своей опытности в военном деле он все-таки счел, что может отступить перед своим наследником, а если не перед ним, то тогда вообще перед кем?

Уорик, чувствуя удовлетворение отца, втайне возблагодарил годы, проведенные во Франции. Каждому отцу доподлинно известно, когда именно его сын крал, лгал или оказывался в глупом положении из-за своей юношеской любви. Так что годы, пусть и немногие, проведенные вдали от дома, позволили Уорику закалить характер в стороне от строгих отцовских глаз.

– По самым общим сведениям, – сказал Уорик, – гарнизон Тауэра насчитывает с тысячу человек. Они могут и сдаться, но надежда на это небольшая. Единственно, чего нельзя допустить, это чтобы они устроили вылазку у нас за спиной. Мы или пробьемся, или закупорим их в их собственных стенах. Замысел известен вам обоим. Если мы рассчитываем хоть на какой-то успех, то скорость для нас значит всё. Каждый просроченный день дает королю шанс укрепиться и изготовиться к удару.

Он не упомянул про акты о лишении прав состояния, уже вступившие в силу. На сегодня, 5 июля 1460 года, все титулы и имения по закону были у них отняты. И пусть никто не говорил об этом вслух, но утрата эта ощущалась отверстой раной, от которой истекаешь кровью. Вместе с тем после Ладлоу армия короля была распущена по фермам и манорам. Уорик с отцом делали ставку на единый бросок вверх по стране, чтобы дотянуться до Генриха прежде, чем вновь соберутся верные ему лорды. Если удастся заполучить короля и его Печать, то тогда любой закон можно отменить.

Эдуард Марч слушал, подмечая гордость старика Солсбери по отношению к сыну. Сын Йорка сейчас стоял без шлема и напоминал статую в доспехах. От побережья он тоже ехал верхом на могучем жеребце, больше годном для пахоты, чем для всадника. Сейчас конь на отдалении пощипывал траву перед неспокойным морем кентцев, топчущихся в ожидании между построенными рядами латников. В воздухе витал дух ожидания; он чувствовался во всем. Стоит перейти мост, как приятная прогулка по окрестностям будет завершена.

– Я не желаю проводить еще одну ночь на холодной земле, когда ее можно провести на пуховой перине, с животом, полным мясных пирогов и эля, – проговорил Эдуард. – За спинами наших людей три дня тяжелого перехода. Коли они покрыли его, то уж пройдут и одну оставшуюся милю.

По сравнению с Солсбери Эдуард был все еще бодр, а его сила и выносливость не знали границ. Всякий раз с рассветом он вскакивал на ноги первым, шумно отливал и кричал своим слугам подавать еду, сам при этом облачаясь в доспехи. Винить его за энтузиазм было бессмысленно, хотя в действительности эта энергия не могла длиться вечно и все равно начала бы со временем иссякать.

– Очень хорошо, – сказал Уорик. – Я вижу, вы оба все равно не уйметесь, пока мы не окажемся в городе. Так выводи вперед рыцарей и латников, Эдуард. Кентцы заметили лучников, а потому пусть приготовят щиты.

– А по-моему, здесь вполне безопасно, – прищурился Эдуард на дома и лавки по ту сторону моста. – Я бы хоть сейчас прогулялся пешком.

Он тронулся с места, а Уорик помрачнел лицом.

– Эдуард. Когда распоряжаться будешь ты, то поступай как заблагорассудится. Но пока будь добр делать то, что говорю я.

Молодой граф встретил его глаза строптивым взглядом. Последовала нелегкая пауза.

– Тогда рыцарей тебе пусть выводит кто-нибудь другой. А я войду в город первым. В честь моего отца.

Под взглядом этого великана Уорик напрягся. Чуть покраснев, он поджал губы и свистнул посыльного для передачи приказания. Его авторитет оказался оспорен перед отцом, но ничего не попишешь: для того чтобы удержать графа Марча, если он что-то решил, людей понадобится ох как много. Ссориться сейчас было не время, и Уорик избрал осторожность, хотя приказ о сборе вышел у него сдавленным.

Латники прибежали с поля трусцой, со щитами и оружием наготове. За ними пришла в движение толпа кентцев, среди которой служаки Кейда все еще пересказывали свои славные деяния тем, кто готов был слушать. Настроение было непринужденным, и лишь Уорик держался натянуто, когда протрубили рога и первые ряды ступили на широкую улицу посередине Лондонского моста. Дорога загудела тяжелыми шагами.

Вот армия ступила в город. Толпы горожан по-прежнему веселились и махали потоку ратников, переходящих реку и вливающихся в улицы. Уорик гаркнул приказ, и передние ряды свернули направо, беря направление к Тауэру и королевскому гарнизону.

25

Вышагивая по стенам лондонского Тауэра, лорд Скейлз рдел от едва сдерживаемых эмоций. Взгляд его был направлен на улицы внизу. С этой высоты открывался вид на армию, что собралась за рекой в миле отсюда. От сиплого рева рогов, возвещающих ее вход в столицу, Скейлз вздрогнул. В эту минуту он чего бы только не отдал ради того, чтобы иметь при себе еще одну тысячу человек.

Воспоминания о мятеже Джека Кейда были по-прежнему свежи; можно сказать, все еще кровоточили, несмотря на то что те события имели место десятилетие назад. Потом Скейлза еще долгое время бередило то, что город не удалось защитить; не выручило и его прямое участие в обороне. В память въелись сотни убийств, когда мятежники наводнили город, превратив его в бойню. На законе и порядке в ту жуткую ночь был поставлен крест. От одной лишь мысли, что подобное когда-либо может повториться, изношенное сердце колотилось, а руки судорожно сжимались в кулаки. Так и до удара недалеко. Вон и доктор предупреждал: пунцовость лица внушает опасение, настроение с перепадами: годы уже не те, силы уходят. Но сейчас лишь гнев сдерживал изнурительный страх, от которого бросало в пот.

Наградой Скейлзу за тогдашнюю ночь стала пенсия сто фунтов в год, а также право пользования королевским торговым судном. Он тогда разбогател на купле-продаже небольших партий шерсти и сукна. Командование гарнизоном Тауэра стало его последней должностью перед выходом в отставку – синекура, при щедрой пенсии и хозяйстве со смышлеными слугами. В свои шестьдесят три Скейлз был уже не годен на то, чтобы с мечом и щитом выходить лицом к лицу с бушующим бунтом. Скрипучие суставы ныли, дыхание посвистывало.

Вдоль стен распоряжений Скейлза дожидались орудийные расчеты. Это несколько утешало: укрепления со времени мятежа значительно усилились. Если враг попытается штурмом взять воротную башню, то тяжелые орудия разорвут прущую по улице толпу в кровавые лохмотья. Стояли на стенах и торсионные катапульты, известные еще римским легионерам, – самое, пожалуй, грозное под его командованием настенное оружие, гораздо злее этих бронзовых стволов и чугунных ядер. Скейлз перекрестился, целуя на своем пальце перстень с фамильным гербом. Нет, Тауэр им не взять. Губы Скейлза тронуло подобие улыбки, стоило лишь представить, что он может нынче обрушить на головы этих кентцев.

– Пусть только сунутся, – бормотнул он, глядя на сливающуюся в сизоватый неясный фон дымку на том берегу Темзы, где многие еще дожидались своей очереди. На расстоянии мили неряшливым пятном виднелась толпа кентцев, постепенно убывающая по мере того, как они перетекали в город. Лютую досаду вызывало то, что лондонцы даже не пытаются их остановить. Казалось бы, память о том ужасе и наделанном ущербе должна их по меньшей мере настораживать, так нет же, эти глупцы приветственно им машут, этим варварам, что некогда предали столицу огню. Ну да ничего, если Лондон вокруг вспыхнет, убежища в Тауэре им не видать как своих ушей. Скейлз неслышно ругнулся.

Впрочем, легко сказать. Его задача – защищать добрых людей от толпы, а как раз им-то он помочь не может. Кроме разрозненной кучки ольдерменов с их стражниками, единственные во всем Лондоне солдаты собраны здесь, под его началом. Скейлз стиснул челюсти, глядя перед собой с холодным спокойствием. Королевские нобли все как один на севере, в своих имениях или где-нибудь вокруг Ковентри. Для нормальной вылазки людей слишком мало, неважно какие зверства будут открываться взору со стен. Остается одно: чтить букву и дух служебного предписания и удерживать Тауэр до подхода в город подкреплений. Скейлз еще раз оглядел ряд пушечных жерл, уставленных на запад поверх городских улиц. Река несла свои воды вдоль южных стен; моста здесь не было, так что удара с фланга можно было не опасаться. Что ни говори, а Тауэр – крепость, и разговаривать с любым дерзнувшим приблизиться она будет языком огня.

– Всем ждать команды! – зычно взвопил он, слыша, как эхо слов отскочило от древних камней. Восемь сотен подчиненных чутко застыли в ожидании приказа. Расчеты пушкарей проверяли еще на раз свои жаровни и фитили, ядра и кули с порохом, уже лежащие на месте. Над всем этим вздымалась белая башня, и Скейлзу вспомнилась сцена тогдашнего побоища и забрызганная кровью земля вокруг. Он покачал головой. Такого больше не должно повториться.

Уорик, Солсбери и Марч ехали верхом по Темз-стрит, направляясь на восток к Тауэру. Медленная поступь коней несколько сдерживала катящую сзади толпу, хотя народ во все в большем количестве где огибал, а где и подныривал под лошадей, подгоняя всадников. Мечи у всех троих были наголо. Их словно нес на себе поток кричащих лондонцев, ждущих возможности выплеснуть свой гнев независимо от того, что там затевали графы и кентцы. Целые сотни людей, спеша с улицы на улицу, несли с собой дубины и длинные ножи. Коню Уорика мешали проезжать те, кто проталкивался мимо; трудно было даже понять, что происходит. Это правда: Уорик хотел стать искрой восстания. Но не знал, что высекая искру, сам будет сидеть на бочке с порохом.

О том, чтобы вести за собой народ, не было и речи. Толпа сама знала, где находится королевский гарнизон, и текла к Тауэру вместе с армией Уорика, маня ее за собой. В толпе сновали женщины и дети, и темп движения ежеминутно нарастал, пока Уорик со своим отцом не обнаружили, что, стремясь удержать в поле зрения Эдуарда, скачут едва ли не рысью. По обе стороны от юного графа трусцой бежали Роберт Далтон и дюжий Джеймсон, высматривая возможную опасность. Что до Эдуарда, то он ехал, самозабвенно упиваясь зрелищем неистовства людского водоворота.

Парламент не созывался вот уже более трех лет. Далеко за спиной стоял запертым Вестминстерский дворец – отсыревший, не обогреваемый ни огнем каминов, ни людским словом. Уорик знал, что король Генрих прячется в Кенилуорте, но как все это время без бьющегося пульса правления живет целая страна, он не ведал. Похоже, чиновники короля, оставленные блюсти законы на свое усмотрение, вконец ожесточились. Всюду чувствовался бездумный гнев, и Уорика начало пробирать сомнение, может ли он вовсе управляться с тем, что начал. Когда в Лондон вошел Кейд, жители столицы хотя бы запирались у себя в домах. Теперь же они сами возглавляли шествие к восстанию.

Толпа все росла и росла, заполняя собой каждую окольную дорогу, каждый внутренний двор и проулок фигурами, рвущимися к Тауэру и ненавистному королевскому гарнизону. Здесь возле стен все было вымощено плитняком, по которому Уорик узнал место побоища еще прежде, чем его сюда вынесла толпа. Она гневно раскачивалась и ревела, уставившись вверх, на зубчатые бастионы Тауэра, и на кентцев глядела словно в ожидании, что те сейчас подберутся к воротной башне и ее сметут.

Уорик возле отца натянул поводья, создавая пятачок спокойствия в людском бурлении, пока их самих не прибило к башне. Но и при этом их боевые кони тревожно переступали и шарахались, пугаясь шума и давки.

Солсбери оглядывал верхотуру наружных стен, сузив глаза при виде темных фигур и столбиков дыма. Черные дула орудий были уставлены сверху в толпу. Вместе с тем людской поток все продолжал прибывать, скапливаясь в пестрой неразберихе и заполняя пространство так, что уже сложно было пролезть.

– Ты видишь пушки? – указывая рукой, прокричал Солсбери сыну.

Уорик кивнул: голосом шум было не перебороть. Кое-кто из его капитанов в общем хаосе, чтобы протолкнуться, плашмя лупил народ ножнами мечей, чтоб хотя бы самим удержаться на месте. Лица у них раскраснелись, а голоса от крика осипли.

– Дать люду Лондона топоры! – рявкнул Солсбери во весь голос. Кто-то в толпе расслышал и возрадовался. – Пусть прорубят себе путь в ворота башни!

Уорик мог расслышать лишь одно слово из трех, но жестом указал своим людям продвинуться вперед к самому уязвимому месту крепости. У Кейда однажды вломиться сюда получилось. Надо бы попробовать снова.

Высоко наверху чей-то одинокий голос прокричал приказ; десятки отозвались. Уорик посмотрел вверх, охваченный неожиданным страхом.

Скейлз ядовито оглядывал людское столпотворение, до отказа заполнившее открытый участок вокруг Тауэра. Это была именно толпа: чернь, обезумевшая от выпавшего ей шанса безнаказанно крушить и уничтожать. Всю свою жизнь Скейлз радел за закон и порядок – но вот она, орда взбесившихся глупцов, сошедшихся громить все подряд. Латники в кольчугах торчали в ней, как брошенные в реку камешки. Сотни нагрянувших из Кента оборванцев орали имя Кейда, как будто одной лишь своей яростью могли вызволить его с того света.

Толпа взбухала все сильнее и сильнее; Скейлз чувствовал, как из подмышек под дублетом у него стекает пот. Ненависть этого воющего сброда к себе он ощущал буквально телом; этой голи и рвани, не видящей ценности в королевском законе и готовой отбросить все человеческое ради оргии насилия. Он страшился урона, который они могут наделать в его отсутствие; тогда они явились к нему сами.

Скейлз подался вперед, ухватившись за каменную стену и заглядывая вниз. Там сейчас, выбравшись из толпы, клином строились дюжины людей с топорами. Их намерения были очевидны: они близились к воротной башне Тауэра. Скейлз выругался – позади, на небольшом пятачке среди бушующего моря безумства, он разглядел двоих конных. Не веря своим глазам, он тряхнул головой, узнав по цветам табарды Солсбери и Уорика. Ярость пронзила Скейлза каленой иглой: надо же, какая измена со стороны титулованных особ. А впрочем, никакие они уже не особы: разжалованы в простолюдины.

Три пушки на стенах были заряжены холостыми зарядами. Когда толпа заполнила пространство внизу, Скейлз набрал в грудь воздуха.

– Предупреждение: без ядер! – рявкнул он, и голос его снова эхом отскочил от Белой башни.

Три ствола в тройном громовом треске выплюнули длинные языки огня, окутав расчеты пушкарей сизым дымом. Покуда рассеивался дым, толпа скрылась из виду. Слышались вопли, но когда все прочистилось, топорщики судорожно ринулись вперед. Колуны обрушивались и снова вздымались над полотнищем внешних ворот. Скейлз богохульно ругнулся, не заботясь, что его слышат.

Нет, Тауэр сдавать нельзя. При виде лиц ждущих приказа пушкарей Скейлз побледнел. Они боялись, и имели на это полное право. Если допустить это безумие сюда, внутрь крепости, живыми им не быть никому.

– Греческий огонь сюда! – скомандовал Скейлз.

По широким ступеням вдоль стены люди побежали вниз к погребам, а оттуда возвратились уже гораздо медленней. Каждый нес большой глиняный горшок, обхватив его руками бережно, как ребенка. При этом пушкари потели от страха уронить хотя бы один из них на камни.

Сердце у Скейлза колотилось, казалось, в самом горле; било в виски так, что мутилось перед глазами. Он оперся о зубец бастиона и прокричал толпе разойтись, но снизу на него лишь бранно зарычали. Хлопотливо стучали топоры и молоты, и он отошел от края, не в силах на это смотреть.

– Заряжай ядрами, – зло сказал он пушкарям, – пли!

Прозвучало недостаточно громко, и расчеты его не расслышали; пришлось пройти по укреплениям, повторяя приказ. Работа закипела. За первыми выстрелами Скейлз не следил, но за ними сразу же последовали вопли. Пушки одна за другой пускали ядра, которые летели прямиком в густую толпу, разрывая людей в клочья.

Скейлз остановился возле одной из небольших катапульт, положив руку на туго скрученный моток конского волоса толщиной шире человеческого бедра, служащий пружиной. Глиняные горшки были уже на месте, сверху из каждого торчал промасленный жгут. Таких катапульт вдоль стены располагалось три. Скейлз перекрестился, шепча молитву, и лишь затем кивнул расчетам.

Жгуты запалили, и катапульты сработали в мгновение ока. Никто на стенах даже рядом не хотел стоять с сосудами адской смеси, едва она воспламенилась. Пушкари, и те отошли от своих орудий, готовые укрыться, если одно из тех ядер невзначай лопнет и брызнет своим содержимым.

Завеса дыма была все еще густа, и тяжелые глиняные ядра прожужжали сквозь нее длинными извилистыми зигзагами. Командующий гарнизоном прикрыл глаза.

На какую-то долю секунды рокот толпы оборвался, сменившись оглушительной тишиной. И вот она взорвалась снова – звериными, поистине безумными воплями, которые только нарастали. Сквозь темный дым взметнулись султаны адского белого пламени, сжигая все, с чем соприкасались. Скейлз содрогнулся. Созданием греческого огня – адской смеси нафты, селитры, серы и негашеной извести – он, по долгу службы, заведовал сам. Эта смесь приставала ко всему, чего касалась, и сжигала дочиста любую плоть. Попадание в нее воды не гасило, а лишь подпитывало пламя. До слуха, кажется, доносились всплески: люди кидались в Темзу, но лишь с воплями шли ко дну, поскольку адский огнь не гас, а продолжал пожирать кожу.

Скейлз поднял подбородок. Пушкари смотрели на него, ожидая новых приказаний. Избегая глядеть им в глаза, он возвратился к своему месту на стене. При виде толпы, растекающейся словно полчище крыс, он стиснул руку в кулак. Кое-кто из бунтовщиков был по-прежнему объят огнем; они с воем шатались по толпе, поджигая своим прикосновением других, пока сами не захлебывались в дыму и пламени. Запах стоял тошнотворный; кое-кто из пушкарей заблевал, усвоив его причину. Между тем Скейлз удовлетворенно перевел дух. Как оно ни гнусно, но до толпы все же дошло, что ее ждет во всем ее безумии. Тауэр будет обороняться огнем и железом. И не сдастся.

При виде первых, пока еще пустых языков пламени, мелькнувших над толпой, Уорик вновь поглядел на число пушек и, побелев лицом, повернулся к отцу:

– Отводи людей! Никаких ворот ломать не надо, надо лишь удерживать гарнизон в Лондоне. Если они начнут палить, у нас нет выбора.

Солсбери сидел как оглушенный, видя, сколько в этой тяжко колышущейся толпе женщин и детей. Он неприязненно поглядел вверх на бастион. Подумать только: комендант, присягнувший защищать народ, теперь собирается в этот самый народ стрелять ядрами.

По неведению или из страха толпища все плотнее жалась к крепостным стенам. Солсбери видел, как орудуют у ворот топорщики; их надо было отозвать. Он притиснул к губам рог, но дыхание зашлось настолько, что мешало издать достаточно громкий звук. Тогда Солсбери перебросил рог сыну, и тот выдул нисходящую ноту: сигнал к отступлению.

В этот момент сверху расплылось светлое от солнца облако дыма и воздух сотряс трескучий громовой раскат. Способные пролетать милю ядра с лету врезались в толпу, вздымая фонтаны кровавых ошметок и оставляя дюжины трупов. Неистовый рев превратился в стон – утробный, животный звук смертельной боли, – и толпа, дрогнув, начала отползать от Тауэра, изыскивая путь к спасению из этого каменного мешка. Но спасения не было, покуда звучали колкие раскаты пушечных выстрелов.

Уорик дернул головой: что-то остро чиркнуло по щеке, оставив на ней бороздку крови, как от пореза клинком. Рядом толпу протаранило железное ядро, так быстро, что не разглядеть. Слава богу, что не задело, а вот конь внизу, издав кашляющий звук, стал проседать, пуская из ноздрей и пасти кровавые струи. Уорик вовремя перебросил ногу в тот момент, когда животное пало на колени. Там, где чугунные ядра врезались в плитняк, гущу толпы прошивали каменные осколки. В отчаянии Уорик еще раз протрубил отступление и был чуть не сбит с ног мужчиной и женщиной, слепо несущимися мимо.

Среди криков боли и гнева никто не расслышал катапульт. Уорик заметил три черных шара, слетевших со стены ленивой дугой (скорость их была несравнима с молниеносностью ядер). Глаза оторопело следили, как они исчезли в толпе, после чего дохнуло теплом – это вырвались на волю три жарких языка пламени, обдавая собой месиво человеческих тел.

Вместе с жаром по толпе раскатилась слепая паника; нутряные вопли и вой обожженных резали ухо. Уорик стоял вплотную с конем отца, но людской напор потеснил их. Взгляд ухватил Эдуарда Марча – тот, уже без коня, как мог, сдерживал людской наплыв. Рядом по-прежнему бдели сэр Роберт и Джеймсон, но что они втроем могли поделать с затиснутой в каменном мешке толпой? Марч наносил удары, пытаясь расчистить свободный пятачок площади. Те же, кто упал в давке, обратно встать уже не могли: их нещадно давила толпа, что сейчас откатывалась от стен.

Где-то на краю площади слышались гневные голоса; они о чем-то яростно взывали, звали за собой. Судя по всему, это были сами лондонцы, взмахами указывающие в сторону моста. Тысячи их, откатываясь от Тауэра, срывались на бег; что до Уорика, то он только и мог, что прижиматься к стене рядом с отцовой лошадью и пропускать бегущих. Площадь перед крепостью очищалась так же быстро, как и заполнилась; оставались лишь выбоины да груды обезображенных трупов – обугленных, дымящихся. А сверху со стен свешивались солдаты гарнизона, куда-то указывая и перекрикиваясь.

Мимо плелся Эдуард Марч. Кузнец Джеймсон шел у него за спиной, а вот сэра Роберта уже не было: исчез где-то в сутолоке. Уорик уцепил Эдуарда за нагрудник и выволок его из тисков толпы. Вместе с ним выбрался и Джеймсон; опершись о стену рукой, он пытался отдышаться.

Марч, кивая, с диким блеском глаз поблагодарил Уорика. Рост и могучесть юного графа перед толпой оказались бессильны, и, похоже, он впервые в жизни был напуган. Народ по-прежнему пер мимо, и троим графам оставалось лишь переводить дух и молча взирать. К ним прорвалась часть их людей; постепенно у стен их собралось примерно четыре десятка. Несколько дюжин попало под греческий огонь – эта адская смесь сейчас по-прежнему горела, живым существом помаргивая на телах и на камнях.

– Нам надо отступить подальше, – сказал Солсбери. Вид у него был бледный и осунувшийся: так на него подействовали страх и противостояние толпы.

Всего в дюжине ярдов от этого места отходила боковая дорога, и высокородная троица пустилась к ней, видя на дальнем конце серые воды Темзы. С ними пошли и их люди, нервно озираясь на ходу.

– Идемте, – подбодрил Солсбери, направляя свою лошадь вдоль дороги. Здесь они, по крайней мере, находились в безопасности от пушек Тауэра. Через шесть-семь домов улочка обрывалась у реки, и отсюда становились видны плавающие по поверхности обугленные трупы.

Некоторые из солдат начали куда-то указывать, и Уорик, приглядевшись, увидел на том берегу в отдалении множество людей. Лондонцы уже успели пересечь мост и сейчас возвращались вдоль противоположного берега. Поначалу Уорик подумал, что они, быть может, все еще в страхе бегут. Но теперь это было бессмысленно. Уорик зорко наблюдал.

На той стороне находилось множество зданий – контор, домов, отпочковавшихся от города и занявших ценную землю вокруг единственного моста. Там, судя по всему, товарные склады, а вон там большущий мясной рынок. Людской поток лавировал между большими строениями из дерева и кирпича.

– Что они там делают? – послышался вопрос Марча.

Уорик мог лишь пожать плечами. Лондонцы, понятное дело, знали свой город куда лучше. Было видно, как они скапливаются в одном месте, пуская в ход топоры, чтобы вломиться в одно кирпичное строение – обширное, приземистое, – расположенное на берегу Темзы.

– Наверное, пришли за оружием, – решил Солсбери. – Там что, какая-то оружейная?

Один из стоящих рядом солдат неожиданно чертыхнулся. Уорик вспомнил, что он из Лондона, и подозвал его.

– Я это место знаю, милорд, – сказал тот с благоговением. – Королевский арсенал. Там же хранятся и пушки.

Все обернулись и увидели, как сбывается их ожидание: из чрева здания на ведущую к берегу дорожку выкатился черный орудийный лафет, который толкала орава лондонцев. Длина лежащего на нем орудия была сопоставима с тем, что расстреливало со стены толпу. Несмотря на громоздкость орудия, галдящая толпа упорно продолжала его катить, пока оно не повернуло свой зев к южной, не защищенной пушками стене Тауэра.

Другие в это время подтаскивали мешки с порохом, ковыляли с тяжелыми ядрами. Уорик во все глаза смотрел на фигурки, снующие по высоким крепостным стенам. Ширина Темзы составляла четверть мили, но река для орудий, само собой, не преграда.

Первое ядро, грянувшись о стены Тауэра, отлетело вместе с кусками кладки на дорожки внизу. Вода реки на сеево мелких осколков отозвалась рябью. На другом берегу сотни глоток зашлись в дикарском крике даже не радости, а скорее кровожадного, вселяющего ужас торжества. Пауза между выстрелами затянулась, казалось, на весь остаток дня, но тут из королевского арсенала выкатилась еще одна пушка и тоже уставилась дулом через реку. Чугунные ядра долбили по древним камням до тех пор, пока в них не образовалась внушительная трещина и наружу не обвалилась часть куртины.

Уорик завороженно смотрел, а жители Лондона, успев за это время пристреляться, одним удачным выстрелом пробили еще одну брешь размером с лошадь. Какое-то время дым и пыль скрывали масштаб повреждения, но когда завеса рассеялась, вид приятно впечатлил тех, кто столь усердно его добивался.

Пушки были брошены там, где стояли, а люди потекли вдоль берега обратно к Лондонскому мосту. Они, несомненно, намеревались вернуться к тому самому месту, и Уорик лишь покачал головой, представляя, какая там последует расправа. Неминуемо.

– Ну вот, дело сделано, – обернулся он к отцу. – Брешь пробита, теперь их ничто не удержит. Ты останешься здесь для поддержания порядка? А то я и без того уже потерял уйму времени, а ведь моя цель – не один только Тауэр, и даже не сам Лондон.

– Ступай, и да пребудет с тобой Господь, – благословил Солсбери, переводя взгляд с сына на Эдуарда Марча.

Откровенно говоря, для старика было облегчением остаться здесь, в столице, нежели скрипеть своими старыми костями еще восемьдесят или девяносто миль до Ковентри.

– Оставь мне несколько сотен солдат, и я пригляжу за толпой, хотя, думаю, гнев ее будет выгорать еще долго, как та адская смесь. Христовы стопы, никогда не думал, чтобы та пакость будет использована против моих людей. Ну да кто-то за это поплатится.

Солсбери напутственно махнул рукой, и его сын вместе с сыном Йорка помчались во главе двух дюжин своих людей. Уорик уже подносил к губам рог, чтобы протрубить сбор. Понятное дело, привести в божий вид кентских молодцов, а затем еще отправить их дорогой на север, у сына получится вовсе не сразу, размышлял отец. Своим сыном он обоснованно гордился. Во всем этом хаосе он не утратил видения пути. И при всех пережитых ужасах Лондон был для него всего лишь шагом, началом.

Уже смеркалось, когда Уорик и Марч вновь собрали свое войско на северной стороне городских стен. За те часы, что угасал день, в людях восстановилось что-то похожее на спокойствие, хотя из кентцев многие успели накачаться элем, а другие провоняли дымом и стояли в некоем ступоре от того, что им нынче пришлось испытать.

Капитаны хлопотали, собирая людей; кое-кому пришлось влепить не по одной затрещине, прежде чем они согласились покинуть город. Насилие над невинными, что было пережито, заставляло людей бесслезно плакать от жажды мести. В той толпе возле Тауэра в давке и от адской смеси были затоптаны и сгорели заживо женщины и дети, и в ответ на это хотелось крови. Перед угрюмым сборищем ратников Уорик произнес речь, напомнив, что скоро им предстоит нанести удар самому главному деспоту и притеснителю – королю. На большинство это подействовало: видно было, как люди сжимают рукояти топоров, живо представляя, как они пускают их в ход в отплату за перенесенное ныне. Не приходилось сомневаться и в решимости кентцев, пугающей в своей истовости.

К этой поре над Лондоном перезвоном зашлись колокола, их возглавлял приглушенный медный бархат Старого Эдварда на Вестминстерском дворце, в миле отсюда. В сгустившемся сумраке тревожной прелью пахнуло от берегов Темзы, овеявшей своим бодрящим духом десяток тысяч человек. Впереди стелилась дорога, всё добротные римские камни. Неплохо бы, конечно, прихватить с собой и лондонские пушки, но возиться с этими неуклюжими колодинами просто нет времени: отстанут в пути. Сейчас ключ ко всему – это скорость. В конюшне у городской стены люди Уорика нашли двух тягловых лошадей. Животные всхрапывали и тревожно ржали, весу одетых в сталь седоков радуясь еще меньше, чем привычному бремени возов.

– Восемьдесят миль! – не смиряя сил, громогласно объявил своей рати Уорик. – Всего восемь десятков миль по гладким дорогам, и вы увидите армию самого угнетателя короля, жмущуюся в страхе возмездия! Именно они, эти люди, отняли у меня всё, и именно они, если что, готовы будут всё отнять и у вас. Так вскрикнем же имена Уорика и Марча! Вскрикнем имя Йорка и Джека Кейда! Братья мои ратники, вы пойдете со мной?

В ответ – грозный рев и стук. И путь на север, по которому они дружно двинулись за Уориком.

26

Лорд Эгремонт Томас предпочитал смотреть на носки своих сапог, чем видеть гнев королевы. Он стоял возле массивных складок шатра, краем глаза замечая, как шестилетний принц теребит мать за юбки, требуя к себе внимания и донимая вопросами. Она же в это время ярилась взглядом на Эгремонта и свое чадо игнорировала.

– Ваше высочество, – рискнув поднять глаза, повторил Томас. – Я послал к моему брату самых быстрых гонцов. Крылья приделать я им, увы, не мог, но брат сейчас уже наверняка ведет сюда армию в поддержку вашего мужа. Помимо этого, здесь у меня тоже есть люди, включая мою личную стражу.

– Этого недостаточно! – с мукой в голосе воскликнула королева. Резко повернувшись, она схватила маленького Эдуарда за руку. Видя, что ребенок испугался, она изо всех сил смягчила тон: – Эдуард, милый, ты бы не мог пойти и заняться чем-нибудь еще, вместо всех этих вопросов? Ступай-ка к лорду Бекингему: он, кажется, хотел показать тебе свои новые доспехи.

Ребенок, не заставив себя упрашивать, в радостном волнении убежал, оставляя королеву наедине с младшим сыном Перси (ей-богу, лучше б мальчишка остался: какое-никакое отвлечение).

– Милорд Эгремонт, – с новой силой продолжила королева, – если вы не можете обещать мне войска числом, которое было у нас под Ладлоу, у меня просто не остается выбора. Я должна увозить своего мужа обратно в Кенилуорт и ждать там штурма. Король Англии, Томас! Вынужден бежать от подлой своры изменников!

Эгремонт покачал головой. Возможно, Маргарет говорила эти слова лишь для того, чтобы уколоть его и пристыдить, но тем не менее возразить против такой оценки было нечего. Королевские лазутчики помчались из Лондона на север сразу же, как только армию Невилла заметили на южном берегу Темзы. Королевского лагеря под Нортгемптоном измотанные всадники достигли через два дня, загоняя в дороге рысаков, которых меняли при тавернах. Если Лондон йоркистов надолго не удержал, то они могли все так же двигаться не сбавляя темпа. С поступлением этого известия королевский лагерь охватила паника – все верховые, каких только можно было отрядить, помчались во все стороны созывать верных короне простолюдинов и ноблей.

– Моя госпожа, я понимаю ваш гнев, но если б вы отступили в Кенилуорт, это бы дало нам достаточно времени на то, чтобы привлечь с наделов и из маноров побольше ваших поборников. Мой брат, а также лорд Сомерсет уже спешат сюда. Через два или, возможно, три дня мы удвоим число тех, кто стоит с нами уже сейчас. И неважно, если даже силы Йорка осадят ваш замок. Осады легко и просто прорываются снаружи.

– Так вот что вы мне советуете, лорд Эгремонт? – изумленно завела глаза королева Маргарет. – После лишения прав Йорка, Солсбери и Уорика? После того как их дома повергнуты в небытие, а титулы и земли конфискованы? После великой победы короля в Ладлоу и трусливого, под покровом ночи бегства его врагов вы говорите мне отступить?

Томас отвел глаза.

– Ваше высочество, – выдавил он наконец. – Нет и еще раз нет. У нас по-прежнему есть время, да еще пять тысяч человек. Лорд Бекингем, барон Грэй и ваш покорный слуга готовы обеспечить королю на поле боя надежную защиту. Но если вы все-таки решите перевезти вашего сына, а также его величество в безопасное место, я вздохну с облегчением. На данный момент исхода я предсказать не могу. Солсбери с Уориком сейчас движутся на север. Мы не знаем, сколько они пробыли в Лондоне, а также заходили ли они в свои прежние владения для пополнения рядов. Не знаем их численности и состава, хотя он наверняка слаб. Мне крайне неловко об этом говорить, но до Кенилуорта отсюда всего тридцать миль. Я бы не так беспокоился, если б знал, что королевское семейство находится в безопасности.

Прежде чем Маргарет успела ответить, за спиной у Эгремонта в шатер вошел лорд Грэй и отвесил королеве глубокий поклон. Распрямившись, более молодому Перси он едва кивнул. Знает ли лорд Эгремонт о неблаговидных пристрастиях Грэя, Маргарет осведомлена не была. Впрочем, они и без этого особых симпатий друг к другу не питали.

– Ваше высочество. Лорд Эгремонт. Мои гонцы докладывают о приближении Уорика и Марча. – Грэй на секунду умолк, прибрасывая, насколько йоркисты могли продвинуться за то время, пока его лазутчики летели обратно с этой вестью. – Сейчас они… примерно в десяти милях к югу и продвигаются достаточно быстро. Какие приказания отдаст мне государь?

Несмотря на потрясение от этого известия, Маргарет глянула через плечо туда, где на походном ложе в тенистой части шатра полулежал король Генрих – с бездумными неподвижными глазами, никак не реагирующими на людское присутствие и на ход разговора. На короле был стальной нагрудник, да что толку. В тот момент когда королева отвела от Грэя взгляд, лицо барона исказила гримаса неприязни. Он пришел служить оправившемуся от недуга королю, а застал оцепенелое дитя, вряд ли даже сознающее, что происходит вокруг.

Уловив раздражение барона, Маргарет заговорила жестче, чем намеревалась:

– Десять миль? – Королева поглядела на Эгремонта, пребывавшего в смятении не меньшем, чем она сама. – Какова их численность, лорд Грэй? Вам это известно?

– От восьми до двенадцати тысяч, ваше высочество. Часть из них в кольчугах и доспехах, но в основном без них. Мои молодцы докладывали о толпе, возглавляемой более-менее приличными солдатами.

– Что ж, милорд. В таком случае ваши указания остаются без изменений. Защищать короля. Держать оборону. Понятно или не совсем?

Грэй, игранув желваками, сухо кивнул. Он еще раз глянул на осовелую фигуру короля в доспехах, мягко поблескивающих в тени.

– Все предельно ясно, миледи. Благодарю, – отчеканил он и, развернувшись на каблуках, исчез снаружи в солнечном свете.

– Гнусный старый содомит, – тихо процедил ему вслед Эгремонт.

Он все еще раздумывал, как противостоять такому числу неприятеля, с отсутствующим взглядом пожевывая нижнюю губу.

– Ну так что, Томас? – с нажимом спросила королева. – Как быть? Мне послать слуг за Бекингемом?

– Они гораздо ближе, чем я полагал, миледи, – невпопад ответил Эгремонт. – Видимо, они двигались вверх по Великой Северной дороге ускоренным темпом, не задержавшись лишнего в городе. Если так, то они, безусловно, утомлены, и это к лучшему. Но численность… – Голос молодого Перси потускнел, и он снова качнул головой. – Их армия придвинулась к нам почти вплотную. Мой брат теперь не успеет подвести свою рать – ни он, ни Эксетер, ни Сомерсет, ни кто-либо другой. Если только они не прибудут в ближайший час, то нам останется сопротивляться своими силами, а их мало, миледи, несравнимо мало. – Он хотел окликнуть Грэя, узнать, сколь велика у подходящего неприятеля конница, но махнул рукой, быстро приходя к решению. – Ваше высочество, вам незамедлительно следует уехать. Возьмите вашего сына, мужа и скачите с ними в Кеннелуорт.

– Когда моему мужу нездоровится, Томас, ехать верхом он не может.

Напряженность, даже гневливость в голосе Эгремонта вызывали легкую оторопь.

– Ну так спасайте себя и своего сына, миледи. Делайте для спасения хоть что-нибудь! Возьмите одну из запасных повозок, уложите в нее короля Генриха! Понятно ли вам это? У них над нами большой перевес, и не за стенами крепости, а в чистом ровном поле. Мы еще можем соорудить хоть какую-то защиту и какое-то время их удерживать, но схватка будет тяжелой и кровавой, с непредсказуемым исходом. Или вы хотите, чтобы весь этот ужас своими глазами видел принц Эдуард? Я ваш душой и телом, ваше высочество, к тому же у меня с Невиллами есть неулаженные счета. Так оставьте ж меня здесь, сражаться за вас и за государя.

Непривычная к такому тону Маргарет заметно побледнела. Громадные, широко распахнутые глаза смотрели не моргая.

– Хорошо, Томас. Найдите моего сына, пусть его приведут сюда. Нам понадобятся три оседланные лошади. За мужем я присмотрю.

Лорд Эгремонт, словно вырвавшись из ловушки, умчался прочь. Маргарет проворно подошла туда, где с отстраненным взором сидел Генрих. Медленно опустившись с ним рядом, она глубоко вгляделась ему в глаза и машинально взяла за руку, чувствуя под пальцами скользкость прохладного металла.

– Ты слышал, Генри? Ты можешь встать? Здесь теперь небезопасно. Мы должны уйти.

– Как скажешь, – шепнул он не громче выдоха. И не пошевелился.

– Генри! – встряхивая мужа, прикрикнула она. – Сейчас же вставай. Мы едем, слышишь? Давай же, ну.

– Оставь меня здесь, – пролепетал он, отпихиваясь.

В глаза его вернулся отблеск жизни, и Маргарет который раз встрепенулась в похожем на надежду сомнении, настолько ли уж Генрих немощен и безучастен.

– Ну уж нет, – твердо сказала она.

Тут ее голова дернулась в тревожном изумлении: вдали послышался звук рогов. Острой колючей судорогой пронизал страх, от которого Маргарет бросило в дрожь. Как они могли подойти так близко? Ведь лорд Грэй сказал: десять миль! Оставив мужа, она подбежала к выходу из шатра и вгляделась туда, где пока еще на отдалении виднелась колонна людей, близящихся к королевскому лагерю. Или Грэй каким-то образом ошибся, или же кентцы последние несколько миль одолевали бегом. В смятении и нарастающем ужасе, от которого все внутри немело, Маргарет оглянулась в полумрак шатра. Она стояла и дрожала, раздираемая двумя необходимостями, входящими меж собой в противоречие.

Стук копыт и позвякивание сбруи за шатром возвестили прибытие слуги с лошадьми. Завидев маленького Эдуарда, оживленно вбегающего внутрь, Маргарет чуть не расплакалась от облегчения.

– Беки говорит, что сюда идет войско! – сияя глазами и озорно приплясывая, сообщил мальчонка. – И еще что они «фуфьи выедки»!

Последнюю фразу он нарочито прошепелявил, имитируя ущербную дикцию герцога, которому при Сент-Олбансе повредило челюсть и нёбо, что, безусловно, сказалось на речи.

– Эдуард! – машинально взвилась Маргарет. – Лорду Бекингему не следовало произносить при тебе таких слов. И человек он слишком порядочный, чтобы его передразнивать!

«О боже, о чем я? – растерянно подумала она. – Что я такое несу, когда надо спасать мужа!»

Закрыв глаза, женщина почувствовала, что дрожит. Шум близящейся колонны, ее многоногий топот и бряцание становились все слышней. По полю тревожно разносились команды о построении королевского войска. Маргарет подбежала обратно к своему мужу и жестко ткнулась ему поцелуем в щеку:

– Генри, прошу тебя. Вставай сейчас же. Неприятель совсем близко, сейчас будет сражение. Умоляю: идем со мной. С нами.

Глаза Генриха томно закрылись, хотя он, наверное, слышал. Времени не оставалось. Скрепя сердце королева сделала выбор между мужем и сыном.

– Тогда ладно, – морщась от жалостных слез, произнесла она. – Прости меня, но я должна обеспечить безопасность Эдуарду. Да хранит тебя Господь, Генри.

Лошади Уорика вес седока в доспехах был откровенно не по нраву. На подъезде к Нортгемптону ее шкура уже вздувалась от кровавых рубцов плети и уколов шпорами. Видно, к бою придется спешиваться. Эта тварь годится лишь для таскания телег с бочками лондонским кабатчикам. От звона оружия и запаха крови она как пить дать одуреет и понесет.

Едущему рядом Эдуарду Марчу кляча попалась еще негодней. Чтобы она под ним не свалилась, он был вынужден постепенно расстаться с доспехом. Миля за милей их часть за частью почтительно принимали шагающие рядом ратники и приторачивали к себе, так что в конце концов молодой граф оказался в одном шерстяном исподнем. Вид у него был такой сконфуженный, что все лишь с пониманием отворачивали головы.

Завидев неприятельский стан, передние ряды дали об этом знать криками. Путь сюда на север, что и говорить, выдался утомительным, без передышки, зато теперь на виду замаячила награда. Посреди открытого поля – земель местного аббатства – трепетали королевские стяги со львами. По сравнению с огромной колонной королевская рать смотрелась незначительно, но Уорик уже издалека разглядел, что королевские латники хорошо вооружены, а при виде сотен конников и лучников у него опасливо екнуло сердце. Для противодействия кавалерии у кентцев не было пик, а численный перевес против хорошо подготовленных солдат – штука спорная. По коже потекли свежие струйки пота, и Уорик в очередной раз пожалел, что рядом нет отца. Тот принимал решения, которые оборачивались победой или же полным разгромом врага. Солнце еще не дошло до полудня, а на Уорика уже наползала хмарь безысходной усталости.

– Ты веришь барону Грэю на слово? – спросил, подъезжая, Эдуард Марч.

Как за старшим, командование войском было за Уориком. Вспышку неповиновения Эдуарда там, на Лондонском мосту, он не забыл, но больше разделять бремя начальствования было не с кем.

– Еще одна чертова заноза, – ответил он со вздохом. – Ну ты подумай, как ему можно доверять?

Лазутчики лорда Грэя тянулись за ними все утро и часть предыдущего дня. Один и вовсе подъехал открыто и с поднятыми руками: дескать, вот он я, с чистыми намерениями. Он привез весьма необычное предложение, и Уорик все еще пребывал в сомнении, не уловка ли это с целью выманить его на самый крепкий участок королевской обороны.

– А чего нам выгадывать? – небрежно пожал плечами Марч. – Он хотел от тебя поднятого красного стяга, ну так вели его поднять. А он или сдержит свое слово, или же мы порубим их всех на куски, с ним заодно.

Уорик, как мог, скрыл раздражение. Эдуард был еще достаточно молод и не успел сполна познать истинное людское коварство.

– Если он верен своему слову, мы атакуем его рать с фланга. Видишь, вон там? Но если его нарочный солгал и это какая-то ловушка, у Бекингема в том месте окажутся все самые отборные ратники, готовые нас растерзать.

Эдуард Марч раздражающе хмыкнул.

– Ну и пусть. Я, как надену доспех, возглавлю бросок сам. Так или иначе, мы через них прорвемся.

Уорик дал приказ остановиться и, спешившись, повел свою изможденную конягу в сторону, мимо раздающейся вширь колонны. Своим капитанам он приказал упорядочить ряды кентских новобранцев. Слышно было, как командиры усердствуют во всю мочь голосов, сознавая, что на них поглядывают оба графа. Постепенно походная колонна перестраивалась в шеренги и каре, лицом к армии короля менее чем в полумиле на открытом поле. Со стороны неприятельского стана доносились упреждающие звуки рогов, во все стороны метались всадники и слуги. Две рати разделяло восемьсот ярдов – расстояние достаточное, чтобы разглядеть по центру широкие знамена Бекингема. Еще ближе сбоку стояло аббатство, откуда за перестроениями наблюдали темные фигурки монахов.

За войском короля текла река, сильная и быстрая от летних дождей. Неизвестно, был ли здесь через нее мост, хотя даже при его наличии путь к отступлению у Бекингема оказывался затруднен. По-прежнему реяли на шестах флаги над королевским шатром, но даже если не учитывать присутствия монарха, сама река будет заставлять его людей стоять и драться до последнего. Интересно, поблизости ли королева. По отношению к ней память у Уорика была более благосклонна, чем к королю, одним своим актом лишившему семейство Невиллов всех титулов и прав состояния. Он покачал головой, вспоминая ту уверенность, с какой отец клеймил королеву змеей, обвившей государя крепче, чем все его лорды.

– Вперед, шагом! – скомандовал Уорик, получив сигнал о готовности.

Выстраивалось его воинство с мучительной медлительностью, но имело и силу, и настрой сразиться с людьми короля. Они двинулись вперед, эти братья и сыновья Кента, спаянные вместе в ряды. Первые две шеренги составляли кольчужники Уорика, железный молот с дубовой рукоятью из кентских повстанцев. Уловив желание наиболее ретивых ринуться бегом, он осадил их резким возгласом, удерживая ряды и неторопливый темп. Надо было, приближаясь, одновременно рассмотреть вражеские позиции.

От пришедшей на ум мысли Уорик удивленно моргнул. Он шагал во главе войска на короля Англии, и этот король приходился ему врагом. А ведь всего с год назад он бы рассмеялся в лицо любому, кто хотя бы представил подобную картину. Однако акты о лишении прав состояния вышли в свет, и такого титула, как граф Уорик, больше, получается, не существовало. Безусловно, его люди при разговоре сей титул неукоснительно употребляли, но на самом-то деле он, Уорик, его утратил, равно как и Солсбери и Йорк. Рядом шагал Эдуард Марч, сжимая меч и явно воображая неминуемую кровавую бучу.

Минуя аббатство на правом фланге, они еще раз приостановились. За рекой виднелся собственно Нортгемптон с его смутно различимыми отсюда стенами и шпилями церквей. Уорик внимательно, с прищуром, оглядел все направления: вокруг королевских сил был наспех вбит частокол, а по его сторонам стояли лучники. В жутковатой тишине Эдуард Марч сел на траву и Джеймсон надел на него последние части доспеха. Сэр Роберт Далтон с самого Лондона так нигде и не объявился. Помнилось лишь, как его поглотила толпа, в которой он беззвучно канул. Чувствуя, что рядом на привычном месте нет надежного человека, молодой граф испытывал безотчетную тревогу.

Завидев среди королевской рати струйки дымков над жаровнями, Уорик тихо выругался. Проклятье. Совсем недавно его люди видели страшное воздействие пушек на толпу; память о том гибельном уроне среди них еще совсем свежа. Надо быть в какой-то степени безумцем, чтобы взирать на грозные орудия с недрогнувшим сердцем или же с небрежной удалью молодых: мол, паду всяко не я, а кто-нибудь рядом. Впору не верить глазам, но было заметно, что кентским парням все это нипочем. Подумать только: ни тени страха! Уорик пригляделся к кентцам внимательней и увидел, что они по первому же слову готовы ринуться вперед; многие поедом едят его глазами, выжидая, что он откроет рот. Они жаждали накинуться на врага и начать бойню. Стало вдруг понятно, отчего французы столько раз уступали перед такими армиями. Это было видно по ругани и отрывистым движениям Эдуарда Марча, по тому, как сжимали древки своих топоров кентцы, крутя по ним ладонями так, словно душили детишек. Им не терпелось вступить в бой, и каждая минута ожидания была для них мучительна. Что ж, нужно им потрафить.

– Вперед, – произнес Уорик.

Первый маневр против войск короля его капитаны знали досконально. Когда армии меж собой столь близки, негоже орать приказы по всему полю: от этого Бекингем лишь встрепенется и начнет реагировать. Вместо этого Уорик быстрым шагом пошел прямо к центру, сближая дистанцию.

С обоих флангов тучами взмыли стрелы, и Уорика охватил тошнотный ужас. Щитами у него были снабжены лишь передние ряды, и королевские лучники, запросто навешивая стрелы поверх их голов, каждым жужжащим залпом сражали людей дюжинами. Еще страшнее был раскатистый гром изрыгающих огонь пушек. Ядра в строю выкашивали целые проулки, а стрелы тукались в землю возле самых ног Уорика. Они летели все гуще, со стуком и чавканьем вонзаясь в плоть или отлетая от доспехов. Всплескивались и гасли крики изумления и боли, но никто на них не оборачивался. В двухстах ярдах от цели все инстинкты в людях вопили о бешеном натиске и убийстве. Передние ряды, тяжело дыша, припустили трусцой. Для Бекингема этот сигнал ничего не значил, но именно его запрашивал лорд Грэй. Сейчас станет ясно, хотел этот прохиндей обдурить наступающих или нет.

– Красный стяг! – выкрикнул Уорик, и рядом с ним герольд вознес на острие копья красную тряпку, через десять шагов ее скинув.

За сотню ярдов от неприятеля Уорик дал приказ «влево». К этой поре стрелы среза́ли людей уже на короткой дистанции, пробивая кольчуги и протыкая щиты. Уорик мысленно похвалил себя за предусмотрительность, что не поехал верхом: сбили бы в два счета. Его передние два ряда показали опытность: не теряя строя, в движении взяли налево. За ними последовали кентцы, делая на поле резкий угол и беря Бекингему на фланг. Сзади стелился след из мертвых и вопящих раненых.

Лучников короля защищали врытые в землю колья – это бы могло остановить кавалерию, но никак не пехотинцев, которые их попросту обходили. К натиску десятитысячной рати, с воем прущей в самую их середину, лучники были не готовы и, отстреливаясь, пытались как-то увернуться, да куда там. Подход под градом стрел был ужасен; счет убитых и раненых шел на многие сотни, а то и тысячи. Теперь же обидчиков поглотил вал багрового гнева; как лопасти работали мечи и топоры людей, в безумной своей ярости напрочь утративших осторожность.

Неизвестно, кто командовал кавалерией на внешнем фланге, но он вместо того, чтобы выставить своих конников на сдерживание натиска, решил отойти. Пока лучников кромсали на куски, намерением этого военачальника было обогнуть и ударить по флангу уже Уорика, зажав его между своими лошадьми в панцирях и главными силами короля. Без собственной тяжелой конницы Уорик противостоять бы им не смог. Игнорируя приближение топочущих копытами коней, его люди с ходу грянулись щитами о стоящие ряды, прожимаясь к центру.

Получается, Уорик свое слово сдержал. Он ждал, а его люди держались в ожидании новых приказов. Пока их устраивало просто надавливать на неприятельскую шеренгу щитами. Потери убитыми имелись уже с обеих сторон. В горячке боя люди приходили в буйство и не могли более себя сдерживать. Тем не менее два передних ряда держали дисциплину, и линия со щитами держалась.

Впереди было видно, как лорд Грэй в гуще своей кавалерии разворачивает коня и жестом указывает повернуть от сил Уорика прочь и атаковать королевский центр. Великий ропот прокатился по полю. Люди Уорика зашлись торжествующим воем, в то время как силы Бекингема от такого вероломства просто ахнули. Центр неприятеля внезапно прогнулся, и рвущийся вперед Уорик чуть не упал в прореху, образованную отошедшими. Значит, свое слово сдержал и лорд Грэй.

Эдуард Марч протолкнулся через ряды уже вступивших в бой союзников и пошел сплеча крушить в щепки вражьи щиты. Уорик даже приостановился благоговейно поглядеть, как этот великан с размаху расшвыривает неприятеля, сделавшись вместе с Джеймсоном острием клина, что проникал все глубже в ряды, обступившие Бекингема.

Уорик опасливо оглянулся на кавалерию Грэя, но та стояла без дела, чуть особняком, и в сражении участвовать не собиралась. Вот и хорошо.

С предательством Грэя латники Бекингема оказались сломлены. Отступая, они еще пытались сохранять какой-то порядок, но при этом мешали друг другу и падали десятками на каждом шагу. Было видно, как на оставленные места вливаются кентцы и схватываются с любым, до кого можно дотянуться, а тем, кто пытается уйти, всаживают в спины топоры. Бойня все больше обретала черты безумия, но остановить эти десять тысяч безумцев было некому. В такую даль они шли затем, чтобы сразиться с войском короля, и теперь знали, что это войско разбито.

В центре королевской армии был виден Бекингем, который в эту секунду свалился с коня. Туда же ринулся Эдуард Марч, круша скопление латников щитом и мечом. Не спуская глаз с упавшего герцога, он наотмашь рубил встречного и поперечного, а двоих или троих повалил ударами щита. С темными от ярости глазами они пытались встать, но подоспевший с мечом Джеймсон не дал им поквитаться за допущенную молодым великаном бестактность. Уорик все еще находился оттуда в дюжине шагов, когда Бекингем поднялся на ноги и снова поднял меч. Обезображенное лицо герцога было скрыто под забралом, а судя по тому, как он прижимал левую руку к боку, у него были сломаны ребра.

Эдуард ждал, обе руки держа на рукояти меча.

– Вы готовы, милорд? – кивнув, приглушенным голосом спросил он из-под шлема.

Бекингем в ответ чуть склонил голову и спустя секунду был уже мертв. Своим двуручным мечом Марч рубанул герцога по плечу, вмяв лопнувший под ударом наплечник глубоко в тело. Видя, как Марч, наступив Бекингему на грудь, обеими руками выдирает застрявший меч, Уорик прошел дальше. Кое-кто из людей короля хотел сдаться, но Уорик, завидев на расстоянии сине-желтые знамена Перси, не стал снимать притороченный к бедру рог. Смертоубийство продолжалось повсюду. Уорика Марч нагнал в забрызганных кровью доспехах, а рядом с графом угрюмой гордостью улыбался его подручный. На глазах у Уорика Эдуард снял шлем и провел ладонью по слипшимся от пота волосам.

– Видел, как я Бекингема порешил? – спросил он.

– Видел, – ответил Уорик.

Вообще Хамфри Стаффорд был ему симпатичен. Пожалуй, он заслуживал лучшей доли, хотя бы за беспорочность службы. Но уж так сложилось. В Англии на этот год едва ли есть удалец, что мог бы выстоять с мечом против Марча.

– А Эгремонт на мне, – сказал ему Уорик.

Марч склонился в куртуазном жесте, словно бы уступая сюзерену дорогу, но в мгновение ока крутнулся в тот момент, когда Джеймсон сразил мечом бегущего на них человека, прорубив ему кольчугу. Марч рассмеялся, хлопнув молодчину-кузнеца по плечищу, и в этот момент снова напомнил Уорику мастифа из Кале. Прервав на этом разговор, Уорик прошел сотню ярдов побоища, держа путь на флаги с цветами Перси, которые с его приближением неожиданно покачнулись и упали. Уорик выругался, расталкивая кентцев.

– Эгремонт мой! – провопил он во внезапном испуге, что по какой-нибудь причине не сумеет свершить месть над врагом своей семьи. Его люди отодвинулись, открывая шестерых рыцарей в доспехах, окруживших своего лорда. Томас Перси стоял, держа руку на рукояти меча и используя этот момент для отдыха.

– Ричард Невилл! – подняв забрало, крикнул он со злым весельем. – Простолюдин, что был когда-то графом! А что это возле тебя за тролль, а, Ричард? Иль это просто дуб?

– Дай я его прибью, – прорычал Марч.

– Дам, – отозвался Уорик. – Но только если я упаду. Не раньше.

Он был все еще свеж: рубиться всерьез ему не давали передние ряды. До Уорика неожиданно дошло, что он где-то потерял свой щит. Выставив руку, он получил его от кого-то из своих людей и натянул ремни на предплечье. Тяжести от доспехов не ощущалось, и он чувствовал себя уверенно, хотя лорд Томас Эгремонт был известен своей опытностью.

Лорд Перси шагнул Уорику навстречу. Стоящие рядом помятые рыцари желанием длить борьбу явно не горели: и так уже в окружении. Суровое безмолвие этого средоточия боя, казалось, подчеркивалось тем, что вокруг сладко и беззаботно заливались по всему полю птицы. Словно проникшись ощущением бессмысленности всей этой резни, те, кто сражался, разошлись, а ратники короля побросали оружие, предпочтя гибели поражение.

– Может, сдашься, Томас? – поинтересовался Уорик. – День-то, похоже, за нами.

– Да будь и так, неужели ты бы принял мою сдачу?

Уорик, скептически улыбнувшись, покачал головой:

– Пожалуй, нет. Точно нет. Просто любопытно было: а вдруг ты попробуешь.

Вместо ответа Эгремонт скинул забрало и резким выпадом ударил Уорику по щиту – раз, и другой, и третий, – оттесняя противника назад. Он был напорист и быстр, этот лорд Перси, хотя четвертый удар вышел уже как-то вскользь, а сам он пошатнулся. Уорик выбил у него щит и сделал в боку доспеха внушительную вмятину.

Эгремонт, ахнув под забралом, пал на одно колено. Уорик ждал. Повременив, Томас молнией вскочил с земли и ударом снизу чуть не вышиб у противника щит, расщепив ему край. Ответный удар Уорика пришелся ему в то же место на боку, окончательно пробив пластины.

Эгремонт снова упал на колено, шумно, с сипом переводя дыхание. Во второй раз он поднялся уже со стоном, заметно покачиваясь и прикрывая бок рукой. Уорик рубанул его сбоку по шее. Томас Перси рухнул плашмя, лицом вниз, и шлем его вжался в траву. Лишь тогда взгляду Уорика открылась кожаная рукоятка кинжала, вонзенного меж спинными пластинами доспеха. Еще до поединка из Эгремонта каждую секунду струилась кровь, и он, безусловно, чувствовал, как вместе с ней из него уходят силы. Больше Эгремонт уже не поднялся, а шлем с него сорвал и откинул Эдуард Марч, обнажив безжизненное, меловое лицо в синяках.

Тогда Уорик огляделся, вбирая глазами брошенные мечи и наваленные всюду груды трупов. Сердце гулко стучало, и он тоже снял шлем. А подержав, высоко его подкинул, разразившись победным воплем. Мгновенно подхваченный сотнями кентских молодцов, этот оглушительный, по-звериному хриплый рев раскатился, казалось, на многие мили.

Уорик обернулся к Марчу с ощущением: что бы тот сейчас ни брякнул, настроение все равно не будет испорчено.

– Ну что, к королю? – с пониманием ловя этот взгляд, хохотнул Марч.

– Ну да, – кивнул Уорик. – К нему.

Оба разом повернулись туда, где возвышался королевский шатер.

Король Генрих, оказывается, все так и сидел в полумраке под своим пологом. Доспехи он каким-то образом снял, и теперь на нем поверх шоссов была лишь длинная черная котта. Не было и украшений, кроме ажурного королевского креста на золотой цепочке. Пригибаясь под пологом, Марч поразился мысли: и этот человек – монарх – все это время сиднем сидел в тишине, когда рядом гибли тысячи его подданных.

– Ваше величество? – подал голос Уорик.

Убедившись, что рядом нет ни стражи, ни даже слуг (разбежались решительно все), меч он убрал в ножны.

Генрих хмуро поднял голову.

– Вы меня убьете? – с гордой томностью спросил он. – Поднимете руку на государя? – Было видно, что его бьет дрожь. – Прольете монаршую кровь?

– Да надо бы, – делая шаг вперед, сказал Марч, а когда Уорик ухватил его за предплечье, гневно обернулся. Физически стряхнуть с себя руку Уорика он мог запросто.

Уорик с настойчивостью, тихо и быстро заговорил:

– Если король умрет здесь, то трон унаследует его сын Эдуард Ланкастерский. Малец, который любовью к нам пылать не будет.

Марч раздраженно хмыкнул, а у Уорика округлились глаза: в правой руке у молодого графа зловеще поблескивал кинжал.

– Мне-то что до этого? – бросил сын Йорка, буравя взглядом худощавую фигуру, понуро сидящую перед ними на ложе. – Его линия слаба. Я ее не боюсь.

– Ты подумай о своем отце! – чувствуя, как внутри вскипает гнев, воскликнул Уорик. – Титул герцога Йоркского не возвратится к нему до тех пор, пока не будет отозван Акт о лишении прав состояния. При живом же короле Генрихе его Печать и парламент возвратят нашим семьям все, что мы потеряли.

К его облегчению, Марч с утробным рыком кинжал все-таки убрал.

– Что же, пусть, – сказал он. – Доделать дело можно будет и после. Мне ни к чему король, лишающий меня наследства.

Уорик снял руку с предплечья Эдуарда, чувствуя тошную муть от того, насколько близко был этот недотепа от убийства еще одного такого же, что взирал на них сейчас расширенными потемневшими глазами. То, что Марч от своей темной мысли еще не отказался, читалось во всех его движениях.

– Все наши чаяния осуществились, Эдуард, – произнес Уорик медленно и внятно, разговаривая как будто с мастифом, готовым рвануться с поводка в смертоносном прыжке. – Короля мы отвезем обратно в Лондон и там встретимся с твоим отцом. Так что уймись, прошу тебя. Победа за нами.

27

Йорк провел ладонью по гладкому белому квадрату, зачищенному и готовому под покраску. Когда-то панели этой комнаты представляли собой непрерывное, без прогалин, пестроцветие с гербами каждого знатного дома Англии. Одним из удовольствий молодости Йорка было, приезжая в Вестминстерский дворец, видеть герб своего дома гордо красующимся наряду с другими, столь же благородными. А вот теперь нет. Раскрашенные панели по четырем стенам комнаты ведали своей геральдикой об истории каждого из древних высокопоставленных родов. Теперь же три белых квадрата в этой непрерывной череде словно зияли, уродовали общую картину безобразным бельмом. Три выскобленных и замазанных светло-светло-бежевой штукатуркой герба Йорка, Солсбери и Уорика, вымаранные скорыми на руку королевскими геральдистами. Хорошо хоть уцелела эмблема графа Марчского: четыре равных поля – синее, желтое, красное и белое. Похоже, делопроизводители королевских судов пребывали в нерешительности, включать ли в Акт еще и этот титул, уже вроде как переданный по наследству.

На глазах у Солсбери герцог, поглощенный какими-то своими мыслями, провел рукой по гладкой штукатурке.

– Их со дня на день восстановят, Ричард, – успокоил граф. – Оттиск Печати короля уничтожил все измышления его королевы. Мне доставило большое удовольствие наблюдать, как все эти парламентские крысы заметались исполнять наши указания.

Йорк, надув губы, длинно выдохнул.

– Гнусная это была затея, изначально. И не надо было ее вообще затевать. Наши семьи и есть Англия, до самого сердца, до мозга костей. Тем не менее мне довелось увидеть, как твой и мой гербы оказались вымараны, дочиста соскоблены скребками и рашпилями. Пока я находился в Ирландии, эти чертовы геральдисты спешили выслужиться. Лезли из кожи вон. Замок Ладлоу ведь ободрали дочиста, ты не слышал? Или взять Сандаловый замок: там были гобелены и статуи еще со времен Рима – так ведь все они бесследно исчезли. Порастащили, расхитили, пока я не мог за них вступиться. Ущерб, наделанный Актом, мне теперь не выправить за всю оставшуюся жизнь.

– Да и мне не меньше разору наделали. Хотя, признаться, я черпал некое злорадное удовольствие, повторно отнимая мои имения у тех, кто выложил за них деньги. Но подумать только: часть моих земель теперь находится в руках Перси! Тебе-то хоть удалось возвратить все свои владения без остатка. А вот Генри Перси живет, да еще и дуется на меня за смерть своего папаши и братца, так что без боя мне теперь ничего у него из рук и не выхватить.

На этих его словах Йорк отвернулся от стены.

– Я доверился тебе в Ладлоу. И ты свое слово сдержал. Этого я не забуду. Ты и твой сын возвратили, отвоевали меня у отчаянья и обездоленности, и я испытываю к вам обоим такое чувство, какое больше не испытываю ни к кому. Я всегда буду перед вами в долгу.

Он протянул руку, и Солсбери схватил ее разом и за ладонь, и за предплечье.

Колокола по Лондону принялись отзванивать полдень – протяжная бархатистая раскатистость, под которую Йорк с Солсбери повернули к двери.

– Как там, кстати, король? – поинтересовался Солсбери на выходе в коридор.

– Да ничего, – ответил Йорк. – Епископ Кемп говорит, что такого удобного гостя и не упомнит. Я слышал, Генрих все свое время проводит или в часовне за молитвой, или за чтением. Даже о приеме пищи ему приходится напоминать.

– Ты еще не задумывался, как с ним поступить теперь, когда Акты из свитков вычеркнуты?

– Думать думал, – сухо ответил Йорк, – причем много. Только вот к решению пока не пришел.

Вдвоем они поднимались по лестничному пролету, проходя над Палатой Общин в помещение на дальнем конце. Там уже гудели голоса, которые смолкли тотчас, едва стал виден Йорк.

Белая палата была чуть больше обычной совещательной комнаты, по размерам гораздо меньше зала заседаний парламента. Вдоль стен здесь тянулись скамьи и стояла кафедра для обращений к присутствующим. Сбоку, обозревая всю комнату, пустовало место короля – простой дубовый трон с вырезанной тройкой львов и позолотой по краям.

Ум Йорка был все еще занят подсчетом убытков, так что собрание лордов он замечал лишь смутно. И по численности своей, и по рангу оно было не сказать чтобы выдающимся. Здесь не было никого от Перси, Сомерсетов или Клиффордов, да и вообще тех, кто воевал за короля. Йорк узнал с дюжину мелких баронов, среди них Кромвелла. На ступеньках кафедры он приостановился и кивком головы поприветствовал лорда Грэя. Со времени битвы при Нортгемптоне барон сильно погрузнел: не двойной, а даже уже тройной подбородок, брылья – прямо-таки епископ, а не средней руки феодал. От своего сына и Уорика Йорк был во всех тонкостях наслышан о роли Грэя в той победе. Забавно было представлять, как королевские войска, думая, что враг еще только на подходе, всполошились, когда он на них буквально обрушился. Но примечательней всего то, что Грэй сдержал свое слово и в нужный момент обратил свою рать на Бекингема. Мздой ему за столь своевременное предательство стал откорм на новом богатстве и чин Казначея Англии.

Оставив Йорка на возвышении кафедры, Солсбери спустился к Уорику, Эдуарду Марчу и остальным, числом примерно двадцать. Все смотрели на герцога, и у Солсбери распахнулись глаза, когда Йорк возложил руку на подлокотник трона, как будто собирался его занять. Солсбери со значением кивнул, а Йорк улыбнулся.

Все это длилось не дольше секунды – то, куда легла его рука и что это могло означать. Кое-кто сердито зашипел, другие заклекотали что-то невнятно-грозное. Йорк, нахмурившись, вгляделся в скопление скривившихся физиономий и увидел, что руки в его поддержку тянут только Марч, Грэй, Солсбери и Уорик. В комнате присутствовали четыре особы из числа «Духовных лордов», и Йорк с раздражением заметил, как своей лобастой головой укоризненно покачивает епископ Кемп. Старый святоша. Сейчас вот взять и демонстративно усесться на королевское место, высмеяв их за все эти вздохи, цыканья и покашливания. На кафедру бочком взошел канцлер Уильям Олдхолл и с плохо скрываемым ужасом оглядел эту сцену.

Руку Йорк убрал. Напряжение в комнате заметно унялось, а канцлер придвинулся ближе и забормотал пугливой скороговоркой, едва различимой на фоне этого галдежа, как на птичьем дворе:

– Милорд Йорк, прошу иметь в виду, что король жив, а с ним и его наследник. Эти люди, как видите, не очень-то склонны поддерживать вас, но смею вас заверить, моя работа принесла свои плоды. Нужные люди в парламенте выговорили самые полезные шаги вперед. Если вы займете свое место, милорд, то обещаю вам, результатом вы окажетесь довольны.

Йорк скрепя сердце оставил кафедру с королевским троном и сошел к скамьям. Солсбери наигранно приветствовал его с таким видом, будто ничего предосудительного на его глазах и не произошло.

Олдхолл занялся своим делом: провел вступительный молебен и напыщенно возблагодарил Господа за отмену Акта о лишении прав состояния домов Йорка, Солсбери и Уорика. Эта формальная процедура вызвала у собравшихся лордов шумное одобрение, несколько смягчив помрачневшего было Йорка.

– Милорды, – продолжал Олдхолл, – с большой отрадой передаю вам волю Палаты Общин по интересующему нас вопросу. Ее члены озаботились изыскать какой-нибудь способ выразить благодарность герцогу Йоркскому Ричарду Плантагенету за его верную службу при дворе, за опеку его величества короля Генриха VI, а также за спасение нашего государя от изменников. Таким образом, был предложен Акт Согласия, который поименовал бы герцога Йорка наследником английского трона. Голосование состоится нынче же вечером. Если оно окажется успешным, то уже завтра вам будет представлен новый проект закона о королевской Печати.

Лоб Йорка разгладился, а сам он сел прямо, слушая вполуха поздравления всех тех, кто всего-то минуту назад шикал и хмурился. Трусы и предатели в обеих палатах не позволяли ему предъявить свои претензии на трон, но они же теперь проявляли благосклонность к тому, чтобы судьба Генриха оказалась у него в руках, и перелагали на него всю ответственность: делай с ним что хочешь. В эту минуту Йорк испытывал к ним непередаваемое отвращение, хотя они, по сути, воплощали его самые смелые притязания на власть. Он оглянулся на скамью позади себя, встретившись взглядом с сыном. Эдуард знал, что это значит для отца, и весь лучился, обхватив ручищами деревянную перегородку.

Прислонясь спиной к спинке скамьи, Йорк приосанился, чувствуя прилив бодрости и свежих сил. Его вынудили бежать из Ладлоу. Он видел, как его замки и земля раздаются или распродаются тем, кто не имеет на них никакого права. Само его имя и герб по всей стране срезались с тканей и гобеленов, сбивались с дерева и камня, выжигались с железа. Но если он в конечном итоге становился королем, то все это было не больше чем необходимым испытанием на прочность. Он знал, что причина такой неожиданной кротости и сговорчивости со стороны парламента – наводнившая Лондон армия. Лорд Скейлз пережил тот пролом стены Тауэра; забаррикадировавшись изнутри, он избегнул кровавой мести лондонской толпы. Он дождался того, чтобы сдаться Уорику, когда тот возвратил в Лондон короля. Но это не спасло его от мести, которую он заслужил. Кое у кого ушло всего два дня, чтобы добраться до него в каземате того же Тауэра. Йорк потом видел труп, но после своих же приказов не проникся сочувствием к тому, кто это сделал. На улицах по-прежнему лилась кровь. Но важно было то, что на сегодня в Лондоне была всего одна сила, и эта сила была предана Йорку. Он держал в своей хватке и короля и столицу, и парламент это знал.

Йорк на какое-то время прикрыл глаза, чувствуя старую боль. В Фулхэмском дворце ниже по реке он навещал Генриха, часами с ним молился и все пытался понять этого еще молодого человека и причины его слабости. За все годы их раздоров Йорк так никогда и не проводил с Генрихом времени достаточно, чтобы познать характер короля. При мысли о том, чтобы его убить, веки у Йорка непроизвольно сжались. Это будет убийство доподлинно невинного – страшнейший из грехов – неважно, как это деяние обставить. Он, Йорк, будет проклят, это несомненно, даже если с проклятием получит корону. Напрягшись так, что загудело в ушах, он снова вспомнил, как однажды проявленная милость едва не обошлась ему ценой в жизнь и существование его дома. Йорк открыл глаза. Решение было принято. Пристойности ради он какое-то время ничего делать не будет. Парламент назначит его наследником, а еще до скончания года Генрих тихо впадет в сон, от которого никогда не проснется. Королем же станет Йорк, так же как некогда его прадед Эдуард. А после него, Йорка, престол перейдет к его сыну.

Он сделал вдох, вместе с которым по телу разлилась мысль, напоенная блаженной радостью. Сын в убиении повинен не будет. А неповинен – значит, и не проклят. Эдуард будет править домом Йорка и всей Англией – какой же отец откажет себе в преподнесении такого подарка? И уже неважно, какова его цена. Йорк дал себе зарок, что в тот же день напишет Сесилии, занятой сейчас в Ладлоу ремонтом и доглядом за сотнями мастеровых. Представляя себе ее реакцию, он улыбнулся. Еще одно постановление парламента, и они обретут все, чего когда-либо хотели от жизни. Мир встанет на место, после стольких-то лет слабого дома на троне. Можно будет даже забрать потерянные земли во Франции. Кто оспорит это его право, коли он король? Ум Йорка пленили грезы, одна заманчивей другой, пока острый тычок локтя Солсбери в бок не вернул его к действительности, заставив слушать разглагольствования Уильяма Одхолла. Обсуждение, судя по всему, не утихало:

– …вестей о королеве Маргарет и ее сыне по-прежнему нет, лорд Грэй. Мне докладывали, что их видели при переезде в Уэльс, однако их нынешнее местонахождение неизвестно. – На прикорнувшего, как ему показалось, Йорка Олдхолл поглядел с упреком. – Те пустующие места на скамьях, можно сказать, вопиют. Если же наследником объявить милорда Йорка, то я не сомневаюсь, что от благородных лордов, до сих пор не явившихся в Лондон, мы таки добьемся явки в эту самую палату.

Не утруждая себя слушанием, Йорк поглядел вниз. Имена тех, кто будет поддерживать королеву, секрета для него не составляли: Перси, Сомерсет, Клиффорд, Эксетер. Сейчас ему приятнее было думать о таких, как Бекингем и Эгремонт, которые уже ничем не могли помешать.

Известие о новом наследнике трона, стоит лишь Маргарет о нем прознать, заставит ее в ярости рвать на себе волосы. Вспомнив все то, что было пережито с Актом лишения, Йорк непроизвольно скроил гримасу. Вот ведь удовольствие, по детской своей простоте сродни погожему летнему дню: представлять, как твои мучители тоже теперь страдают. Взять хотя бы Маргарет: потеряла мужа. А когда состоится голосование, то потеряет и наследие для своего сына. При мысли об этом Йорк смешливо фыркнул, отчего пожилой краснобай над кафедрой, приостановившись, уставился на него в сердитом недоумении. А тут, не выдержав, хохотнул и Солсбери. Все это время он пытливо наблюдал за своим другом – можно сказать, следовал за ним по пятам – и наслаждался каждым моментом этих его потаенных блужданий.

Нежный, горячий румянец застенчивости рдел на щеках Маргарет, польщенной таким вниманием и комплиментами. Боже, как она от всего этого отвыкла! Джаспер и Эдмунд Тюдоры, несмотря на графские титулы, пожалованные ее мужем, в присутствии своего отца стояли в почтительном молчании.

Оуэн Тюдор принял ее ладонь в свою с улыбкой, полной такого обаятельного лукавства, что и впрямь можно было поверить: именно этот чертяка-галант обольстил когда-то французскую королеву. Он был на тридцать лет старше Маргарет, но, несмотря на лысину и седину, сохранял в себе редкое жизнелюбие, а исправное здоровье сквозило решительно во всем: в тронутой загаром коже, ясности глаз, твердости руки. Видом он больше напоминал благородного фермера, чем солдата, которым некогда был.

Мимо пробежал маленький принц Эдуард, восторженно крича при виде накрытого роскошного ужина. Пока его мать церемонно усаживалась во главе стола, он неугомонно подпрыгивал и приплясывал вокруг, а затем с большой для себя неохотой был препровожден к своему стулу. Мальчику скоро должно было исполниться семь, и поездку в Уэльс он воспринимал как увлекательное приключение. Ему, выросшему в Кенилуорте, Пембрукский замок показался так себе. Все утро маленький принц нарезал по нему суматошные круги, изображая из себя птицу и донимая слуг, которые уже успели привязаться к шалуну и даже взялись его негласно опекать.

Пембрукское имение было подарком короля Джасперу Тюдору, но тот сейчас сел через один стул, с изящной непринужденностью уступая соседнее с королевой место своему отцу. Было видно, что эти трое валлийцев относятся друг к другу с искренней симпатией, и в Маргарет словно что-то разжалось: она спокойно пробовала вино и приязненным взглядом встретила блюдо с седлом барашка, поданное на центр стола.

– Как отрадно видеть семейство, члены которого не смотрят друг на друга волками, – сказала она. – Если б не вы, то просто ума не приложу, куда бы еще я могла направиться.

Оуэн Тюдор поднял на нее смеющиеся глаза, сощуренные двумя блестящими и ласковыми полумесяцами: о боже, какая перед ним сидит красавица. И ничего, что в земли его сына она приехала под гнетом удручающих обстоятельств.

– Ваше высочество… – начал он.

– Прошу вас: Маргарет.

– Весьма польщен. Маргарет. Я рад, что вы вспомнили про нас, ваших здесь друзей. Мое семейство перед вашим супругом в большом долгу. Таком, который не оплатишь вином и барашком – даже если барашек этот валлийский, коему равных Господь просто не сотворил.

Он улыбнулся и взглядом велел положить на тарелку гостьи еще один нежнейший, истекающий соками ломоть.

– Когда моей жены не стало, Маргарет, то весть о нашем браке и о моих ребятах разнеслась незамедлительно. Меня схватили – о да, схватили! Знаете ли вы об этом? Да, представьте себе. Какое-то время я провел в Ньюгейтской тюрьме, по приказу спикера Уильяма Трешэма. Всего несколько месяцев, но смею заверить: никогда я не был так счастлив ощущать на своей коже тепло солнышка, как после выхода оттуда.

– За что же с вами так жестоко обошлись? – несмотря на собственные невзгоды, поинтересовалась Маргарет.

Оуэн Тюдор пожал плечами.

– Видимо, из разгневанности за то, что я женился на невесте короля Гарри. Этого оказалось достаточным, чтобы направить ко мне солдат. Пожалуй, я мог бы скрыться в предгорьях, но я не усматривал причины ареста в моей женитьбе на королеве, во всяком случае, после того как первый ее муж уже лежал в земле. И вполне вероятно, что я бы до сих пор томился в темнице, если б ваш супруг не повелел меня освободить, да благословит его за это Господь. Он обошелся со мною благостно, не журясь на того, кто любил его мать столь же преданно, как это делал он сам. – Старик в припоминании покачал головой. – Она была самой распрекрасной частью моей жизни, моя Кэтрин. Она произвела на свет этих моих сорвиголов-сыновей, а ваш супруг произвел их в графы. Я был благословен неизмеримо больше, чем сам полагал, когда был еще молод и безрассуден. И мне по-прежнему ее не хватает.

Что удивительно, в глазах старика сверкнули слезы, которые он поспешно отер. Сложно было не расположиться к такому человеку.

– Жаль, что я ее не знала, – сказала Маргарет.

Оуэн Тюдор со вздохом кивнул.

– А мне жаль, что вашему супругу изменяют силы. Более чем прискорбно слышать о его недуге. И с каждым годом известия все печальнее. Превратности, что выпали на его долю, тяжелы для любого человека, а уж для короля тем более. Мне знакомо, Маргарет, как вкруг раненого оленя собираются собаки. Они могут быть жестоки.

Теперь слезы зажгли уже глаза Маргарет. Она отвернулась, вращая за ножку кубок: это хоть как-то отвлекало, мешая горячо расплакаться при виде такого сострадания.

– Это так, – тихо согласилась она. – Генри был взят в плен, а достойные люди, что пытались его спасти, оказались убиты. Теперь он у Йорка, который его упрятал. Сердцу невыносимо… – Она заставила себя остановиться, иначе бы горе прорвалось наружу.

– И тем не менее, миледи, вы могли остаться в Кенилуорте, – со значением заметил Оуэн Тюдор. Маргарет почувствовала, как его сыновья подались чуть ближе, а в глазах у них затеплились огоньки внимания. – То, что вы снизошли нас посетить, большая честь. Но для меня пока секрет, что именно подвигло вас на этот визит.

– Секрета никакого, – сказала Маргарет, прикасаясь к глазам салфеткой. – Если бы я осталась там, где считала себя в безопасности, это означало бы поражение. А это конец. И тогда я решила, Оуэн, прийти к вам за армией. Что-либо просить для меня мучительней жжения клейма на коже. Но если вы действительно чувствуете себя в долгу, то я явилась его взыскать.

– Так, – не меняясь в лице, проговорил Оуэн Тюдор. – Вот в чем, значит, суть. Тогда, миледи, иного выбора нам не остается – ни мне, ни моим сыновьям. Мы, признаться, и так уже все меж собой обговорили, и никаких сомнений не держим. Ну а уж коли вы сами изволили попросить… Верно я говорю, парни?

– Абсолютно, – твердо кивнул Джаспер, а вместе с ним и Эдмунд, все трое до мрачности тронутые горем этой женщины.

Умолк маленький Эдуард, оглядывая посерьезневшие лица взрослых. Кто-то из слуг, чтобы развлечь, подал ему очищенный заморский фрукт, но мальчик есть его не стал, а, потянув мать за рукав, предложил ей. Маргарет сверху вниз улыбнулась сыну сквозь слезы, предательски побежавшие по щекам.

– Знали бы вы, как я вам всем благодарна, – страдальчески-счастливо закрыв глаза, произнесла она. – Я так надеялась на это, когда обдумывала свой визит. Вы должны знать, что Йорк и Солсбери, Уорик и Марч, все они угрожают моей семье. Мне нужно будет поднять и ополчить на них всю Англию, весь Уэльс, а если понадобится, то и не только их.

– Вот как? – строго и умно повел глазами Оуэн Тюдор. – Кого же именно, миледи?

– Если вы дадите мне корабль, то я бы направилась в Шотландию для разговора с их королем Яковом. В прошлом он поддерживал Йорка, но думаю, я могу сделать ему предложение, от которого он вряд ли сможет отказаться.

Сыновья Тюдора ждали, когда отец обдумает такой неожиданный поворот разговора. Наконец он, кивнув, заговорил:

– Честно говоря, миледи, не хотелось бы мне видеть, как шотландцы спускаются со своих гор. Спору нет, народ они свирепый и на поле боя ужас безусловно понагонят. Но вы должны знать, что их король за свою помощь запросит немалую цену. Уж не знаю, что вы там думаете ему дать – да и не мое дело о таких тонкостях допытываться, – но он, прошу понять меня правильно, заломит все это да еще и монетку сверху.

– Нет такой цены, которой бы я не дала, чтобы видеть врагов моего мужа поверженными, – проговорила Маргарет.

– А вот этого, миледи, я бы королю Якову говорить не стал, – отсоветовал Оуэн с лукавинкой в глазах. – Он вмиг затребует у вас Лондон, да еще и полпенни в придачу.

Маргарет невольно улыбнулась. Сомнения нет: королева Екатерина действительно любила его, этого грубовато-добродушного здоровяка валлийца, облегчавшего ей тоску по почившему первому мужу.

– Корабль, миледи, я вам обеспечу, – пообещал Джаспер Тюдор. – Осенью шторма на море лютые, а пока лето, можете плыть без опасений. В дорогу я вам также дам два десятка моей личной стражи, впечатлить шотландцев.

– Вот молодчина, – похвалил его отец. – А то не хватало еще, чтобы королева с принцем кочевали по диким пустошам Шотландии одни. Короля Якова ждет доподлинный сюрприз. Вы же, миледи, не беспокойтесь: народ Уэльса я, если что, подниму. Надо будет – сам поскачу впереди, показать этим распоясавшимся щенкам, на что еще способен старый пес.

Джаспер смешливо фыркнул. Маргарет была искренне тронута осязаемой симпатией между ними. Такое поведение было ей в диковинку и растрогало чуть ли не до слез; пришлось даже сделать себе замечание. А впрочем, ее слезы за этим столом в каком-то смысле даже сыграли на руку, поспособствовав тому, чтобы заручиться поддержкой валлийцев. Есть мужчины, которые горы готовы свернуть, лишь бы помочь женщине в беде.

– Вы даете мне надежду, Оуэн, – со слезой в голосе, прерывистым шепотом произнесла она. – Молю, чтобы муж мой мог отблагодарить вас так, как вы того заслуживаете.

– Был бы польщен, – с грубоватой простотой ответил Тюдор-старший. – Хороший он человек. Хитрых дьяволов этому миру больше не нужно, их у нас и так предостаточно. Ты слышишь, парень? – обратился он к маленькому Эдуарду, который посмотрел на него распахнутыми, лазурными, детски-невинными глазами. – Я говорю, нам в короли нужны только хорошие люди. Когда-нибудь ты и сам станешь королем, тебе это известно?

– А ты как думал, – подбоченясь, высокомерно поглядел снизу вверх сорванец, чем привел старика в умиление.

Маргарет схватила сынишку за ухо так, что он ойкнул.

– Будь вежлив, Эдуард, – приструнила она зарвавшегося шалуна. – Ты здесь гость.

– Прошу простить, сир, – шаркнул тот ножкой, потирая ухо и обиженно косясь на мать.

28

Дерри Брюер не исключал, что графа Нортумберлендского вот-вот хватит удар. За стенами Алнвикского замка метался буйный ветер, воя по нисходящей, как сигнал рога к отступлению. Во главе трапезного стола надувался и темнел лицом Генри Перси, лиловея, как младенец, беззвучно заходящийся перед очередным воплем так, что мог лишиться чувств.

– Лорд Перси, мы здесь все делаем одно дело, – напомнил Дерри. – Королева пытается найти армию везде, где только возможно, если мы хотим, чтобы наконец-то воцарился мир.

– Да, но… Шотландцы! – буйствовал Генри Перси. – Вы понимаете это? Презренные скотты! Уж лучше б она заключила сделку с самим дьяволом!

Рот у него желчно кривился, придавая ему глуповатое выражение, которое Дерри втайне забавляло. Он лишь ждал, когда запас гнева в молодом графе прогорит. Но тут неожиданно заговорил Сомерсет, вряд ли понимающий потомственное негодование тех, кто жил и вырос на страже границ.

– Милорды, мастер Брюер. А вот я бы, ей-богу, принял любую силу – пусть даже французов, – только б она дала нам шанс попрать неправое. Свою часть вины за Нортгемптон я не отрицаю. Если б я знал, что сторонники Йорка двинутся на север, то, безусловно, я был бы там, чтобы перешибить им хребет. Мы все в долгу за тот день и несем ответственность за пленение короля Генриха.

– Мой брат Томас сложил там голову, – процедил Генри Перси. – Думаете, сердце мое не надрывается от муки? Из-за Йорка я потерял отца. Из-за проклятых изменников лишился еще и брата. – Он помолчал. – Быть может, я страдал недостаточно, мастер Брюер, так за это я теперь еще вынужден терпеть на английской земле шотландцев. Хорошо хоть, мой отец до этого позора не дожил. – Он горько покачал головой. – Думаю, это бы его угробило.

– Да еще не известно, придут ли они вообще, – успокоил Дерри. – Хотя я, на самом деле, связался бы хоть с самим чертом, лишь бы…

Тут влез барон Клиффорд, решительно перебив собеседника:

– Вы, Брюер, давайте с этим полегче. Даже в шутку или по пьяному делу. А то накликаете нам тут бед. Дьявол, он ведь все слышит – и разглагольствования эти, и божбу – а потом действует, опираясь на них.

Дерри строптиво поджал челюсть:

– …лишь бы, я говорю, он принес нам победу. Милорды, я видел, как Йорк, Солсбери и Уорик любые свои поражения обращают в триумф. И вот дожил до того, что короля Генриха пленили и держат взаперти, как узника. – Он обвел взглядом всех, не забыв и про барона Клиффорда: – Вы все трое потеряли под Сент-Олбансом отцов, а затем в разное время братьев или друзей. Акты о лишении были попраны парламентом. Йорк сделался наследником трона – и сколько же, по-вашему, проживет теперь на этом свете король Генрих, став для Йорка прямой преградой? То-то и оно. Вот она, милорды, горькая суть. Так что нам теперь нужно каждое преданное сердце и верная рука, потому как в случае нашего провала дом Йорка будет править вечно. И не станет тогда ни Нортумберленда, ни Сомерсета или Клиффорда. Те Акты лишения они нам не простят, даже если их когда-нибудь угораздит подумать о помиловании. Милосердие Невиллам не свойственно, милорды, особенно когда они сильны. Вы знаете, что это правда. Вот почему я был бы рад видеть на этих землях и шотландцев, и валлийцев, и тех же французов – да что там говорить, даже ирландцев, – лишь бы те помогли восстановить на троне истинных короля и королеву! Да я бы саму свою душу заложил до последнего вздоха, лишь бы только видеть, что Йорк наконец повержен. А иначе не остается ничего.

Три лорда лишь молча взирали на ту волну накаленной истовости, которую вдруг выплеснул этот человек. От нескольких недель в пути Дерри Брюер зарос грязью. Известно было, что он проехался по Уэльсу и по всей стране, трубя сбор всех, кто верен. В разговоре он держал себя учтиво, с юморком, но в эту минуту его буквально прорвало, обнажив истинный гнев и решимость.

– Вы еще не узнали, где они держат короля? – поинтересовался Сомерсет.

– В Тауэре его точно нет, – ответил Дерри. – Там сейчас идут ремонтные работы, после того как этот болван Скейлз позволил толпе разворотить стену. Я лишь удивляюсь, как это Солсбери позволил ему сдаться, когда весь Лондон взывал пустить этому подлецу кровь. Вот уж по кому я горевать не буду, хотя когда-то мы с ним и сражались на одной стороне. С ума сойти: использовать греческий огонь и пушки для разгона лондонцев! Мне сказали, Скейлза нашли в каземате с перерезанным горлом. Пинту готов проставить тем, кто это сделал, – если их, конечно, удастся разыскать. – Он с томным отвращением ухмыльнулся. – Однако король должен быть где-то там, неподалеку. Мои люди уже ищут, но возможных мест тысячи, а в котором из них именно, поди угадай.

Дерри вспомнилось, как он сам когда-то метался по Вестминстерскому дворцу, выискивая Уильяма де Ла Поля. Этим он с присутствующими не поделился: не поймут, да и дела им особого нет.

– Иногда, милорды, мне думается, что всю свою жизнь я посвятил невинному агнцу, оберегая Генриха от его врагов. И внутри у меня все клокочет от осознания того, что теперь он у них в руках и жизнь его хрупка, как стекло. – Прикрыв на секунду глаза, Брюер горестно качнул головой. – Быть может, нам его уже не спасти. Но Йорка я в итоге увижу мертвым, даже если мне для этого придется забраться по стене в его башню и прирезать сонного!

Граф Перси хмыкнул, одобрительно чувствуя в королевском соглядатае такую боевитость. Полное соответствие его собственным помыслам и настрою. В знак поддержки он сердечно хлопнул Дерри по плечу, отчего обоих окутало облачко дорожной пыли.

– За нами двенадцать тысяч, мастер Брюер. Истинные ратники с мечами, кавалерией и пушками. Если королеве еще и удастся подозвать этих косматых зверей-шотландцев, то я думаю, лазить по стенам и башням вам не придется. Голова Йорка сама собой поднимется над городской стеной. На острие копья.

– Молюсь за это, милорд, – с чувством выдавил Дерри.

Маргарет плотнее закуталась в плащ, чувствуя неожиданно жгучий, захватывающий дух ветер, к какому она не привыкла. Над морщинистым простором моря открытым глазом блестело солнце. Поначалу морской вояж на исходе лета воспринимался как нечто почти приятное: знай себе плыви вдоль побережья в неспешных мыслях и созерцании маленького Эдуарда, босиком шныряющего по палубе. Кожа у мальчика на солнце вначале покраснела, а затем обрела золотистый оттенок, в отличие от Маргарет, ревниво оберегающей свою изысканную бледность. С продвижением на север холод крепчал, казалось, с каждой морской милей. На входе в бухту Маргарет была изумлена, увидев, что в волнах плавает, как битое стекло, лед – точнее, подобие ледяной каши.

По прибытии выяснилось, что в стране траур, так что радости визит гостьи не вызывал. На причале королеву глубоким поклоном встречали лэрды трех кланов, пояснив, что всего неделю назад был убит король Яков. Бо́льших подробностей Маргарет не услышала всю дорогу до Шотландской низменности. Замыкали эскорт солдаты Джаспера Тюдора в кольчугах и латах, надраенных до блеска. На шотландцев их вид впечатления не произвел, хотя вряд ли стоило считать случайностью, что на мелкий отряд гостей хозяева выслали силу примерно в четыре раза больше: свыше сотни всадников прискакало от границы с Англией.

Три дня ушло на то, чтобы добраться до огромного, все еще недостроенного замка на берегу – по одну его сторону мрачно возвышались темные скалы, по другую пронзительно галдели чайки, реющие здесь огромными стаями. Маргарет чувствовала себя вполне бодро, только спина побаливала после столь долгой езды в седле. Вечерами вместе с лэрдами она ужинала в придорожных постоялых дворах, коротая время за легкой беседой, никогда, впрочем, не затрагивающей истинных целей ее прибытия. На Маргарет они поглядывали с жалостью, что ее под конец стало злить (вообще-то неплохо для боевого настроя). Иногда она пыталась повыспросить что-нибудь насчет короля Якова, но всякий раз получала вежливый отпор со вздохами и скорбным пожатием плеч, после чего лэрды, умолкая, поднимали тосты за безвременно ушедшего.

С моря нагнало дождь, и начинало накрапывать, когда Маргарет спешилась и, решительно натянув капюшон, двинулась под прикрытие стен и галерей, подгоняя впереди себя Эдуарда. У ворот и у каждого входа здесь стояли стражники в черных накидках, на гостью посматривающие с тайным восхищением. Маргарет с гордо поднятой головой следовала за лэрдами, пока ее не провели в весьма уютную комнату, расположенную где-то в глубине замка. Здесь была и мебель, хотя целые анфилады вокруг представляли собой просто голый камень. Принц Эдуард тут же бросился к слюдяному окну в свинцовой оплетке и, привстав на цыпочки, воззрился наружу, туда, где под расплывчатой облачной пеленой поблескивала свинцовая зыбь залива. Его мать в это время оправляла юбки и затыкала волосы булавкой с каменьями.

Что будет дальше, Маргарет еще толком не знала, но уж точно не ожидала явления той миловидной молодой брюнетки, что вошла в комнату и без всякого придворного политеса бросилась ей навстречу. Маргарет поспешила встать, а та уже горячо пожимала ей руки.

По угольному бархату глаз, смуглой янтарности лица и рук Марию Гелдернскую можно было счесть за испанку или португалку, но нежная напевность речи выдавала в ней жительницу Шотландии.

– Хорошо б, конечно, было бы нам встретиться в более отрадные времена, но уж так, видно, Господь управил. И я от души рада вашему приезду. А этот восхитительный ангел, должно быть, ваш сын?

– Эдуард, – произнесла Маргарет, совершенно обезоруженная такой приветливостью. Перед собой она ожидала видеть кого-нибудь из суровых шотландских вождей, но никак не женщину младше себя, да еще с заплаканными глазами.

– Что за мальчуган! Что за расчудесный мальчишечка! – опускаясь на колено и раскрывая в объятиях руки, напевно воскликнула Мария.

Эдуард подошел нехотя, бочком, и дал себя обнять, ерзаньем выдавая смущение и непоседливость.

– А вот если ты, Эдуард, побежишь сейчас вниз, где кухни, то найдешь там моего мальчика. Вы с моим Джеймсом примерно одного возраста. А повариха там накормит вас разными вкусностями, если вы ее хорошенько попросите. Но только с Джеймсом вы меж собой не вздорьте, обещаешь мне?

Глядя в пол и весь лучась блаженством, Эдуард размашисто кивнул. Кое-как дотерпев, когда тетя поцелует его в щечку, он резвым олененком унесся из комнаты.

– Джеймс за ним присмотрит, – сказала Мария с улыбкой, слыша удаляющийся перестук детских башмачков. – Присаживайтесь, Маргарет. Я хочу выслушать все.

Маргарет послушно села на длинную кушетку, собирая мысли, слегка пришедшие в разброд.

– От ваших лэрдов я услышала печальное известие, миледи. И…

– Зовите меня просто Мария. Или мы с вами не ровня, не королевы, вы и я? Своего Якова я множество раз предупреждала насчет этих медных монстров, но разве он послушает. Вы их видели? Изрыгающие огонь чудища, созданные для смертоубийства, у них и вид-то отталкивающий, жестокий. А от своей злобности они еще и лопаются, рвутся без предупреждения и уносят с собой жизни людей, что стоят рядом, но могли бы еще жить на этом свете. – Глаза Марии наполнились слезами, и Маргарет в безотчетном порыве ее обняла. Шотландская королева зарыдала, уронив ей голову на плечо, но затем совладала с собой и выпрямилась, утирая глаза тыльной стороной ладони.

– Перед людьми моего мужа я должна быть холодна как лед – вы, конечно, это понимаете. Им нельзя видеть моих слез, нельзя сомневаться, хватит ли мне сил быть регентшей, пока подрастает мой сын. Боже ты мой, вы только взгляните на меня, со всеми моими причитаниями: ни дать ни взять безумная кумушка с рынка! А ведь вы, Маргарет, тоже познали немало боли. Ваш бедный супруг, попавший в лапы своим врагам! Не знаю, могла ли бы я вынести такое горе. Пожалуй, что и нет.

Маргарет удивленно моргнула, чувствуя, как горло комом стискивает ощущение вины. Это не говоря о чувстве стыда, что грызло ее ежечасно, кусало оводом. Спасению мужа она предпочла побег с сыном. И никакая благовидная ложь здесь не утешит. Да, была и доля раздражения на этого рохлю, что не взял себя в руки, не поднялся, как она его ни умоляла. И именно этот стыд теперь отчаянно понуждал ее вырвать Генри из рук врагов. За это она готова была пойти на все; всем чем угодно поступиться, лишь бы снова видеть его подле себя.

А потому, чувствуя свои руки в горячих трепетных ладонях этой странной женщины, Маргарет ощущала, что вокруг словно рушатся крепостные стены. У нее не было защиты против этой порывистой доброты, тревожной словоохотливости, в одно мгновенье переходящей из слез в заразительный смех. Чувствуя, что Маргарет дрожит, Мария махнула рукой, словно прогоняя этим беспечным жестом всякую печаль.

– Мы же все это слышим и чувствуем, дорогая моя. Мой муж болел за Йорка, но я этот его фавор никогда не разделяла! Думаю, Яков запел бы по-иному, если б кто-нибудь из его лэрдов ему изменил и восстал. О, уж я-то знаю! А у нас с вами, между прочим, много общего. Обе перевезены из родного дома на чужой королевский престол, выданы и проданы за роскошное приданое. Помнится, как я гордилась, когда за мной приехал Уильям Крайтон, мой любимый герой-шотландец, чтобы отвезти меня к Якову! С ума сойти! Ой, да что же со мной такое: снова плачу. Не могу сдержаться, так на сердце горячо.

– А за мной приезжал де Ла Поль, чтобы отвезти в Англию, – робко удивилась своему воспоминанию Маргарет. Глаза ей тоже защипали слезы, и они с Марией одновременно утерли себе рукавами глаза. Вышло так забавно, как в зеркале, и женщины звонко рассмеялись.

– Видели б нас за нашей печалью, – сквозь смех проговорила Мария. – Люди моего мужа возмущенно отвернули бы свои бороды. Ну да мы им ничего не скажем. Вернее, скажем, что виделись и разговаривали с лицами холодными как лед. Они, понятное дело, не поверят, ну да это их дело, а мы все равно скажем. Французская королева Англии, португальская королева Шотландии. Два редких цветка, две веточки привоя.

– Тогда, – ухватилась Маргарет, – не постесняюсь сказать: я надеюсь на вашу помощь, Мария.

Ее визави, оправляя смоляную прядь, кивнула:

– Я это поняла еще тогда, когда ваш человек Дерри Брюер послал Якову весть о вашем визите. Думаю, от моего мужа вы бы уехали ни с чем, но я так не поступлю. Я не могу отказать в помощи сестре, хотя мне в ответ надо будет что-то предъявить своим лэрдам.

Маргарет кивнула, тайком подумав, нет ли во всех этих слезах и экзальтации толики наигранности. Видимо, это сомнение обозначилось у нее на лице: Мария подалась ближе и доверительно положила ей ладонь на руку:

– Я не желаю с тобой скряжничать и пересчитывать монеты. Чем могу, я тебе помогу. Условия ты, должно быть, обдумала еще на пути сюда. Поведай мне о своих намерениях, Маргарет, и я со всем соглашусь. Ты получишь четыре тысячи человек, все как один отборные молодцы, которые будут биться за тебя как львы.

Маргарет снова пробрало нелегкое сомнение. Если это действительно переговоры, то они что-то чересчур просты или ж, наоборот, гораздо сложнее, чем кажутся на первый взгляд. Ей-богу, Оуэн Тюдор с его грубоватой честностью был проще и понятней, чем это показное дружелюбие с двойным дном.

– Я рассчитывала, что твой муж согласится на помолвку между моим сыном и одной из твоих дочерей. А их дети взойдут на престол Англии.

– Согласна! – сверкнула глазами Мария, взмахом ладони словно отрубая путь к отступлению. – А ты знаешь, что имя моей дочери Маргарита, в честь тебя? Ей сейчас пять, но когда вырастет, она станет великолепной парой твоему наследнику-сыну.

– В честь меня? – несколько растерялась Маргарет.

– Французская владычица Англии, что так долго уберегала своего мужа от волков. Какое имя может быть достойней для моей дочери? Я сожалею лишь о том, что наше знакомство так запоздало. Я могла бы тебе помочь, если б мне позволил мой Яков. Человек он был редкостный, теперь таких не встретишь. – При воспоминании о муже на лицо Марии легла тень. Она накренила голову, словно слышала его голос. – Мне помнится, он всегда говорил про одно место; один шип в его львиной лапище, на который он все смотрел, да так и не тронул. Быть может, в память о муже мне бы и не мешало присовокупить его к нашему соглашению… но нет, не буду! Я же сказала, что поддержу тебя четырьмя тысячами войска, а обещанной тобою помолвки с меня более чем достаточно.

– Что за место ты имеешь в виду? – спросила тихо Маргарет.

– Бервик, на реке Твид. Яков говорил, это почти Шотландия. Прямо на границе. Всего-то передвинуть ее на милю, но это было бы великолепной данью его памяти, которую я так чту. А его лэрды посчитали бы меня очень умной и смелой предводительницей, скажи я им, что сумела его отвоевать.

– Уверена, что они так уже и думают, – в серьезности, соединенной с рассеянностью, произнесла Маргарет.

Теперь она была уже уверена, что весь этот разговор шел в русле, целиком намеченном этой молодой женщиной, однако даже при этом цена была не слишком высока. Утрата Генриха наполняла виной и стыдом, который уже нельзя было переносить, невзирая ни на какую цену. Сама мысль о том, что кто-то вроде Йорка может причинить ему вред, скребла нутро колючим смертным ужасом. Будь что будет.

Маргарет склонила голову:

– Бервик твой, Мария. Мой муж не стал бы скаредничать из-за потери одной мили, когда речь идет о судьбе всего королевства.

Мария Гелдернская снова взяла ее ладони и крепко сжала:

– Тогда по рукам. На юг за тобой отправятся лучшие воины во всей Шотландии. Ты знаешь, что мой муж был главой клана? Клан – это от шотландского «кланна», что значит «дети». Они все были ему детьми, а он им прекрасным отцом. Я лично отберу их по бородам, мышцам и ратному мастерству. Ты сделала меня своей союзницей, Маргарет; хотя можно подумать, будто бы я и раньше ею не была. О помолвке мы объявим незамедлительно. Ну а теперь, не присоединишься ли ты ко мне за столом? Мне просто не терпится побольше услышать о Лондоне, о Франции.

Слышно было, как в стекла епископского дворца стрекочет крупный косой дождь. Комната короля освещалась неяркими бликами камина и единственным медным светильником, поставленным сбоку для чтения. Шум дождя разбавлялся единственно шелестом ладони Генриха по бумаге и пришептыванием, с которым он, шевеля губами, читал книжные строки.

Рядом с королем сидел Йорк. Больше здесь никого не было. Слуг епископа услали на вечер вниз по Темзе в Лондон, сопровождать хозяина, так что прибытия Йорка никто не застал. Наружная дверь под нажатием ладони отворилась сама, и Йорк, неся перед собой лампу, задумчиво прошел пустыми коридорам; под сводами разносился лишь звук его собственных шагов.

Сняв с себя промокший плащ, он сел напротив короля, глядя на огонь. К Генриху он сидел так близко, что сторонний наблюдатель подумал бы, что они вдвоем ведут тихую сокровенную беседу. Огонь был небольшим, но в комнате было тепло; темным золотом желтела обшивка стен из древнего дуба. Кто, интересно, был королем, когда в вековых лесах валили эти деревья? Дубовые доски были вырезаны определенно еще до Норманнского завоевания; они и тогда уже были в солидном возрасте. Ну а кто, все-таки – Этельстан? Пожалуй, даже и раньше. Высушены и отполированы тогда, когда королевства Уэссекса и Мерсии не слились еще в единые владения английского трона. Значит, времена Гептархии[13]. Вес самой Истории ощущался в этой комнате. А аромат дыма и воска имел запах самых тонких, самых душистых благовоний.

Между ними находился круглый столик, а на нем всего одна чара, сосуд с вином и еще флакончик со стеклянной затычкой. Взгляд Йорка был прикован к этому натюрморту. Потом он задумчиво перешел к наплывшей на полу лужице от плаща, переливчато поблескивающей красно-золотистыми отражениями углей, словно пролиты были капли живого золота.

Чуть слышное бормотание стихло, и Йорк медленно поднял голову. На него был направлен взгляд Генриха, взирающего с легким, чуть вкрадчивым интересом.

– Я знаю, зачем ты здесь, – неожиданно произнес король. – Я перенес этот недуг, это безумие, которым страдал столь долгое время. Думаю, что у меня оказались похищены целые годы. Но я не слабоумный. И никогда им не был.

Йорк отвел взгляд, распрямившись и сложив руки на коленях. Теперь он не поднимая глаз смотрел на надраенные половицы. Король меж тем заговорил снова:

– У тебя есть какие-нибудь известия о моей жене и сыне, Ричард? Слуги вокруг ходят с пустыми лицами, как будто я призрак, как будто они глухи и немы. Но ведь ты-то меня видишь? Слышишь меня?

– Я вас слышу, ваше величество, – на выдохе ответил Йорк. – И вижу. А с вашей женой и сыном все обстоит благополучно, я в этом уверен.

– Моего мальчика Маргарет нарекла Эдуардом, так же как ты своего. Прекрасный юноша, весельчак. Непоседа. Сколько ему сейчас, Ричард? Тринадцать? А то и постарше?

– Ему восемнадцать, ваше величество. Он выше многих взрослых мужчин.

– Правда? Извини. Я столь многое пропустил. Говорят, сын для отца – превеликая гордость, а дочь – утешение. – Генрих вздохнул. – А вот я бы хотел себе дочерей, Ричард. Может, еще народятся.

Взгляд Йорка скользнул на стол, где стояли чара, сосуд и флакончик.

– Возможно, ваше величество.

– Отец у меня умер прежде, чем я его хотя бы мог упомнить, – посетовал Генрих, щурясь на мутновато-золотистые отсветы огня. – Мною он не гордился, да и не мог. Иногда я жалею, что его не знал. А он меня.

– Ваш отец был великим человеком, ваше величество. Великим королем. – Потупленная голова Йорка склонилась еще сильней. – Проживи он хотя бы еще с десяток лет, многое, очень многое бы изменилось.

– Да. Мне бы так хотелось его знать. Но приходится довольствоваться тем, что есть. Ведь я так или иначе увижу его снова, вместе со своей матерью. И это утешает меня, Ричард, когда болезнь начинает меня осаждать с новой силой. Настанет день, когда я предстану перед ним. Расскажу, что был королем, хоть какое-то время. Опишу ему Маргарет и моего сына Эдуарда. Не будет ли он разочарован, Ричард? Ведь я не выигрывал войн, как он. – В полумраке его глаза казались страдальчески большими, с черными озерцами зрачков. – Узнает ли он меня? Ведь я был еще ребенком, когда его не стало.

– Он узнает вас непременно. И заключит в объятия.

Генри зевнул. А затем, оглядевшись, нахмурился: куда-то, словно по сговору, запропастились слуги.

– Уже поздно, Ричард. Я теперь встаю очень рано, еще до света. За чтением нынче сидел дольше обычного: голова вот разболелась.

– Может быть, вина, ваше величество?

– Да, будь добр. Оно помогает спать без сновидений. Я их стараюсь избегать, Ричард: они так ужасны.

Йорк сломал на сосуде восковую печать, вынул пробку и наполнил чару темно-темно-красной жидкостью, в тусклом свете кажущейся черной. Генрих про него, казалось, совсем забыл, вниманием уйдя в багряно-мерцающие угли прогоревшего огня. Присутствие короля не ощущалось никак; с таким же успехом Йорк мог сидеть здесь один. Безмолвие обволакивало комнату словно теплый воздух, густой и вялый. Рука Йорка потянулась к флакончику. Он приоткрыл затычку на крохотном шарнирчике, но содержимое еще не вылил. Лицо Генриха покрывал малиновый грим огненных отсветов и сумрака; в глазах жгучей маковой россыпью отражались угли, на которые он пристально смотрел.

Йорк смежил веки, прижав основание ладони ко лбу. Открытый флакончик по-прежнему находился у него в пальцах.

Внезапно он встал, резкостью движения слегка встревожив Генриха.

– Господь да пребудет с вами, ваше величество, – произнес он чуть севшим голосом.

– Ты со мною не останешься? – спросил Генрих, переводя глаза на чару с вином.

– Не могу. На севере собираются армии. И я должен встретить их и сломить. Слуги возвратятся к вашему пробуждению.

Генрих поднял чару и поднес к губам; пил, накреняя, и все это время не сводил глаз с Йорка. На столик он поставил ее пустой.

– Желаю тебе благословенной удачи, Ричард. Ты лучше, чем про тебя думают или знают.

Йорк горлом издал утробный звук, почти что крик боли. Из комнаты он вышел стремглав, так и не выпустив флакончика из руки. Генрих повернулся обратно к огню и, припав головой к подголовнику кресла, расслабленно погрузился в сон. Эхо шагов Йорка в пустом дворце блуждало еще долго, но постепенно угасло и оно.

29

Землю сковывала стужа, в то время как Йорк держал путь вдоль реки в Вестминстерский дворец. Дождь, по-зимнему промозглый, колол острыми брызгами; ощущение было такое, словно на лице маска. В темном небе ни луны ни звезд – город сверху сплошь застлан ватным одеялом из туч. Последние пять миль Йорк был вынужден шагать пешком, согреваемый лишь кипящим внутри гневом, хотя холод все же одерживал верх, так что в королевские покои он прибыл насквозь промокшим и занемевшим от озноба; зубы мелко стучали, и даже мысли, казалось, превратились в шероховатые блуждающие льдины. Протянув руки к потрескивающему огню, он немо стоял, а вода с плаща стекала, образуя на половике лужи. Еще не рассвело, а он уже успел измотаться настолько, что когда закрыл глаза, то почувствовал, что покачивается. Тогда он протянул пальцы ближе к огню: пусть хотя бы боязнь обжечься отгоняет муть дремы.

Солсбери вошел в комнату в тот момент, когда плащ на Йорке стал исходить паром. Графа явно подняли с постели: пегая седина торчит вихрами, а на вид лет на десять старше, чем на самом деле. Но глаза острые, проницательные. Вобрав взглядом высокую темную фигуру с выставленными к жарко, с шипением трещащему огню руками, Солсбери сразу же понял, где провел Йорк эту ночь, и его мучительно потянуло обо всем этом расспросить. Но когда тот обернулся с красными, мутноватыми от недосыпа и усталости глазами, вопросы сами собой застряли в горле.

– Что нового? – осведомился Йорк.

Протянутые к огню ладони были покрасневшими и слегка распухшими. Непонятно почему внимание Солсбери приковывало не лицо, а пальцы.

– Насчет того, сколько они собрали людей, известий все еще нет. В такую погоду многие прячутся в палатках или за городскими стенами.

Йорк нахмурился:

– И все равно узнать необходимо.

– Я не чудотворец, Ричард, – вспыхнул румянцем Солсбери. – У меня есть шестеро хороших людей в Ковентри, трое в городе Йорка, но только двое во всем Уэльсе, да и то от них уже месяц нет вестей.

Годы ушли на то, чтобы внедрить осведомителей в основные цитадели врага. После битвы при Сент-Олбансе Солсбери этим усиленно занимался, в решимости подобрать достойного оппонента Дерри Брюеру по способности проникать вглубь и собирать ценные сведения. Но со временем сложность установления такой шпионской сети становилась все очевидней, и при этом лишь с большей наглядностью проявлялась неизмеримо бо́льшая опытность оппонента. Нередко с таким трудом созданных соглядатаев находили убитыми, в основном погибшими якобы при роковом стечении обстоятельств. Но кое-кто уцелел и был вынужден молчать и прятаться; они-то и сообщили о готовящейся на севере большой силе.

Казалось бы, несуразица. Зимой никто не воюет. Во-первых, нечем кормить в походе армию и лошадей. Под дождем портятся луки, а кони и люди на жирной слякоти поскальзываются, и суточный темп продвижения снижается как минимум вдвое. Из онемелых рук выпадает оружие, а в ветреной метельной темени целые армии могут меж собой разминуться, даже не заподозрив, насколько были друг от друга близки.

Но несмотря на все это дюжина влиятельных лордов свела своих ратников воедино, воткнув на промозглом ветру в грязь свои стяги. Более того: один из осведомителей в Уэльсе сообщил о вербовщиках, собирающих многие сотни под промокшие знамена Тюдоров. Зимой никто не сражается. Лишь то, что король Генрих пребывает в заточении, могло заставить этих людей двинуться маршем на Лондон в отчаянной решимости спасти государя.

– Есть ли что-нибудь от твоего сына Уорика? – спросил Йорк.

Солсбери желчно покачал головой:

– Пока еще рановато. Одно дело привести за собой кентцев посредине лета, и совсем другое – вытянуть их под Рождество из сел.

– Лондон слишком далеко к югу, – пробурчал Йорк, снова поворачиваясь к огню. – Слишком далеко, чтобы я мог отслеживать, чем они там занимаются.

От такого укола Солсбери опять сердито зарделся и кивнул сам себе.

Это он предложил обосноваться в Лондоне, пока идет процедура отмены Актов. Тогда это имело смысл, а лондонцы во множестве стремились под их знамена, чтобы получить оснастку и пройти выучку.

Целые тысячи приходили после той зверской обороны Тауэра лордом Скейлзом. Публика валила совершенно разная, от отпрысков богатых домов на Винч-стрит до обитателей трущоб. Вся осень прошла в учебных походах на южных полях за рекой, в ратных упражнениях со щитами и копьями.

Йорк сжал кулаки, а затем снова растопырил пальцы, блаженно чувствуя, как от жары в них снова начинает циркулировать кровь. Пока они с Солсбери собирали армию, королева, похоже, тоже без дела не сидела, капая своим ядом в уши тем же Тюдорам. Этой женщиной впору было восхищаться, не будь она изначально настроена против него. Пока жива Маргарет, а с ней и ее сын, покоя однозначно не видать.

Интересно, где она сейчас и слышала ли о том, что он возвысился до звания наследника трона? Небольшая, но отрадная ложка меда в этой бочке дегтя. Воображение Йорка возвратилось к королю Генриху в комнате епископского дворца – вещь, о которой Солсбери неминуемо спросит, как это ни зазорно.

– Мы пойдем маршем, – неожиданно произнес Йорк в тишине. – Я не буду ждать, когда они явятся ко мне сами. На север с собой возьмем всех, здесь оставим только три тысячи. Если они собирают армии, я хочу их видеть. Знать, сколько их там. Судя по всему, они ждут весны, так что мы можем застичь их врасплох. Да. Это лучше, чем оставаться здесь, давая другим решать нашу участь.

– Трех тысяч для поддержания порядка вполне достаточно, – согласился Солсбери, подкидывая в огонь пару поленьев и подтыкая их кочергой.

– Может, и так, но разбрасываться войском мы тоже не можем, – сказал Йорк. – Хороших солдат я в Лондоне не оставлю. На пути Тюдоров нам нужна мощная сила, чтобы они передумали покидать свой Уэльс. Для защиты границы мой сын может расположить вокруг Ладлоу три тысячи. Тамошние земли он знает. А между собой мы выставим цепочку конников, для быстрой доставки сообщений. Еще одна цепочка потянется к Уорику в Кент, когда он поведет людей на север. Таверны сейчас все равно просыхают, – усмехнулся он, отчего сумрачность у старика отрадно убавилась.

– Мне хочется домой, – тихо промолвил Йорк. – Я уже так давно торчу на юге, что сил моих больше нет. Через несколько месяцев мне стукнет пятьдесят, и я устал. Ты это, наверное, чувствуешь? Я хочу снова увидеть свои земли, пускай меня там даже подкарауливает войско королевы.

– Понимаю. И честно говоря, сам себя чувствую примерно так же. Урожай в полях погнил на корню: некому убирать, все работники на войне. Ты слыхал, хлеб теперь стал вдвое дороже? Пинта пива стоит два пенса: ячменя большая нехватка. На севере люди просят милостыню. Местами там просто голод. Все это цена за проигранные поборниками битвы. Думаю, они теперь познали истинную цену тех роскошных посулов и латунных лебедей. Еще один такой год они себе просто не позволят.

Все то время, что они разговаривали, среди мыслей Солсбери угольком мерцал один вопрос. При этом, судя по мрачному настроению Йорка, он подозревал, что ответ ему уже известен, но его так или иначе надо было озвучить:

– В короле Генрихе они видят талисман, ради которого можно созвать людей под знамена; имя, в защиту которого можно выступить в поход. А иначе зиму можно провести и в своей хижине. Ты… застал его больным?

Йорк втянул воздух, ощупывая языком дупло в зубе, который доставлял ему беспокойство.

– Когда я уходил, он чувствовал себя вполне сносно.

При этом он не отводил взгляда от огня.

– Самый недужный человек во всей Англии чувствует себя «сносно»? – в сердцах воскликнул Солсбери. – Никто бы не удивился, если б Генрих скончался во сне, но ты отчего-то уверен в его здравии? Боже мой, Ричард! Ты же наследник трона! Неужели ты будешь дожидаться, пока его величество умрет от старости?

– Ты не понимаешь, – отрывисто бросил Йорк. – Пока он жив, у нас есть хоть какая-то видимость, что мы действуем от его имени. Есть еще такие, и их немало, кто будет с нами сражаться только потому, что мы защищаем короля. Ты ведь был в Ладлоу и видел, как Троллоп привел с собой людей из Кале и сразу же перешел на сторону короля, едва завидев его львиные знамена! Если бы Генрих умер, часть наших армий от нас бы откололась. Живым Генрих ставит нас на верное место.

Слушая ложь и не понимая ее, Солсбери в задумчивости поглядел на своего младшего по возрасту соратника. Сомнительно, понимал ли ее и сам Йорк.

– Если бы Генрих нынче невзначай умер, о чем мы с тобой толковали и боялись, то ты бы стал королем. Тебя бы короновали в Лондоне уже завтра, и ты бы взял как раз то самое львиное знамя. Все лорды и простолюдины, что благоговеют перед Генрихом, преклонили бы пред тобой колена и пошли за тебя в бой! Боже правый, я сразу все понял, как только увидел твое насупленное лицо.

Несмотря на разгневанность, Солсбери окинул взглядом комнату, проверяя, чтобы сюда не вошел и не подслушал разговор никто из слуг. После этого свой голос он убавил до резкого шепота:

– Ты сам говорил, что не допустишь, чтобы это сделал кто-нибудь иной кроме тебя. Сказал, что не позволишь, чтобы в его комнату влез какой-нибудь проходимец. И сказал, что все свершится бескровно. У тебя флакон по-прежнему с собой или ты оставил его там, чтобы врачи понюхали и все узнали?

Сердитым движением Йорк нырнул рукой в сумку под плащом и швырнул флакончик в огонь, где тот остался лежать в целости, постепенно чернея от копоти. Внутри его слышалось тихое шипение, а вокруг затычки образовался венчик зеленого пламени.

– Он как дитя, – сказал Йорк, – столь же безвинен. Думаю, он понимал, что я собираюсь сделать, и не осуждал меня за это. Это было бы чудовищно, обречь свою душу на проклятие за этого недоростка.

– Ты бы уже нынче вечером был королем, – с горьким гневом произнес Солсбери. – Мы бы с тобой обеспечили свое будущее, на целый век возвеличив себя, свои семьи и дома. За это я бы с легким сердцем обрек проклятию хоть тысячу душ, включая свою, а затем заснул с беспечностью младенца.

– Уйми свою язвительность, – махнул рукой Йорк. – Это тебе не игра престолов, а реальные исходы и реальная кровь. Меня удивляет, как ты толкаешь меня на трон короля и вместе с тем пытаешься управлять моей рукой. Настолько ли ужасно то, что я не смог погубить ребенка? Знаю ли я тебя вообще?

Под испытующим взглядом Йорка Солсбери опустил взгляд, тяжело переводя дыхание, пока не отлегло.

– Меня ты знаешь, – сказал он наконец. – И ничего ужасного в этом нет. Сообщи ты мне о его кончине, я бы почувствовал утрату, и не в последнюю очередь из-за любви к его отцу. – Он поднял обе руки вверх, ладонями наружу. – Ладно, Ричард. Больше я расспрашивать ни о чем не буду. Посылай Эдуарда в Уэльс, а мы с тобой отправимся на север, хотя при одной лишь мысли об этом старые мои кости начинают ныть. Отыщем с тобой другой способ, не связанный со смертью Генриха.

Маргарет посмотрела через плечо, и глаза ее при виде сына стали ярче. Мальчик ехал на коне так гордо, а вокруг него шли шотландцы. Чтобы Эдуард не отставал, лэрды усадили его на лошадь, а сами отправились пешком. Несколько первых миль Маргарет переживала за его безопасность, но он соскользнул с седла всего один раз и в тот же момент был легко подхвачен юношей, который водрузил его обратно, а Эдуард звонко рассмеялся.

Вид у этих воинов кланов, отобранных Марией для похода в Англию, был несколько пугающий. Высоких среди них почти что не было. У всех имелись густые бороды – рыжие, черные, темно-каштановые, иногда заплетенные в косички с амулетами. Меж собой эти люди общались на странном гортанном языке. Английский, а тем более французский знали лишь немногие, или, во всяком случае, не сознавались в этом, а при самых простых вопросах улыбчиво переглядывались, внезапно разражаясь смехом по непонятным причинам.

Нрава эти воины были крутого, это от Маргарет не укрылось. Мария Гелдернская не солгала, когда сказала, что отбор произведет по их силе и ратной опытности. На каждом была длинная желтая рубаха до колена, без рукавов. Уже вскоре после выхода стало понятно, кто из этих бородачей может позволить себе масло шафрана, а кто довольствуется конской мочой. Поверх своего боевого облачения они набрасывали бесформенный кусок ткани (меж собой они называли его «плат»), который на шее скреплялся застежкой, становясь чем-то вроде плаща, а то и одеяла для спанья. У одних эти тряпки были темно-синими или красными, у других имели своеобразный вышитый орнамент коричневых и зеленых тонов.

Удивляло число голоногих – на них помимо рубахи и тряпки ничего не было. Встречались и такие, кто носил узкие штаны вроде тех, что были у соотечественников Маргарет во Франции. За годы использования эти штаны, казалось, приросли к ногам вместе со всем салом, которое в них втиралось для защиты от ветра и холода. Остальные шагали как были, с голыми волосатыми ногами, открытыми чуть ли не до бедер, и препоясанные тряпьем, которое для удобства ходьбы подтыкалось и топорщилось складками.

Дни были по-зимнему коротки и ко времени, когда войско перешло границу, уже стемнело. Шли весь световой день, затем отдыхали и ели, завернувшись в коконы своих платов на сырой земле. Еды было в обрез, даром что шотландцы обчищали кладовые любой встречной деревни или городка. Вперед при ходьбе ставили нескольких метких лучников – высматривать зайцев или косуль. За неделю пути с этими людьми Маргарет почувствовала себя исхудавшей, хотя бодрость вопреки всему только прибывала на скудном рационе из овса и нескольких жгутов вяленого мяса.

К той поре как отряд добрался до города Йорка и собравшегося возле него внушительного воинства, уже вовсю вступал в свои права декабрь. При виде палаток и закованных в броню рыцарей шотландцы как будто вскинулись, и Маргарет забеспокоилась. При всех их обещаниях верной службы она привела в Англию ее давнего врага. А потому легко было представить какой-нибудь скоропалительный жест или скабрезную шутку, из-за которой горячие шотландские парни накинутся на ту самую армию, которой прибыли помогать.

Впереди четырех тысяч королевы спешили разведчики с новостями. Маргарет велела себе не тревожиться, но вот на ее глазах к ней направил коня лэрд, прямо через свой шагающий строй.

Эндрю Дуглас мог говорить на французском и на английском, но все это перемежал с бормотанием на гаэльском, как будто разговаривал сам с собой. Его формальное положение при шотландском дворе было Маргарите неизвестно, хотя Мария сказала, что ему доверяет. Этот лэрд был крупным и статным – один из немногих, решивший ехать верхом, хотя с конем он управлялся в основном силой, а не деликатностью. На Маргарет он взирал с диковатым огоньком лихости в глазах. Был он на редкость волосат: бородища, в которой вполне могло укрыться птичье гнездо, в сочетании с густыми черными волосами до плеч и кустистыми бровями. Если не считать носа и открытых мест на щеках, пронзительно-синие глаза Дугласа взирали как будто из волосяных кущ, словно из-за занавеси. В присутствии королевы он держался достаточно учтиво, хотя бормотание на гаэльском несколько смущало.

– Миледи, лучше будет, если я своих людей остановлю, пока они не всполошили овчарню. Надеюсь, я ясно выражаюсь, – сказал он, добавив что-то совершенно невнятное. – Им надо будет найти хорошее место для постоя, рядом с рекой – только выше по течению, чем у этих молодцов, чтобы не хлебать их ссаньё.

Маргарет растерянно моргнула, чувствуя, что не вполне понимает, но не рискнула переспросить. Ее родным языком был французский, и шотландский акцент она местами не разбирала вовсе. Хотя общий смысл был более-менее ясен, и она кивнула. Дуглас что-то гортанно крикнул на своем языке, и шотландцы, остановившись, стали отстегивать от поясов свои мечи и топоры. Маргарет вновь забеспокоилась:

– Почему они готовят оружие, Эндрю? Ведь здесь нет врагов.

– У них так заведено, миледи. Когда англичанин рядом, держи железо поблизости. Просто привычка такая, не обращайте внимания.

Маргарет позвала своего сына, с любовью глядя, как он погоняет лошадь, раскрасневшись, часто дыша и лучась блаженством: еще бы, столько воинов смотрит. На расстоянии, за основным расположением войска, собралось примерно три дюжины со знаменами. Королева и лэрд направились в их сторону, послав коней легкой рысцой.

– Вон там герцог Сомерсет, – указала Маргарет, поворачиваясь к Дугласу.

– А с ним граф Перси, – усмехнулся он. – Его флаги мы знаем неплохо.

– Я очень признательна, что честь вашей королевы и ее сына будут залогом того, что между вами не будет столкновений, – твердо сказала Маргарет.

К ее удивлению, он рассмеялся.

– О, в перемириях мы знаем толк, как и в этих наших союзниках. Если б вы чуток разбирались в кланах, вы бы знали, каково доверяться этим парням.

Несмотря на его заверение в верности, с приближением всадников Маргарет занервничала, но испытала неимоверное облегчение, заметив среди них Дерри Брюера; судя по виду, рад был и он.

Как самый старший из лордов, Сомерсет спешился первым и припал перед Маргарет на одно колено, а сразу за ним граф Перси и барон Клиффорд. Остальные в молчании смотрели, как их господа приветствуют королеву и ее сына. Держа руки на рукоятях мечей, они одновременно мерили холодными взглядами ряды шотландских воинов.

– Ваше высочество, рад вас видеть, – сказал, распрямляясь, Сомерсет. – Принц Эдуард, приветствую вас.

– Смею лишь гадать о цене, какую вам пришлось заплатить за такое количество войска, миледи, – мрачно добавил Генри Перси. – Молитвенно уповаю, чтобы бремя оказалось не чересчур велико.

То, что перед королевой стоит именно Перси, можно было понять по форме его носа-клюва, характерного для всей их породы. Впечатление такое, что перед ней стоит его отец в более молодые годы.

– Полагаю, милорд Перси, что это дело короны, – едко ответила Маргарет, заставив его вспыхнуть. – А теперь, милорды, позвольте представить вам лорда Дугласа, военачальника этих отборных ратников.

С приближением Эндрю Дугласа граф Перси ощутил глухую враждебность. Шотландец намеренно показал, что ладонь его пуста, и протянул ее так, словно делал большое одолжение. Нехотя подержавшись с ним за руку, Перси обернулся и, кривя рот, закусывая язвочку на внутренней стороне губы, кисло оглядел этот, в его понимании, шотландский сброд. Видно было, как Дерри Брюер наблюдает за происходящим с легкой насмешкой.

– Я тут наметил место под лагерь, – прервал эту сцену Сомерсет, хмурясь на нависшее напряжение, – как раз невдалеке от главных сил. Лорд Дуглас, в случае нападения вы со своими встанете на левом фланге, рядом с Клиффордом и моими собственными людьми.

– А где встанет лорд Перси? – невинным голосом спросил Эндрю Дуглас.

– На правом фланге, – тотчас ответил тот, с пятнами гневливого румянца. – У нас с вами есть много что вспомнить, в том числе и счеты, которые мы здесь сводить не будем. – Его голос и черты едва заметно ужесточились. – Лично я никаких выпадов не ожидаю и то же самое довел до своих капитанов. Разумеется, вход в город вашим людям закрыт. Я уже заверил в этом городской совет.

– Да пожалуйста, – ухмыльнулся Дуглас. – Считайте, что ваши условия приняты. Боже упаси наводить страх на людей милорда Йорка.

Он еще что-то пробормотал, отчего Перси полиловел лицом. Быть может, столько лет оберегая границы от людей, подобных этим четырем тысячам, он научился понимать этот странный рыкающий язык. В эту минуту Маргарет тихо взмолилась, чтобы все обошлось и она не привела в Англию волков.

– Ваше высочество, – обратился Сомерсет, нарушая ее сосредоточенность. – С вашего позволения, я приготовил вам для отдыха комнаты в самом городе, на хорошей улице. А показать этим людям их место согласился барон Клиффорд.

Эндрю Дуглас хохотнул, уловив в словах англичанина некий потаенный смысл, хотя, может, вышло просто случайно. Прежде чем уехать, Маргарет спешилась и обняла шотландца, удивив всех настолько, что оба воинства застыли, таращась перед собой.

– Благодарю вас, Эндрю, что доставили меня домой. За это я благодарна и вам, и вашим людям, кто бы что ни думал. Ваши воины прекрасные парни.

Шотландец остался стоять, глядя ей вслед с физиономией не менее багровой, чем у графа Перси. Дерри Брюер галантно помог королеве сесть обратно в седло, после чего сам взмахнул на свое Возмездие, и они поскакали к городу, а с ними примерно половина нобилей и знаменосцев. Сверху снова посыпался крупный дождь, стуча по запрокинутым, клянущим его лицам.

30

Рождество пришло и минуло – одно из самых странных, которое когда-либо было у Йорка и Солсбери, вдали от домов и семей. И пускай они сейчас шли на север воевать, но ни тот ни другой не могли проигнорировать рождение Христа, даже если бы их люди допустили это и не усмотрели в таком деянии наихудшее из знамений.

Нашествие на его епархию восьмитысячного войска повергало епископа Линкольншира в смятение; такое количество было непомерно велико даже для огромного собора на холме. Толпы ратного люда добродушно теснились вокруг местной паствы, в то время как остальные, кому не нашлось места внутри, торчали снаружи, благоговейно глядя на самый высокий шпиль во всей Англии, теряющийся в серо-голубом небе. Дождь пока давал людям передышку. Ветер стих совсем, но усилился холод, так что город подернулся искристым инеем, и те, кто топтался снаружи, быстро озябнув, энергично дули себе паром в ладони. Те несколько часов, когда тишину нарушали лишь приглушенные звуки песнопений из собора, казалось, что весь мир затаил дыхание.

Почти два дня у людей ушло на то, чтобы по дорогам добраться до собора, но чувствовалось, что ощущение праздника освежило людей и у них как будто снялось с плеч бремя. Несомненно, многие в этом громадном морозном безмолвии внутренне исповедовались в грехах, испрашивая себе прощение, чтобы в смертный миг у них был хоть какой-то шанс попасть на небеса. О том же самом в те минуты молился и коленопреклоненный Йорк, благодаря Всевышнего за то, что смерть короля не легла ему грузом на душу. Это было бы непереносимо, слишком неподъемно для прощения.

Йорк удивлялся тому, что это медленное перемещение на север доставляет ему немалое удовольствие. Римские дороги были похожи на ровные, гладкие каменные полосы, стелящиеся через болота, густые дубовые леса и перелески вяза и ясеня. С пологих вершин холмов взгляду открывался вид на многие мили темно-зеленого пейзажа, спускающегося в лесистые долы. А там, впереди, снова мутноватая синь дальних холмов – шагай и шагай себе по простору.

Дождь и неистовый ветер налетали почти беспрерывно, прорываясь сквозь деревья по обе стороны дороги, отчего одежда и плащи на людях индевели, становясь тяжелыми, словно броня, а вместе с ними мокло и настроение. И тем не менее этот воздух был своим, родным и, врываясь в легкие, веселил душу. Все дворцовые дрязги и беспокойства лондонской жизни остались позади, а рядом ехал верный Солсбери, и на исходе очередного дня оставалось лишь подсчитывать оставленные за спиной мили. Запас еды был скудным, и через восемь дней урезанного рациона Йорк, невзначай похлопав себя по животу, отрадно ощутил подтянутость, впервые за несколько лет некоторой, как он считал, грузноватости. Он был силен, чуток и подвижен – настолько, что даже несколько мрачнел при мысли, что ведет сейчас за собой людей гибнуть в бою с вражеской армией. На сердце стояла такая умиротворенность, что нарушать ее мрачными мыслями было как-то даже зазорно.

Путь на север пролегал невдалеке от их имений, и они с Солсбери разжились еще четырьмя сотнями людей, беря их подчас в разбросанных по округе манорах, где хозяевами с давних пор считались их собственные семьи, с правом владения, восстановленным после отмены пресловутых актов. Среди примкнувших оказался и второй сын Йорка Эдмунд, граф Ратленд, семнадцати лет от роду, распираемый гордостью повоевать на стороне отца. Ростом и мощным сложением, как старший брат, Эдмунд не отличался, зато чернотой волос и темнотой глаз напоминал отца, а ростом превосходил его на дюйм. Прибытие сына Йорк встретил криком радости, а наедине признался Солсбери, что через юношу на него как будто взирает своими глазами Сесилия.

Всех свободных лошадей Йорк с Солсбери отдавали под конных разведчиков, размещая их вдоль дорог к Лондону и на запад в сторону границы с Уэльсом. Другие разведчики держались в десятке миль впереди по трое, чтобы в случае засады хотя бы один мог уцелеть и прискакать обратно. Во враждебной стороне высылать вперед конные разъезды были все основания; теперь эти конники бессменно кружили туда-сюда, как стрекозы, подхватывая приказы и передавая новости из конца в конец. С каждым днем линии связи становились все протяженней, так что когда в Лондон возвратился Уорик, к Солсбери это известие пришло только через шесть дней. Уорик шел на север сзади Солсбери и Йорка. В его войске были преимущественно кентцы, и, судя по его коротким запискам, они всю дорогу недовольно бурчали оттого, что были разлучены со своими семьями.

Послание от Эдуарда Марча оказалось еще лаконичней. Из замка Ладлоу он никаких вестей не сообщал, сказав лишь, что «готовится» и «шлет привет от матери». Йорк улыбнулся про себя, прочитав внизу скупое «Э. Марч», и представил, как сейчас непросто его сыну: с одной стороны, бремя командования войском, с другой – нотации матери, которой слова против не скажи. Тем не менее Йорк был доволен. В путь вышли все. Несмотря на дождь, темень и холод, он вывел в поле три армии, готовые сокрушить любую силу, какую только может собрать королева Маргарет. Впору даже благословить своих врагов за то, что собрались в одном месте – пусть и зимой, – где можно будет разбить их всех разом. Год был на исходе, и Йорк чувствовал, что он прожит не зря. К весне уже можно будет собрать под собой всю Англию.

В эту минуту ему подумалось о молодом человеке, одиноко сидящем в епископском дворце. Сейчас король, скорее всего, занят чтением при свете светильника. Йорк тряхнул головой, чтобы избавиться от этого образа. Участь Генриха, безусловно, не распутанный узел, и им еще предстоит заняться. Сейчас же все мысли должны лежать только впереди, на севере.

То, что разведчики разосланы столь далеко, означало, что сюрпризов ждать не приходится. А потому никого не удивило появление мчащегося во весь опор всадника, который на скаку нетерпеливо дергал поводья, подгоняя и без того почти запаленного коня. Проехав владения графа Шрусбери – городок Шеффилд, – Йорк ступил на земли, которые знал особенно хорошо, причем с самого детства. Всего в двух днях к северу отсюда лежал великий город Йорка, и ощущение было такое, будто он уже дома. Люди пропустили разведчика так же, как прежде уже делали множество раз. Свежих вестей последнее время было не густо, и Йорк, пока юный гонец спешивался и кланялся, приветливо улыбнулся в предвкушении чего-нибудь нового. Юноша был до странности бледен и взмылен. Йорк поднял брови в ожидании, когда тот отдышится.

– Милорд, – выпалил разведчик, – под Йорком, впереди, несметное войско. Я такого еще не видал.

Сейчас путь лежал через участок лесистой местности, здесь дорога была уж слишком ухабистой, а добрая половина камней и вовсе отсутствовала. С обеих сторон нависали деревья, кое-где имея дерзость прорасти прямо сквозь заповедные римские камни. Видно было, как разворачивает свою лошадь Солсбери и подъезжает послушать, что там за новости.

– Похоже, этот юноша набрел на нашу дичь, – с напускной беспечностью произнес Йорк. – А где, кстати, твои товарищи?

– Н-не знаю, милорд. Мы видели, как навстречу выехали их разведчики, и после этого все понеслось. Я их потерял. Оторвался, наверно.

Молодой человек дрожащей рукой похлопал по шее свою лошадь, у которой из ноздрей длинными нитями свисали сопли.

– Как близко ты подъехал, перед тем как повернуть? – спросил Йорк.

Юноша на удивление зарделся, как будто под сомнение была поставлена его храбрость.

– Просто расскажи, что ты видел.

В разведчики они с Солсбери специально ставили тех, кто умеет считать или по крайней мере на глаз оценивать большие числа. Йорк нетерпеливо наблюдал, как молодой человек, сопя, загибает пальцы и что-то беззвучно бормочет.

– Они стояли в трех боевых построениях, милорд. Три больших квадрата, лагерем возле города. В каждом, я так понял, тыщ по шесть. Может чуть меньше, но в целом у них тыщ восемнадцать. Всяко.

Йорк сглотнул, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок. Войско несметное. Примерно столько же стояло тогда под стенами Ладлоу, но с той поры королевские нобили потеряли целые тысячи, а с ними и таких предводителей, как Бекингем и Эгремонт. Отчаяние охватывало при мысли о том, что это может быть за сила. Вот уж действительно, эта ведьма со своими приспешниками, куда бы ни шла, собирает армии, как стаи саранчи. Йорк глянул на Солсбери и различил в его холодном взоре странную усмешку. Похоже, имя короля – мощное средство при вербовке армии в его отсутствие; а может статься, как раз благодаря именно этому обстоятельству. В глаза Солсбери Йорк не посмотрел, предпочитая разглядывать юношу.

– Если разведчики сошлись, значит, о нашем приближении им уже известно, – сказал внезапно Солсбери. – Как давно это случилось?

Юный сквайр, казалось, с облегчением отвел глаза от побледневшего лица Йорка:

– Я их увидел вчера утром, милорд. От своих товарищей я оторвался далеко, но получается, от того места всего миль двадцать, от силы тридцать. Дальше я не отхожу.

– А они могли еще целый день идти сюда на юг, если вышли сразу, как только углядели наших разведчиков.

– Нет, – возразил Йорк. – У нас еще две тройки конников, в шести и двенадцати милях. Из них с наблюдениями пока еще никто не возвращался. Значит, армия королевы не двинулась, во всяком случае, не настолько быстро.

– Все равно, Ричард, их там слишком много, – тихо произнес Солсбери.

Йорк запальчиво вскинулся, между тем взмахом усылая запыхавшегося разведчика с приказом кому-нибудь его сменить. В данную минуту в своих «стрекозах» он нуждался как никогда, особенно при такой силище, что сейчас где-то шла навстречу.

– Нет, не слишком, – отрезал он решительно. – Даже если зима сковала волю половине кентцев, Уорик ведет с собой шесть тысяч, а то и намного больше. Затем еще мой сын, с тремя тысячами.

Здесь он осекся, прикидывая расклад. Если отозвать Эдуарда, то никого не останется вдоль уэльской границы, на пути у Тюдоров. Все зависит от того, сколько войска идет с Уориком и как далеко они отсюда. Йорк тихо выругался, и Солсбери кивнул.

– Нам нужна крепость, – сказал он. – Надежное место, где можно укрыться, пока ждем своих. Миддлхэм слишком далеко, да и мал он для восьми тысяч.

– Тогда Сандал, – определился Йорк. – До этого замка отсюда не больше четырех лиг.

– Только вот войско королевы уже вполне могло его миновать, – заметил Солсбери. – При таком раскладе я бы лучше двинулся на запад или на север, может, даже обратно в Ладлоу.

– Они настигнут нас в пути, – покачал головой Йорк, яростно натирая себе лицо, как будто этим движением мог втереть в себя больше бодрости. – К тому же испытывать судьбу по новой я не желаю. Хватит. Никто из других наших разведчиков пока не вернулся. А до Сандала мы дойти сумеем. Это ведь почти остров – крепость на холме, которую просто и удобно оборонять. Так что там и укроемся.

– А вот мне бы рисковать не хотелось, – твердо возразил Солсбери. – Это путь прямиком навстречу врагу, который превосходит нас вдвое.

Он удивился, когда Йорк на это расхохотался и резко вдохнул полной грудью.

– Пойми ты! Я здесь дома! Сюда я шел сквозь дожди и ветра, и хоть бы что, только стал крепче. Этот год на исходе, а вместе с ним и эта последняя, великая охота. Сандал всего в нескольких милях. Твои «риски» мне не страшны, не пугают и шевеления моих врагов, сколько бы их там ни сползлось. – Он в мрачной веселости покачал головой. – Я не по-бе-гу. Ни сегодня, ни когда-нибудь еще. Покинуть тогда Ладлоу! Мне этого хватило на всю жизнь. Еще раз повторяю: моей спины им больше не видать.

Йорк с холодными глазами ждал ответа, раздумывая, продолжит ли Солсбери спор, в то время как драгоценные минуты неумолимо иссякают.

– Так ты говоришь, до Сандала четыре лиги? – спросил наконец Солсбери. – То есть двенадцать миль. Ты уверен?

– Клянусь, – улыбнулся Йорк своему другу. – Не более двенадцати. Да я еще мальчишкой ездил с твоим отцом на ярмарку из Йорка в Шеффилд. Эти земли я знаю как свои пять пальцев. Еще солнце не начнет садиться, как мы уже будем под защитой стен замка.

– Ну так давай поторопимся, – засуетился Солсбери. – Солнце-то нам точно не удержать.

Расположенная возле города Йорка армия была, пожалуй, самой крупной из всех, какие только Дерри Брюеру доводилось видеть. И все равно он чувствовал себя обеспокоенно, в частности тем, как вел себя его раненый палец, к которому он сейчас озабоченно приник губами и ощутил, как из жаркой царапины в рот сочится что-то противно-горькое. Серое ватное небо нависало над простором поля с множеством палаток и людей, сплошь страдающих от постоянной сырости. В лагере, как положено, были прорыты канавы отхожих мест, но как-то ночью после особо проливного дождя они наполнились доверху и нечистоты хлынули по лагерю, мешаясь с застойной водой. Видимо, через них в стане распространилась и хворь, от которой уже сотни страждущих сидели на корточках, спустив до щиколоток шоссы или галльские штаны, и с надрывными стонами опорожняли свое нутро. Шотландцы отчего-то страдали сильнее других, теряя силы от этого странного слабительного, слабея, как малые дети. Эта новоявленная хворь их буквально сжигала.

Дерри спешился возле шатра королевы – самого большого строения на поле. Поводья Возмездия он передал мальчику-слуге, на минуту задержавшись пояснить, что коняга отчаянно желает отведать какого-нибудь сморщенного зимнего яблока, если таковое можно где-нибудь сыскать. При этих словах Дерри заговорщически подмигнул, показав мальчишке серебряный пенни. И только после этого отправился на военный совет, уже на расстоянии слыша голоса Маргарет и ее лордов.

Внутри шум дождя был намного слышней. Шатер протекал в десятке мест; деловито журчали расставленные внизу горшки, и воздух парил от влаги. На мешковине были расставлены походные жаровни, над которыми курился сладковато-едкий дымок от угля и потрескивающей свежесрубленной древесины. На одну из скамей Дерри кинул свой плащ в надежде, что тот просохнет, и уже тогда вошел туда, где шел сам совет.

Посреди собравшихся жестикулировал лорд Клиффорд – невысокий, тонкого сложения блондин со щегольскими усиками, которые для поддержания формы определенно нуждались в ежедневной подстрижке. Клиффорд был всего лишь одним из дюжины малозаметных баронов, но, нахально используя гибель своего отца при Сент-Олбансе, по рангу уже сравнялся чуть ли не с самим Сомерсетом и Перси. За ту утрату Клиффорду предоставили место за одним столом с самыми знатными людьми, а еще влиятельность куда бо́льшую той, что давал ему титул.

Этот выскочка вызывал у Дерри острую антипатию. Баронишко взял себе за правило бесцеремонно его перебивать, словно бы мнение королевского приближенного ровно ничего не значило. Уже за это можно было его возненавидеть, но Дерри без труда находил тому противоядие.

Вид тесной кучки нобилей перед лицом королевы вызывал невольное сравнение с домашними псами, желающими погреться у хозяйского огня. За плечом у королевы возвышался здоровенный рыжебородый шотландец-стражник. Стоял он якобы безучастно, но при этом достаточно внимательно слушал тех, по чьему приказу его товарищи в конечном итоге двинутся в бой.

Дерри с полуслова и полувзгляда вобрал в себя все детали происходящего, игнорируя висящие в воздухе запахи недуга и слабости нутра, отсыревшей шерсти и гниющей кожи. Хорошо хоть, что здесь тепло, и на том спасибо.

– Если Йорк и взял с собой на север государя, то только в качестве узника, – распинался Клиффорд. – Своим капитанам я дал указание не взирать ни на какие королевские знамена, если те появятся на виду. Им известно, что его величество ни за что не пойдет на свою супругу и сына, так что дезертирства я не страшусь. Как известно, простые и четкие указания для ратных людей милее всего. Вместе с тем, миледи, настроены они решительно. А появление на поле битвы королевских львов поднимет им дух, подтверждая, что они спасают короля Генриха. Так будем же уповать на то, что Йорк и впрямь взял его величество с собой! Это воодушевит наше воинство, придаст нам твердости.

Наконец Маргарет заметила, что к ней бочком пробирается ее конфидент и верный помощник. Она поманила его к себе, игнорируя сердитое фырканье Клиффорда, явно намеренно выставленного вперед Сомерсетом и Перси.

– Мастер Брюер, есть ли какие-то известия?

– В лагере все еще хворь, миледи, но сегодня новых больных уже меньше, чем вчера. Я видел такое во Франции, но у нас пока, слава богу, потери сравнительно невелики. Слегли только самые слабые. Думаю, с Божьей помощью болезнь угомонится, а не наберет размах. Десятков шесть самых слабых я отправил в город на излечение, чтобы они отлежались в тепле, и велел подпитывать их похлебкой и элем. Но единственно с условием «один туда, другой сюда», иначе у нас вся армия переберется на теплые подстилки. – Дерри посмотрел на бесстрастно стоящего возле плеча королевы шотландца. – Хотя шотландские парни, миледи, уходить отказались. Похоже, они предпочитают сами перебарывать свои болячки.

Рыжебородый верзила с едва заметной гордостью кивнул, вызвав у Дерри улыбку.

– Этому человеку что, больше не о чем сообщить? – пронзительным альтом карлика выкрикнул лорд Клиффорд. В замкнутом пространстве его голос противно резанул по ушам. – Мы и без того знаем, что в лагере ходит недуг. Ну и что? Я допускаю, что есть у нас и воришки, крадущие у своих друзей кашу из котелков. Так что ж с того? – Он порывисто оглядел собрание, словно ожидая, что Дерри Брюера сейчас выгонят взашей под дождь. Сомерсет качнул головой, игнорируя этот выплеск в пользу более насущных вопросов.

– Ваше высочество, мы ждем приказа выступать. Последует ли он сегодня? Чтобы сняться с места, нам потребуется время, а световой день уже угасает. Надобно подготовить людей в дорогу.

В шатре наступило молчание: все обернулись к королеве за ответом. Над переносицей у Маргарет проступили две напряженные черточки. Было заметно, как она, стоя на месте, указательным пальцем почесывает ноготь большого. Беспокойство королевы было понятно: как-никак, на нее смотрит вся ставка, все ее главные лорды. Ведь это она, Маргарет, буквально настояла на их повиновении, утвердив свое главенство и право принимать решения, укротив их гордыню. В этом-то и была цена: отдать решающий приказ, по которому они, может статься, двинутся навстречу своей смерти. У каждого из здесь присутствующих была своя причина противостоять Йорку, но ответственность лежала на ней, в том числе за судьбу ее мужа и сына.

При попытке заговорить у нее вдруг перехватило горло, вместо слов вызвав что-то вроде прерывистого вздоха. Она видела жуткую бойню при Блор-Хите; видела, как целые армии при Нортгемптоне были разорваны Уориком и Марчем. Она проехала сотни миль, чтобы собрать достаточно людей в поход на Лондон с целью спасти короля. Но не успели они изготовиться, как на север уже явился Йорк.

Получается, что решение диктовалось его присутствием. От Маргарет же требовалось одно: рискнуть всем. Ее указательный палец все напряженнее скреб по ногтю большого; это скобление уже улавливал слух. В этом тянущемся безмолвии, казалось, глухо пульсировало неподвижное отчаяние. Чтобы заручиться поддержкой Тюдоров и шотландцев, эта женщина пошла с ними на сделку. Одним царственным жестом она пообещала им своего сына, поставила на карту само свое будущее. Можно было лишь догадываться, какой силы страх сковывает ее движения, когда надо протянуть руку и снова – быть может, в последний раз – бросить кости. Если Йорк вновь вырвет победу у ее людей, собравшихся в этом шатре, рассчитываться королеве будет уже нечем.

– Милорд Сомерсет говорит: осторожность не выигрывает войн, – произнесла она наконец.

Что-то в ее остро отточенном профиле смягчилось; ушло какое-то колоссальное напряжение. Перестали скоблить друг друга пальцы, плетью обвисла рука. Маргарет резко, с шумом вдохнула.

– Передайте приказ, милорды: лагерь снять. Войско выходит в поле против армии Йорка и кто там еще с ним. Помните: вы сражаетесь за спасение короля Англии, томящегося в плену у подлых изменников. Правота на вашей стороне. Всем вам милость Божия и мое монаршее благословение.

Королева склонила голову, и вслед за вспышкой ледяной жестокости в глаза ее вернулась сомнамбулически блаженная грусть. А с нею усталость. Собрание лордов, нестройным грубоватым хором поблагодарив свою госпожу, разошлось по своим ратникам.

Дерри остался с королевой почти наедине; исключение составлял лишь здоровяк-шотландец, не спускающий с него глаз. Королеву, а вместе с ней и заключенную за границей сделку эти молодцы явно намеревались оберегать до конца. Дерри шотландцу подмигнул, на что тот опустил руку на рукоятку длинного ножа, подвешенного к поясу.

– Мне бы впору спросить, ваше высочество, есть ли у вас ко мне какие-то особые распоряжения. Хотя чувствую, по-настоящему приватно они не прозвучат, – сделал Дерри оговорку, с легкой выспренностью склоняя голову перед неприступным бородачом.

Тот в ответ хоть бы моргнул.

Маргарет задумчивым движением наматывала себе на палец локон, все туже и туже. Голос ее был блеклым от усталости:

– Вы всегда говорили, Дерри, что ваш труд заканчивается там, где начинается бой. Помощи от вас мне было столько, что и не высказать, но вот час битвы все же настал. Так что теперь свое дело пускай делают ратные люди, рыцари и лучники. – На секунду она прикрыла глаза. – Дерри. Я уже видела, как командует Солсбери. У меня на глазах он уничтожил армию в три раза больше его собственной. Так было на Блор-Хит. Про Йорка на поле боя мне известно меньше, но Солсбери я боюсь. Вы будете со мною рядом?

– Ну а как же, ваше высочество! Что же до остальных, то не извольте беспокоиться. В лице Сомерсета и Перси у вас надежные сторонники. Сомерсет прекрасный военачальник. Он многому научился у своего отца, и его рубаки в нем души не чают. Судя по тому, что я вижу, к ратному делу у него несомненный дар, да и добрых советов он не чурается. И главное, ваше высочество: никто из них не любит Йорка. Ставки известны всем, и эти люди вас не подведут, обещаю вам. Даже, возможно, и шотландцы.

Верзила за плечом у Маргарет уязвленно хмыкнул, отчего она рассмеялась:

– Не подначивайте его, Дерри. А то он вас напополам разорвет.

– Да уж вижу, – ответил Дерри с веселой небрежностью. – Он меня вдвое моложе и вдвое же выше ростом. Но перед этим я его хоть немного да позадираю.

Здоровяк-шотландец медленной ухмылкой показал, что думает о такой затее.

– Надо, чтобы мне привели лошадь, – проговорила Маргарет. – Ваша уже здесь?

– Возмездие-то? Да его и к привязи крепить не надо, настолько оно привязано ко мне. Не лошадь, а прямо-таки собачонка.

Маргарет улыбнулась, ценя попытку Дерри ее развеселить.

– Тогда будем надеяться, что ее имя для нас – доброе предзнаменование.

31

Замок Сандал возвышался посередине ста двадцати тысяч акров – то есть почти двухсот квадратных миль – земель и угодий. Фермы и лесные массивы, целые городки и дюжина приходов лежали в границах этих владений, где каждая церковь, манор или купеческое подворье платили десятину своему общему сюзерену. Своим родовым гнездом Йорк считал замок Ладлоу, но и здесь он чувствовал себя как дома, и с этим самым чувством вместе с Солсбери подошел к границам своих угодий, откуда к крепости вел последний отрезок дороги длиной в несколько миль.

Как и во всех отдаленных имениях, Сандал в отсутствие Йорка управлялся доверенным распорядителем, и крепость неизменно была готова к приезду господина. У Йорка было издавна заведено по меньшей мере дважды в год навещать каждый из своих крупных домов, проводя там достаточно времени для подсчета доходов и оценки всех затрат на работников и снабжение, будь то возведение новых конюшен или углубление русла какой-нибудь местной речки для предотвращения паводков. Едва армия во главе с Йорком и Солсбери пересекла внешнюю границу имения, как вперед полетел гонец с известием, и в своих частных покоях замка встрепенулся сэр Уильям Певерилл, приступая к немедленному исполнению своих обязанностей. Певерилл был уже далеко не молод, однако вся рутина по приезду герцога была давно отработана и особых тревог не вызывала. Из ближайшей деревни Сандал Магна были спешно отозваны уехавшие по домам на Рождество слуги, которые, вполголоса чертыхаясь, ватагами устремились по дороге обратно в замок, встречать нагрянувшего сюзерена.

Покуда герцог приближался к подножию длинного холма, ведущего прямиком в Сандал, Певерилл три раза проверил мясные запасы замка, со все более растущим изумлением переспрашивая влетающих конных гонцов. В расположенные за стенами амбары, птичники и хлева посылались вооруженные тесаками мясники с подручными. Свиньи в крытых соломой свинарниках, куры и даже квелые по зиме гуси – вся эта живность должна была последовать в котлы и на вертела, если верить вестям, что по дороге сюда двигались маршем тысячи солдат. Двунадесять дней Рождества еще не истекли, и сэр Уильям понимал: сюзерен по приезде так или иначе затребует пир. На главных кухнях уже топились печи; зажглись очаги и в двух сводчатых подвалах, которые пускались в ход лишь по праздникам. По всей крепости во все стороны бегом бежали челядинцы, попутно нацепляя что понаряднее – кто натирал, кто намывал, кто драил; без дела не оставался никто.

Йорк с Солсбери ехали во главе колонны, хотя и здесь во все стороны на мили рассылались разведчики. Солсбери посещал Сандал впервые и был впечатлен спокойной благостностью владений, во всяком случае, извне. Суматохи приготовлений в стенах замка видно не было. Поля и дорожки вокруг были ухожены, а из своих лесных зимовий вышли углежоги и, стоя у дороги, смотрели на колонну и чинно помахивали своему господину шапками.

По мере того как воинские ряды медленно всходили на холм, ветер с каждым шагом усиливался, кусая руки и лица до озноба и онемения. На самой высокой части цитадели, значительно выше крепостных стен, снизу различались крохотные фигурки. Солсбери поморщился от мысли, что ночь ему, может статься, выпадет провести там, на продуваемой льдистым ветром верхотуре, за высматриванием врага. Равнина вокруг Сандала была в каждую сторону расчищена на полмили. За пустыми полями начинались густые леса, которые тянулись через холмы и казались отсюда безбрежными.

Непосредственно в крепость имелся только один вход – через глубокий ров, вид которого привел бы в отчаяние и пехоту, и конницу. Приближаясь к воротной башне, Йорк с любопытством туда заглянул. От беспрестанных зимних дождей уровень воды во рве составлял несколько футов – бездонная глубина, куда уходило отраженное небо с облаками. Подъемный мост к приезду сюзерена был спущен, и были вывешены знамена, под которые они с Солсбери проехали бок о бок, через воротную башню со стенами, толщина которых в основании насчитывала двенадцать футов.

Своего коня Солсбери направил следом за Йорком, и за ними в крепостные ворота стали вливаться бессчетные ряды воинства. Внутри пространство в виде подковы составляло не больше двух акров, окружая еще один крутой обрыв перед торчащей кулаком навесной башней-барбаканом из темного камня, примерно на тридцать футов ниже основного двора. Во время войны ей отводилась роль второго препятствия, наполненного солдатами и снабженного собственным подъемным мостом. Барбакан преграждал единственный доступ наверх к цитадели, вздымающейся над всем замком. Эта башня была возведена на вершине своего отдельного холма – последний оплот обороны, если крепость все-таки окажется взята. Но чтобы до него хотя бы добраться, штурмующие должны были с боем прорваться через два рва, а затем вверх по валу преодолеть еще один подъемный мост, третий по счету. При его поднятии цитадель полностью отделялась от остальной твердыни.

В Сандале не было того архитектурного изящества, которое можно было наблюдать в Ладлоу или Миддлхэме. Этот замок был создан для военного противостояния, хотя и он не был рассчитан на восемь тысяч человек, что набьются в его стены. На дальнем конце подковы вблизи внешних стен здесь стояла линия деревянных построек, у их открытых дверей рядком выстроились слуги, приветствуя своего господина. Мимо них спешно проходили солдаты, стремясь поскорей укрыться от холода и ветра, так что те, кто пришел позже, все каморки и коридоры заставали уже занятыми и выбирались обратно, пытаясь занять местечко поудобней хотя бы на дворе. Людей все прибавлялось, и постепенно крепость заполнилась до отказа, а солдаты, обжив свои пятачки, теперь оживленно озирались в поисках съестного. Высоко над их головами верх цитадели украсился знаменами дома Йорка, трепещущими на порывистом ветру в честь прибывшего хозяина. При виде своих поднятых на радостях флагов Йорк тихо чертыхнулся и послал на барбакан и выше, на шпиль цитадели, человека с указанием всё поснимать.

С наступлением сумерек вдоль каждой из внутренних стен зажглись светильники и факелы, а во двор были вынесены жаровни, вокруг которых озябшие люди могли хоть как-то обогреться. С большим воодушевлением голодные солдаты встречали забрызганных кровью мясников, что возвращались в замок с кусками мяса. Из всех подвалов повыгребли запасы окороков, колбас, эля и даже горшки с медом и сохраненными на зиму фруктами – все, что так или иначе могло накормить такое количество измаянных долгой дорогой защитников.

Солсбери был одним из тех, кому достались отдельные покои. Сын Йорка Эдмунд вызвался его туда провести, с несколько смущенной приветливостью занимая графа разговором в хитросплетении бесконечных коридоров, комнат и залов. Следом шли двое слуг, неловко остановившихся у двери, когда они наконец оказались на месте.

– Вот ваши комнаты, милорд, – указал Эдмунд, – они не заняты. А вот эти двое все вам постирают и починят, вы только прикажите.

– Да мне б только было где упасть на ночь, – ответил Солсбери. – Подожди минуту, мы вместе вернемся к твоему отцу.

Он скрылся внутри, а Эдмунд из соображений гостеприимства стал его терпеливо ждать. Гость есть гость, даже при столь неординарных обстоятельствах.

Обоз еще только разгружался у ворот, так что Солсбери прибыл почти налегке. Он и впрямь отсутствовал совсем недолго. В комнате он снял меч с перевязью и зимний плащ; успел, видимо, и сполоснуть руки в чаше с водой: возвращаясь с Эдмундом обратно, пригладил себе волосы.

– Ты мне напоминаешь своего отца, когда он был еще молодым человеком, – неожиданно сказал Солсбери.

Эдмунд польщенно улыбнулся:

– Только я его, пожалуй, повыше буду.

В этот момент оба подумали об Эдуарде, и, что примечательно, молодой человек мимолетно нахмурился.

– Твой брат Эдуард, пожалуй, самый высокий из всех, кого я знаю. Уступает единственно сэру Джону де Леону, которого я помню по моей службе во Франции. Хотя сэр Джон был не так хорошо сложен, гм… не так пригож.

– Пригож? – с полуулыбкой переспросил Эдмунд.

Солсбери пожал плечами, в силу своего возраста нисколько не смущаясь.

– Да, я бы так сказал. Сэр Джон был одновременно самым высоким и самым неказистым из всех, с кем я когда-либо пересекался. Несчастный малый, как оказалось. Мог, между прочим, подкидывать над собой бочку, равную ему по весу, вдвое выше собственного роста. Вот уж в чем ему действительно не было равных. Так больше никто не мог. Но увы, несмотря на такую силищу, бегать он не умел. Кое-как волочился, во всяком случае, когда дело дошло до убегания от французского пушечного ядра.

– Вон как. С сожалением об этом слышу, милорд. Я был бы рад встрече моего брата с кем-нибудь, кто бы заставил смотреть снизу вверх.

Эту фразу Эдмунд произнес с горьковатым юмором, чем вызвал у Солсбери симпатию.

– Ты, должно быть, слышал фразу: не размер собаки решает исход боя…

– … а размер боя исход собаки, – восторженно подхватил Эдмунд. – Да, милорд. Я это слышал.

– В этих словах изрядная доля правды, Эдмунд. Твой отец, к примеру, роста не сказать чтобы гигантского, но никогда не пасует, каким бы ни был расклад. И хорошо, что у него есть старинные приятели вроде меня, к совету которых он прислушивается, правда?

– О да, милорд. Насколько мне известно, вами он просто восхищается.

Они подошли к двери в главную залу, и Эдмунд распахнул ее перед гостем. Здесь света было больше, чем в коридоре, и откуда-то из глубины неожиданно громко доносился голос отца.

– Если позволите, милорд, здесь я вас оставлю. Надо еще присмотреть за кухарями, чтобы они подали еду.

– Коли так, – приостановился Солсбери на пороге, – то если спроворишь где-нибудь кусок курятины или краюху хлеба, а то и рисовый пудинг, ты ведь знаешь, где меня искать?

Эдмунд со смешком кивнул.

– Непременно гляну, милорд, что можно будет раздобыть.

Солсбери вошел, чувствуя волну тепла от огромного камина. Внутри все гудело людьми. Тяга в трубе была не ахти, и в помещении сизоватыми слоями висел дым, вызывая у тех, кто был ближе к огню, кашель. Под ногами как оглашенные носились три собачонки; одна, приостановившись, пустила струйку на штанину какому-то капитану. Его незамедлительно подняли на смех друзья, он же в смятении попытался дать ей пинка, но она уже отскочила. Солсбери, отрадно ощущая тепло, подлез ближе к огню, где над столом склонялся Йорк.

– Сын у тебя хороший парень, – сказал он.

Йорк поднял взгляд от расстеленных на столе карт.

– Ты об Эдмунде? Да, хотя лучше бы мать его сюда ко мне не посылала. У меня есть соблазн приказать ему вернуться в Ладлоу, до окончания всех этих перипетий.

– Вот как? Мне кажется, ему это придется не по нраву. Он хочет произвести на тебя впечатление.

– Это свойственно всем сыновьям, – сказал Йорк резче, чем, видимо, собирался. – Извини. Ум у меня сейчас чем только не занят. Дай-ка я налью тебе вина.

Едва у Солсбери в руке оказалась наполненная чара, Йорк ногтем очертил на пергаменте линию.

– Вот. На юг к Уорику я послал гонца на быстрой лошади.

– А на запад? Чего бы там ни замышлял Тюдор, те три тысячи Эдуарда могли бы нам понадобиться.

Йорк молча повозился с чарами и кувшином, после чего покачал головой:

– Пока не надо. Вторая наша армия подойдет через… три, от силы четыре дня. Если Уорик приведет с собой тысяч шесть, то да, границу с Уэльсом, возможно, придется оголить. Но ведь он может привести с собой тысяч двенадцать, а то и все пятнадцать! Твой парень в Кенте, Ричард, фигура признанная, а мерзавец Скейлз подкинул им для сведения свежие счеты. Так что думается мне, на королевскую армию они пойдут. Даже зимой.

Глаза Йорка были усталы; вероятно, усылая Эдмунда, он хотел тем самым уберечь от опасности своего наследника. Задавать вопросы при таком количестве ушей было не с руки, да и не к месту: двери распахнулись, и потные от усердия слуги внесли в залу большущие подносы с едой. Собрание встретило их радостными возгласами; шум раскатился и по замку, и по двору: кухари приступили к кормежке.

На скудном рационе колонна одолела две сотни миль, и на блюда с харчами люди накинулись так, как свойственно голодающим: расхватав все дочиста, да еще отерев до блеска пальцами. Солсбери смотрел в замешательстве, пока кто-то не тронул его за плечо: Эдмунд с деревянной доской, а на ней куски холодного мяса и ломти хлеба.

– А рисовый пудинг? – взыскательно спросил Солсбери и рассмеялся: – Шучу, шучу. Дай бог тебе здоровья, дружище, что все помнишь.

В животе заурчало. Эдмунд с поклоном улыбнулся и отправился на кухни, где ему тоже был приготовлен ужин.

Их диалог Йорк едва заметил: взгляд его был прикован к картам. Солсбери, придвинувшись сбоку, пододвинул доску, и они с другом стоя приступили к трапезе, запивая ее вином. Снаружи на крышу, все усиливаясь, с шипением рушился уже не дождь, а прямо-таки ливень.

– Не завидую тем, кто сейчас снаружи, – мрачно вздохнул Йорк, – но Сандал для такой численности слишком мал. Уорик, когда придет, вынужден будет расквартироваться на поле. Не думаю, что в эти стены поместится хотя бы еще один солдат.

– Ничего, южанам кентцам не помешает узнать, что значит настоящая погодка, – с напускной жизнерадостностью сказал Солсбери. – Надеюсь лишь, что они с собой на север тащат запас еды. – Бросив взгляд на подносы, он обнаружил, что все они пусты. – Бог ты мой, Ричард. Надеюсь, у тебя есть запасы на зиму. А то эти волки объедят тебя дочиста. Со всем твоим хозяйством.

Он повернулся, ожидая, что его друг улыбается. Но вид у того был неспокойный.

– Кухарям я велел накормить людей посытнее, но… восемь тысяч! Тут от одной-то единственной раздачи урон всем погребам и кладовым. Завтра, если дождь приутихнет, вышлю охотничьи отряды.

Солсбери поймал себя на зевке и одновременно улыбнулся, отчего в челюсти хрустнуло.

– Тебе надо как следует выспаться, Ричард. Голодный ли, сытый, а отдых необходим. Мы с тобой уже не так молоды, как были.

– У меня в сравнении с тобой по годам фора, старичище, – усмехнулся Йорк. – А заснуть получится вряд ли, беспокоюсь.

– Ну а я так бодрствовать не могу, – сказал Солсбери, опять мощно зевая и прикрывая рот ладонью.

Вообще зевал не только он, а считай что вся зала. Многие начали устраиваться на ночлег прямо там, где находились, ворочаясь и чертыхаясь в попытке пристроиться поближе к огню. Давно уже свернулись клубками собачонки; замок вокруг утихал, и вскоре всех и вся обволокло безмолвие зимней ночи.

– Стало быть, иду спать, – объявил Солсбери. – Завтра, если не разноются кости, добуду на угодьях отборного олешка. Зажарим его во дворе всем тем, кто нынче заснул с несытым брюхом.

Йорк буквально на секунду отвлекся от карт и улыбнулся своему пожилому другу, который напоследок подмигнул и стал пробираться к выходу, ступая меж лежащими вповалку людьми.

В темноте Дерри Брюер вполголоса чертыхался себе под нос, пробираясь через наносы палой листвы и уже в сотый раз чувствуя, как плащ цепляется за терновник. Он поднял фонарь, но так как шторки на нем были задвинуты, свет едва сеялся на одни ступни. Плащ натянулся, удавкой перехватив горло. В порыве злости Дерри рванулся как лошадь из упряжи и чуть не упал: ткань порвалась, а он чуть не шлепнулся, одной ногой по щиколотку провалившись в ледяную лужу.

Ночной лес – пугающее место для того, кто родился и вырос в городе. Браконьерством Дерри не занимался никогда, если не считать налета на мясницкую лавку когда-то в молодости. Деревья здесь были не просто черными, а их как бы не было вовсе, тяжелые кусты папоротника мешали идти, а шипы терновника врезались в кожу так глубоко, что казалось, что она уже распустилась на ленты. С десяток раз он останавливался пососать очередную царапину на руке; несколько раз выдирал зубами впившиеся шипы. Хуже всего приходилось тогда, когда Дерри вдруг вспугивал какую-нибудь спящую животину. Она в ужасе – мокрый мех дыбом, зенки выпучены – ударялась ему об ноги, едва различимая в свете фонаря, и с остерегающем уханьем или хрюканьем молнией уносилась в подлесок. Непостижимо и то, почему какая-нибудь птица вдали от посягательств человека селится на земле, неужто просто из вредности, чтобы пугать его заполошным хлопаньем крыльев, стоит ему мимо нее пройти? Будь у Дерри выбор, он бы предпочел трущобы Лондона.

Он огляделся, в очередной раз сверяясь, не выбился ли из общей цепочки фонарей. Цепочка тянулась в обе стороны без конца и без края, по мере того как армия углублялась в чащобу. На окраине леса Сомерсет приказал двигаться бесшумно, но люди все равно ругались и чертыхались от хлещущих по лицу ветвей, которые отпускали впереди идущие. Сквозь тернистые кущи беспрепятственно могли шагать лишь облаченные в доспехи, но и они не были застрахованы от спотыкания и падения, зацепившись, скажем, за корень или сук, а если падали, то шум был такой, что и мертвый проснется. Дерри неприязненно поморщился: как раз сейчас это сделал один из них – латник, вякнувший во весь голос от того, что вывихнул лодыжку. Все эти шараханья можно было бы считать чем-то забавным, не будь все настолько серьезно. Чуть переведя дух, Дерри мрачно зашагал наряду с остальными, чувствуя, как всякий шип и куст терновника, каждая предательская ямка, кочка или нанос мокрой листвы понемногу высасывают из него силы. Стояла середина зимы, и ночи в году стояли самые длинные, но эта казалась поистине нескончаемой.

Цепь фонарей постепенно продвигалась. Сверху с ветвей сыпались крупные капли, от которых промокаешь насквозь. Дождь на какое-то время стих, но под лесным пологом промозглое сеево длилось гораздо дольше, лишь усугубляя общее уныние. Для Дерри Брюера единственной отрадой было то, что и эта помпезная скотина Клиффорд тоже был вынужден спешиться и сейчас брел вместе со всеми. Неплохо, если б он угодил в барсучью нору, а еще лучше, если его укусит какая-нибудь гнусная тварь вроде него самого.

На замок Сандал разведчиков вывела не слепая удача. Несколько дней назад их сюда послал Дерри Брюер для наблюдения за маневрами Йорка, так что предложение принадлежало именно ему. Клиффорд тогда лишь спесиво фыркнул, снисходительно поглядев на шпиона прищуренным глазом. Но когда разведчики возвратились с вестями об армии Йорка, барон вмиг куда-то запропастился, не доставив Дерри удовольствия видеть его смятение.

Небо под саваном туч тяготело ослепительной тьмой; не было видно ни луны, ни звезд, тем более под бескрайним лиственным шатром – скорее всего, эти места имели такой же вид и до прихода римлян. Чувствуя груз усталости, Дерри забеспокоился, как бы им вовсе не пройти в темноте мимо крепости, или, что еще хуже, не выйти на прилегающую к ней равнину с восходом солнца. Своими глазами он Сандал ни разу не видел, а без четкого представления о том, что ищешь, планы строить сложно.

Улучив момент, Дерри заглянул в свой фонарь: не догорает ли там, часом, свечка. Фитилек все еще коптил в чашечке свечного сала, и Дерри взялся нашаривать в подсумке запасной огарок. Куда легче зажечь новую свечку от старой, чем чиркать в темноте огнивом или брести через лес к другому фонарщику. На ходу Дерри осторожно приоткрыл створку медно-оловянной коробочки, при этом заметив линию шагающих шотландцев, которые дружно обернулись посмотреть, кто это их там высвечивает. Но тут порыв ветра загасил фитиль, и Дерри с досады выругался.

– А ну тише там! – шикнул кто-то спереди, шагах в двадцати.

В кромешной тьме Дерри узнал голос Клиффорда. Сейчас бы незаметно подобраться и всыпать ему ремнем. Однако вместо этого Дерри поджал челюсть и ощупью двинулся вдоль ряда, к соседнему фонарю. Сзади по пятам за Брюером шли сотни людей, свой путь и направление отмеряющие по его огоньку. Без него они разбредутся и исчезнут в непроглядной мшистой чащобе, канув безвозвратно.

32

Солсбери проснулся, чувствуя себя стариком. Бедра и поясницу как будто перемкнуло – хоть горбыли об них ломай, – так что какое-то время граф сидел, вытянув перед собой ноги и тихо постанывая. Таким его и застало восходящее солнце – седым и одиноким, в ожидании, когда нытье в спине сменится острыми коликами, а там более-менее сгладится. Его дорожные сумы разгрузили за ночь: слуги в Сандале трудились как пчелы еще долго после того, как весь остальной замок погрузился в сон. Он не помнил, чтоб в его комнату кто-нибудь входил, однако по пробуждении его уже ждали чаша со свежей водой, а также чистые шоссы и стопка белья. Граф отерся льняной тряпицей, смыв застарелый пот, свой и конский. Под кроватью его взыскующие руки наткнулись на глиняный горшок, который он поставил на столик и шумно помочился, блаженно прикрыв глаза. После этого приступил к одеванию.

Заслышав робкий стук в дверь, он бодро гаркнул:

– Войдите!

С поклоном зашли двое слуг.

Один нес кожаный узел с бритвенными принадлежностями, другой – чашку с исходящей паром водой из замковых кухонь. Солсбери потер подбородок, чувствуя там жесткую щетину. Наверняка белая как лунь. Элис говорит, когда она отрастает, вид у него становится как у глубокого старца. Малый, что вжикал бритвой по кожаной ленте, делал это вполне сноровисто, но все равно жаль, что здесь нет Рэнкина. Требуется определенное доверие к человеку, чтобы вот так взять и подставить под его лезвие горло. Впрочем, усаживаясь, Солсбери сам с усмешкой завел глаза: надо же, какая осторожность. Пока цирюльник втирал ему в кожу теплое масло, он слушал урчание своего живота, громкое и такое напевное, что даже забавно. Сейчас небось все восемь тысяч, просыпаясь, слышат в себе примерно такую же музыку голода, а жрать-то и нечего.

Солнце еще всходило, когда Солсбери добрался до главного двора и остановился там в дверях, оглядывая превращенную в тесный бивуак землю, все еще укрытую тенью крепостных стен. На всех поверхностях здесь радужно серебрилась изморозь. Многие из людей уже поднялись и, размахивая руками, похаживали, дыша себе в ладони и энергично притопывая, все ради того, чтобы вдохнуть какую-то жизнь в свои занемевшие конечности. Другие пока еще лежали, свернувшись калачиком и прильнув друг к другу, поскуливая и постанывая во сне, как стайки приблудных собак. Какой-то предприимчивый капитан, подкарауливая тех, кто ночевал в замке и, вероятно, выходил сейчас спросонья опростаться, где словцом, а где и силком увещевал их пустить своих продрогших товарищей внутрь погреться. Похвально. Хороший командир всегда заботится о подчиненном.

При мысли о ночевавших снаружи граф зябко передернул плечами. Народ они, понятное дело, молодой, но на дворе все-таки конец декабря, холод просто лютый. Он невольно поглядел вверх, туда, где солнце уже золотило своими лучами цитадель. На ее верхушке виднелись три фигуры, озирающие равнину вокруг крепости. Ох и ветер там, должно быть, сейчас: безудержный, пронизывающий до костей. Воинам там даже не дозволялось до восхода солнца зажечь жаровню, чтобы свет от нее не мешал высматривать врага. На глазах у Солсбери те люди медленно перемещались по площадке башни, поглядывая туда-сюда без признаков тревоги.

Отвлекшись, граф ухватил проходящего мимо капитана и возложил на него задачу собрать отряд охотников. Вот вам одна из привилегий графского титула: можно стоять, сцепив за спиной руки и пуская пар изо рта, а кто-то мечется, шлет к конюшням гонцов, созывает добровольцев с посулами, что они-де первыми отведают жаркое, которое добудут. На призыв живо откликнулось три десятка человек, а когда весть о готовящейся охоте разлетелась по замку, число желающих быстро утроилось.

Застегивая у горла пряжку плаща и запахиваясь в его тяжелые складки, Солсбери прошел по двору к воротной башне. В молодости тех, кто сетовал на холод, он считал по сравнению с собой слабаками. Но тогда, как видно, он просто еще не пережил то, через что прошли они, а с годами это его самомнение сильно поубавилось. Ветер, казалось, дотягивался до людей даже через стены, бесновался и выл, задувая так, что люди под его силой пошатывались. Хорошо хоть, небо было погожим: малое, но все же утешение. Солнечный свет еще не успел разлиться по двору, когда Солсбери в сопровождении трех капитанов-рыцарей взобрался на коня, а у ворот в готовности уже стояли две сотни человек. Из них дюжина имела при себе колчаны и луки, что отрадно. В замке столько голодных ртов, что бить надо будет все, что попадется, – и птиц, и кроликов, и даже лисиц с волками, если тех угораздит попасться охотникам навстречу. На кухонные вертела пойдет решительно все, хотя надежда все же была вернуться в замок с упитанной косулей, оленем или кабаном.

Солдаты у ворот засвистали тем, что наверху. Продрогшие бедолаги на цитадели еще на раз оглядели местность, после чего подали сигнал: «Чисто». Медленно разинулись створки крепостных ворот – массивные, кованые, – и поднялась решетка. Шестеро солдат выдвинули подъемный мост, грузно упавший в борозды по ту сторону рва.

Солсбери оглядел промокшее внешнее поле с пятнами луж, светящимися под утренним солнцем ртутным блеском. Пока он усаживался в седло, первые ряды охотников уже прошли по наружному мосту, беспечно болтая и пересмеиваясь. Впереди лежал лес, отделенный полумилей открытого пространства, – искусственная граница, созданная столетия назад руками лесничих и с тех самых пор неукоснительно оберегаемая.

При открытых воротах каждый внутри невольно напрягся, с неожиданной силой ощутив свою уязвимость, так что руки сами собой потянулись к рукоятям мечей, а те, кто еще лежал, повставали целыми сотнями. Солсбери выехал за ворота; сердце сейчас билось с какой-то хмельной радостью, а порывистая энергия движений привносила в тело жизнь, согревая его разогнавшейся в жилах кровью. Привычно заныли бедра, но граф не обращал на это внимания, глядя вперед в поиске наиболее сподручного въезда под деревья. По бокам и сзади переходили с шага на трусцу две сотни людей. Все учащенно дышали: и охотники, что, перекликаясь, готовили оружие и натягивали на луки тетиву, и лошади, кидающие из ноздрей столбы сероватого пара. Сзади в замке подняли подъемный мост, отделив крепость от равнины зияющим рвом. Пала в прорези между камней решетка, створки ворот снова сомкнули и накинули на место запорное бревно. Солсбери еще раз оглянулся на замок и увидел, как там наверху один из часовых поднял руку. Ответив ему таким же жестом, граф вместе с остальными охотниками приблизился к линии деревьев, все еще дремлющих в глубокой тени.

Йорк пробудился толчком, вскинувшись на постели в мутноватом недоумении: что это вырвало его из сна. Он бодрствовал допоздна, колдуя над картами с целью выверить всякое движение и сочетание неприятельских сил. Поначалу он повернулся с боку на бок и стал снова погружаться в сон, но тут высоко над головой опять прозвучал рог. Цитадель.

Сбрасывая покрывало, Йорк вскочил с постели и машинально надернул на себя камизу и шоссы, свирепо ругнувшись: куда делся один сапог? Сам под кровать залез, что ли? Висящий на стуле плащ Йорк схватил в охапку вместе с мечом и перевязью и выскочил в коридор, уже на ходу набрасывая ремни на плечо и на пояс. Рог тревожно взывал снова и снова – к оружию, к обороне крепости от вражьей силы. Йорк сорвался на бег, прихватывая полы плаща. Уже теряющие свою густоту локоны ниспадали на лицо, и он откинул их одной рукой.

Выбегая во двор, он притормозил на скользковатых от изморози камнях. Стражники на цитадели указывали куда-то поверх стен. Возле воротной башни уже собирались солдаты, готовя оружие и натягивая поверх рубах кольчуги. Йорк пересек второй подъемный мост над внутренним рвом и, пробегая через барбакан, заслышал тревожное перекрикивание. Оказывается, граф Солсбери находится вне замка. Ум туманило: что именно происходит, до конца было так и не ясно.

По каменным ступеням внутренней лестницы Йорк затопал наверх и, тяжко отдуваясь, выбрался на смотровую площадку цитадели. Внизу плоско и четко зеленела равнина, отороченная на расстоянии более темной зеленью леса. Картина была вполне мирная, и к караульным Йорк повернулся в некотором замешательстве.

– Что вы видели? – осведомился он.

Начальник караула поджал челюсть, глазами мелькнув на младшего стражника, не отрывающего взгляд от своих башмаков.

– Я смотрел на юг, милорд. А вот Теннен, молодой, сказал, что углядел в деревьях какое-то шевеление, как раз когда в лес вошли охотники. Может, то просто дичь шмыгнула, но приказ вменяет…

– Правильно вменяет, – твердо кивнул Йорк. – Пусть меня лучше зря оторвут от сна, чем я проснусь, когда уже будет поздно. Посмотри на меня, парень. Говори, что видел.

Молодой караульщик, подняв голову, со слезящимися от ветра, а еще более от страха видеть перед собой герцога Йоркского глазами сбивчиво заговорил:

– Передние-то ряды, милорд, зашли в лес тихо. Все спокойно, мирно. А потом вдруг крик, вопли; мне показалось, я там расслышал, как кто-то рубится. Потом туда разом кинулись все остальные, и все как в воду канули. Ну я и затрубил. Больше как бы и всё, милорд. Я не столько что-то видел, сколько слышал. Шум какой-то. Охотники так не орут, милорд. Насколько мне известно.

Йорк повернулся, с цепкостью вглядываясь в курчавость лесного массива, где сейчас как будто замаячила некая угроза, которой еще минуту назад не чувствовалась.

– Сколько людей вышло?

За младшего ответил начальник караула:

– Я видел, как они строились у воротной башни, милорд. Сотни две, никак не меньше. Кое-кто с луками.

– Значит, в лесу не бриганды. Двести солдат – сила слишком грозная для шайки оборванцев. – Сведя перед собой ладони, Йорк нервно хрустнул суставами. – Больше ничего не заметил? – спросил он молодого караульщика.

Тот в ответ молча покачал головой.

– Ну ладно. Следите, не спускайте глаз. Если что, пусть даже какая-то мелочь, сразу давайте знать. В дневном переходе отсюда вражеское войско. Если они уже в моем лесу, то надо…

Он осекся: из-под сени деревьев показалась небольшая кучка людей и понеслась через равнину. Всего человек сорок, не больше, бегут стремглав как зайцы. Йорк уставился, видя, как они смотрят вверх на цитадель и указывают руками на тенистую чащобу у себя за спиной.

– Христовы раны! – процедил Йорк, устремляясь вниз со всей возможной быстротой. Лестница и ступени плыли перед глазами под грохот его собственных сапог; тем не менее вниз он долетел не упав и, не сбавляя хода, пересек внутренний мост на основной двор.

– Строиться у ворот! – проорал он. – Готовиться к атаке! Коня мне, живо!

Казалось, всего мгновение минуло с того времени, как он еще нежился в тепле под одеялами. Йорк тряхнул головой, нагнетая в себе спокойствие: паника могла все погубить. Единственным позывом было сокрушить тех, кто сейчас скрывается под сенью леса; бросить на них все воинство из Сандалового замка.

Среди тех, кто готовился выйти через главные ворота, он увидел своего Эдмунда. Сердце в груди ухнуло так, что впору лишиться чувств. Протянув руки, Йорк ухватил своего сына и притянул к себе, одной рукой нагибая ему голову, чтобы сказать на ухо:

– Эдмунд, сейчас проберись к амурной дверце, что с западной стороны. Ты знаешь где. Отдались от нее как можно дальше и пережди день.

Укромная дверца располагалась высоко в наружной стене, неразличимая ни для кого из штурмующих. Однако своим сыновьям Йорк ее предусмотрительно показал, раздвинув густой плющ и продемонстрировав ход, через который одновременно мог выбираться наружу один человек. Название – «амурная дверца» – скрывало ее истинное предназначение: тайный ход для побега, если крепость все же падет.

Вид у сына был явно потрясенный.

– Так это что, приступ? Подошли силы королевы?

– Не знаю, – бросил Йорк. – Но что бы это ни было, тебе в этом места нет. Возьми с собою двоих и воспользуйтесь этой дверью. Сегодня беспокоиться о тебе мне недосуг.

Притиснув сына к себе, он порывисто обнял его и лобызнул в щеку:

– Все, иди!

Эдмунд, видимо, хотел что-то сказать, но отец уже отвернулся: ему подвели коня и принесли доспехи. Он сел на поставленный для него высокий табурет, и оруженосцы стали крепить латы, нагрудник и башмаки со шпорами. От Йорка не укрылось, что сын по-прежнему стоит на месте, взирая с немой тоской. В это время открылись ворота, давая возможность вбежать отчаявшимся охотникам.

– Ступай! – крикнул Йорк повторно, отчего Эдмунд наконец пришел в движение.

Йорк сошел с табурета в тот момент, когда охотники проносились мимо, и ухватил одного из них за кожан, чуть не сбив с ног такой резкостью.

– Кто нас атакует? – спросил он.

– Цветов я не видел, милорд. Но кажется, слышал упоминание Перси. Они нагрянули со всех сторон, и я…

– Сколько их там? Где граф Солсбери? – допытывался Йорк, отчего несчастный ежился от страха.

– Я не видел, милорд! Людей там было множество, но и деревья! Я не…

Йорк с гневным рыком его отпихнул. В это время ратники потоком стекали по подъемному мосту, образуя у стен замка прямоугольники рядов, которые вынужденно теснились в стороны: из стен на свет вытекало все больше и больше.

Йорк вышел к ним, едва его облачили в доспехи. Одной рукой он вел в поводу коня, другой держал шлем. Льдистость ветра, привольно задувающего за стенами, чувствовалась даже через броню. Йорк водрузил на голову шлем, застегнул шейную застежку. По его кивку один из солдат выставил перед собой сведенные руки, и Йорк, ступив на них стальной пятой, одним проворным движением махнул в седло. Солдат тихо чертыхнулся (острие шпоры рассекло подушечку пальца), но Йорк на него даже не взглянул – привстав в стременах, он резко отмахнул рукой.

Капитаны рявкнули приказ выступать, когда еще добрая половина людей находилась в стенах. Сандал явно не был рассчитан на тысячные построения, прежде всего по времени, которого было в обрез: Йорк уже представлял, как враги в лесу накинулись на Солсбери словно собаки на медведя. Каждое упущенное мгновение впивалось уколом гнева и отчаяния; ждать было нельзя. Йорк повел коня вровень со строем, на темную зелень деревьев глядя с подступающим ужасом. При звуке рога из черно-зеленой чащобы – слабом, прерывисто-далеком – он вскинул голову.

– За мно-ой! – взревел он, скача вдоль строя.

С ударом шпор конь пошел машистой рысью, а когда всадник до отказа натянул поводья, рванул в легкий галоп. Вдвое быстрей припустили и люди – рысцой, оставляя за собой замок и его безопасность.

Солсбери вскрикнул от боли, когда что-то, фыркнув перед самым носом, ударило в плечо и скрылось в кустах. Конь вскинулся на дыбы, обрушившись на кого-то копытами – а вокруг уже лезли, теснились, хватались за поводья и сбрую. Лес ожил людьми, молча набегающими со всех сторон. Солсбери пытался как мог поворотить коня, благодаря Бога, что захватил с собою меч, взмахами которого лишь и удавалось осаживать наседающих. Взятые из замка люди бились свирепо, спасая себя и своего военачальника. Теперь уж и непонятно было, где лежит Сандаловый замок. Ясно только одно: единственный шанс уцелеть – это вырваться отсюда.

Они едва успели углубиться в чащобу, когда на них набросились. Непонятно, дожидался их враг заранее или же только готовил засаду, это и неважно, если удастся прорваться, однако при виде того, как уничтожались вокруг солдаты графа, шансы спастись таяли на глазах. Большинство охотников имело на себе кольчуги – одеяние ценное настолько, что владельца в покое не оставят. При этом у его людей не было щитов, и лишь немногие взяли с собой тяжелые клинки – в основном одни кинжалы да легкие топорики, которые необременительно нести на поясе. Те же, кто набрасывался на них в сумраке лиственной тени, взмахивали боевыми топорами и длинными мечами, а кроме собственной кольчуги имели еще и шлемы.

На дальнем конце кто-то из людей Солсбери вырвался и бежал, слыша вслед проклятия своих гибнущих товарищей. Старик граф их понимал, о, как он их понимал! Куда ни глянь, к нему сползались враги, а рука с мечом уже начала уставать. Похоже, они лезли из разлапистых кустов папоротника – рожи исцарапаны, измазаны зеленым, зубы оскалены – и, хватая его людей, били их и секли, покуда те не пускали ртом кровь и не падали.

Один из охотников попытался протрубить в рог, но не успел это сделать, как в грудь ему впилась стрела и он опрокинулся навзничь. Рог подхватил другой и хотел задуть в него на бегу, но выставленная на пути рука в кольчуге опрокинула его; при этом рог успел подхватить кто-то еще. Этот кто-то выдул длинную ноту, но затем задал стрекача, нырнув в густой подлесок впереди троих метнувшихся следом врагов.

Солсбери огляделся с ужасом и беспомощностью. Врагам несть числа, а его люди нещадно убывают. Он дал шпоры коню, и тот, храпливо ржанув, метнулся через куст. Между деревьями граф запоздало заметил кого-то косматого, распластавшегося в неистовом прыжке. Махнув мечом, Солсбери почувствовал тупой удар и кувыркнулся с седла. Конь уносился прочь; оставалось лишь смотреть, как по бокам у него дико взлетают пустые стремена.

На Солсбери навалился невесть откуда взявшийся бородач – здоровенный, с таким не сладишь, как ни крутись. Бородач что-то рычал на гаэльском, уже занося над головой топор.

– Охолонь! Выкуп даю! – провопил Солсбери, вбирая глазами каждый волос, каждую царапину этого дикоглазого вепря.

К неимоверному облегчению, тот отошел на шаг и встал, отдуваясь и опираясь на длинную рукоять топора. Со своего пленника при этом он не спускал глаз. Но тут, едва граф открыл рот, чтобы что-то сказать, на него прыгнул какой-то молодой скотт, и Солсбери головокружительно полетел в бездонную темноту.

Йорк услышал лошадь прежде, чем увидел. Его собственный конь продирался сквозь непроезжий лес, а от петляющих звериных тропок коня удерживала рука седока, не давая животному выбиваться из строя. Заслышав мягкий стук копыт, Йорк натянул поводья и с обмершим сердцем узнал лошадь своего друга, ошалелую и уже израненную обо все тернии и сучья, о которые она задевала. Как пройти через сплошной строй людей, испуганное животное не знало, а когда пехотинцы подняли щиты, то затормозило и с жалобным ржанием заметалось вдоль строя, взбрыкивая копытами.

– Пропустить! – выкрикнул, наддавая, Йорк. – До них уже, должно быть, недалеко.

Частично углядев протоптанную лошадью тропу, он попытался поехать по ней в обратную сторону, хотя та так немилосердно виляла и шарахалась из стороны в сторону, что сделать это было почти невозможно. В этот момент Йорку показалось, что впереди слышен какой-то шум, и он остерегающе поднял руку, держа ее, пока его жест не увидели и не повторили капитаны, остановив ряды людей.

Лес погрузился в безмолвие: все звери и птицы уже давно убежали и улетели от неспокойного человеческого присутствия. Йорк изогнулся, угадывая нужное направление, и тогда различил звуки движущихся людей; перекличку врагов в его лесу. На его земле.

Он молча указал на источник звуков, и тогда его люди снова двинулись вперед. А сделав это, увидели, что лес впереди движется. Вернее, движется не он, а цепи ратников, растянувшиеся вширь, насколько хватает глаз. Одновременно оказались замечены и ряды Йорка. Грозный вой поднялся с обеих сторон. Йорк поднял щит и скинул забрало, поднимая меч для первого удара.

Две рати сошлись. Для маневров и перестроений здесь не было места: один ряд тяжко сшибался с другим, и каждая смерть была потным, натужно сипящим умерщвлением, в такой тесной близости, что убийца и жертва вдыхали один и тот же воздух и брызгали друг на друга своей жаркой кровью. Йорк рубил любого, до кого только мог дотянуться, с ужасающим толком используя рост своего коня и длинный острый меч. Вместе с тем между каждым ударом он успевал оглядываться и видел постепенно сближающийся с флангов строй вражеских солдат. Да, его с обеих сторон обжимала превосходящая сила. Йорк издал горестный крик по Солсбери, но выбора у него не оставалось.

– Всем отходить, держа порядок! – выкрикнул он. – Стоим к ним лицом, но отступаем к замку!

Приказ он повторил еще раз, и сейчас его во весь голос прокричали капитаны, уже пятясь назад. Задача была не из легких, а из них некоторые были обыкновенными лондонскими парнями, наспех обученными, да к тому же ошеломленными жестокостью, к которой не были привычны.

Расслышали этот приказ и ратники неприятеля, тотчас усилив натиск. Йорк скрипнул зубами: кое-кто из них был в сине-желтых сюркотах. Люди Перси, пришедшие рассчитаться за всех своих утраченных хозяев. Своего коня Йорк направлял кругами – дюжина шагов и снова оборот, лицом к тем, кто напирал. Сколько отсюда до замка и в какой он вообще стороне, с уверенностью сказать было сложно. Каждый шаг давался с трудом – под рубящими взмахами дикоглазых орущих топорщиков, под хлесткими ударами мечей, что валили людей, как колосья при жатве. Отступая, солдаты Йорка запинались, падали, неловко поднимались и пытались создать стену из щитов, но при этом вынуждены были глядеть себе под ноги: нет ли там валежин или корневищ. А еще их невольно тянуло к середине, где была надежда спастись числом, но из-за этого редели фланги, и оставшиеся там безжалостно срезались. Как колосья при жатве.

На очередном круге Йорк заметил забрезживший впереди просвет и взмолился, чтобы это оказалась не просто лесная опушка. Перекрестившись, он громовым голосом приказал:

– Эй, все! Бежать и перестраиваться на том открытом месте!

Люди уже и без того перли туда; оставалось лишь поспевать впереди. Конь прыгал, подминая кусты, и наконец вынес седока под зимнее солнце и ветер. Йорк не ошибся. Впереди лежал Сандаловый замок, а на простор из лесного плена вырывались тысячи человек, спешно строясь на равнине в ряды. Многие, используя секунды передышки, пытались отдышаться, уперев руки в колени.

Ощущение чистого упругого ветра восстанавливало дух, и врага, понагнавшего страху в сумрачной чащобе, воинство Йорка встречало со злой решимостью. Грозный ор и поднятое оружие встречали неприятеля, которого дубрава словно извергала на равнину.

Первых ждала дружная оборона из линии щитов и колющих мечей, но враг высыпа́л все гуще и гуще, по-прежнему огибая с флангов даже уже скопившиеся силы Йорка; более того, норовя зайти с тыла. Йорк повернул своего коня на месте и разглядел косматое шотландское воинство: держа мечи у земли, эти варвары гибко напрыгивали, делая при этом мах и круша щиты и кольчуги его людей. Сердце в груди замерло, да так и осталось стоять: он увидел, как по флангам трусцой выбегают лучники под защитой сотен воинов, бдительно вставших впереди со щитами и мечами – не дотянешься, не посечешь.

Секунда-другая, и полетели стрелы. Котел битвы тяжело забурлил перед замком. Все люди Йорка сражались преданно, не щадя себя, но не было сил сломить напор все прущей и прущей из-под деревьев лавины, которая, казалось, лишь нарастала. Атакующих рубили сотнями, но их тут же сменяли другие – галдящие, напористые. Черными стаями сыпались с неба стрелы, срезая людей; те же, кто пытался защититься поднятыми щитами, становились уязвимы для вспарывающих ударов снизу.

Йорка и его силы оттесняло все дальше, и вот уже каких-то полсотни ярдов отделяло его от воротной башни Сандала. Кружась на коне в третьем ряду своего воинства, он понимал: отступить по узкому подъемному мостику не удастся. Та же причина, что замедляла выход из ворот на равнину, сейчас препятствовала безопасному входу в стены замка: гибельная давка в проходе. Йорк сделал глубокий вдох, закрыв глаза и ощущая воздух, знакомый на протяжении всей жизни. А когда открыл глаза, то увидел Маргарет.

Королева сидела на гнедой кобылице, в окружении дюжины бородатых шотландцев: ее личная стража. Бородачи стояли вокруг нее сплошной стенкой в самом тылу поля боя, прямо у линии деревьев. От королевы Йорка отделяло не более трехсот шагов, и было видно, что она высокомерно улыбается. А рядом с ней стоял, судя по всему, Дерри Брюер. Герцог медленно покачал головой.

Казалось, еще целую вечность Йорк оглядывал поле битвы, выискивая хоть какую-то надежду. Сражение вокруг бушевало по-прежнему, с каждой минутой все вернее грозя обернуться для его армии полным разгромом. По сути, все было кончено. Он поводил языком по пересохшему рту – для слов не хватало слюны. А затем, с неспешностью сунув меч в ножны, поднял правую руку.

– Мир! Я сдаюсь. Именем Йорка, сложите оружие.

Чтобы быть услышанным, эти слова ему пришлось во весь голос повторить несколько раз.

Люди оборачивались на своего сюзерена – кто-то в изумлении, а по большей части с облегчением. Они ведь тоже видели, к чему все клонится. Те, что сзади, клали клинки на землю и поднимали руки, показать, что они подчинились приказу. Слышно было, как такой же приказ прозвучал и с другой стороны. Шум битвы постепенно шел на спад, унимался, истаивал, а взамен ему сделались слышны крики и стоны раненых и умирающих, неожиданно резкие и страшные в нарастающем огромном безмолвии.

33

Разоружить войско – задача не из легких. Человек, годами носящий с собой меч или топор, проникается к нему привязанностью, даже любовью. А потому немногие из таких владельцев вот так запросто расстанутся со своей любимой, а подчас единственной вещью, бросив ее в общую кучу ржаветь (а то, глядишь, еще и достанется потом какому-то сволочуге). Ветер туго оборачивал и хлопал складками одежды этих людей, что с окончанием битвы, еще распаренные, зябко обхватывали себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла.

Лорд Клиффорд в сопровождении группы всадников объезжал поверженную крепость, выискивая вооруженных людей Йорка, которые – кто знает – могли все еще прятаться где-нибудь в засаде. На замерзшем поле переводящие дух ратники обеих сторон осматривали себя и свое оснащение, ища незамеченные прежде раны. Многие чертыхались, обнаруживая на себе порезы, а то и дырки от стрел и не сводя с них удивленных глаз, отдирали от своих табардов и сюркотов полосы ткани для перевязки.

Всех людей Йорка проверили на наличие укрытых клинков. Тех, кто уже безоружен, отсылали к солдатам Сомерсета, надзирающим за тем, как они снимали кольчуги. Кольчужники ворчали и поругивались, но понимали: лучше не упрямиться. Возле деревьев росли груды оружия и оснастки: мечи и топоры, щиты и шлемы, кольчуги и части доспехов. Не обходили стороной и мертвых: услужливо освобождали от всего мало-мальски ценного, не гнушаясь даже стоптанных сапог и башмаков – всё в кучи, всё в кучи. Через какое-то время все трупы были налегке и босы, и тогда угрюмые солдаты прошлись среди них еще не раз, ровняя на земле в рядки и скрещивая им на груди руки: новопреставленное воинство Христово.

Вся эта возня заняла несколько часов, и к тому времени как были отпущены первые уцелевшие, солнце стояло уже в вышине. Тех, кто мог ходить, небольшими, до дюжины, группками отводили в сторону и, указав, где юг, велели убираться восвояси. У кого-то лицо было сплошной коростой запекшейся крови, у других на теле зевами смотрелись отверстые раны там, где плоть вспорол клинок. Кто-то шел, прижимая руку к сочащейся кровью дыре. А были и такие, кто не шел никуда и сидел, покачиваясь и нянча увечный обрубок, с бескровным, серым от тошного страдания лицом. Таких оставляли сидеть и умирать на ветру, глядя безучастными глазами в никуда.

Дерри Брюер не преминул перемолвиться словцом с несколькими йоркскими капитанами, что собирались уходить. Многим из побитых, измотанных и продрогших людей предстояло осилить долгий пеший путь к своим домам, пробавляясь в пути разбоем или же голодая – выбор нехитрый, – пока не останется вдали замок Сандал, а с ним и злосчастные воспоминания о поражении и связанных с ним мытарствах. Сомнения нет, что ближайший месяц многих из этих несчастных будут находить у дороги мертвыми, а кого-то повесят за воровство и бродяжничество. В разговоре Дерри прозрачно намекнул, что те, кто сберег силы и не ранен, могут собраться и подождать близ Шеффилда, а там примкнуть к рядам королевской армии, когда та отправится обратно на юг. Его слова, понятное дело, были встречены презрительным смехом, но до дома-то далеко, а голод не тетка. И потому Дерри знал наперед: кто-нибудь по зрелом размышлении непременно дождется. А королеве ни к чему терять ценных людей, когда еще не решен исход с армиями Марча и Уорика.

Утомившись от тяжелого дня, начало снижаться к западным холмам солнце. У Йорка забрали меч, увели коня; доспехи, правда, оставили. Руки прочно связали за спиной. Рядом поставили двоих солдат, бдительно рычащих на всякого, кто приближался с намерением плюнуть или дать оплеуху. С самим Йорком они не общались, и он ждал в одиночестве, пока неприятель вокруг подметал обломки битвы.

Чистое, погожее солнце заходило за облачные вершины, сквозь которые лучисто сеялось его червонное золото; Йорк смотрел на него, пока не зарябило в глазах. Всюду вокруг разбредались остатки его армии – бессчетные вереницы понурых фигур, чем-то напоминающие ему беженцев во Франции десятилетие назад. Он стоял, подняв бледное лицо и выпрямив спину, а они тянулись мимо. Кто-то, проходя, приглушенно его проклинал, большинство же шептало извинения. Что до Йорка, то он одинаково не реагировал ни на что, отвернувшись теперь от солнца в сторону королевы и ее лордов.

Когда равнина перед Сандалом почти опустела, к Йорку важно и небрежно подошел Дерри Брюер.

– Там кое-кто желает с тобой перемолвиться. Идем.

Взяв герцога за предплечье, он потянул его через поле туда, где находилась королева.

Йорк стронулся с места не сразу.

– Не забывайтесь, Брюер, – надменно поглядел он. – Я титулованная особа в родстве с монархом, и обращаться со мной следует надлежащим образом.

Дерри хохотнул недобрым смешком.

Йорка он подвел к самому краю леса, откуда за его приближением наблюдала дюжина нобилей и сама королева. Йорк чуть приподнял голову: нечего им кланяться. Взгляд его упал на коленопреклоненную фигуру в путах. Фигура слабо покачивалась. Йорка сотрясло горькой радостью и облегчением: он узнал Солсбери. Значит, живой, хотя голова окровавлена, а в глазах пустота.

Мятежного герцога Дерри подвел прямо к Солсбери и постучал по плечу: дескать, опускайся рядом с ним на колени. Секунду Йорк стоял непоколебимо, но шершавая веревка на запястьях напомнила: выбора нет, надо терпеть.

Он опустился на слякотную землю; сверху на доспехи капала вода. Пока он осваивался в этом новом для себя положении, к нему приблизилась королева Маргарет и, накренив голову, стала оглядывать с нарочитой пристальностью. Близ нее стояли Сомерсет и Генри Перси, почти такие же побитые и исцарапанные, как и сам Йорк.

– Мне следует вас поздравить, миледи, – усмехнулся герцог. – Похоже, я ваш пленник.

– В этом вашем откровении я не нуждаюсь, – произнесла Маргарет. Глаза ее сухо блестели ненавистью к человеку, что заточил в узилище ее мужа и лишил наследства сына. – Где король, милорд? Это все, что я хочу от вас услышать.

– Он вдалеке, – ответил Йорк, – и в безопасности, – а поразмыслив, добавил: – Если речь идет о выкупе, то думаю, мена была бы достойна: мы с Солсбери на короля Генриха.

Маргарет прикрыла глаза, сжимая одну руку в кулак.

– Ну уж нет, милорд Йорк. Увольте. За этот год я заключила сделок столько, что с меня довольно. Больше ни одной. Хватит. Если вы не скажете, где содержится мой муж, мне вы больше не нужны.

Она обернулась к Сомерсету, стоящему с обнаженным мечом:

– Милорд, разлучите Солсбери с головой. Я найду, куда ее пристроить.

На секунду Йорк потрясенно застыл, но тут же гневно встрепенулся:

– На что вам его смерть? Чем она послужит вашему делу? Сомерсет, не смей! Отойди от него!

Он в отчаянии повернулся. Солсбери уже с грустной покорностью вытягивал оголенную, чуть подрагивающую шею, на которой вздувались синеватые жилы. Вспухшее, в кровоподтеках лицо выражало невыносимую усталость.

На глазах у него Сомерсет готовно подшагнул.

– Помилуй мою душу, Господи, – одними губами вымолвил старый граф и смежил веки.

Сомерсет с ужасающей неспешностью возвел меч и махнул им так мощно, что голова графа отлетела в грязь, а тело угловато завалилось на бок.

Йорк молчаливо взирал с расширенными от ужаса и горя глазами. А затем, взглянув на Маргарет, увидел в ее сухих глазах и свою собственную гибель.

Где-то рядом послышался окрик; нобили обернулись, дружно хватаясь за мечи, но руки их тут же расслабли: на коне появился запыхавшийся лорд Клиффорд. Завидев обезглавленное тело Солсбери и коленопреклоненного, в путах Йорка, он глумливо заулыбался. Подведя лошадь, он с показной неторопливостью спешился и подошел, глядя на плененного герцога сверху вниз.

– Радость-то какая, видеть тебя столь униженным, – сказал он. – Хвала Богу, я возвратился вовремя. Там, возле стен, я поймал одного юношу, а с ним еще пару парней. Их мы сразу прикололи, а вот юноша мне напоследок успел сказать, что он твой сын. Прежде, чем я перерезал ему горло.

Клиффорд с улыбкой предъявил правую руку, в которой липко блестел алый от крови кинжал.

Злорадное удовольствие Клиффорда, похоже, омрачило королеве момент триумфа.

– Идите к своим людям, барон, – брезгливо кинула она ему.

Клиффорда это уязвило, но он повиновался.

Маргарет повела головой из стороны в сторону усталая, словно больная.

– Вы причинили столько боли, Ричард, – выдавила она. – Столько отцов и сыновей погибло, и все из-за того, что вы никак не могли смириться с Генрихом на троне.

– Это место было ему не по росту, – мстительно вымолвил Йорк. – Великовато чересчур. Ну а вы? Думаете, вы на этом одержали победу?

С каждым новым словом его голос крепчал. Смерть Солсбери и убийство бедного Эдмунда на минуту его оглушили, вогнали в оторопь. Но что-то в плебейски злорадной ненависти Клиффорда заставило его восстать, ударило в голову, как чаша крепкого вина. На душе было немо и просторно. Видя приближение герцога Сомерсета, Йорк расправил плечи и поднял голову. Чувствуя на шее холод тени от вознесенного окровавленного меча, он дерзко поднял глаза на королеву, которая уже успела кивнуть.

– Все, чего вы добились, это развязали руки нашим сыновьям! – выкрикнул он. – Боже, прими мою душу!

Мах меча, и голова Йорка скатилась с плеч.

– Вот и конец, – после медленного, прерывистого выдоха прошептала Маргарет. – Добрые люди отомщены.

Она оглядела своих лордов.

– Возьмите головы этих изменников и водрузите над стенами города Йорка.

С мрачной зачарованностью Маргарет пронаблюдала, как липкие, перепачканные слякотью и истекающие кровью округлые предметы берет за волосы какой-то солдат. Подступив близко-преблизко, она протянула руку и медленно, женственно коснулась расслабленного лица Йорка. Ладонь королевы заметно дрожала.

– Вот для этой сделайте корону из бумаги. Да будет ею коронован тот, кто так домогался настоящей. Пускай народ Йорка узнает цену честолюбию этого человека.

Солдат кивнул, унося головы.

К плечу Маргарет приблизился граф Перси, бледный от всего увиденного.

– Что теперь, миледи?

– Теперь? – подняв брови, обернулась она. – Теперь в Лондон, вызволять моего мужа.

Эпилог

Эдуард Марч пребывал в раздумье. Доспехи на нем были забрызганы кровью и спекшейся грязью, а самим им владела тяжкая усталость, хотя ноющие руки хорошо потрудились. Сгущались сумерки, а до слуха по мглистому полю доносились крики раненых, которые пресекали солдаты Марча: позвякивая кольчугами и латами, они бродили по полю битвы и, отыскав, взрезали раненым глотки. Мрачное настроение Эдуарда передалось всему его войску. Люди молчали, с опаской проходя мимо поваленного дерева, на котором он сидел, уставившись перед собой, а на его коленях лежал здоровенный меч.

Его отец, а с ним и брат Эдмунд были мертвы, загрызены подлыми собаками и плебеями. Весть буквально несколько дней назад пришла через цепочку конников, как раз когда валлийская армия подошла на расстояние удара. На Марча тогда словно нашло какое-то забытье. Помнилось, как он приказал своим людям построиться и как они со страхом на него взирали. Перед ними стояло четырехтысячное воинство с самыми лучшими лучниками на свете, но он все равно отдал приказ атаковать. Результат сейчас был налицо: целое поле трупов, тонущих в грязи. В слепой ярости Марч лишал их жизни всех без разбора. Бил, громил, крушил, пока не затупилось острие меча, но и тогда он каждым своим ударом что-то проламывал. А когда безумие сошло, битва оказалась выиграна, и уже последние из врагов в страхе уносили ноги от рыдающего гиганта в доспехах, разметывающего неприятеля, как осеннюю листву.

Сколько среди мертвецов лежало его собственных людей, он не знал. Даже если б они полегли почти все поголовно, ему бы и тогда было все равно. Армия валлийцев оказалась разгромлена, Оуэн Тюдор погиб, его сыновья были вынуждены бежать. Они дерзнули встать против него, Марча, и оказались повержены. Это единственное, что имело значение.

Эдуард тяжело встал на ноги, чувствуя на теле дюжину ссадин и кровоподтеков, которых прежде даже не замечал. Кровь сочилась из-под боковых пластин; надавив на это место, Эдуард болезненно сморщился: ребра ощутимо сместились. Ночь впереди нескончаемо длинная. Он обратил лицо к непроглядному небу и затосковал по свету солнца. Скорей бы снова рассвело. А он, гляди-ка, жив. Даже самому не верится. Темная, снедающая страсть избыта, рассыпалась морозной пылью, опустошив до полого зияния. Ну да ладно: за отца он воздал кровавой жатвой.

Эдуард Марч глубоко вздохнул, припоминая странное знамение, что предстало утром накануне битвы. Он наблюдал, как готовится взойти солнце, но в нем не было радости. И когда свет его уже изъявился на горизонте, то там вдруг заметались зеленовато-бледные колдовские вспышки, а в небе, пуская удлиненные иглы скрещенных лучей, по сторонам появились еще два солнца. Они сияли золотыми глазницами, отбрасывая на ряды ждущего воинства причудливые колючие тени – люди стояли и указывали на них, пугливо затаив дыхание. И сполох тьмы тогда словно проник в него самого, поселился внутри. Он смотрел во все глаза, думая уже, что ослепнет, и чувствуя кожей лица неведомое тепло.

Эдуард не знал – может, то было последнее напутствие его отца. Но чувствовал, что под светом той странной троицы он как будто переродился. Создался заново. Ему было восемнадцать. Он был герцогом Йоркским. Наследником трона.

Историческая справка

Часть первая: 1454–1455 годы

Засада примерно семисот слуг и подручных семейства Перси на свадебный кортеж Невиллов имела место несколько раньше, чем я привожу в этой книге, а именно, в августе 1453-го – приблизительно в ту же пору, когда впал в бесчувствие король Генрих VI.

Это стало самым заметным событием на протяжении всех долгих лет вялотекущей борьбы между этими семействами за контроль над севером и расширение своих владений.

Атака барона Эгремонта Томаса Перси явилась одним из самых жестоких столкновений в той междоусобной войне, вспыхнувшей из-за женитьбы сына Солсбери на племяннице Ральфа Кромвелла – союз, поместивший владения, на которые претендовал род Перси, в руки Невиллов.

«Бой на Хьюорт-Мур» не выполнил главного своего предназначения – убийства Ричарда Невилла, графа Солсбери. Я не включил сюда еще целую дюжину стычек помельче, но в целом эта распря сыграла ключевую роль в определении позиций, которые заняли Невиллы и Перси в первой битве при Сент-Олбансе в 1455 году, и самом ее исходе.

* * *

Из боязни перегрузить роман излишним количеством значимых персонажей я намеренно затушевал роль на севере Англии герцога Эксетера, сильного и ревностного союзника Перси, хотя он был женат на старшей дочери Йорка. То была воистину гражданская война, с разрывом семей по враждующим станам. Одним из первейших деяний Йорка в качестве лорда-протектора стало заключение своего зятя Эксетера в замок Понтефракт, ключи от которого были отданы Солсбери. С выздоровлением в 1455 году короля Генриха Эксетер из заточения вышел и быстро возвратился ко двору, заняв при короле место главного советника.

* * *

Никаких архивных записей о чьем-либо присутствии при рождении Эдуарда Ланкастера, единственного сына Маргарет и короля Генриха, не зарегистрировано. Тем не менее до самых недавних пор наличие множества свидетелей при королевских родах было обычным делом. Так, сын королевы Виктории Альберт родился в присутствии архиепископа Кентерберийского, двух герцогов и еще семи лордов. Однако насчет Эдуарда Ланкастерского (иногда именуемого Эдуардом Вестминстером, где он появился на свет) действительно ходили слухи, что его отцом был Сомерсет, что, впрочем, было не более чем клеветой, распространяемой сторонниками йоркистов. То, что Сомерсет и Йорк искренне ненавидели друг друга, не вызывает сомнений.

* * *

Очнувшись в день Рождества 1454-го, Генрих VI еще почти полтора года пребывал в полубессознательном состоянии. Он не помнил ничего, что с ним происходило все это время, хотя находился не в коме, а скорее в бессвязном апатичном полусне. О том, что ему показывали его сына Эдуарда, принца Уэльского, он не помнил. И хотя теоретически в момент набожного поцелуя архиепископа Кентерберийского у него мог произойти проблеск сознания, он не помнил и этого.

В действительности только через два месяца, в начале 1455-го, король Генрих оправился настолько, что смог поехать в Лондон. Там он отрешил от должностей Йорка и Солсбери и взялся восстанавливать свое правление страной, первым делом устроив представительный Судебный Выезд к северу от Лондона. Это был поистине уникальный период кипучей деятельности; прилив энергии, совершенно не свойственной характеру Генриха до болезни. Йорк же и Солсбери отправились в замок Ладлоу.

В бытность свою Защитником и Радетелем королевства Йорк правил с чувством и толком. Вместе с тем это не мешало ему проявлять усиленную благосклонность к своим союзникам Невиллам, урезав вотчины короля, а заодно и довольствие огромному количеству слуг, рыцарей и даже лошадей. Вместе с тем отметим, что королевским наследником он утвердил Эдуарда Ланкастера, возможно из-за симпатий страны к недужащему государю, которые не шли на спад. В XXI веке, пожалуй, непросто объяснить тот уровень бездумной преданности, которую король Генрих внушал одной своей родословной и держанием престола. Король считался помазанником Божиим, с божественным правом повелевать домами своих подданных. Вызов же этому расценивался в буквальном смысле как богохульство, а религиозное чувство следует затрагивать как можно бережней.

* * *

Интересная деталь: обращение «ваше величество» к монарху во времена Генриха VI было не вполне в ходу; более типичными считались «ваше высочество» или «ваша милость». Тем не менее оно все же использовалось. Свидетельство тому – письмо Йорка от мая 1455 года, где он сетует королю о слухах, которыми его «faith, lygeaunce and dewtee» («верность, приверженность и долг», староангл.) якобы порочат клеветники и злошептатели, засевшие «under the whinge of your Magestee Royal» («под крылом вашего королевского величества»).

* * *

Деталь насчет графа Уорика, впоследствии прозванного «делателем королей»: о его детстве и физической внешности не известно решительно ничего. Ричард Невилл-младший необычайно удачно женился на Анне Бюшам, дочери графа Уорика. Со смертью отца графом стал его сын Генри, умерший в возрасте всего двадцати трех лет, оставив трехлетнюю дочь, которая тоже умерла.

Права на титул затем перешли к Анне, а также ее мужу Ричарду Невиллу. Так в возрасте всего двадцати одного года он сделался графом Уориком, Ньюбургом и Омалем, бароном Элмли и Ханслейпом, лордом Гламорганом и Морганноком. Его новые владения составили земли в южном Уэльсе и Хартфордшире, включая замки Кардифф, Нит, Карфилли, Лантрисант, Сент-Уоннард, Эвиас Лейси, Касл-Динас, Снодхилл, Уитчерч и Мод. Один лишь Карфилли был твердыней, способной обороняться против десятитысячного войска. В Глостершире к нему отошли еще семь зажиточных маноров. Далее, три богатейших манора в Вустершире, вместе с замком Элмли и двадцатью четырьмя манорами поменьше. В Уорикшире, помимо грандиозного замка и самого городка, еще девять маноров, включая Тэмуорт. Пять маноров в Оксфордшире, а также земли в Кенте, Гемпшире, Сассексе, Эссексе, Хартфордшире, Саффолке, Норфолке, Беркшире, Уилтшире, Сомерсете, Девоне, Ратленде и Ноттингеме – в общей сложности еще сорок восемь маноров. На отдаленном севере владение всего одно: замок Барнардс на реке Тис. Итак: двенадцать крупных замков, сто сорок три манора от границы с Шотландией до Девона – в общем, союз с Анной Бюшам стал одним из самых «материально обеспеченных» за всю историю Англии. Быть может, не стоит удивляться, что отец в своем завещании оставил ему всего два больших плоских блюда, двенадцать блюд поменьше, кувшин и чашу из серебра, кровать и четырех необъезженных лошадей.

* * *

Битве при Сент-Олбансе (1455) предшествовал целый ряд писем, посланных Ричардом Йорком королю; по меньшей мере два из них были получены уже в дороге. Хотя напрямую имени королевы Маргарет Йорк упоминать не отваживался, тем не менее он умолял государя противиться зловредному влиянию «изменников при дворе», таких как герцог Сомерсет. Йорк был убежден, что короля окружают злонамеренные недруги. Он вновь и вновь заявлял о своей преданности короне, но безрезультатно.

Всего с ратью Солсбери и Уорика на Кифилдском поле, восточнее Сент-Олбанса, в ожидании короля встали лагерем примерно три тысячи солдат. Силы Генриха прибыли в девять или десять часов утра и перешли речушку Халивелл, направляясь вверх по склону к рыночной площади. Последовал обмен герольдами, и на все требования Йорка монарх ответил отказом. Неизвестно, когда именно завязался бой, но у Генриха было вполне достаточно времени, чтобы перегородить три восточных въезда.

В истории есть множество примеров, когда противоборствующие стороны вступают в соприкосновение и затевают кровавую бучу помимо желания своих предводителей. В качестве альтернативы можно предположить, что приказ о начале сражения отдал Солсбери. Во всяком случае, у него прослеживалось вполне четкое желание начать конфликт, зная о том, что до графа Нортумберлендского Генри Перси и барона Томаса Эгремонта наконец-то рукой подать. Для него это был шанс отомстить за нападение на сыновнюю свадьбу и свести старые счеты.

Именно двадцатишестилетний граф Уорик пробрался с небольшим отрядом через задние дворы и побежал вверх к рыночной площади. Вдоль улицы Святого Петра стали стрелять лучники Уорика, и уже в первые минуты битвы оказались ранены король Генрих и герцог Бекингем. Бекингема действительно ранило в лицо, но он выжил.

С прорывом Уорика патовая ситуация на баррикадах исчерпалась. Едва лишь защитники оставили их, бросившись на защиту короля, как Йорк и Солсбери тут же вошли в город. Вскоре рыночную площадь и прилегающие улицы и дороги заполонили свыше пяти тысяч человек – крушащий шум боя, сутолока, паника. Вот как потом эту картину живописал аббат Уитхэмпстеда: «…один с разбитою главой, другой с отсеченной дланью, третий с перерезанным горлом, иные с пронзенною грудью, а все вокруг заполнено телами убитых».

Йорк лично отдал приказ, чтобы раненый король был переправлен в аббатство. На этом битва могла бы закончиться, если бы единственными ключевыми игроками в ней были Ланкастер и Йорк. Точная последовательность событий тех часов так и не ясна. Я придерживался такого их хода, какой считаю наиболее логичным: когда король был перевезен в аббатство, истинная причина сражения подошла к своей закономерной кульминации: гибели Сомерсета и графа Перси.

Это правда – то, что Сомерсет погиб под вывеской корчмы с названием «Замок»; таким образом сбылось давнее пророчество, что он «примет смерть у замка». Чтобы избежать этого мрачного предначертания, Сомерсет долгие годы намеренно не посещал Виндзорский замок. По одному из описаний битвы, он вышел из гостиницы «Замок» и зарубил четверых топором, прежде чем сам оказался сражен.

Еще одна сторонняя заметка: казначей Генриха граф Уилтшир решил улизнуть из пекла боя, скинув с себя доспехи, добравшись до аббатства и переоблачившись в монашескую рясу. Я не смог устоять от соблазна примерить эту историю на Дерри Брюера.

* * *

Лондонская процессия, где Йорк шествовал рука об руку с королевой Маргарет позади короля, а затем в соборе Святого Павла вручил Генриху корону, была комбинацией из двух реальных событий. По историческим источникам, первая процессия состоялась буквально через несколько дней после битвы при Сент-Олбансе и состояла из конного проезда Генриха через Лондон с Йорком по правую и Солсбери по левую руку; впереди ехал Уорик, держа личный меч короля. Завершилось это «радостное» событие в соборе Святого Павла, где королю из рук Йорка досталась корона, явно по настоянию последнего. Если понимать суть происходящего, то для Генриха это было крайне болезненным унижением. Вторая процессия имела место позднее, когда Йорк действительно прошествовал по столице рука об руку с Маргарет, публично демонстрируя окончание размолвки. Печальная правда в том, что король на тот момент был всего лишь марионеткой в руках Йорка. Его самые влиятельные лорды погибли при Сент-Олбансе, и минуло целых четыре года, прежде чем дом Ланкастеров оказался в состоянии нанести ответный удар.

Часть вторая: 1459–1461 годы

Пропущенные в романе годы были не так уж и безлики. Король Генрих пережил очередной коллапс вкупе с развившимся у него страхом крови, который оставался у него до конца жизни. Йорк во второй раз был назначен протектором – и затем уже во второй раз король возвратился в Лондон и сместил его с этого поста. Повторение – не всегда мать учения, и на этот раз различие состояло в том, что Генрих не вполне восстановил в себе волю, а с ней и рассудок. Йорк хотя и был отстранен, но ему было позволено в той или иной ипостаси продолжать осуществление властных полномочий. Был период, когда Йорка послали на север улаживать от имени короны взбунтовавшихся шотландцев, действуя в качестве… полномочного государя! Можно полагать, что одного его присутствия хватило, чтобы положить раздору конец.

Изрядную часть тех лет король Генрих провел во сне или за молитвой, а здоровье у него было неизменно хлипкое. Так что не ему, а Маргарет выпало защищать свою семью от угроз, и именно с этого периода она становится известна как жесткая узурпаторша, такой исторический ярлык я считаю откровенно чрезмерным. Да, это правда: она увезла своего мужа в Кенилуорт и укрепила замок двадцатью шестью серпентинами и одной кулевриной. Эти орудия били от силы на милю, а точность попадания имели сугубо условную, но на дистанции в четыреста ярдов они превращались в поистине смертельное оружие, делая замок неприступной на тот момент твердыней. Спрашивается, а что еще могла сделать Маргарет для защиты своего дома, мужа и сына? Что ей оставалось?

* * *

Оценки численности «поборников королевы» варьируются. Армия при Блор-Хит могла насчитывать от шести до двенадцати тысяч. Примерно таким же было число согласованных контрактов о защите короля Генриха в случае, если ему будет угрожать опасность. Единственная сложность, которая оставалась, это как создать ту самую угрозу. И для этой цели, чтобы побудить Йорка и Солсбери к действиям, был составлен Акт о лишении прав состояния – невероятно сильный, грозный и редко использовавшийся аспект английского правоприменения, способный покончить с любым знатным домом, лишив его всяческих протекций и титулов. В совет доверенных лиц Маргарет входил, наряду с прочими, сэр Джон Фортескью, самый старший по возрасту и по положению судья Англии. Он и мог внести наиважнейшую лепту в создание того документа. Самой возможности осуществить его положения было достаточно, чтобы вывести Йорка, Солсбери и Уорика на поле боя – чего и желала Маргарет.

Справка насчет Блор-Хит: в некоторых источниках эта битва преподносится как реальное начало Войны Роз; сражение, в котором поборники королевы потерпели поражение из-за того, что Солсбери более умело использовал военную тактику и характер местности. Его разведчики распознали засаду лорда Одли, и граф остановил свою колонну, закрепив правый фланг ограждением из повозок. Между Солсбери и войском поборников находился Хемпмилл-Брук – мелкая речушка, на берегу которой Солсбери изобразил ложное отступление, вызвав бросок конницы поборников, и сам атаковал, уничтожив целые сотни. Барон Одли устроил контратаку, в ходе которой погиб. Указывается, что в бою полегло три тысячи ланкастерцев, Солсбери же потерял не более тысячи – успех несомненный: при таком численном превосходстве неприятеля даже уцелеть считалось бы удачей. Солсбери тогда продолжил свой марш на юг к Ладлоу. При этом он заплатил местному фриару за то, чтобы тот постреливал на пустоши из орудия всю ночь, чтобы сбивать с толку потенциальные ланкастерские подкрепления. Существует легенда, что за той битвой наблюдала королева Маргарет. Это кажется вполне достоверным, особенно с учетом одной интересной детали: королева велела кузнецу перековать ей лошадь подковами в обратную сторону, чтобы сбить со следа возможную погоню. В конце концов, поборники были у Маргарет первым войском, присягнувшим лично ей. А потому она вполне обоснованно могла захотеть видеть их в бою с ее врагами.

* * *

Деталь об Эдуарде, графе Марче: в наши дни рост в 6,4 фута (1,93 м) не так уж и редок – по статистике, один с небольшим на каждые сто человек. Средний рост современного мужчины составляет примерно 5,8 фута (1,73 м – я и не знал, что так мало). Но в XV столетии, когда средний мужской рост варьировался между 5,3 и 5,7 фута (1,6–1,7 м), восемнадцатилетний граф Марч смотрелся на поле брани подлинным Голиафом. По сегодняшним меркам, представьте себе закованного в броню воина ростом в 6,9–6,10 фута (2,06 – 2,09 м; кстати, рост писателя Майкла Крайтона), да при этом еще способного передвигаться с неимоверной скоростью и силой. Думаю, эффективность такого воина в ближнем бою сложно переоценить.

С социальной точки зрения, интересно подметить, что ключевым фактором роста является рацион питания. Средневековая знать питалась рыбой и мясом в значительно большей степени, чем простолюдины. Собранная в группу, она была бы заметно выше, чем остальные классы по стране – преимущество силы и здоровья, которое еще и усиливалось постоянными физическими упражнениями с ранних лет жизни.

* * *

Эдуард Марч возвратился из Кале вместе с Уориком в конце лета 1459-го, в ответ на угрозу Акта о лишении прав состояния, и они быстро двинулись, чтобы соединиться с силами Йорка и Солсбери. Обратно во Францию они возвратились после неудачи в Ладлоу; все их надежды оказались перечеркнуты, а ключевые игроки были вынуждены бежать. Капитан Эндрю Троллоп действительно отказался сражаться с армией, возглавляемой государем. Переход шестисот человек из гарнизона Кале на сторону короля явился переломным моментом противостояния и причиной краха Йорка. Позднее Троллопа за верность службы произвели в рыцари.

После такой «измены» стычка у Ладфордского моста оказалась практически бескровной. Армия короля попросту взяла горстку защитников в кольцо и удавила. Йорк, Солсбери, Уорик и Марч скрепя сердце решили разойтись. Пожалуй, стоит оговориться, что мысль об убийстве жены Йорка и его детей никто из победителей не счел уместной. Таким образом, Йорк отправился в Ирландию, а Солсбери, Уорик и Марч скрылись обратно в крепости Кале, прибыв туда в ноябре 1459 года. По всем меркам, это было полное фиаско, и на их деле можно было поставить точку. Но надо отдать должное их энергии и способностям – они на этом не успокоились.

* * *

При чтении книг на историческую тематику одна из радостей, которую подчас испытываешь, – это сцены настолько небывалые, что место им сугубо в книгах, но никак не в жизни. А потому поступком, способным посрамить любой рассказ о Хорнблауэре[14], является малоизвестный подвиг Уорика – в частности, то, как он увел из Кента королевский флот, принайтовив друг к другу суда и отплыв с ними обратно во Францию в январе 1460 года.

2 июля он использовал этот флот для высадки армии на английском побережье, в городке Сэндвич. Вместе с отцом и Эдуардом Марчем они прошли семьдесят миль через графство Кент, по пути на Лондон собрав под свои знамена около десяти тысяч местных жителей, из которых кое-кто этой дорогой уже, безусловно, хаживал – десятилетие назад, с войском Джека Кейда.

Исторически достоверным является факт, что гарнизоном Тауэра командовал лорд Скейлз, применивший против взбунтовавшейся толпы ядра и зажигательную смесь. Тогда лондонцы штурмом взяли королевский арсенал и, выкатив оттуда пушки, стали палить по внешней стене древнего Тауэра, которая не выдержала и рухнула. Правда и то, что Скейлзу удалось забаррикадироваться и продержаться достаточно, чтобы успеть сдаться. Он был убит в тюремном каземате.

* * *

Оставив в Лондоне небольшой контингент под начальством Солсбери, Уорик и Марч срочно выдвинулись на север. Поспешность себя оправдала, когда они перехватили короля Генриха всего с пятитысячным войском, до подхода главных сил, которые бы укрепили ставку короля. Атаке помогло внезапное предательство со стороны барона Грэя Руфина. В решающий момент он переметнулся на сторону йоркистов, бросив короля и поддержав Уорика и Марча в обмен на обещание, что те сделают его лордом-казначеем.

Спустя всего восемь дней и полсотни миль после высадки в Кенте король Генрих оказался схвачен, а Маргарет со своим сыном Эдуардом Ланкастером бежала в Уэльс. Со стороны Уорика это был истинный подвиг, совершенный за счет тактики, выносливости и ратного мастерства. Действительности соответствует и то, что короля Уорик и Марч застали в шатре совершенно одного.

* * *

Включить в этот роман фигуру Оуэна Тюдора мне было интересно в основном из-за его более именитых потомков. Он был женат на Екатерине де Валуа, вдове Генриха V. Сыновья его, Джаспер и Эдмунд, оба заявили о себе как в Войне Роз, так и в последовавшей затем эпохе Тюдоров.

Король Шотландии Яков II в самом деле погиб от разрыва пушки в августе 1460 года, оставив десятилетнего сына. Его жене королеве Марии Гелдернской – уже вдове, с невыплаканным горем – неизбежно суждено было встретиться с супругой Генриха. Маргарет заручилась ее поддержкой, отчасти, возможно, оттого, что обе были королевами-иноземками, переживающими утраты и огромные невзгоды.

Точное число шотландцев, пришедших с ней на юг, неизвестно, но речь наверняка шла о тысячах, иначе зачем вообще было все затевать? Соглашение предусматривало женитьбу принца Эдуарда на принцессе Шотландии, а также передачу шотландцам в качестве платежа Бервика-на-Твиде. Той зимой королеве Маргарет удалось собрать у города Йорка огромную армию. Обычно в холодные месяцы войны не велись; лишь крайняя необходимость – спасение плененного Генриха – могла собрать такое воинство на поле в конце года.

* * *

На исходе декабря 1460-го Йорк и Солсбери, сблизившись с силами ланкастерцев, выяснили, что их армия безнадежно уступает воинству королевы: у них было от силы восемь тысяч, а под командованием Сомерсета, Нортумберленда и Клиффорда несравненно больше: от шестнадцати до восемнадцати. И эти трое потеряли под Сент-Олбансом своих отцов.

До подхода подкреплений Йорк и Солсбери решили отсидеться в Сандаловом замке, до отказа набив стены этой небольшой крепости людьми. Причина их последовавшей вылазки так и не ясна. Беря во внимание малый размер Сандала, такое могло произойти из-за того, что заканчивались запасы провианта или же увиденный оттуда неприятельский контингент показался небольшим, а снаружи их ждала засада. Тем не менее все это произошло, и 30 декабря 1460 года случился разгром. Йорк погиб в бою, Солсбери был взят в плен и обезглавлен; сына Йорка Эдмунда настиг в поле лорд Клиффорд и убил.

Никто не знает, лицезрела ли на самом деле Маргарет битву при Уэйкфилде, но есть что-то очень личное в том, как на голову Йорка была надета бумажная корона. Шекспир в третьей части своего «Генриха VI» решил королеву на поле боя все же поместить.

* * *

Маргарет – Маргарита Анжуйская – свою месть все же получила. Несмотря на все превратности, она выжила и увидела крушение и гибель своих самых сильных, самых влиятельных врагов. Однако на меня огромное впечатление произвел трагизм фигуры Йорка. При всех амбициях Йорка, король Генрих несколько месяцев находился в полной его власти, абсолютно беспомощный, содержась в резиденции Лондонского епископа Фулхэм-пэлас. Теперь уже не узнать, что двигало Йорком в глубине души, но факт остается фактом: Генриха он не умертвил и не заставил исчезнуть, хотя это обеспечило бы ему корону. Человек он был сложный, но никак не отъявленный негодяй. Я не мог отделаться от ощущения, что ни Йорк, ни дом Ланкастеров войны особо не желали. В нее их втравили, используя в качестве основного мотива страх домов друг перед другом.

Со смертью Йорка и Солсбери в Сандаловом замке Маргарет, казалось бы, одержала верх. Но в конечном итоге у нее получилось лишь одно: натравить на себя их сыновей.

* * *

Природное явление, которое в феврале 1461 года наблюдал Эдуард Марч – позже герцог Йоркский и наследник трона, – известно как «паргелий». Суть его в отражении солнечных лучей, отчего начинает казаться, что в небе восходят сразу три светила. Этот феномен также известен как «ложные солнца». В тот раз Эдуард убедил своих людей, что это знак Святой Троицы и доброе знамение перед битвой при Мортимерс-Кросс, в которой тогда погиб Оуэн Тюдор. Позднее Эдуард использовал этот символ как свой собственный: белая роза Йорка, окруженная солнечным пламенем.

Конн Иггульден

Лондон, 2014

Примечания

1

С другой стороны (фр.).

2

Эдмунд Бёрк (1729–1797) – англо-ирландский политик, публицист, родоначальник идеологии консерватизма.

3

Фамилия Брюер означает «пивовар».

4

Поперечный пролет готического собора.

5

«Старый Сент-Пол» был освящен в 1240 году и простоял до Великого Лондонского пожара 1666 года.

6

Один из геральдических символов в виде брошей; изготавливались по заказу вельмож для маркировки своих сторонников.

7

Мера счета, равная двенадцати дюжинам.

8

Великая хартия вольностей (1215) – первый в истории документ, гарантирующий основные свободы подданным Английского королевства.

9

Прозвище короля Англии Эдуарда I, данное ему из-за его длинных ног.

10

Гарри, Хал – прозвища Генриха V (1387–1422), короля Англии из династии Ланкастеров.

11

Томас Вудчерч – английский лучник, вымышленный персонаж, один из центральных героев книги К. Иггульдена «Буревестник».

12

Крупный наследный землевладелец в Шотландии.

13

Семь англосаксонских королевств, существовавших с конца VI по конец VIII в.

14

Хорнблауэр Горацио – вымышленный персонаж романов С. Форестера, офицер британского флота в период Наполеоновских войн.

Content

Конн Иггульден
Война роз. Троица

От автора

Действующие лица

Пролог

Часть первая 1454 год. Исход лета

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая 1459 год

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог

Историческая справка

Часть первая: 1454–1455 годы

Часть вторая: 1459–1461 годы

Примечания