Жаклин Уинспир

Незавершенная месть. Среди безумия (сборник)

Jacqueline Winspear

AN INCOMPLETE REVENGE

AMONG THE MAD

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Amy Rennert Agency и Jenny Meyer Literary Agency, Inc.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Jacqueline Winspear, 2008, 2009

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Незавершенная месть

Посвящается моим родителям, Альберту и Джойс Уинспир, с бесконечной любовью.

Из всех даров, что способен один человек преподнести другому, самые значимые и вневременные – это любовь без изысков и умение рассказывать истории.

Кларисса Пинкола Эстес, «Дар рассказа. Мудрая сказка о том, что такое «достаточно»

…Наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести.

Никколо Макиавелли (1469–1527), «Государь» (пер. Г. Муравьевой)

Лучшее отмщение – это полное прощение.

Джош Биллинг, юморист, США (1818–1885)

Пролог

Начало сентября 1931 года

На ступенях кибитки, расположенной в некотором отдалении от остального табора, сидела старуха. Вынув из кармана глиняную трубку, она повздыхала над остатками табака, передернула плечами, чиркнула спичкой по ободу таза, притороченного к кибитке. Подожгла табак, сунула мундштук в иссохший рот, стала втягивать живительный дым. Под лестницей посапывал пес. Старая цыганка знала: одно ухо у него всегда востро, один глаз вечно бдит, отслеживает каждое движение хозяйки.

Она была известна как тетушка Бьюла Вебб («тетушку» к имени старшей в таборе прибавляют все цыгане). Посасывая трубку, Бьюла щурилась на окрестные поля, поглядывала на хмельник, что располагался за полями. Хмель вызрел, думала она; ароматные зеленые шишечки висят рядами, дожидаются проворных рук сборщиков. Скоро из Лондона понаедут эти самые сборщики – к сентябрю они приурочивают отпуск, берут с собой жен и детей. Все, все будут работать на хмельнике. И цыгане из табора тетушки Бьюлы, и гадже[1] из окрестных деревень. Гадже. Очень их много – тех, кто живет в домах, тех, кто не принадлежит к кочевому племени.

Соплеменники тетушки Бьюлы в чужие дела не лезут, занимаются исключительно своими; проблем не создают. Тетушка Бьюла надеялась, что нынче цыганские метисы на сбор хмеля не нагрянут. Истинный рома никому не доверяет, а цыганскому метису – меньше всех. Одни проблемы от этих полуцыган, думала тетушка Бьюла. Обычаев старинных не чтут, а туда же – кочевать пытаются, даром что не лошадок в кибитки впрягают, а грузовиками их буксируют, а что такое грузовик? Костотряс, и больше ничего. Бьюла оглянулась на кибитку, которой владел Вебб. Просто Вебб – так она его называла. Сын. Крохотная дочка Вебба, Бусал, тоже полуцыганка, выходит; но уж такая она смугляночка, такая глазастенькая – любо-дорого глядеть.

Из-под днища кибитки Бьюла извлекла четыре жестяных таза. Один – для мытья посуды; второй – для стирки; третий – мыться самой, четвертый – прибираться в кибитке. Натаскала хвороста, раздула угли, повесила над костром чайник. Сидеть без дела было ей непривычно и неприятно. Пока чайник закипал, тетушка Бьюла вязала букеты из диких астр: пойдет от дома к дому, станет продавать цветы. Навязав целую корзинку букетов, Бьюла снова уселась на ступенях кибитки.

Знает она этих гадже, этих деревенщин; завидят ее на улице – отворачиваются, боятся встретить взгляд черных, как мокрая галька, глаз на смуглом, сморщенном лице. Брезгуют глядеть на золотые сережки-обручи, на головной платок, на широченную поношенную юбку из пунцовой шерсти – словом, на все эти цыганские атрибуты. А то еще детишки дразнятся:

– Эй, чернавка-попрошайка, куда идешь? Ты что, оглохла? Отвечай: оглохла, старая ворона?

Бьюле в таких случаях достаточно посмотреть на охальника, погрозить черным, как уголь, указательным пальцем, изрыгнуть протяжную гортанную фразу. И куда только девается гонор? Малышню как ветром сдувает.

Что интересно: женщины первые отворачиваются от тетушки Бьюлы, но в деревне есть несколько – достаточно для заработка, – что открывают двери на стук, суют в черную ладонь пенни, хватают астры (побыстрее, чтобы не коснуться цыганки). Бьюла только усмехается. Она знает: лишь падут сумерки, как под ногой робкой гостьи хрустнет сучок, ищейка поднимет морду, зарычит глухо, не горлом, а брюхом. Бьюла положит руку собаке между ушей, шепнет: «Тише, тише». Дождется приближения шагов (еще секунда – и собаку будет не удержать) и только тогда окликнет: «Эй, кто там?» И в ответ услышит просительное: «Мне бы поворожить…»

С улыбкой Бьюла снимет платок со стеклянного шара – она его заранее выносит из кибитки.

Разумеется, стеклянный шар никакого отношения не имеет к предсказанию судьбы – но без него нельзя. Старая цыганка школ не кончала, а знает, как дела делаются. Ни стекляшка, ни хрусталь, ни аметистовый талисман, ни спитой чай, ни кроличья лапка ей не нужны. Этот хлам она держит для клиентов, потому что им подавай нечто осязаемое. Знай деревенские гусыни, что старой Бьюле ведомо и прошлое их, и будущее, – они бы наутек пустились от кибитки. Но и денег бы не заплатили, а что ж в том хорошего?

Из шатра Вебба послышался писк – проснулась маленькая Бусал. Наметилось движение, цыгане подтягивались, разжигали огонь, готовились к наступающему дню. Истинный цыган ночует не в кибитке, где ни пылинки нет, ни пятнышка, где сверкает медная утварь и светится тончайший фарфор. Как и сама Бьюла, члены ее табора спят в шатрах. Натягивают холст на березовую или рябиновую раму – и готово. Кибитки же используют для особых случаев. Бьюла подняла взгляд на рассветное солнце, снова посмотрела на поля. С росной земли навстречу новому дню поднимался туман. Бог с ними, с жителями Геронсдина. Каждого из них, всех без исключения, окутывает темная тень; за каждым тянется она, как хвост, гнет к земле, ни на миг не дает выпрямить спину. В Геронсдине обитают призраки, и нет от них покоя селянам – ни днем, ни ночью.

* * *

Бьюла нагнулась над чайником – и лицо ее исказила пульсирующая боль, и перед глазами вспыхнул свет. Это было уже не впервые – старая цыганка успела привыкнуть к таким приступам. Чайник грохнулся на уголья, иссохшая рука дернулась ко лбу, веки сомкнулись, но и на их исподе продолжали плясать языки огня. «Снова этот огонь». Бьюла хватала ртом воздух, жар поднимался от ступней к животу, ноги взмокли от пота, ладони стали липкими. И в очередной раз явилась Бьюле молодая женщина. Явилась прямо из пламени, не виденная раньше вживую. Теперь, Бьюла знала, встречи ждать недолго. Женщина была высока ростом и черноволоса. Волосы не очень длинные, но и не такие короткие, как у этих гадже. Бьюла прислонилась к кибитке. Сразу же рядом возникла ищейка, подставила для опоры поджарый бок. Женщина из пламени знала горе, видела смерть. Она шла одна – но Бьюла видела на ее плечах груз, который мало-помалу становился легче, поднимался, как утренний туман, чтобы вовсе исчезнуть. Ты сильная, думала Бьюла про женщину; ты… Старая цыганка тряхнула головой. Видение поблекло, женщина отвернулась, шагнула обратно в огонь, исчезла.

Прижимая ладонь ко лбу, все так же прислоняясь к кибитке, старая цыганка с опаской открыла глаза и огляделась. Прошло всего несколько секунд, но Бьюла видела достаточно, чтобы уяснить: приближаются трудные времена. Цыганка рассчитывала найти в черноволосой женщине союзницу; впрочем, были у нее и сомнения на этот счет. Не сомневалась Бьюла в трех вещах: конец ее близок; перед смертью она встретится с женщиной из пламени, причем та сама явится к ней; эта женщина даром что считает себя обыкновенной, на самом деле преследует и теснит саму Смерть. Ибо таково ее предназначение, ведь она – полуцыганка. Что же касается Смерти, Бьюла Вебб отлично знает: Смерть скоро придет сюда, в деревню Геронсдин, и предотвратить ее появление никак нельзя. Можно лишь попытаться защитить табор.

Солнце поднялось выше. Цыгане останутся на этом месте еще дня три, затем переберутся на поляну, что лежит сразу за фермой, натянут шатры подальше от лондонцев. Лондонцы – сборщики хмеля – будут жить в беленых времянках, по вечерам собираться у костра и горланить непристойные песни. А Бьюла, не отвлекаясь от каждодневных забот, станет ждать. Она будет ждать женщину в городской одежде, с аккуратной прической; женщину, наделенную даром предвидения – столь же сильным, как и у самой Бьюлы.

Глава 1

Марта Джонс оглядела своих учеников, скользнула глазами по высокому потолку студии, по бесконечным моткам крашеной пряжи, вывешенным на специальные балки таким образом, чтобы яркая краска не пачкала стены. Шесть деревянных ткацких станков теснились в углу – места было мало. Стол Марты – видавший виды, дубовый – помещался у двери и был завален бумагами, книгами и эскизами. Справа от стола виднелась древняя кушетка с красным бархатным покрывалом, маскирующим штопку на обивке. Слева, у стены, стояло несколько прялок, рядом – коробка, где Марта хранила шерсть, собранную во время воскресных загородных вылазок. Конечно, у Марты налажены прямые поставки необработанной шерсти – но ей нравится снимать клочки с боярышниковых и ежевичных изгородей. Овцы имеют обыкновение чесать бока об эти изгороди, оставляя на колючках изрядное количество ценного материала.

Марта десять раз подумала, прежде чем открыть студию. Правда, аренда выходила недорогая, учитывая близость к Альберт-холлу (спасибо закону о ремеслах); зато доходы Марты сократились, пришлось искать дополнительные источники. Она поместила объявление в газете и написала всем своим прежним покупателям, что набирает «группу для изучения секретов традиционного ткачества». В итоге «группа» представляла собой пестрое собрание весьма обеспеченных граждан. Представители рабочего класса жили чуть ли не впроголодь, куда уж им было тратиться на «баловство». У Марты занимались две дамы из Белгравии (считавшие, что светская болтовня куда интереснее, если под нее гонять челнок и отслеживать узор на картонке, и что это «современно» – уметь отличить уток от основы).

Были еще две подруги – студентки школы изящных искусств Феликса Слейда, с хорошим финансированием и массой свободного времени, а также некий поэт, решивший, что работа за ткацким станком, с яркими нитями, вдохнет в его стихи ритм и обогатит их свежими метафорами. Наконец, была молчаливая женщина, которая пришла по объявлению в газете. Она-то и занимала Марту сверх меры, ибо с начала занятий в ней произошли заметные перемены. Женщина сказала, что недавно соприкоснулась с миром искусства (словно речь шла о неведомой стране), и хочет «заниматься творчеством», поскольку лишена этой радости на основной работе. При этих словах женщина улыбнулась и сообщила, что никогда не рисовала, даже в детстве. Способностей к рисованию нет, что ж поделаешь. Зато ей нравится ткачество, нравятся тактильные ощущения от переплетения нитей. Нравится, что картинка сразу не видна; нужно проанализировать сделанное за день, чтобы получить представление о будущем узоре. «Того же требует и моя работа», – добавила женщина. Марта спросила, кем же она работает, и вместо ответа получила визитную карточку: «МЕЙСИ ДОББС, ПСИХОЛОГ И ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ».

Наверное, для этой Мейси Доббс еженедельные занятия – единственная отдушина, подумала тогда Марта. Однако с каждым занятием Мейси непостижимым образом менялась. В итоге сама художница была поражена результатами. Мейси Доббс одевалась все ярче, ее пальцы сновали все увереннее. На занятии, посвященном окрашиванию шерсти, все ученики брали пряжу, изготовленную в прошлый раз, и окунали в ведерки с красителями, а затем вывешивали над тазиками в специальном помещении. Там пряжа должна находиться до тех пор, пока стечет краска, а потом уж ее размещают для окончательной просушки. Так вот, Мейси Доббс решительно закатала рукава, а когда из чана ей в лицо брызнула краска – просто засмеялась. Матроны из Белгравии поджали губы, поэт смутился. Вскоре женщина, поначалу такая сдержанная, словно закрытая для других учеников, стала стержнем группы – притом позицию эту она завоевала почти молча! Как ей удается вытягивать из людей информацию, дивилась Марта. Вот, например, сегодня: Мейси работала за станком, используя лиловые, пурпурные и желтые нити, и по ходу дела, посредством всего только двух вопросов, узнала всю Мартину историю: как ее привезли в Англию из Польши еще ребенком. Да и не только Мейси Доббс узнала: все слышали, что отец Марты не давал детям говорить по-польски – только по-английски, чтобы они «вписались», чтобы не считались чужаками. А мать одевала их точно так же, как одевали своих детей соседи. Семья даже фамилию новую приняла, сугубо английскую – Джонс, причем сразу, как только высадилась в саутгемптонском порту.

С улыбкой Марта наблюдала, как трудится за станком Мейси Доббс. Опять взяла в руки ее визитку. «ПСИХОЛОГ И ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ». Похоже, эта женщина знает дело, если сразу шесть человек выдали ей куда больше информации о себе, нежели собирались выдать когда бы то ни было и кому бы то ни было. Притом в ответ на очень сомнительную тайну: дескать, Мейси Доббс «нашла себя в окрашивании пряжи».

* * *

Джеймс Комптон шагал мимо Альберт-холла, наслаждаясь теплым сентябрьским вечером. Главный помощник в Торонто оказался прав: с этим участком земли проблем не оберешься. Нужно двадцать раз подумать, прежде чем заключать договор о покупке. Джеймс не хотел ехать в Лондон, хотя поначалу и тешился мыслью о возвращении. А что нашел? В родовом гнезде на Ибери-плейс жить невозможно, пришлось остановиться в отцовском клубе и каждый вечер проводить в компании стариканов, перемежающих мрачные экономические прогнозы фразами: «А вот в мое время…» Тоска зеленая.

Конечно, и в Торонто жизнь не мед – как-никак, Джеймс управляет корпорацией с разносторонними интересами, – но там, в другом полушарии, можно ходить под парусом по озеру, кататься на лыжах в Вермонте, у самой границы с Канадой, ну и смотреть в будущее. Даже холод там другой – не проникает в старые раны, как здесь, в Лондоне. Джеймс думал о безработных, виденных им на бирже труда, в очередях за бесплатным супом; о людях, что каждый день наматывают пешком целые мили по Лондону в поисках работы – а ведь многие из них хромают. Совершать такие эскапады – все равно что сдирать едва подсохшие струпья.

Но вернуться в Торонто пока не судьба. Лорд Джулиан Комптон, отец Джеймса, решил взвалить на сына дополнительную ответственность – то и дело заговаривает о том, чтобы Джеймс заменил его в кресле председателя «Комптон корпорейшн». Впрочем, не только это беспокоило Джеймса. Он взглянул на листок бумаги, на адрес, записанный им в ходе утреннего разговора с Мейси Доббс. Мать Джеймса, в свое время обеспечившая Мейси работой, а потом долго поддерживавшая ее, всегда советовала мужу и сыну в сомнительных ситуациях обращаться именно к Мейси. Неудивительно, что Джеймс позвонил именно ей, когда сделка с покупкой земли стала казаться ему подозрительной.

– Черт возьми! – воскликнул Джеймс, в очередной раз вспомнив отцовский офис в Сити.

– Джеймс!

Он поднял взгляд, нахмурился и тотчас заулыбался, так что от внешних уголков глаз разбежались четкие морщинки. На углу, через дорогу, стояла и махала ему Мейси Доббс. Джеймс скомкал бумажку с адресом, сунул в карман и зашагал навстречу.

– Мейси Доббс! А я что-то задумался, чуть мимо не прошел! – Джеймс пожал протянутую руку. – Господи, что вы с руками сделали?

Мейси покосилась на свои пальцы, нашарила в портфеле перчатки.

– Это краска. Не смывается никак. Лучше буду в перчатках. А вот пятна от брызг на щеке так просто не скроешь. Ничего, дома ими займусь. – Мейси взглянула в глаза сыну своей покровительницы, коснулась его локтя. – Как у вас дела, Джеймс?

Он пожал плечами:

– Помолвку расторг. Вы еще не в курсе? А здесь, в Англии, я по делу. Вызвали из лондонского офиса «Комптон корпорейшн». – Джеймс взглянул на часы. – Мейси, я помню про обещание не отнимать у вас времени больше, чем займет чашка чаю. Только я умираю с голоду. Может, поужинаем? Меня эта новая сделка напрягает…

– Напрягает?

– Извините, забыл, где нахожусь. Начну сначала. Меня беспокоит новая сделка с недвижимостью – я вам о ней говорил. А еще я целый день без маковой росинки во рту.

– Это надо срочно исправить. Тем более что я тоже голодна.

Джеймс махнул такси.

– Поедемте в итальянский ресторан. Я туда наведываюсь – прелестное местечко, и недалеко – за углом выставочного комплекса.

* * *

– А вы изменились, Мейси.

Джеймс Комптон потянулся к блюду с булочками, выбрал поаппетитнее, щедро намазал маслом.

– Краска – великая вещь, – улыбнулась Мейси, поднимая взгляд над меню. – А вот вы, Джеймс, остались прежним.

– Просто у блондинов преимущество – седина меньше заметна. Если сохраню отцовскую осанку, буду судьбу благодарить.

Джеймс разлил кьянти по бокалам, откинулся на спинку стула.

– Знаете, Мейси, вы теперь какая-то… более легкая, что ли.

– Могу вас заверить – не похудела ни на полфунта.

– Я о другом. Вы иначе себя держите. Будто поводья отпустили, как сказала бы наша миссис Кроуфорд.

Джеймс оглядел Мейси. Черные волосы пострижены в каре до подбородка, челка доходит до черных бровей, отчего густо-синие глаза кажутся еще глубже. На Мейси ярко-лиловая шерстяная юбка до середины икры, красная блузка и короткое синее пальто (неновое, но хорошо сохранившееся). Туфли черные, единственное их украшение – ремешки с пуговками. К лацкану пальто приколоты серебряные медсестринские часы.

– Милая миссис Кроуфорд. Кто-то теперь, когда она ушла на покой, балует вас имбирным печеньем?

Джеймс рассмеялся, и несколько минут они говорили о прошлом; помянули даже Инид, молодую служанку из имения Комптонов, которая была влюблена в Джеймса и которой он отвечал взаимностью. Инид погибла в пятнадцатом году от взрыва на оружейном заводе, где тогда работала.

– Ну а теперь, Джеймс, обрисуйте ситуацию и скажите, какой помощи ждете от меня.

Мейси взглянула на часы, давая этим понять, что время встречи ограниченно. Надо сегодня пораньше вернуться домой, в Пимлико – дел еще невпроворот.

Пока они ели, Джеймс описывал столь тревожившую его ситуацию со сделкой:

– Речь идет об имении в графстве Кент, возле деревни под названием Геронсдин, милях в десяти от Танбридж-Уэллса и, кстати, от Челстоуна. Имение самое обычное, ничего особенного – большой «господский» дом – на сей раз в георгианском стиле; фермеры-арендаторы, которые обрабатывают землю; охотничьи угодья. Меня не столько земля интересует, сколько кирпичный завод. Точнее, заводик. Он производит кирпич, который используется для застройки лондонских пригородов. Этакий псевдотюдоровский стиль. Ну да вы знаете. А еще там делают черепицу для ремонта старинных зданий, какими изобилуют и Кент, и Суссекс.

Мейси отложила нож с вилкой, взяла салфетку.

– А вы, Джеймс, заинтересовались кирпичным заводиком потому, что в стране наблюдается строительный бум, даром что экономика и не думает выходить из кризиса.

– Вы правы. Настало время покупать. Когда наша экономика наконец выправится, нужно быть готовым делать деньги. Я вам больше скажу – доход можно получить, не дожидаясь экономического подъема. – Джеймс достал из внутреннего кармана серебряный портсигар. – Не возражаете, если я закурю?

Мейси качнула головой.

Джеймс продолжал:

– Так вот, несмотря на то что Рамсей Макдональд[2] был вынужден сформировать национальное правительство, которое должно вывести нас из тупика; несмотря на небеспочвенные слухи об упразднении золотого стандарта – не стоит падать духом. Лично я настроен на движение вперед.

– И что же вас останавливает? И чем я могу помочь?

Очень деликатно Мейси попыталась развеять ладошкой дым от Джеймсовой сигареты.

– Продает имение сам владелец, некто Альфред Сандермир. Крайне сомнительный персонаж. Младший сын; стал наследником после смерти брата Генри, погибшего на войне. Кстати, я знал Генри лично. Прекрасный был человек. А вот Альфред тем только и занимался, что спускал наследство, и в итоге теперь он почти банкрот. Что означает на первый взгляд большую выгоду для покупателя, то есть для меня. Горящее предложение – так это называется.

– За чем же дело стало?

Джеймс Комптон загасил окурок в стеклянной пепельнице, отодвинул ее подальше от Мейси.

– А дело, Мейси, стало за тем, что в усадьбе творятся странные вещи. Мы же – в смысле, «Комптон корпорейшн» – терпеть не можем сомнительных продаж и покупок. Можно, конечно, воспользоваться положением Сандермира – но мы не хотим спешить, ибо опасаемся замараться.

– И что же происходит во владениях Сандермира?

– Главным образом мелкое воровство и крупное хулиганство в домах и на кирпичном заводе. Фермеры не обращаются в полицию, деревенские жители, многие из которых связаны с производством кирпича, почему-то помалкивают.

Мейси нахмурилась:

– Тут ничего странного нет. В конце концов, речь идет о сельском Кенте.

– Ох, если бы! Эти местные молчат просто как рыбы, а ведь валить есть на кого – в окрестностях поселились бродяги-цыгане.

– Бродяги или цыгане? Не надо их смешивать, Джеймс.

– Ладно, не буду. В окрестностях Геронсдина поселились люди, которые ведут кочевой образ жизни. И не важно, кто они такие – местные готовы обвинять их во всех грехах. Их, а еще лондонцев.

Мейси кивнула:

– Вы говорите о лондонцах, которые съезжаются на сбор хмеля?

– Да. Речь о событиях прошлого года. Разумеется, от танбриджских полицейских толку было мало – они предпочитают не вмешиваться в подобные разбирательства. Впрочем, и ущерб оказался невелик. Но мне, Мейси, не нравится эта информация. Я хочу гарантий, что кирпичный завод будет приносить выгоду. Причем с первого же дня. Мы намерены расширить производство. Для этого нужны рабочие из местных, дружественно настроенные селяне и общественный порядок. Арендаторы останутся при своем, на их земли мы планов не имеем.

– И что я должна сделать?

– Выяснить причины. Найти все до единого подводные камни. У вас три недели на отчет. Ну, максимум месяц. Больше времени дать не могу, да и вряд ли у вас в нем нужда возникнет.

Джеймс подлил себе еще вина. Мейси прикрыла ладошкой свой бокал, и Джеймс поставил бутылку на стол.

– Я понимаю, Мейси, вы обычно занимаетесь расследованиями иного сорта, но почему-то именно о вас я подумал, вам и позвонил.

Мейси поднесла к губам бокал. Сделала крохотный глоток кьянти, вернула бокал на стол. Свободная ее рука уже шарила в портфеле. Мейси извлекла блокнот для заметок. Черкнула в нем, обвела в кружок число, вырвала листок и передала Джеймсу Комптону.

– Полагаю, Джеймс, сумма моего гонорара не вызовет у вас затруднений.

Это был не вопрос – это было утверждение.

Джеймс Комптон улыбнулся:

– Я же говорю: вы больше не прежняя мисс Мейси Доббс. Теперь у вас собственный бизнес, и это заметно.

Мейси склонила голову, Джеймс полез за чековой книжкой.

– Вот вам аванс. – Он передал Мейси чек. – Обстоятельства сыграют вам на руку. Со дня на день начнется сбор хмеля, значит, в деревне будет полно приезжих.

Мейси кивнула:

– Идеальное время для расследования, Джеймс. Вы получите отчет не позднее чем через месяц.

* * *

Потом, уже в своей пимликской квартире, сидя в любимом кресле и изучая чек, Мейси вздохнула с облегчением. Дела идут, хоть и не так активно, как хотелось бы. Летом был застой, и Мейси очень обрадовалась, когда ее помощник Билли Бил попросился в двухнедельный отпуск. По традиции жителей Ист-Энда, он хотел поехать «на хмель». По крайней мере, не придется платить ему жалованье, думала Мейси, а он подзаработает, заодно и воздухом деревенским подышит. Вместе с Билли ехали его жена и оба сына. Семья нуждалась в смене обстановки, ибо никак не могла оправиться от смерти маленькой Лиззи Бил. Девочка умерла нынешней зимой от дифтерита. Да, Билли взял отпуск в самое подходящее время; Бог услышал молитвы Мейси. Что касается уроков ткачества, Мейси просто хотелось заняться чем-нибудь принципиально отличающимся от ее основной работы и не терзаться мыслями о нехватке клиентов. Чтобы свести к минимуму расходы, она даже почти не ездила теперь на своем «Эм-Джи» – во времена нестабильности важно экономить. Нельзя забывать, что квартира куплена в кредит.

Собственный бизнес предполагает постоянные хлопоты и тревоги, однако Мейси в последнее время чувствовала – завеса тьмы начала приподниматься над нею. Нет, она ничего не забыла, у нее по-прежнему бывают ночные кошмары. Стоит закрыть глаза – и на исподе век возникают картины войны во всем своем ужасе. Но теперь ощущения такие, будто из зыбучих песков памяти она выбралась на более твердую почву.

Мейси взглянула на часы, сделала последнюю на сегодня запись (бумаги лежали у нее на коленях), встала. Пора было ложиться спать. Взявшись за шнур жалюзи, Мейси вспомнила сон, что являлся ей уже целых два раза, и все за одну неделю. Сны, посещающие человека более чем один раз, требуют внимания; этот, хоть и не страшный, не отпускал Мейси, заставлял гадать о своем значении.

Мейси шла через лес и выбралась на поляну. Сквозь деревья падали снопы солнечного света. Еще дымился костер, но людей не было – ни туристов, ни бродяг, остановившихся на ночлег. Только рядом с поваленным деревом лежал букетик диких астр, перехваченных ниткой.

Глава 2

Мейси Доббс сидела рядом с Билли Билом за столом в конторе на Фицрой-сквер. Контора занимала только одну комнату, но зато в ней было французское окно. Мейси с Билли молча разбирали документы от Джеймса Комптона, доставленные с посыльным.

– Значит, мисс, вы хотите, чтобы я провел разведку на местности и все вам доложил?

– Да, Билли, причем как можно скорее. Тем более что обстоятельства работают на вас. Вы едете на сбор хмеля, так что ваши вылазки в деревню не вызовут подозрений.

– Оно конечно. Только я буду не в Геронсдине. До деревни несколько миль, так-то, мисс. Мы же место не выбираем – куда пошлют, там и работаем. Не тот случай, чтобы свои правила устанавливать.

– Тогда, Билли, будьте добры, объясните, что это за правила.

Билли подался вперед и принялся чертить диаграмму на куске обоев, пришпиленном к столу. Приятель Билли зарабатывал ремонтом и снабжал его остатками стройматериалов. На обоях Мейси и Билли составляли план очередного расследования, используя цветные карандаши: фиксировали свои догадки, предположения, собранные сведения – словом, все, что помогало довести расследование до победного конца. До сих пор этот конкретный кусок обоев был девственно чист.

– Сначала, мисс, надо записаться у фермера, который хорошо вас знает. Это делается в конце сезонных работ, перед отъездом в Лондон. Мы, Билы, к примеру, собирали хмель еще до того, как мой дед народился. А уж фермер – он знает, кого звать на следующий год, а кто лодырничать станет. Записались, стало быть. Ждете весны, и весной вам приходит письмо в коричневом конверте: мол, пожалуйте тогда-то и туда-то, жильем на время работы обеспечим. Ждете сентября, садитесь в поезд со всем своим скарбом – от простыней до чайника – и едете себе спокойно в Кент, а уж там для вас времянка готова.

Мейси задумалась.

– А не знаете ли вы, Билли, случайно кого-нибудь, – начала она, затем заглянула в записи, – кто поедет нынче на ферму Дикона, которая находится в имении Сандермира? Вы же, наверное, общаетесь с другими семьями, которые собирают хмель?

Билли покачал головой:

– Не, таких не знаю. По крайней мере, сразу не вспомню. Другим голова забита. – Он помедлил, потер подбородок. – Но я могу поспрашивать ребят, может, они в курсе. Хотя вряд ли. Фермеры – те не любят, когда сборщик к другому хозяину переходит.

– Очень была бы вам признательна, Билли. – Мейси улыбнулась, взяла папку. – Вот, взгляните. У нас не загрузка, а просто автобус номер двенадцать – то ждешь его, ждешь, а то три подряд подкатывают. Как говорится, не было ни гроша…

– Это что же, работа будет?

– Да. Вчера вечером захожу в контору – и сразу две почтовые карточки и одна телеграмма, и все с предложениями. Я уже назначила встречи новым клиентам. Дела некрупные, но это, согласитесь, хороший знак. Теперь прохлаждаться не придется, ведь старых клиентов тоже никто не отменял. По крайней мере, до Рождества без работы не останемся.

– А вы боялись, что на мель сядем, да, мисс?

– Да, немножко боялась, – кивнула Мейси и снова открыла папку с делом Комптона. – Билли, мне бы хотелось поскорее взяться за это расследование, поэтому вот о чем я вас попрошу: поторопитесь с отчетом по делу Джейкобсена, чтобы можно было выставить счет, а потом сразу дайте мне знать, сумеете или нет пробраться в имение Сандермира. – Она сделала паузу. – Будьте покойны, я не стану загружать вас во время отпуска и обязательно оплачу сверхурочные, так что уж постарайтесь, разузнайте побольше. Мне нужны ваши первые впечатления о деревне; подтверждение – либо опровержение – тревог Комптона. Потом, конечно, я и сама появлюсь. Если надо, и хмель собирать стану.

Билли рассмеялся:

– Вот чудно́, мисс, – как это вы, хоть в Лондоне родились и живете, ни разу на хмеле не бывали.

Прежде Мейси пресекла бы в зародыше подобную фамильярность, не стала бы поощрять упражнения в остроумии, тем более в самые продуктивные утренние часы. Но они с Билли вместе прошли через многое. Первая их встреча, почти мимолетная, имела место на эвакуационном пункте во Франции, где Мейси работала медсестрой. Это было в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Молодой военврач Саймон Линч – первая любовь Мейси – вырвал Билли из когтей смерти, и Билли крепко помнил добро. Их с Мейси пути пересеклись, когда Мейси арендовала офис на Уоррен-стрит. Билли служил в том здании смотрителем. Он узнал Мейси с первого взгляда. Потом помог ей в одном серьезном деле. Тогда-то Мейси и предложила ему должность ассистента, и он с готовностью согласился. Теперь они общались запросто, и Билли, даром что порой отпускал шуточки, никогда не позволял себе вольностей.

– Верно, Билли, я «на хмеле» не бывала, хотя мой отец в детстве занимался этим делом. Конечно, я видела, как растет хмель, как поздней весной мужчины ставят опоры, а женщины закручивают молодые побеги по часовой стрелке. Но вот о сборе шишечек мне практически ничего не известно. – Мейси помолчала, припоминая. – Мы «на хмель» не ездили. Родители моей матери жили возле Марлоу, обычно летом мы неделю у них гостили. Дедушка был смотрителем шлюзов. Много лет он работал на лихтере, плавал по Темзе. Но бабушка не хотела жить в городе. Оба они очень любили воду, так что выход нашелся. Дедушку от реки было не оттащить, даже когда он состарился.

– А бабушка? Она родилась в Лондоне?

Мейси покачала головой:

– О нет. Совсем нет. – Она поспешно взяла лист бумаги, чтобы сменить тему: – Слава богу, у нас будет настоящее дело, а то затишье что-то затянулось.

* * *

В пятницу семья Бил уехала из Лондона на «хмельном» поезде. Посредством почты и телеграфа Билли удалось «поменяться фермой» с другой лондонской семьей, и вот теперь Билы следовали на ферму Дикона, где их поджидала однокомнатная времянка. Мейси занималась детальным изучением дела Джеймса Комптона.

Его записи включали план имения. То была обширная территория, занимавшая часть равнины Уилд. Деревня Геронсдин примыкала к владениям Сандермира с юга, другим краем гранича с фермой Дикона, которую Том Дикон унаследовал от отца, а тот – от своего отца. Так и велось из века в век. Длительные сроки аренды создавали у фермеров иллюзию, будто земля является их собственностью и должна оставаться в семье.

Кирпичный завод находился к востоку от фермы Дикона и, как и говорил Джеймс, отлично работал. Имелась дополнительная информация об Альфреде Сандермире; прилагалась даже фотография. «Какой-то он отталкивающий», – подумала Мейси, взглянув на изображение мужчины лет тридцати. Альфред Сандермир имел заурядную внешность. Мейси не понравились его глаза, точнее, прищур. Брови были жидкие, волосы зачесаны назад, причем фото усугубляло их сальный блеск. Улыбаясь в объектив, Сандермир обнажил не только зубы, но и десны; в руке у него Мейси заметила наполовину выкуренную сигару. «Ну, здесь ничего необычного нет». И все же она сочла наличие сигары моветоном, вдобавок осанка Сандермира говорила о надменном нраве и цинизме. Мейси знала, что с Сандермиром придется встретиться, и вовсе не горела желанием поскорее свести это знакомство.

Список правонарушений, зафиксированных в имении за последние три года, показался Мейси весьма обширным; преобладали воровство и порча имущества. Бились окна на кирпичном заводе, исчезали инструменты, горели конюшни – к счастью, ни лошади, ни конюхи не пострадали. Мейси отметила также, что неприятные события происходят ежегодно в середине сентября, когда в окрестностях полным-полно лондонцев, да еще и цыгане табором стоят. Что ровно ничего не значит, напомнила себе Мейси. Джеймс сам говорил, что местные склонны во всем винить приезжих.

Был отдельный список пожаров, которые имели место исключительно в Геронсдине и только в сентябре. О жалобах деревенских жителей, равно как и о причинах возгораний, не нашлось ни слова. Билли высказался в том смысле, что пожары – простое совпадение, и сразу же он и Мейси в один голос воскликнули:

– Совпадение – вестник истины!

Так говаривал наставник и бывший начальник Мейси, выдающийся психолог, философ и эксперт в криминалистике – доктор Морис Бланш. Его Мейси цитировала часто, хотя брешь в отношениях с ним оставалась обширной, и периодическое общение не могло ее залечить. Год назад, во Франции, Мейси начала вникать в суть секретной деятельности, которую Морис вел во время войны. Скрытность Мориса, наряду с его явной заинтересованностью в тогдашнем деле, стали для Мейси свидетельством недоверия к ней; имел место нервный срыв. Во время поездки во Францию Мейси пережила стресс, вызванный воспоминаниями. Военный невроз никто не отменял – даром что никто и не признавал его существование. И хотя следствием разрыва с Морисом стала независимость Мейси, возможность строить бизнес по-своему (этого не было бы, если бы Мейси просто унаследовала Морисову практику) – порой она очень нуждалась в совете бывшего наставника. Однако за год они так и не удосужились выяснить отношения.

Мейси взяла планшет, написала слово «поджог». Чем-то этот вид преступления неуловимо отличается от всех остальных. Спичка, легкомысленно брошенная на трухлявый пень, способна породить всепоглощающее пламя; нескольких искр достаточно, чтобы запылал огромный особняк. Что уж говорить о намеренном поджоге, устроенном из мести? Такой огонь порождает страх в каждом сердце, а там и до коллективного помешательства недалеко, ибо разве не в пламени обитает дьявол?

* * *

Итак, тревога нарастала; не последним, хоть и не главным фактором было само обращение Джеймса Комптона к Мейси. Уж не матушка ли его, леди Роуэн Комптон, приложила руку? В свое время леди Роуэн поддержала Мейси, даже оплатила ее образование; не с ее ли подачи и Джеймс предложил Мейси дело о покупке имения Сандермира? Щепетильная до болезненности, Мейси тяготилась покровительством бывшей суфражистки, хотя и ценила таковое. Конечно, определенную роль играла здесь разница в происхождении, даром что Мейси, как правило, принимали за дочь священника, не подозревая, что отец ее торговал вразнос овощами в Ламбете. Впрочем, Фрэнки Доббс давным-давно расстался и с тачкой, и с впряженной в нее клячкой. С самой войны он жил в Челстоуне. Всех конюхов леди Роуэн забрали в армию, Фрэнки прибыл ухаживать за лошадьми, да и остался. Ему даже домишко выделили.

В конце концов Мейси решила сосредоточиться на расследовании. Размышления о причинах, побудивших Джеймса обратиться именно к ней, точно не прибавят продуктивности ее работе. Мейси изучала записи, пока не затрезвонил телефон. В первые секунды она просто смотрела на аппарат, прикидывая, кто бы это мог быть. Обычно ей слали письма, почтовые карточки и телеграммы. Новости и предложения Мейси привыкла получать по почте. Наконец она сняла трубку.

– Фицрой пять…

– Господи! Мейси, зачем ты повторяешь номер? Раз я его набрала, значит, он мне известен!

– Присцилла! Ты где?

Мейси даже с места поднялась – такой неожиданностью стал звонок старой подруги.

– Я в Лондоне. Наконец-то определила моих лягушат в новую школу. Мы долго выбирали, Мейси; мы и сейчас не уверены, что решение правильное. Просто в Биаррице они творили что хотели, а им дисциплина нужна, не то вырастут бог знает кем. Я только что от директора. Ну и беседа была! Мой старшенький подрался, представляешь? Защищал младшенького. Так что мне жизненно необходима порция джина с тоником. Не хочется пить в одиночку. Я в «Дорчестере».

– В «Дорчестере»?

– Ну да. Сама себе задание дала – проверить все до единого лондонские отели. Этот конкретный всего полгода как открылся и, знаешь, впечатляет. Телефон в каждом номере – это не пустяк. Может, я даже и приостановлю исследование. Мне в «Дорчестере» нравится. Отлично можно расслабиться после того, как целый день раскидываешь мозгами. Не в прямом смысле, конечно, раскидываешь, хотя останься я на пять минут наедине с моими…

Мейси взглянула на часы.

– Приеду, как только освобожусь. Надо закончить пару дел, потом переодеться. В половине седьмого тебя устроит?

– Отлично! Заканчивай свои дела, а я пока в горячей ванне помокну. Ванна, знаешь ли, притупляет желание напиться.

– До скорой встречи, Прис.

Мейси наскоро разделалась с работой, но, когда выходила из конторы, посыльный принес почтовую карточку от Билли.

«Уважаемая мисс!

Вам надо приехать на ферму. Срочно. Буду звонить во вторник из ближайшего автомата. В восемь.

Билли».

Мейси похлопала карточкой по левой ладони. Вторник – сегодня. Взглянула на часы. На обмен новостями с Присциллой хватит одного часа, так что Мейси успеет вернуться в контору к восьми. Билли она знает достаточно – из-за пустяков он не стал бы обращаться к услугам почты. А если верить карте, предоставленной Джеймсом Комптоном, телефон-автомат находится на изрядном расстоянии от фермы, в соседней деревне, и «ближайшим» может быть назван разве что в ироническом смысле. Да и прогулка к автомату после рабочего дня едва ли сойдет за увеселительную.

* * *

Где бы ни была назначена встреча с Присциллой, Мейси безошибочно вычисляла подругу по толпе народу, ее окружавшей. Нет, Присцилла не заводила разговоров; она могла даже не знать лично людей, что толклись вокруг нее. Просто она служила этаким центром притяжения. Люди беседовали, поджидали приятелей – но неизменно возле Присциллы.

Вечер вторника не стал исключением. Присцилла сидела за барной стойкой, потягивала коктейль, а в непосредственной близости группировались, поглядывая на нее, другие гости отеля. На Присцилле был вечерний наряд, пожалуй, более уместный в ее доме, во Франции. Такой наряд хорошо надеть вечером, собираясь ужинать в саду. Туника кремового цвета с широким кушаком на бедрах красиво оттеняла модный загар, просторные густо-синие шелковые брюки с отворотами подчеркивали стройную фигуру. Туфли тоже были синие, из мягчайшей кожи; белый с синей отделкой шарф обвивал шею. Конец августа баловал теплом, провоцировал одеться полегче, однако никто из гостей, кроме Присциллы, не вписался бы столь органично в интерьер круизного судна, бороздящего тропические моря.

– Боже! Дорогая Мейси, ты же нынче просто как игрушка! Я и не вспомню, когда видела тебя такой яркой. Правда, ты не в тренде… Красное платье? Впрочем, тебе идет.

В отношениях с Мейси Присцилла всегда проявляла неумеренную эмоциональность. Она обожала подругу; Мейси отвечала взаимностью. И все же теплые чувства не удерживали Присциллу от непрошеных советов.

– Для завершения образа тебе нужна черная шляпка с красной лентой и экстравагантные красные туфли. И вот еще что, подруга: на твоем месте я бы подчеркивала талию черным ремешком. Талия вновь актуальна, даром что пока никто не в курсе.

Мейси закатила глаза.

– Я уж как-нибудь сама разберусь. А здорово, что ты приехала, Прис. Только давай не будем обсуждать мой гардероб.

– Ты это гардеробом называешь? Не представляю, как ты обходишься таким минимумом одежды. Кстати, платье вручную красила?

Мейси вспыхнула:

– Честно говоря, новое мне было не по карману, вот я и вышла из положения. Тут ничего сложного нет.

– То-то я смотрю, фасончик знакомый. Но, знаешь, ты его здорово преобразила.

Появился официант, и Мейси заказала сладкий херес, а Присцилла – еще порцию джина с тоником.

– Расскажи о мальчиках. На какой школе в итоге остановились? В последнем твоем письме фигурирует школа Святого Ансельма. Или ты уже передумала?

– Нет, не передумала. Пока. Там посмотрим. – Присцилла сделала глоток, тряхнула головой и поставила бокал на низенький столик. – Трое мальчишек – тройная проблема. Но заметь: на трех девчонок я бы их не променяла, лягушат моих. Папа с мамой всегда говорили, что от меня одной хлопот больше, чем от троих моих братьев, вместе взятых.

Мейси улыбнулась. Было время, когда Присцилла не могла говорить о братьях – все они погибли на войне. Как и Мейси, Присцилла отдала этой войне часть жизни – она водила медицинский автомобиль. Конечно, это обстоятельство, вместе с потерей братьев, оставило в ее душе глубокий след.

– Нам с Дугласом давно надо было озаботиться образованием мальчиков. Мы тянули до последнего. Нашим лягушатам ужасно нравилось в Биарицце, ты сама видела. Утром они ходили в школу, потом допоздна пропадали у моря. Приключения и свобода – что еще нужно? Разумеется, манеры у них хорошие, когда хотят, наши дети могут быть настоящими джентльменами. Только вдруг у них скрытые таланты? На воле талант не выявишь, верно?

Присцилла потянулась к бокалу, помешала содержимое соломинкой. Кубик льда закрутился в воронке. Губы Присциллы так и не коснулись напитка.

– Знаешь, мне хочется дать мальчикам такое же образование и воспитание, как было у моих братьев. Ну, ты представляешь: суровый мир маленьких мужчин, домой – только на выходные, в детской чай накрывают для целой толпы приятелей. Только с тех пор, как произошло это маленькое фиаско…

– Какое фиаско?

Присцилла вздохнула:

– Мои лягушатки оказались в школе не просто новичками, а новичками в кубе. Даром что они живут с сугубо английскими родителями, а няня у них – чистокровная валлийка – ну да, я говорю об Элинор, правда, сейчас она поехала в Брекон, семью навестить, – так вот, несмотря на все это махровый французский акцент никуда не делся. Более того, секретничают мальчики только на французском языке. Этакий клуб избранных. Понятно, что в школе это никому не нравится. Причем речь не о простых дразнилках – дело обстоит куда серьезнее. – Присцилла глотнула джина с тоником. – Трудности закаляют характер, я согласна, однако всему должен быть предел. Тарквина Патрика решили побить за французский. Толкнули; он стерпел. Еще раз толкнули, он опять стерпел. На третий раз поставил обидчику фонарь. У него, знаешь, отличный левый хук – спасибо бывшему ухажеру нашей Элинор, научил ребенка. Портовый грузчик, баск по национальности, боксер – где только Элинор его подцепила? Но это я отвлеклась. Так вот, на Тарквина Патрика навалились сразу трое, обзывали вонючим лягушатником и желтопузом. Но тут подоспел Тимоти Питер, который тоже брал уроки у приятеля Элинор. Старшие братья в таких случаях очень пригождаются, это факт, но трое обидчиков оказались в лазарете, причем у одного все лицо разбито.

Мейси понимающе кивнула. Она хорошо знала сыновей Присциллы; как всегда, расчувствовалась, слушая, как подруга называет их двойными именами. Вторые имена были даны им в честь Присциллиных братьев. Причины драки очень встревожили Мейси.

– Что ты намерена предпринять, Прис?

– Пока не знаю. Дуглас занимается виллой – надо же ее закрыть. Скоро приедет. Мы решили поселиться в Эверндене, в нашем старом доме. Я все думала: вот мои мальчики станут бегать по лугам, строить шалаши в лесу… Их ждут приключения, какие были у меня и моих братьев… Но теперь мой энтузиазм как-то поблек, перспективы больше не кажутся радужными. Скажи, Мейси, откуда в детях столько жестокости?

– Люди, Присцилла, в большинстве своем боятся всего незнакомого, то же относится к детям. Ты ведь сама назвала ребят маленькими мужчинами. Тот факт, что Тарквин не дал сдачи сразу – то есть обманул ожидания обидчиков, – только усугубил ситуацию. Теперь у твоих сыновей рейтинг может вырасти. К сожалению, в школах авторитет завоевывается кулаками.

Не имея опыта воспитания детей, Мейси использовала в беседе с Присциллой другой опыт – выживания чуждого, подозрительного элемента в однородной среде. Примеров у нее хватало – как полученных в ходе профессиональной деятельности, так и личных.

Присцилла подняла взгляд на подругу.

– Но я тебя не только из-за мальчиков хотела видеть. Речь пойдет о тебе.

– Обо мне? Что еще стряслось?

Мейси заметила перемену в тоне Присциллы, в ее осанке. Плечи напряглись, Присцилла чуть откинулась назад, как бы приготовившись выдать скверную новость и желая отстраниться от собственных слов.

– Прежде чем прийти в бар, я позвонила кое-кому из друзей. В том числе Маргарет Линч.

Мейси сжала губы и поймала себя на отзеркаливании Присциллиной позы. «Понятно: Присцилле нужно собраться с силами, чтобы завести разговор на эту тему, – подумала Мейси. – А мне нужна твердая опора, чтобы выслушать новость».

Достопочтенная Маргарет Линч была матерью Саймона, возлюбленного Мейси. С самой войны он находился в ричмондском спецгоспитале. Саймон и Мейси вместе работали на эвакуационном пункте. Пункт бомбили, и Саймону в прямом смысле вышибло мозги. Мейси тоже была ранена в голову. Шрам скрывался под волосами. Другие шрамы, невидимые глазу, ныли в ее душе.

– Ты звонила миссис Линч?

– Она хочет встретиться с тобой. Много лет вам обеим успешно удавалось избегать друг друга. Это объяснимо – вы слишком много пережили. Только теперь Маргарет состарилась, и еще…

– Что еще?

– Саймон очень плох. Одному богу известно, как он с самой войны держится. Но сейчас, впервые за все это время, появились некие признаки. Врачи говорят, пошел обратный отсчет.

– Ох. Я… Присцилла, я же всего две недели назад видела Саймона. Он был прежний. Я бы заметила, если что, не зря ведь я служила медсестрой. Но я не нашла никаких изменений, заставляющих предположить…

– Две недели – большой срок. – Присцилла взяла Мейси за обе руки. – Можешь считать меня пустышкой, главное, выслушай. Нельзя всю жизнь цепляться за Саймона. Знаю, ты долго его не навещала, и Маргарет все понимает – но последние два года ты регулярно ездишь в госпиталь к человеку, с которым не можешь поговорить, который даже не узнает тебя. К человеку, который, по сути, мертв, даром что дышит и принимает пищу. – Присцилла, говоря, гладила руки Мейси. – Навести Маргарет, Мейси, не тяни. Она о тебе ничего плохого не думает. Ты же умница, ты в сердцах, как в книгах, читаешь. Видишь, вот и я в пафос ударилась. Маргарет нужен некто, любящий ее сына с той же силой, с какой любит его она сама. А ведь ты последняя говорила с Саймоном – перед тем, как он погиб для всех нас. Значит, через тебя проходит связь между прежним Саймоном – и нынешним. Подумай о Маргарет. Простая беседа с тобой поможет ей – да и тебе тоже – перенести его смерть.

– Смерть? Присцилла, я…

– Посмотри на меня, Мейси. Саймон умирает. Иначе сказать нельзя. Нет других слов. Саймон умирает. Его отец давно умер, его мать одна-одинешенька. Кроме нее, Саймона только ты навещаешь; ты любишь его с того самого вечера, когда вы познакомились – даром что потом встречалась с другими мужчинами. Что бы там Маргарет ни думала про тебя раньше… – Присцилла осеклась и даже глаза закрыла на секунду. Начала извиняться: – Боже! Я не то имела в виду. Представляю, как это прозвучало! Мейси, я хотела сказать, что…

Но Мейси успела подняться из-за столика. Красное платье придало значительности ее позе, темно-синие глаза смотрели сверху вниз на Присциллу, которая осталась сидеть.

– Маргарет Линч принимала меня в своем доме только потому, что шла война. Маргарет Линч была мила и любезна, но не думай, что я не понимаю: в любое другое время меня бы и на порог не пустили. Происхождение подкачало, ничего не поделаешь. Ну а если бы Саймона не ранило? Как по-твоему, Присцилла, могла бы я принять его предложение? Да никогда. У нас не было будущего. – Мейси перевела дух. – Во-первых, я сердцем знала: случится нечто ужасное, а во-вторых, я чувствовала недовольство Маргарет Линч. За каждым ее ласковым словом чувствовала! – Мейси схватила пальто. – Я ей напишу, Присцилла. И съезжу в госпиталь, как только время выкрою. Но я не питаю иллюзий – я в курсе, что говорилось за моей спиной.

И Мейси ушла. Присцилла заказала еще джина с тоником, приложила запотевший бокал ко лбу. Кусала с досады губы, кляла себя за неосторожные слова. С другой стороны, Мейси всегда такая сдержанная. Не в ее характере давать волю эмоциям. Потом Присцилла подумала, что этот всплеск на самом деле хороший признак. Что они с Мейси скоро помирятся, Присцилла не сомневалась. «Определенно я задела ее за живое», – подумала она, поставила бокал на стол, взяла сумочку и направилась в номер. Позднее, уже в шелковом пеньюаре, Присцилла сидела на подоконнике, глядела на Парк-лейн. Тут до нее дошло: она прозевала перемену в подруге, а ведь могла бы и сообразить. Разве Мейси не выдала себя красным платьем? Был еще один момент: говоря о том, что не видела будущего, что предчувствовала нечто ужасное, Мейси подняла руку, но не коснулась глаза, что было бы логично и предсказуемо. Нет, Мейси коснулась середины лба.

* * *

Вернувшись в контору, Мейси швырнула пальто на стол, стащила с кресла подушку, приподняла платье, чтобы не мешало, и уселась на полу по-турецки. «Успокойся, успокойся, успокойся…» Эту мантру она повторяла снова и снова. Мейси была недовольна собой, стыдилась вспышки. Время от времени она бывает резка; в прошлом году имело место объяснение с Морисом, но никогда прежде Мейси так бурно не реагировала на чужие слова. Присцилла, конечно, не хотела ее обидеть. Уверенность в нерушимости дружбы подвигла Присциллу говорить без обиняков; промах свой она сразу признала, извинилась. «Почему ее слова так меня задели?» – недоумевала Мейси. Она стала дышать глубоко, чтобы к звонку Билли совершенно успокоиться.

Звонок раздался словно в ответ на ее мысли. Мейси встала, оправила платье, сняла трубку.

– Билли?

– Это вы, мисс? – В трубке затрещало.

– Конечно, я.

– Просто вы номер не назвали, вот я и не понял сразу.

– Что случилось, Билли?

– Жаль, не могу рассказать. Кто-то всю деревню в страхе держит, мисс. Если так и дальше пойдет…

– Что пойдет, Билли?

– Двоих парнишек из Шордича – как и мы, они на хмель приехали – обвиняют в покраже и хулиганстве. Якобы в господский дом залезли. Сами они говорят, что каштаны за воротами собирали, ну, для игры, но кто-то выбил окна, пропало серебро. Словом, ребят упекли в участок. Уж как лондонцы возмущаются, готовы драться. Мистер Дикон кричит, мол, давайте хмель собирайте; наши говорят, это все проклятое цыганье, а все шишки на нас с Дорин сыплются.

– Что-то я не понимаю.

– Не успели мы приехать, мисс, как Дорин увидела цыганку с маленькой девочкой. Уж такая лапуля, просто конфетка, совсем как наша Лиззи, только чернявенькая. Ну и вот. Дорин, хотя ни бельмеса по-цыгански не понимает, стала так подгадывать, чтобы одновременно с этой цыганкой на колонку за водой попасть, чтобы девчушку понянчить. Бусал ее зовут; вот так имечко. Ну и прочие цыгане на Дорин уж приветливо глядят. Ничего худого в том нету, а только теперь свои же, лондонские, нас цыганами называют.

– Бусал значит «красавица». Это такое диалектное слово у цыган.

– Откуда вы знаете, мисс?

– Раньше слышала. Что еще произошло?

– Эти местные – странные люди. Не то чтобы я с деревенскими дела не имел, но таких, как эти, не встречал. Сами себе противоречат. Кого ни спроси – ничего не видел, а виноваты все равно лондонцы. Понаехали, говорят, наш хмель собирать, лучше бы дома сидели.

– Кажется, дело серьезное и осложняется межплеменной враждой.

– Я думал, вражда закончилась, когда викинги ушли. – Билли помолчал и добавил: – Все гораздо хуже, чем вы думаете, мисс. Мальчишкам светит минимум год в колонии. Этот Сандермир требует самого сурового наказания – чтобы другим неповадно было. Еще он говорит, что ему угрожают, так теперь полицейские под каждым кустом сидят. Вам надо приехать, мисс. Ребятам, кроме вас, никто не поможет, а они еще зеленые совсем. Я их родителей знаю, хорошие люди, работают, стараются. А вы убеждать умеете, всегда слово нужное найдете. Поговорите с адвокатом, с полицией, заступитесь за мальчишек. Вы же сами из Лондона. Вам поверят.

Мейси вздохнула. Она-то думала, расследование для Джеймса Комптона пройдет без осложнений – а вот они, осложнения, появились прежде, чем чернила в контракте просохли. Что интересно: в ее практике все легкие с виду дела оборачивались запутаннейшими интригами.

– Хорошо, завтра же утром приеду прямо на ферму. Поживу несколько дней у отца, в Челстоуне. Из Геронсдина до его дома всего сорок пять минут на машине.

Связь прервалась. Мейси повесила трубку, снова села на пол, на подушку. Завтра, перед отъездом, она заскочит в отель «Дорчестер» и оставит для Присциллы записку с извинениями. И сочинит несколько строк для Маргарет Линч; тут понадобится весь ее такт. Мейси закрыла глаза, и перед ней вновь, как и во время разговора с Билли, возник образ бабушки. Мейси вспомнила, как смеялась мама, когда папа взял ее на руки. Со станции до домика у шлюзов, где жили дедушка с бабушкой, они приехали в упряжной повозке. Седые, некогда черные как смоль волосы бабушка заплетала в косу. Такого же цвета волосы у самой Мейси и у мамы. Бабушкина одежда почти не отличалась от принятой в то время, но она носила золотые сережки-обручи. Маленькая Мейси первым делом тянулась к этим сережкам, а бабушка ворковала над ней:

– Ах, ты моя красотуля. Моя деточка, моя Бусал приехала в гости к старой, старой тетушке.

Глава 3

Мейси обожала водить машину, в хорошую погоду всегда ездила с откинутым верхом. Так она поступила и сегодня. По утрам осень намекала: скоро приду, но дни стояли благоуханные, низкое солнце грело несильно, жмурилось на поля, на свежую щетину жнивья. Мейси направлялась в Геронсдин.

Миновав Танбридж-Уэллс, она свернула на дорогу к Ламберхерсту, доехала до искомого указателя и сбавила скорость. На главной деревенской улице были представлены архитектурные стили разных эпох – и средневековые домики, и двухэтажные дома викторианской застройки. По левую сторону красовалась гостиница, очень приветливая с виду, живописная, с темными балками. Справа, открытая ветрам с холмов Хорсмондена, стояла церковь, возведенная, вероятно, еще при норманнах.

В достатке было магазинов: мясные, зеленные и бакалейные лавки, магазин хозяйственных товаров. В центре, поближе к церкви – мемориальная стела, установленная в память о жителях Геронсдина, погибших на фронте в период с тысяча девятьсот четырнадцатого по тысяча девятьсот восемнадцатый год. Дорога огибала мемориал с обеих сторон.

Далее, по левой стороне, плотный ряд построек нарушался – будто зуба в челюсти не хватало. Могли бы, думала Мейси, построить тут пусть не дом, так хоть магазин. Но нет: участок зарос бурьяном. Среди сорной травы ярко выделялись островки диких астр. Перед Михайловым днем эти цветы растут повсюду – и на железнодорожных насыпях, и на пустырях; если бы не они, заброшенный участок казался бы совсем унылым. Неподалеку был перекресток с указателем: «К ферме Дикона». Мейси повернула по стрелке, налево.

По правую сторону дороги зеленели хмельники, где уже начался сбор урожая. Столбы с натянутыми веревками, по которым весной завивали хмелевые побеги, теперь были пусты, лишь кое-где мелькала забытая кисть бледных, нежных шишечек. Плети хмеля грудами лежали на земле. Работники давно перешли на соседний хмельник.

Добравшись до фермы, Мейси съехала с проселка и там остановила машину. Дальше надо было идти пешком, ведь ухабы могли нанести ущерб подвеске «Эм-Джи». Мейси не хотелось сдавать любимый автомобиль в ремонт. К вылазке она подготовилась – надела плотную льняную юбку со складками спереди и сзади, туфли на толстой подошве и хлопчатобумажную рубашку цвета мускатного ореха. За плечами у Мейси был рюкзак с бутербродами, кардиганом и стопкой учетных карточек, перехваченных бечевкой, а также блокнот и ручка. В переднее отделение рюкзака Мейси положила мешочек с миниатюрными инструментами; складной нож помещался в кармане юбки.

По песчаной дороге Мейси дошагала до хмелесушилки. Там разгружали хмель, таскали полные корзины шишечек с трейлера. Шишечки отправлялись в печь, чтобы после снова оказаться в корзинах и быть переданными на пивоварни. Крепко пахло сырыми и сушеными шишечками; аромат смешивался с серной вонью. Мейси несколько минут наблюдала за рабочими, прежде чем окликнуть одного из них:

– Извините, вы не подскажете, как пройти на хмельник, где сейчас собирают урожай?

Рабочий сначала потянулся, размял спину, стащил кепку и вытер потный лоб несвежим платком.

– Ребята сейчас на Железке да на Сумасброде. У нас, видите ли, каждый хмельник свое имя носит. Так вот. Железка, сообразить нетрудно, вдоль железной дороги тянется. Идите по этой тропе – с полмили примерно. Слева будет нетронутый хмельник, а потом – Железка. А Сумасброд – он по другую сторону. Минуете два хмельника по правую руку, третий и будет Сумасброд. – Рабочий снова надвинул кепку, взял корзину и добавил: – Кого-то конкретного ищете?

– Да. Мне нужны мистер и миссис Бил. Словом, я ищу семейство Билли Била.

– Это белобрысый такой, рыжеватый? Он еще хромает вроде?

– Да.

– Ваш мистер Бил на Железке. В верхней части хмельника трудится, как и другие лондонцы. А цыгане – те в нижней части. Так что держите ухо востро.

Мейси хотела резко ответить, но, вспомнив вчерашнюю ссору с Присциллой, сдержанно заметила:

– Мне бояться нечего, но все равно спасибо за заботу. Теперь я легко найду мистера и миссис Бил.

Рабочий пожал плечами, тряхнул головой, а Мейси пошла прочь. Она высоко вздернула подбородок, подставила лицо солнцу. Как же ласковы последние теплые лучи! Отыскать Железку было нетрудно – над деревьями заклубился густой паровозный дым, и Мейси взяла его себе за ориентир. Вскоре она уже шагала по хмельнику. Здесь трудились целыми семьями. Народ толпился вокруг емкостей длиной с носилки, сделанных из дерева и мешковины. Когда емкость заполнялась, ее забирали. Мейси ожидала услышать смех, нарушаемый выкриками вроде «А эта шишечка годится?», а также пение – словом, ей представлялась пастораль из отцовских рассказов.

Бывало, они с отцом сидели возле чугунной печки, Мейси было тепло и от горящих углей, и от отцовского голоса, что повествовал о далеких детских днях. Такие посиделки вошли у них в привычку после маминой смерти, продолжались много месяцев. Сейчас Мейси понимала: отец пытался найти в своем прошлом некую точку опоры, а может, хотел напомнить дочери о ее собственном детстве. Оно, это детство, давно кончилось – тринадцатилетняя Мейси целыми днями работала на Ибери-плейс, в доме лорда Джулиана Комптона и его супруги, леди Роуэн. Фрэнки Доббс пересказывал шутки сборщиков хмеля, смеялся, вспоминая о домыслах деревенских жителей насчет мироустройства и о том, как балагуру мешал досказать младенческий плач. Малышей обыкновенно брали на хмельник, укладывали спать, завернув в пеленку и пиджак, на груду сухих стеблей.

Но здесь, на Железке, не было никаких намеков на веселье. Несколько секунд Мейси наблюдала, удивлялась и мысленно измеряла градус подавленности. Ей казалось, раздражение сборщиков хмеля касается ее – будто бы оно было некоей материальной субстанцией, например дождевой тучей. Потом Мейси пошла вперед. Дважды она спрашивала, где Билли. Каждый раз ей отвечали: «Где-то здесь», и пропахший хмелевыми шишечками заскорузлый палец тыкал в неопределенном направлении. Наконец Мейси увидела всю семью Бил: Билли и Дорин сноровисто сощипывали шишечки со стеблей, ритмично склоняясь над деревянной емкостью; престарелая мать Билли скрюченными от артрита пальцами обрывала с побегов листья, ребром ладони смахивала в емкость очищенное сырье. Оба мальчика, Билли и Бобби, пыхтели над старой корзиной для белья, которая, будучи заполненной, также служила общему делу. Когда работа сдельная, любая помощь пригождается, любая малость идет в ход. Билли засучил рукав повыше, взглянул на часы, что-то сказал жене, которая оглядывалась по сторонам. Приближаясь, Мейси услышала гулкий окрик:

– Ко-о-орзины го-о-отовь!!!

И каждая семья суетливее заработала руками, детям было велено выбирать из корзин листья, ведь хозяин не примет грязное сырье.

– Мисс! – воскликнул Билли, увидев Мейси. – Обождите минутку. Вот пройдет учетчик, да еще надо проверить этих мальчишек. Небось больше листьев нанесли, чем выбрали.

– Я помогу, – вызвалась Мейси. Сбросила рюкзак, засучила рукава, улыбнулась Дорин и на миг задержала ладонь на ее плече. Со смертью маленькой Лиззи между женщинами установилась особая связь, и сейчас, этим прикосновением, Мейси о ней напомнила. Затем она принялась за работу. Шесть пар рук сновали теперь в емкости для шишечек, пальцы нащупывали сухие листья, за наличие которых урежут заработок.

Учетчику оставалось проверить всего две емкости, семья Бил была на очереди.

– Ну, теперь нам учетчик не страшен, – прокомментировал Билли, вытягивая шею, чтобы точнее определить местонахождение начальства. Губы его беззвучно шевелились – Билли вслед за учетчиком считал мерные корзинки. Мейси взглянула на свои руки. Всего несколько минут проработала, а пальцы уже липкие, и запах от них такой резкий. Между тем учетчик приближался.

– Одна… две… три…

Он опускал в емкость свою мерную корзинку и вытаскивал ее, полную рыхлых бледно-зеленых шишечек. Шишечки отправлялись в мешок, который держал раскрытым подсобный рабочий. Корзинка вновь ныряла в шуршащую, пахучую кипень.

– Четыре… пять…

Мейси видела: по мере приближения учетчика не только Билли – все хмелеводы напрягались. Каждый боялся, что его обсчитают, что найдутся «любимчики», из емкостей которых учетчик станет черпать с недовесом, или что в блокноте окажется записано меньшее число мер. Когда очередь дошла до семьи Бил, Мейси прикрыла глаза. Густой, пряный запах хмеля окутывал ее, пока продолжался подсчет; летела пыльца и пыль, и настрой, с каким Мейси пришла на хмельник, постепенно менялся.

– Отличная работа, мистер Бил. Чисто собираете, – похвалил учетчик, передал Билли блокнот с записью, пошел дальше и повторил ритуал: – Одна… две…

– Ну вот, мисс, теперь можно и почаевничать. Хочу вас кое с кем познакомить.

Он сделал знак Дорин (та ответила понимающим кивком) и повел Мейси, успевшую нацепить рюкзак на одно плечо, прочь с поля. Билли остановился на краю хмельника и позвал:

– Джордж, иди сюда. Мисс Доббс приехала. Ну, та леди, про которую я тебе говорил.

Джордж коснулся тульи своей шляпы.

– Уже иду.

Мейси заметила темные круги под глазами Джорджа, прикинула, что для сборщика хмеля он слишком мрачен. Джордж походил на ее отца: рукава рубахи засучены выше локтя, жилетка нараспашку, красный платок лихо повязан на шее. Но поведение Джорджа выдавало озабоченность и тревогу, а также еще одну эмоцию, ненавистную Мейси, – меланхолию, от которой рукой подать до полной капитуляции.

Билли представил их друг другу, и все трое пошли к времянкам, где Билли разжег керосинку и грохнул на нее чайник. Мейси уселась на старый стул и, пока закипала вода, разглядывала интерьер времянки. Комната была всего одна, тесная; у стен, друг против друга, стояли две кровати. Вероятно, младший мальчик, Бобби, спит с родителями, а старший – с бабушкой, прикинула Мейси. Имелся умывальник с эмалированным кувшином и тазиком, посреди беленого стола красовалась вышитая салфетка, а на ней – вазочка с дикими астрами. Было чисто, прибрано; вся мебель с чердака семейства Бил. Как обычно перед отъездом из Лондона, мебель покрыли свежим слоем краски.

– Валяй, Джордж, выкладывай все мисс Доббс про Артура и Джо, – сказал Билли.

Джордж положил шляпу на одно колено, взял у Билли из рук жестяную кружку с обжигающим чаем, подул, поставил кружку на землю. Мейси не спускала с него глаз. Она уже поняла: Джордж тянет время, возможно, прикидывает, как лучше подать историю, чтобы его сыновья предстали невиновными. Конечно, названные мальчики приходились ему сыновьями.

– Это случилось в понедельник. Мы всего три дня как приехали, – начал Джордж. – Разделались с работой к четырем, минута в минуту, отчитались, пришли, стали мыться и ужин собирать. – Джордж указал на низенькую кирпичную постройку с трубой, примыкавшую к лагерю хмелеводов. – Мы с женой, Одри ее звать, помылись и в кухню ушли, а мальчики во времянке остались. Грязная это работа, мисс, прорва воды уходит. Так вот. Они у нас хорошие ребята, совсем еще дети – весь-то день, пока работали на хмельнике, только и трещали, что о каштанах. Там, у забора, что Сандермирову усадьбу окружает, каштаны растут. Ну а вы ж знаете: мальчишка, когда каштан видит, больше уж ни о чем думать не может. Артур и Джо, мисс, они хотели найти самый большой каштан, отполировать его, в костре закалить, по новой отполировать – ну а там посмотреть, сколько он чужих каштанов побьет, пока сам расколется.

Джордж взял свою кружку, опять подул, пригубил и заговорил не прежде, чем отпил изрядную порцию.

– Ну и вот, зовет их Одри ужинать. Не откликаются. Снова зовет. Я пошел искать. Одному тринадцать, другому двенадцать, в школе свое уж отучились, теперь работают, но я-то отец, для меня они всегда дети. – Джордж выпрямился, рубанул ладонью воздух. – Я их нашел. Под каштаном. В наручниках. Рядом два полицейских. Мол, ваши сыновья, мистер, арестованы за вторжение в частную собственность, воровство, хулиганство и порчу имущества. Мои все в слезах, в соплях, а этим служакам и дела нет. А тут еще Сандермир, его разэтакое достопочтенство, будь оно неладно, разоряется: надо их наказать примерно, чтоб урок, чтоб другие ни-ни. А наказать – значит посадить, да не на год. – Джордж стукнул себя в грудь. – Одри со стула сползла, когда я ей рассказал. Теперь мы хотим домой, в Лондон, подальше от всего этого – да денег нет, не заработали еще. И мальчиков в кутузке оставить нельзя.

Мейси молча кивала. Собиралась с мыслями, но главным образом хотела, чтобы Джордж сообщил как можно больше. Когда же Мейси заговорила, ее голос звучал мягко, размеренно, веско:

– Джордж, я должна спросить вас кое о чем. Только не обижайтесь, пожалуйста. Скажите, Джордж, какие у вас есть доказательства того, что кражу совершили не ваши сыновья? И какие доказательства виновности ваших сыновей есть у полиции?

– Я своих мальчиков знаю, мисс! – Джордж даже с места вскочил, опрокинув кружку.

– Успокойся, приятель. Мисс Доббс должна задавать вопросы, работа у нее такая. Она помочь хочет, потому ей надо знать все.

С этими словами Билли поднял кружку, долил чаю до половины. Джордж взял себя в руки.

– Ладно. Лучше все вам расскажу. Тут есть один тип из местных, адвокат. Его к моим мальчикам назначили, только ему на них плевать с высокой вышки. – Он снова сел, чуть ли не залпом выпил чай, выплеснул остатки на землю – сухую, потрескавшуюся. – Ребят обыскали и нашли у них кое-что. У Джо в кармане – серебряное пресс-папье, у Артура – медальон.

– А что по этому поводу говорят сами мальчики? – Мейси взяла блокнот, приготовилась писать.

– Что вещи валялись под каштаном.

– А полиция что думает?

– Что у моих ребят был подельник. Якобы он орудовал в доме, вещи перебрасывал им через забор, и они не удержались – утаили пару безделушек. А про каштаны выдумали, уже когда попались.

– Понятно, – вздохнула Мейси и снова взяла кружку с чаем. – А вы как думаете, Джордж, откуда у ваших сыновей серебро?

– Я? – Джордж уставился на Мейси, потом на Билли. Тот ободряюще кивнул. – Я думаю, в доме цыганье орудовало. Это ж сброд, всякому известно. – Он снова посмотрел на Билли. – А тебе, приятель, надо следить, чтоб хозяйка твоя не очень любезничала с этой чернавкой, Веббовой женой.

Билли побагровел:

– Тут все дело в малышке. Мы с Дорин никак от смерти Лиззи не отойдем, а цыганочка нам дочку напоминает. Только и всего.

Билли отвернулся.

– Мы про ваше горе знаем, да только ведь от цыган вред один. Поверь, Билли, я тебе как друг говорю. – Джордж назидательно погрозил пальцем, затем переключился на Мейси, молчавшую во время перепалки: – Я этого Вебба сам видал. Как его имя, никто не знает. Цыгане просто Веббом зовут. Так вот, этот цыган вечно на холме торчит – а с холма Сандермирова усадьба как на ладони видна. Стоит, шельмец, и смотрит, смотрит. И возле дома околачивался, под забором ходил. Ясно же – он и серебро спер. Его арестовать надо. Полицейские говорят, доказательств нету, мол, нельзя ни Вебба к стенке припереть, ни весь табор прогнать. Они, мол, вреда не делают. – Джордж сложил руки на груди, ботинком поддел камень.

Мейси закончила писать в блокноте, подчеркнула одно слово, подняла глаза, заговорила:

– В подобных ситуациях опасно пороть горячку. Надо сначала разобраться, хоть время и поджимает. Где держат ваших мальчиков, Джордж?

– В Мейдстоуне. Они еще дети, а их к настоящим злодеям посадили.

– Не волнуйтесь. Наверняка ваши сыновья содержатся отдельно от взрослых. Приятного мало, конечно, но опасности никакой. А цыганский табор где расположился?

На этот вопрос ответил Билли, который успел справиться с эмоциями:

– За нашим хмельником. Пройдете по проселку, минуете еще четыре хмельника и выпас – там они и будут, на холме, у леса. В лесу есть поляна, где цыгане разводят большой костер. Как стемнеет, у них там песни-пляски. Вебб – тот на скрипке играет. Есть еще два скрипача. Словом, вечерами нам скучать не приходится.

– А кто у них старейшина?

– Чего? – в один голос переспросили Билли с Джорджем.

– Я говорю о главе рода. О самой старой и уважаемой женщине в таборе. Возможно, ее кибитка находится в отдалении от остальных.

– А, так это не иначе старуха Вебб, мамаша этого ворюги. Будьте осторожны, мисс. Я бы на вашем месте держался подальше от табора.

Мейси улыбнулась, спрятала блокнот и ручку в рюкзак.

– Завтра, Джордж, я поеду в Мейдстоун. А сегодня навещу старую цыганку. Как ее имя, случайно, не знаете? Впрочем, наверняка ее называют тетушкой.

Билли с Джорджем переглянулись, снова уставились на Мейси.

– Спрошу Дорин, если вам так важно, мисс, – заговорил Билли. – Хотя она вряд ли знает. Цыганку, у которой маленькая дочка, Бусал, – ту звать Пейши. Не иначе уменьшительное от Пейшенс.

– Так и есть, Билли. – Мейси поднялась, протянула Билли пустую кружку. – Цыгане любят имена почти библейские – Чарити, Пейшенс, Фейт[3]. – Она положила ладонь на плечо Джорджу. – Я и с мистером Сандермиром пообщаюсь, хотя пока не представляю, как смогу добиться этой встречи. В любом случае скоро мы докопаемся до истины. Увидимся завтра утром, Билли. А сейчас мне пора.

И она пошла прочь. На миг помедлила, подхватила свои вещи, продолжила путь к проселку.

– Ты уверен, что она сможет вызволить моих ребят? – спросил Джордж.

– Даже не сомневайся. Я тебе больше скажу: если кто и способен докопаться до истины, так это мисс Доббс.

Впрочем, Билли отнюдь не был уверен, что для раскрытия дела необходим контакт с цыганами.

* * *

Мейси остановилась у подножия пологого холма, оглядела рощицу на возвышении. По небу бежали быстрые облака: рощу накрыла тень, а в следующий миг она озарилась ярким солнечным светом – будто сцена в лондонском театре. Кибитки стояли почти впритык. Мейси насчитала пять, и возле каждой был разбит шатер. А слева, поодаль, располагалась отдельная кибитка. Ниже по склону паслись шесть коренастых лошадок-полукровок. Трава была на диво густая. Мейси приложила ладонь козырьком и наблюдала, как лошадки перебрались на новый участок, а потом вдруг, безо всякой причины, пустились галопом, высоко вскидывая копыта. Набегавшись, они вернулись к своему предыдущему занятию. Мейси вспомнила, как ходила с отцом на цыганскую лошадиную ярмарку в Стоу. Мама тогда осталась дома. Позднее Мейси поняла, что покупать лошадь отец охотнее пошел бы один, но хворой жене нужен был отдых от непоседливой Мейси. Вдобавок Фрэнки Доббс хотел, чтобы дочка немного развеялась, отвлеклась – она уже начала догадываться, что ее мама умирает.

Они с отцом тогда долго ходили между торговыми рядами, смотрели на лошадей и пони. Отец останавливался, задавал вопрос барышнику, щупал бабки жеребца или кобылы.

– Папа, как ты узнаешь, что лошадка нам подходит? – спросила Мейси, а Фрэнки Доббс ответил:

– Я ищу лошадку с крепкими, сильными, мохнатыми ногами. Еще надо, чтоб у нее глаза были блестящие. Погоди, мы поймем, когда сами приглянемся какой-нибудь животинке.

Домой они вернулись с Персефоной – кобыла следовала в товарном вагоне, а уж с вокзала ее привели в теплое, уютное стойло под сводами моста Ватерлоо.

Когда Мейси проходила мимо, цыганские лошадки подняли головы, посмотрели на нее с интересом, затем продолжили жевать. Приблизившись к табору, Мейси крикнула «Доброго вам дня», впрочем, ответа она не ожидала. Цыгане пробудут на хмельнике минимум до четырех часов. К кибиткам Мейси не приближалась – поиски чего бы то ни было не входили в ее планы, по крайней мере в отсутствие хозяев. Прежде чем Мейси дошла до отдельной кибитки (принадлежавшей, конечно же, главе рода), тропа свернула в лес. Был только второй час дня. Мейси зашагала по тропе и оказалась на поляне, словно колоннами окруженной столбами света. Утренний костер, прогоревший до золы, вдруг выпустил змейку дыма; при каждом дуновении угли загорались янтарно-красными огнями и тут же гасли. Костер умирал, то были его последние выдохи и вдохи.

Вокруг костра располагались бревна. Закопченный котел, полный железной посуды, стоял поодаль. Мейси вспомнила свой сон – и замерла. Нет, страха она не ощущала, ожидание использовала для анализа ситуации, так разветвившейся из простого расследования для Джеймса Комптона. Виновны ли цыгане во вторжении в дом Сандермира? Как это преступление соотносится с другими событиями, описанными Джеймсом и устно, и на бумаге? И какая тайна связала жителей Геронсдина настолько крепко, что они не заявляют в полицию о поджогах и порче имущества? Мейси найдет способ коснуться этой темы и добьется понимания у этих людей. А вот почему, стоило Мейси въехать в Геронсдин, как ее охватила дрожь и волосы на затылке зашевелились? Пожалуй, важнее всего будет прояснить именно этот вопрос. Неужели причина в недовольстве селян своим арендодателем? Или они против нашествия лондонцев и цыган?

Мейси снова вздрогнула. Теперь она чувствовала слежку за собой. Огляделась. Никого не было вокруг, поэтому, вскинув рюкзак на плечо, Мейси размеренным шагом пошла к краю поляны, туда, где лежала на траве густая древесная тень. Не успела Мейси приблизиться к кибитке, что стояла отдельно от других, как запястье ее угодило будто бы в безбольный капкан. Мейси опустила глаза. Ее рука была в челюстях собаки-ищейки. Правда, зверюга не пустила в ход клыки, словно не хотела причинить вред, словно ее задача– задержать незнакомку до возвращения хозяйки. Мейси сделала вдох и выдох, спокойно заговорила с собакой:

– Славная девочка. Не волнуйся, я буду послушной. Только, раз уж мне придется ждать, можно делать это сидя?

Собака не зарычала, не издала другого звука, но взгляд ее маленьких, острых, блестящих глаз по-прежнему был направлен в глаза добычи. Полукровка, подумала Мейси про собаку; лерчер, помесь серой борзой с колли. Цыгане таких любят. Говорят, они быстры, как борзые, и хитры, как колли. «Лерч» и переводится «вор». Кстати, нет смысла скрещивать двух лерчеров – потомство будет никудышное. Настоящий лерчер – это бастард в первом поколении. Уж кто-кто, а цыгане знают толк и в собаках, и в лошадях.

Собака позволила Мейси присесть на ступеньках одиночной кибитки. Свободной рукой Мейси достала из рюкзака сандвичи. Конечно, она могла воспользоваться ножом или другим инструментом из своего набора, чтобы избавиться от собаки, но знала: лерчер в любом случае окажется проворнее. Не надо ссориться с животным, которое не станет пускать в ход зубы, пока Мейси сидит смирно. Делать нечего – придется подчиняться. Мейси не отпускало ощущение, что ее прихода ждали. Прислонившись спиной к двери, она надкусила сандвич и почувствовала, как по запястью бежит горячая собачья слюна.

* * *

Мейси очнулась оттого, что собака отпустила ее руку. Встретив взгляд старой цыганки, Мейси не дрогнула. Длинные седые волосы старухи прикрывала пестрая шаль, в ушах болтались серьги-обручи, глаза окружали темные, глубокие морщины, щеки были впалые. Мейси поднялась на ноги, посмотрела вниз (старуха едва доставала ей до плеча), чуть склонила голову и сказала с улыбкой:

– Мое имя Мейси Доббс, я пришла познакомиться с вами.

Старая цыганка кивнула, опустила на землю ивовую корзину, полную свежих астр.

– Меня зовут Бьюла. – Старуха оглядела Мейси с головы до ног. – Посторонись, а то я в кибитку не войду.

За спиной Бьюлы толпились цыгане, никак не ожидавшие обнаружить в своем лагере гаджо.

– Кушти, – говорила между тем старая цыганка. – Все в порядке. Она нам не враг. Ступайте.

Звуки были гортанны, слова – еле слышны и все-таки заставляли повиноваться, даром что Бьюла ни разу не повысила голос.

Не глядя на Мейси, она достала чайник, хранившийся под днищем кибитки, и таз для омовения рук.

– Подержи-ка, уважь старую тетушку. Не зря ведь ты так далеко забралась, чтобы познакомиться. Давай посидим, потолкуем.

Бьюла свистнула собаку, та пошла за ней, постоянно виляя из стороны в сторону, так что Мейси оставалась на третьем плане. Ни обогнать цыганку, ни идти за ней следом собака не давала.

Глава 4

Из лесу Мейси вышла, когда дневной свет уже сменился ранними сумерками. Приглушенное конское ржание плавно катилось с холма. Возможно, Билли ожидал, что «мисс» заглянет к нему во времянку перед отъездом. Хмелеводы собрались возле кухни, Мейси их видела, но она и так запозднилась и не хотела волновать Фрэнки Доббса.

Выруливая с проселка, Мейси удивлялась тишине и безлюдью в деревне. Казалось бы, в такой славный вечер селяне должны тянуться к пабу, чтобы, сидя за кружкой пива, обсудить погоду, урожай, сбор хмеля. В эту пору жнут ячмень и вяжут снопы на щетинистых, опустошенных, залитых солнцем нивах, запасают сено, бродят узкими проселками, сравнивая прошлогодний урожай с нынешним. В эту пору ставят новое вино и сушат овощи на зиму, готовят ягодный пудинг, прячут его в холодную кладовку и ждут, чтобы черствая булка пропиталась ягодными соками. Но в Геронсдине, похоже, никто не радуется ни последнему теплу, ни обилию плодов, возможно, думала Мейси, благостный настрой селян сбили многочисленные чужаки.

Чужаки. Те самые цыгане, от которых Мейси возвращается. Старая Бьюла привела ее на поляну, усадила на бревно поближе к огню, сама села рядом. Собака устроилась у ног хозяйки, но не выпускала Мейси из поля зрения – стоило гостье шевельнуться, как собака поднимала морду. Имени у нее не было. Ее называли просто «джюклы» – по-цыгански это и значит «собака», «сука».

Мейси и Бьюла беседовали, склонив головы друг к другу, чтобы слова не были слышны посторонним. Каждую секунду Мейси чувствовала на себе пристальное внимание остальных членов табора и особенно парня по имени Вебб, сына Бьюлы. Вебб был высок ростом, синеглаз и длинноволос. Темный шатен, а не жгучий брюнет. Впрочем, у многих цыган в черных шевелюрах имеются каштановые пряди, попадаются даже рыжие цыгане, хотя подавляющее большинство щеголяет, подобно Пейши, жене Вебба, густыми угольно-черными кудрями. Несомненно, такие же были и у самой Бьюлы – пока не поседели. Такие же волосы и у Мейси. Одет Вебб был в поношенную рубаху и темные плисовые брюки, на шее – синий шарф. Широкополая шляпа бросала густую тень на его лицо, в ушах поблескивали серьги – правда, не такие крупные, как у Бьюлы или Пейши. Впрочем, крохотные сережки носила даже маленькая Бусал.

По осанке и походке Вебба Мейси сделала вывод о его возрасте – лет двадцать восемь, может, двадцать девять – чуть больше, чем ей самой. Лицо, с трудом различимое под шляпой, выдавало горький опыт долгой жизни. Жене Вебба было лет девятнадцать, от силы двадцать. Каждые несколько минут Вебб взглядывал на мать. Он делал это, наклоняясь над угольями со спичкой, волоча тяжеленный чугунный котел, в котором женщины собирались стряпать рагу из крольчатины с овощами, купленными в деревне, и лесными ароматными травами, опознавать и использовать которые умеет только цыган. Мейси давно научилась, не выказывая внешнего интереса, делать выводы о человеческом характере по поведению. Конечно, сидя на низком бревне, она не могла отзеркаливать Вебба, но эмоции, доминировавшие в нем, видела отлично. На парня давили гнев и страх. И то и другое было словно четкая маркировка на мешке, намертво прикрученном к Веббовой спине. В свою очередь, Бьюла знала, что гостья оценивает ее сына, – глаза старой цыганки сузились, когда она догадалась, что Мейси пришла к некоему заключению.

– Ты здесь из-за двоих мальчишек-гадже.

Это было утверждение, усиленное жестом руки – цыганка указала в сторону Лондона.

Мейси кивнула:

– Да, в том числе из-за них.

– Мы тут ни при чем. – Бьюла отхлебнула чаю, зажмурилась, проглотила обжигающую жидкость.

– Как вы думаете, мальчики из Лондона виновны?

Бьюла уставилась на огонь.

– Не мне решать. У них свои дела, у нас – свои.

– Вашего сына видели возле дома, где произошло ограбление. Возможно, он что-нибудь заметил?

– Вот у него и спрашивай.

Бьюла кивком подозвала Вебба, который рубил дрова. Двое других цыган пилили деревья, повалившиеся еще зимой; такая древесина легко загорается, ведь она отлично высохла за лето.

– Хочешь – поговори с ним.

Вебб поднял глаза ровно в тот миг, когда мать поманила его.

– Румны – женщина – хочет с тобой потолковать, Вебб.

Не выпуская из рук топора, Вебб в несколько широких шагов очутился перед Мейси.

Интуиция заставила Мейси подняться на ноги (ростом она была почти с Вебба) и тем лишить его возможности доминирования. Что касается грозных взглядов, метать таковые Мейси и сама умела. С ее темно-синим оттенком радужки это было нетрудно.

– Мистер Вебб, по поручению родителей мальчиков, которых обвиняют в краже, я расследую вторжение в дом Сандермира. Против этих детей достаточно свидетельств, однако я знаю, что вы были на месте преступления и могли видеть, что там действительно происходило.

Вебб не шевельнулся, не тряхнул головой, не кивнул в подтверждение: дескать, да, я в курсе. Прежде чем открыть рот, он просмаковал в молчании все шестьдесят секунд одной бесконечной минуты. Мейси не отпускала его взгляд, но и не торопила с ответом.

Наконец, куснув губу, Вебб заговорил:

– Я ничего не видел. Просто шел мимо с собакой.

Выговор был не цыганский – никаких гортанных звуков, как у Бьюлы.

– Мой Вебб в школе учился, – прокомментировала Бьюла, словно прочитав мысли Мейси. – Умеет по-вашему говорить. И грамоту знает. Если надо какую бумажку сочинить – он первый человек, и прочесть любой документ может. Когда Вебб с нами, нас не проведешь. Так-то.

– Полезно иметь такого человека в таборе, не правда ли, тетушка Бьюла? – улыбнулась Мейси. – А как вы думаете, мистер Вебб, мальчики действительно виновны? Это они влезли в дом, украли серебро и попытались сбежать?

Вебб снова выдержал напряженную паузу.

– Эти ребята росли в Лондоне. Они не дураки, хоть и малы годами. Если бы они и вправду сделали то, в чем их обвиняет полиция, – они бы не попались. Любой мальчишка быстро бегает. Помню себя в их возрасте. Я был неуловим. Приходилось быть неуловимым.

Вебб отошел, установил полено на пень, размахнулся топором и с силой опустил его, одним ударом расколов полено в щепки. По лесу разнеслось гулкое эхо.

Бьюла тем временем попивала чай, упершись локтями в широко раздвинутые колени, и молча наблюдала за сыном. Наконец она обратилась к Мейси:

– Ты оттуда? – Она вновь движением подбородка указала в сторону Лондона.

– Да. Там я родилась и воспитывалась.

Старая цыганка скроила усмешку.

– Родилась – да. Но воспитывалась ты по-другому, девонька.

Мейси ничего не ответила. Она смотрела на огонь. Днем здесь была лишь горстка золы и несколько головешек; теперь пламя гудело, жадно пожирая поленья и хворост.

– Со стороны матери, да? – уточнила Бьюла.

Мейси кивнула.

– Но мать твоя сама не нашего племени.

– Моя бабушка – цыганка. Из речного народа. У ее родителей была лодка, и однажды они приплыли в Лондон. Дедушка служил матросом на лихтере. Он тогда был совсем зеленый паренек. И бабушка только-только простилась с детством. Он посватался к ней. Прадед долго не давал согласия, но в конце концов сдался. Речной народ говорил, брак долго не продержится – уж очень бабушка была своенравная. Но с дедом они ладно жили и умерли почти одновременно. Мне было всего восемь лет.

– А когда умерла их дочь?

– Мама умерла, когда мне было двенадцать, почти тринадцать.

Бьюла глотнула чаю, наклонилась потрепать собаку по холке.

– Приходи завтра, на закате. Будем чай пить.

* * *

По дороге к дому отца Мейси размышляла о том, как легко открылась перед цыганкой. Ей задавали прямые вопросы, без подвохов – так же она и отвечала. Приглашение на чай было на самом деле приказом. Завтра Мейси сможет задать больше вопросов, проникнуть глубже в суть вещей.

На въезде в Челстоун Мейси сбавила скорость и свернула влево, к особняку Комптонов. Еще один левый поворот на гравийную дорогу – и перед Мейси вырос отцовский домик. План действий на завтра был готов: утром она поедет в Мейдстоун, побеседует с адвокатом. Заодно заскочит в редакцию местной газеты, почитает в старых номерах все, что связано с Геронсдином. Потом наведается в Геронсдин, просто чтобы прогуляться по главной улице и уловить общий настрой селян, возможно, ей светят один-два намека на происхождение этого настроя. Придется ножками топать; в Лондоне это делал бы Билли. Не беда, даже интересно (и полезно) будет вновь ощутить себя стажеркой, только постигающей азы следовательской работы – как в добрые старые времена, с Морисом Бланшем.

Мейси черкнула пару строк в блокноте и лишь потом выбралась из «Эм-Джи». В данный момент ее больше всего занимало, почему Вебб так напряженно следил за усадьбой Сандермира, что для него значат дом и хозяин, что лежит в основе любопытства (если, конечно, «любопытство» – подходящее слово). Мейси отложила карандаш и блокнот, взяла рюкзак. Навстречу уже спешил отец, заранее раскинувший руки, чтобы обнять свою обожаемую девочку.

* * *

Позднее, после ужина из отварной солонины с морковью и картошкой, когда и посуда, и сковородка были вымыты, отец с дочерью устроились в маленькой гостиной с массивными потолочными балками.

– Скоро уже вечерок без огня не скоротаешь, да, дочка?

– Ой, пап, не прощайся с летом раньше времени. Зима и так всегда неожиданно приходит.

Фрэнки откинулся в кресле, закрыл глаза.

– Ты устал, да, папа?

– Нет, милая. Просто маму твою вспомнил. Это сколько будет в апреле, как она умерла, – двадцать один год, верно? А мне порой кажется, еще вчера она была с нами.

Мейси заерзала на стуле. Если задача Времени – утишать тоску по тем, кто покинул этот мир, – значит, Время безбожно халтурит. В отцовских глазах Мейси до сих пор ясно читает боль утраты. А прочтя, сама вспоминает Саймона, даром что обещала себе задвигать подальше все мысли о нем вплоть до воскресенья, на которое намечен визит в ричмондский военный госпиталь. Короткая отлучка из Кента в разгар расследования заодно позволит Мейси проанализировать материалы по делу, которое она мысленно называла «Комптоновским» – и которое успело выйти далеко за границы, Джеймсом Комптоном обозначенные. Кроме того, Мейси сможет присовокупить к делу обстоятельства кражи в доме Сандермира.

– Много работы, детка? А будет еще больше?

Фрэнки порой терялся в разговоре с дочерью, боялся проявить чрезмерное любопытство, задать вопрос, отвечать на который Мейси будет не вправе. Часто ему хотелось, чтобы Мейси вышла замуж, устроила свою жизнь по-человечески или нашла обычную, доступную его, Фрэнки, пониманию работу. С другой стороны, он любил в Мейси именно независимость и ужасно гордился успехами своей девочки.

– Летом все было как-то смутно, неопределенно. А теперь появилась достойная работа. Меня ангажировал Джеймс Комптон; для него я кое-что расследую в Геронсдине. Есть еще пара дел, так что в ближайшее время скучать не придется.

– Это не опасно?

Мейси рассмеялась:

– Нисколько не опасно, пап, не волнуйся. – Помедлив, она добавила: – Странное место этот Геронсдин. У меня ощущение, что в деревне все должно быть по-другому.

– Никогда там не бывал, в смысле, не задерживался. В такие деревни наведываются либо к родне, либо проездом в другое место. А так там делать нечего. И ярмарок они не проводят.

– Ты прав, папа. Кстати, ты слыхал о Сандермире?

Фрэнки ответил не сразу:

– Слыхал – краем уха. Он вроде охоту любит. А еще говорили, будто имению теперь конец, раз Сандермир его унаследовал. У него, мол, все идеи какие-то, деньги швыряет на станки, которые в производстве кирпича и не нужны вовсе, да еще хороших клиентов отвадил – целых две строительных фирмы, из Лондона. Брат его – тот был толковый, совсем еще мальцом в делах разбирался.

Мейси вздохнула. Она было хотела спросить Фрэнки про лошадей, вверенных его заботам, но он заговорил снова:

– Правда, в войну деревня пострадала – ее чуть с землей не сровняли.

– Как это?

– Где тебе знать – ты тогда во Франции была. А на деревню случился налет. «Цеппелин» снаряд сбросил. Помню, эти мерзавцы к Лондону летели нарочно пониже – тренировались бомбить. В общем, насколько мне известно, тогда в Геронсдине погибли три человека. Правда, с самой войны об этом как-то помалкивают. Ну, будто вот случилось – и случилось, что тут обсуждать. Я еще удивлялся – вон какое событие, в деревнях ведь и пустяки годами мусолят. Наверно, им только и оставалось, что смириться. Перешагнуть и жить дальше. – Фрэнки покачал головой. – Сначала думали, «цеппелин» метит в кирпичный завод, может, летчику казалось, там какое-то крупное предприятие, – а вышло вон как. И с тех пор никто ни гугу на эту тему.

– Когда случилась трагедия?

– Не поручусь, что правильно помню, – только вроде как раз в сезон сбора хмеля. В сентябре шестнадцатого, значит. – Фрэнки поднял глаза к потолку, сам себе кивнул – Да, точно. За неделю до этого Лондон бомбили, дымище на мили был виден, а этот пожар, конечно, мелочью по сравнению с лондонским показался.

– Завтра поеду в Мейдстоун, попробую что-нибудь выяснить.

Фрэнки кивнул, и несколько минут отец и дочь провели в молчании.

– Вот какое дело, папа: я почти ничего не знаю про нану.

– Мамину маму? Старая Бекка была из тех, кого раз увидишь – не забудешь.

– По-моему, ты ее любил. Правда, я толком ничего не помню. Отдельные эпизоды, но зато какие яркие!

– Когда я впервые увидел твою будущую бабушку, у меня, веришь, душа в пятки ушла от страха. – Фрэнки заулыбался, устремил взгляд в воображаемую даль, словно хотел вытащить воспоминания из темного туннеля Времени. – Но старая Бекка любила твоего деда, а тот симпатизировал мне, так что пожениться нам с твоей мамой разрешили без скандала.

Фрэнки рассмеялся.

– Так и вижу: вот она, Бекка, стала, руки в боки, да нудит – то не так, это не этак. А дед твой знай улыбается, в глазах искорки. Дескать, продолжай, говори. Бекка была цыганкой, причем из речных цыган. Маму твою обожала, а в тебе просто души не чаяла. Когда ты совсем крошкой была, она называла тебя или Маленькая Бекка, или Бусал. Или еще как-нибудь ласково.

– Как ты думаешь, нана тосковала по своему народу – ну, после замужества?

– Ответ на этот вопрос – рождение твоей мамы. Впрочем, помню, однажды твой дедушка сказал: когда речные цыгане приближаются к шлюзу, у Бекки глаза так и горят. Она могла даже вскочить на лошадь и берегом, по бечевнику, следовать за цыганами до следующего шлюза. Потом, конечно, домой возвращалась.

– Их когда-нибудь обижали – ну, из-за бабушкиной национальности?

– Твоя мама рассказывала, что да, в них тыкали пальцами, даром что Бекка не носила цыганскую одежду. Она одевалась как все – ну, ты понимаешь. Только с сережками расстаться не могла. Когда твоя мама была маленькой, Бекка глаз с нее не спускала, чтоб не затравили. Конечно – смугленькая, чернявенькая. А уж мама, в свою очередь, за тебя боялась, когда ты в школу пошла. Волосы-то у моей девочки совсем цыганские. Зато мама проследила, чтоб выговор у тебя был как у леди. Знаешь, просто чудо, что тебя не дразнили.

– Еще бы не чудо. Но дело не только в правильном произношении. Я всегда умела найти нужный тон и вовремя вставить нужную фразу. Пожалуй, мама огорчилась бы, если бы услышала, как я общалась в школе. – Мейси помедлила. – Скажи, папа, – нана умерла старенькой?

Фрэнки качнул головой:

– Нет. В смысле, она, конечно, уже начала сдавать, но все-таки была куда крепче твоего деда. Он умер – и для Бекки словно смысл жизни пропал. А еще ее источила тревога за твою маму. – Фрэнки взглянул на Мейси. – Она уже тогда была очень плоха. Старая Бекка говорила, она все это предвидела, с самого начала, – поэтому и не хотела, чтоб мы женились. Себя во всем винила: мол, зачем рожала в Лондоне, где дышать нечем из-за смога. Ты же знаешь – когда твой дед служил на лихтере, они с Беккой жили в Ротерхайте. Это уж после Бекка на своем настояла – дед устроился смотрителем шлюзов, они перебрались за город. Когда ты родилась, Бекка хотела и нас к себе в дом перетащить, чтобы твоя мама дышала свежим речным воздухом. Но мама не согласилась. Бекка и вбила себе в голову, будто виновата в болезни дочери. Конечно, маме твоей она этого не говорила, да только поклясться могу: Бекка знала, что ее дочь умрет совсем молодой. Знала прежде, чем врачи диагноз поставили.

Мейси беззвучно плакала – заодно и о Саймоне, даром что после встречи с Присциллой запретила себе думать о нем.

– Что случилось, детка? Что тебя гнетет?

Мейси прикусила губу, перебралась со стула к отцовскому креслу, села на пол.

– Папа, Саймон умирает.

Фрэнки обнял дочь, стал укачивать, как маленькую.

* * *

Они засиделись далеко за полночь. Говорили сначала о Саймоне, вот уже много лет находившемся на грани. Его смерти ждали с первых недель после ранения. Однако годы шли, а состояние Саймона не менялось – он завис между двумя мирами. И постепенно обе женщины – Маргарет Линч и Мейси – привыкли к этому. Потом Фрэнки спросил, намерена ли дочь навестить Мориса – тот сейчас в Дувр-хаусе, в Челстоуне. Мейси отрицательно покачала головой, и Фрэнки не стал развивать тему.

* * *

После завтрака, впрочем, он снова поднял вопрос, предварительно плюхнув дочери на тарелку глазунью из одного яйца, два ломтя бекона и румяный гренок – все с пылу с жару. Затем наполнил собственную тарелку, уселся напротив Мейси за тяжелый деревянный стол и разлил чай по чашкам.

– По-моему, доктор Бланш был бы рад тебя видеть.

Фрэнки говорил, не поднимая глаз – был занят нарезанием гренка и обмакиванием кусочков в яркий растекшийся желток.

– Сейчас мне некогда, папа.

Фрэнки отложил нож с вилкой.

– Мейси, я без обиняков скажу. Упрямство хорошо до поры до времени, если, конечно, знаешь, что права. А ты почти всегда права – этого не отнять. Что там у вас произошло с доктором Бланшем, я не в курсе…

– Пап, не надо…

Фрэнки взмахнул рукой.

– Послушай меня, детка. Послушай отца.

Мейси резала бекон; Фрэнки терпеливо ждал. Наконец она оставила нож в покое и приготовилась слушать.

– Вот что я тебе скажу, дочка. Когда много лет назад ты стала брать уроки у доктора Бланша, я был не в восторге. Конечно, я благодарен леди Роуэн за то, что она предоставила тебе такую возможность, но только…

Фрэнки замолк. Он не привык произносить длинные тирады, раскрывать душу.

– Честно говоря, я ревновал. Боялся, что этот доктор, ученый человек, станет для тебя важнее, чем я, родной отец. С тех пор как я служу в Челстоуне, я ближе узнал доктора Бланша. Помнишь мою травму? Он тогда проследил, чтоб за мной был хороший уход и все такое. И я понял: доктор Бланш к тебе со всем уважением. Он твои успехи ценит, дочка. Не знаю, из-за чего вы повздорили. Я человек необразованный, не тебе чета, да только я не дурак и кое о чем догадываюсь. Так вот. Может, доктор Бланш что-то от тебя и утаил – но не потому, что не доверяет тебе. Он просто хотел избавить тебя от проблем, защитить. Наверно, ошибся – так ведь не по злому умыслу. – Фрэнки снова взялся за нож и вилку. – Порой приходится даже и на попятную идти, Мейси. Помирись с доктором Бланшем – а заодно и с самой собой. Зачем кукситься? Лучше быть друзьями.

Мейси вздохнула и принялась за еду.

– Я…

Тут она поняла, что собиралась в очередной раз оправдывать свои действия (или свое бездействие), и просто добавила:

– Ладно, папа, давай спокойно позавтракаем, иначе все остынет.

– И то правда. Я только хотел свое мнение высказать.

– Я рада, что ты это сделал. – Мейси подняла взгляд над тарелкой и поспешила сменить тему: – Сегодня попробую заночевать в Геронсдине – если, конечно, найду комнату. Надо провести там пару суток, проникнуться обстановкой. В пятницу к тебе приеду.

Фрэнки кивнул, встал из-за стола, поставил тарелку в тазик с водой. Вымыл руки, чмокнул Мейси в темечко.

– Ну, мне к лошадкам пора. – С этими словами Фрэнки снял с гвоздя куртку. – Будь осторожна на проселках. По ним ездить – тоже сноровка нужна.

– Хорошо, папа.

* * *

Мейси долго сидела за столом. Наконец, вздохнув, взялась за мытье посуды, после чего собрала свои вещи. Еще не пробило семь утра, когда Мейси надела резиновые сапоги и вышла через заднюю дверь в сад. Длинный и узкий участок был засажен преимущественно овощами, однако по периметру, с трех сторон, росли розы. Собственно, Фрэнки Доббс и Морис Бланш сошлись на почве любви к розам. Их участки граничили между собой; конечно, усадьба Дувр-хаус, примыкавшая к владениям Комптонов, была куда внушительнее, чем клочок земли, выделенный челстоунскому конюху. Из-за особенностей рельефа вдобавок казалось, что Дувр-хаус свысока смотрит на домик Фрэнки Доббса.

Мейси пошла через сад, по росистой траве. Добралась до забора, стала смотреть на поля и лес. Слава богу, что папа еще в четырнадцатом году переехал в Челстоун, слава богу, что ему разрешено жить в этом домике до конца его дней. Мейси с ужасом думала об этом конце – больше родных у нее не было, а папе перевалило за семьдесят.

Она хотела уже повернуть к дому, но задержала взгляд на Дувр-хаусе. Видны была только крыша да стеклянная стена оранжереи, где Морис любил завтракать. Мейси представила: вот он берет еще горячую булочку (свежий хлеб – одна из его немногих слабостей), вот макает ее в крепкий кофе. Так Мейси стояла, вспоминая добрые старые времена, когда они с Морисом полушепотом обсуждали то или иное дело. Вдруг за оранжерейным стеклом мелькнула тень. Морис Бланш смотрел на Мейси, зажав под мышкой газету. Ладонь он козырьком приложил к глазам, защищаясь от резких лучей утреннего солнца, что вторглись в оранжерею. Затем помахал Мейси. Поразмыслив, Мейси помахала в ответ. Морис явно ждет, чтобы она открыла задвижку на калитке и прошла к нему по тропинке, через лужайку, через розарий. Наверное, уже и распорядился принести вторую чашку с блюдцем – вдруг Мейси согласится выпить кофе? Нет, она не пойдет ни в оранжерею, ни на попятную. По крайней мере, сегодня.

Глава 5

На въезде в Мейдстоун, увидев в ряду магазинов красную телефонную будку, Мейси заглушила мотор. В справочной ей быстро назвали адрес и номер телефона компании «Уайт, Бертранд и Спелтон». От немедленного соединения с компанией Мейси отказалась.

Она оставила «Эм-Джи» возле старой хлебной биржи. Офис на Хай-стрит обнаружился без труда. Предварительной договоренности о встрече у Мейси не было, немедленно попасть на прием к адвокату она не стала и пытаться – не хотела получить отказ. Вместо беседы с мистером Спелтоном, адвокатом мальчиков, Мейси пообщалась с секретарем мистера Спелтона и узнала, что мальчики отправлены пока в исправительную школу. Их обвиняют во взломе, порче имущества и воровстве. В лучшем случае они отделаются несколькими (от трех до шести) месяцами заключения, учитывая, что прежде не привлекались к ответственности. Впрочем, пострадавшая сторона категорически против таких мягких мер. Хорошо, что мальчикам нет еще шестнадцати лет, не то их упекли бы в колонию.

– Там бы они узнали, почем фунт лиха, – добавил секретарь.

Прежде чем уйти, Мейси задала еще несколько вопросов. По крайней мере, мальчиков не будут сечь – ни розгами по филейным частям, ни ремнем по ладоням. Хотя, конечно, и без телесных наказаний исправительная школа – далеко не рай. Впрочем, речь не о степени суровости наказания; Мейси должна просто предотвратить его, и все.

Она свернула на Уик-стрит, где располагалась редакция местной газеты. Здесь освещались все кентские новости, как важные, так и пустячные. Секретарша оказалась толковая: на просьбу Мейси поговорить с кем-нибудь из старых репортеров, работающих в редакции пятнадцать и более лет, девушка отвечала, что у них текучки нет, а значит, годится любой репортер.

– Лучше всего, мисс, вам будет встретиться с Битти. Она с самой войны работает, все знает, что в Кенте происходило. – Поколебавшись, секретарша добавила: – Все равно мужчины-репортеры сейчас в «Королевском гербе».

Поджидая хваленую Битти, Мейси листала газету. Отметила, что кражам из Сандермировой усадьбы отведено несколько дюймов соответствующей колонки. Имеется даже комментарий самого Альфреда Сандермира: «С начала войны мы страдаем от вторжений малолетних бандитов. Пора преподать им урок! Мало нам цыган – так еще и мальчишки безобразничают!» Далее следовал репортерский текст, затем снова включался Сандермир: «Я лично прослежу, чтобы малолетних негодяев судили по всей строгости закона. Пусть неповадно будет прочим преступникам!»

– Вы – мисс Доббс?

Мейси подняла взгляд и увидела женщину среднего роста, в деловом костюме-двойке из светло-серой тонкой шерсти и в белой блузке. Юбка-клинка с модными складками и черные туфли демонстрировали стремление к комфорту. «Наверное, за день редко когда присядет, – подумала Мейси про Битти. – Выбрала нейтральный серый цвет, чтобы потенциальный интервьюируемый не спешил составить о журналистке мнение».

– Да, очень приятно. Спасибо, что согласились встретиться со мной, мисс…

– Просто Битти. Мое имя Беатриса Драммонд, второе имя – Тереза. Вместо «Битти» я бы предпочла сокращение «Трисия», но «Т» в «Терезе» решило дело. Зовите меня Битти. – Она взглянула на часы в деревянном корпусе, более уместные в викторианской школе, чем в редакции газеты. – Может, выпьем кофе? Здесь недалеко, через дорогу. Пятнадцать минут выделю – а потом, извините, должна буду вас покинуть.

– Спасибо, только я, наверное, вас разочарую – новостей для газеты у меня нет.

Битти усмехнулась:

– Так уж и нет, мисс Доббс? Поверьте, я слежу за вашей деятельностью.

Мейси изобразила улыбку, хотя сообщение Битти отнюдь ее не порадовало. О ней редко писали газеты, и Мейси не стремилась к такого рода известности, даром что после каждого упоминания заказы проливались на нее золотым дождем. Ремарка Битти насторожила Мейси – с этой журналисткой надо будет держать ухо востро.

В открытые окна кофейни залетал освежающий ветерок, нашептывал: бабье лето в разгаре. Мейси заказала две чашечки кофе и две эклсские слойки с изюмом. Битти тем временем заняла место за столиком у окна.

– Хорошо, что вы без блокнота.

Мейси решила говорить, что думает. Тут важно выбрать правильный способ подачи – в данном случае комментарий был сделан как бы походя, пока Мейси, придерживая поднос, расставляла на столике чашки и блюдца.

Битти взяла чашку, потянулась за слойкой.

– Битти, могу я начать вот с какого вопроса: как вы стали репортером?

Битти откусила изрядный кусок, расплылась в блаженной улыбке, рукой смахнула крошки с губ. Подняла палец: дескать, сейчас прожую и отвечу. Смачно проглотила.

– Я голодная, как сто волков. Все утро кручусь, даже чаю попить было некогда. – Она отхлебнула кофе, вернула чашку на блюдце. – В газету я пришла в шестнадцатом году. Мне тогда было шестнадцать. Почти всех ребят из типографии призвали в армию, а станок – он работать должен, вот и стали нанимать женщин. Конечно, в типографии заправляли те, кто для войны был староват, и скоро я доросла до наборщицы. Читать я всегда любила и пописывала тайком; вот и просила начальство перевести меня в репортеры. Надо мной откровенно смеялись. Я начала сама искать новости, строчила заметки, приходила с ними к редактору – а он, глядя мне в глаза, швырял мою писанину в мусорное ведро.

– Это несправедливо.

– Еще бы. Только я не из тех, кто сдается. Я претендовала на место помощницы литературного редактора – и получила таковое, может, отчасти потому, что многие сотрудники погибли на войне. Однако мои заметки по-прежнему стабильно отправлялись в мусорницу. Но вот однажды все наши репортеры-старики зависли в пабе, сами себе, по обыкновению, сократив рабочий день, а я раскопала историю о молодой женщине, которая совершила самоубийство, узнав, что ее муж погиб под Пашендалем. Опередила всех этих пивохлебов. Они еще ни сном ни духом, а у меня заметка готова. И вообразите, эту заметку не выбросили. Оказывается, о войне надо не в патриотическом ключе писать – тогда и печатать будут. А я как раз военной темы краем коснулась. Я просто написала про погибшего парня и его молоденькую жену.

– Таким образом, вы совершили прорыв.

– В известном смысле. Начальство решило, что мне удаются очерки, а у такого утверждения есть подтекст. Мне грозило до конца дней моих освещать выставки цветов и конкурсы на лучшее варенье, не говоря уже о блинных бегах. Но я через эту ступень перепрыгнула; я научилась вынюхивать настоящие события. Только знаете, что обидно? Когда статью сочиняет кто-нибудь из наших доморощенных корифеев, ее подписывают полным именем и фамилией. А когда я сочиняю – ограничиваются фамилией с инициалами: Б.Т. Драммонд. Никак не уяснят, что мир за последние десять лет изменился. В конце концов, какая разница, кем написана статья – мужчиной или женщиной? Главное, что ее напечатали.

– Я вас понимаю, Битти.

– Не сомневаюсь. – Битти жмурилась над чашкой кофе, сквозь ароматный парок глядела на Мейси. – Впрочем, вряд ли вы, мисс Доббс, приехали в Мейдстоун с целью послушать про мою жизнь. – Не отводя глаз от Мейси, она нащупала свою слойку.

– Меня интересует все, что связано с Геронсдином. Вы работаете в газете с самой войны, образно выражаясь, держите руку на пульсе графства Кент. Конечно, всюду никому не поспеть… – Дальше Мейси стала очень тщательно подбирать слова: – Но вот зачем я к вам обратилась – нет ли у вас, случайно, собственных соображений насчет этой деревни? Возможно, вам известны некие факты, возможно, для вас не являются тайной некие настроения, связанные с событиями, что имели место после, скажем, шестнадцатого года…

Битти коснулась языком указательного пальца, использовала его для сбора крошек с блюдца, облизнула и лишь тогда отреагировала на вопрос Мейси:

– Вы ведете расследование, мисс Доббс?

– Да. Только пока никому ни слова.

Битти еще повозила пальцем по пустому блюдцу.

– Согласна. Но с одним условием: если история стоящая, мне – первые сведения. Пока дражайшие коллеги не пронюхали.

– Я смотрю, вы спите и видите, как бы продвинуться.

– Не столько продвинуться, сколько выдвинуться, мисс Доббс. В смысле, выдвинуться из этой дырищи. Хочу в Лондоне работать, в крупном издании, – а для этого мне нужна сенсация. Без нее никуда. Ну так что, обещаете сенсацию, мисс Доббс?

Мейси наклонила голову:

– Не уверена, Битти, что мои изыскания потянут на громкое дело, но клянусь держать вас в курсе.

Битти протянула руку, и женщины скрепили договоренность пожатием.

– Что требуется от меня?

– Во-первых, сказать наверняка: это у меня воображение разыгралось или действительно в Геронсдине что-то, гм, прогнило?

Журналистка надула щеки.

– Первый вопрос – и сразу «в яблочко». – Битти расправила плечи. – Вы самую суть уловили, мисс Доббс. Я, хоть мне это и претит, пишу заметки о каждой деревенской ярмарке и каждом празднике. Объездила все деревни Южного Кента. Совершенно с вами согласна: в Геронсдине другое… другой…

– Настрой?

– Верно. Другой настрой. Не знаю, как там у них раньше было, – я сама, кстати, местная, в Хедкорне родилась. Не знаю, в чем причина, только все приезжие утверждают, будто с шестнадцатого года Геронсдин сильно изменился.

– Это произошло после «цеппелина»?

– Похоже, у вас есть другой источник информации.

– Да – мой отец.

– Ну, тогда ладно. – Битти залпом допила кофе. – Судя по всему, именно атака «цеппелина» тем или иным образом изменила жизни геронсдинцев. Конечно, и другие населенные пункты перенесли много горя – где юноши погибли все в один день, где семьи осиротели, – но в Геронсдине все как-то иначе. Будь это не деревня, а человеческое существо, можно было бы ему посоветовать смириться, к врачу обратиться, что ли. Знаете, я там освещала один ежегодный праздник – так мне казалось, меня за следователя принимают. А я всего-то и спросила, кто испек бисквит Виктории[4], который занял первое место в конкурсе.

– Есть соображения, откуда такая подозрительность?

Битти наморщила лоб, на несколько секунд устремила взор в окно, как бы оживляя в памяти каждую подробность деревенского праздника.

– Вы правильно выразились – это именно подозрительность, – сказала она, снова повернувшись к Мейси. – Может, причина – в мелких кражах и хулиганстве. Последние лет десять какие-то злоумышленники просто одолевают Геронсдин. Вдобавок этот их землевладелец – держит себя барином, а в делах ни бум-бум. Если учесть, что деревня живет на доходы от кирпичного завода, картина получается мрачная. Честно говоря, я мечтаю написать репортаж о банкротстве этого субъекта.

– Про мелкие правонарушения мне известно. А скажите, что за человек этот Сандермир? Неужели деревня находится от него в такой сильной зависимости?

– Хороший вопрос. Только правильнее было бы вот как выразиться: какая степень зависимости деревни от себя любимого устроила бы Сандермира?

– Поясните, будьте добры.

– Сандермиру принадлежит земля. Следовательно, он обладает властью в отдельно взятой местности, притом огромной властью. Но вот какое дело: люди Сандермира на дух не выносят, однако очень стараются, фигурально выражаясь, не гладить его против шерсти. Буду с вами откровенна: тот факт, что Сандермир владеет кирпичным заводом, не объясняет покорности деревенских жителей. Честно говоря, мы, журналисты, давно уже отказались от попыток написать репортаж о правонарушениях в Геронсдине, особенно о пожарах. Все потому, что селяне не заявляют о них в полицию. Конечно, сам Сандермир полицейских вызывает, в том числе и по пустякам, что не нравится начальству в Танбридж-Уэллсе. Но он – единственный. Остальные сидят тихо, как мыши. Сандермир, кажется, очень угодил бы селянам, если бы относился к покражам в своем доме хотя бы с толикой их собственного стоицизма.

– Нельзя же оставлять преступления безнаказанными.

– А вот геронсдинцы оставляют. Почти всегда. Пожалуй, недавняя история с лондонскими мальчишками – исключение. И приятное разнообразие в журналистской работе. Публика подобные репортажи любит. Видите ли, каждый деревенский житель считает, что лондонцы хороши в Лондоне, и больше нигде. Правда, от них доход лавочникам и содержателям питейных заведений. И они, лондонцы, хоть и противные, а все же не цыгане. Цыган плох всегда и всюду, поэтому в нашей газете обязательно найдется местечко для отчета о том, как парень в синей униформе отловил бродягу или попрошайку.

Мейси взглянула на часы. То же самое сделала Битти Драммонд.

– Еще один вопрос, Битти. Вам известно, кто именно погиб при налете «цеппелина» на деревню?

Битти прищурилась, словно сквозь годы пыталась прочесть старую газетную статью.

– Если не ошибаюсь, погиб лавочник. Могу уточнить, специально для вас.

Мейси встала из-за столика:

– Не утруждайтесь. Я и сама найду информацию.

Битти рассмеялась:

– Это точно. Вы – найдете.

Они вышли на залитую солнцем улицу.

– Вот что я вам посоветую, мисс Доббс. Поговорите с владельцем гостиницы. Фред Йомен его зовут. Он щепетильностью не страдает, рад будет, если вы ему пиво проставите – все равно, полпинты светлого или полпинты темного. Тогда, глядишь, и вспомнит подробность-другую.

– Обязательно воспользуюсь вашим советом, Битти. Спасибо.

– Не забудьте: сенсация – моя.

Битти помахала рукой и пошла обратно в редакцию. Даже по походке чувствовалось: жизнь Битти отныне наполняет новый смысл. Прямо на ходу она достала блокнот и принялась делать записи. Мейси, видевшая это, ничуть не обеспокоилась. Идя к своему «Эм-Джи», она думала о том, что Б.Т. Драммонд не добилась бы откровенности от жителей графства Кент и не заняла бы соответствующее место в журналистской среде, если бы не была по-своему честным, дельным, добросовестным человеком.

* * *

До Геронсдина Мейси добралась уже после обеда, припарковалась напротив гостиницы. Еще не прозвучала просьба к посетителям сделать последний заказ; Мейси сообразила, что гостиничный бар целый день открыт для постояльцев, даже когда напитки не продают.

Мейси толкнула старинную дубовую дверь, нагнулась, чтобы не удариться о низкую притолоку, и вошла в небольшую уютную гостиную под вывеской «Только для постояльцев». Бар располагался таким образом, чтобы хозяину поспевать со всеми заказами – и от деревенских завсегдатаев, и от тех, кто живет в гостинице. Облокотившись о барную стойку, Мейси наблюдала, как хозяин, нагруженный кружками пива, семенит к группе игроков в дартс. Было шумно; сигаретный дым проникал в салон, расположенный между гостиной для «своих» и баром для всех остальных. Женщины, которые приходили в бар с мужчинами, обычно усаживались как раз в салоне. Вывеска за барной стойкой дублировала написанное у парадной двери: «Цыганам вход запрещен».

– Можно вас? – Мейси махнула хозяину, тот кивнул и улыбнулся: мол, вижу, сейчас подойду.

– Совсем закрутился. Извините, мисс, – выдал хозяин, вытирая полотенцем руки и косясь на безымянный палец Мейси. – Все, видите ли, торопятся сделать последний заказ. Чем могу служить?

– Я путешествую по Кенту и хотела бы остановиться у вас на пару ночей.

Фред Йомен полез в стол, извлек гроссбух.

– Два номера свободны. Правда, у нас их всего-то четыре…

– Тогда я остаюсь.

– Милости просим. – Хозяин выхватил из-за уха карандаш, чудом там державшийся. – Отличное время выбрали для путешествия по Кенту, мисс. Вы из Лондона, верно?

– Да. Но и эта местность мне хорошо знакома.

– Вот здесь подпись поставьте, а здесь – домашний адрес.

Пока Мейси расписывалась, Фред Йомен продолжал разглагольствовать:

– Нынче многие молодые леди путешествуют сами по себе. Особенно с тех пор, как правительство понавешало всюду рекламы: дескать, езжайте в деревню, дышите воздухом. Пешие прогулки полезны для здоровья! Только девушки все больше группками попадаются.

Обычно Мейси не спекулировала своим прошлым, но сейчас сочла его полезным инструментом:

– Знаете, во Франции, в войну, я такого насмотрелась, что в своей родной стране уж как-нибудь не стушуюсь. Да и чего бояться? Деревня у вас – просто игрушечка.

Хозяин кивнул, во взгляде появилась заинтересованность, которой не было прежде.

– Вы медсестрой служили?

– Да.

– Фред Йомен, к вашим услугам.

Не поднимая глаз над гроссбухом, он протянул Мейси ключ.

– Лучший номер. Ступайте за мной, мисс Доббс.

Йомен хлопнул деревянной крышкой, выбрался из-за стойки, проследовал в гостиную для постояльцев и указал на дверь между камином и окном, набранным из небольших стеклянных ромбов. Отодвинул щеколду, распахнул дверь. Явилась узкая винтовая лестница. Верхнюю площадку заливал свет из слухового окна.

Йомен привел Мейси в комнату с окнами на задний двор.

– Кровать мягкая, удобная. По вечерам у нас шумновато – сборщики хмеля, бывает, раздухарятся, – но к одиннадцати уже тишь да гладь. К нам не за выпивкой приходят, не той руки заведение наше – если вы понимаете, о чем я. Ну а раз напиться нельзя, так лондонцам и неинтересно. – Йомен держал ладонь на дверной ручке. – К восьми утра моя жена накрывает горячий завтрак в гостиной для постояльцев. Если желаете – ужин вам прямо в номер доставим. Можно и сандвичи с собой упаковать.

– Спасибо, мистер Йомен. Я попозже чаю попью, так что к вечеру вряд ли проголодаюсь. А комната прелестная.

– Моя жена сама шила занавески и стеганое покрывало. – Он с гордостью оглядел комнату. – Уборная у нас возле лестницы, сразу направо. Никакой беготни в сортир среди ночи. Полотенце вам принести?

– У меня свое, спасибо, мистер Йомен.

Он отдал Мейси ключ.

– Для вас – Фред. Зовите меня просто Фредом, мисс.

– Спасибо, Фред.

Мейси улыбнулась. Йомен вышел из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

Комната была средних размеров, под ногами скрипел дощатый пол, застланный ковровой дорожкой. Мейси подошла к окну. Еще у входа она примерно определила год постройки – тысяча триста пятидесятый. Типичный средневековый дом с единственной комнатой на первом этаже; центральное место в ней занимал очаг. Верхние этажи изначально представляли собой галерею, где обитатели спали чуть ли не вповалку. Мейси подозревала, что на отдельные комнатки галерею разделили веке примерно в семнадцатом, что же касается газового освещения и ватерклозетов, их добавили во время правления Эдварда Седьмого. Следующим номером шло электричество. Наверняка Фред Йомен подумывает о гостевой ванной, пока же все гигиенические процедуры приходится выполнять над умывальником.

Из окна открывался отличный вид на поля; вдалеке Мейси разглядела крышу Сандермирова особняка. Вытянула шею – и увидела хмельники и даже поезд, пыхтящий через Пэддок-вуд. Что ж, на пару ночей комната вполне сойдет. Мейси заперла за собой дверь, ключ положила в карман жакета. На выходе помахала Йомену. Она решила прогуляться по главной улице, посмотреть, послушать.

Слева от нее был всего один магазин – универсальный, из тех, где продается все – от муки до лампового масла, от сковородок до распашонок и ползунков. За магазином стояли в ряд несколько домов, далее располагался лужок. Вероятно, летом там играют в крикет, в солнечные июньские дни устраивают застолья. Мейси представила Битти Драммонд, шныряющую среди геронсдинцев, напрасно пытающуюся вытащить из них хоть одну мало-мальски интересную историю. Кстати, о геронсдинцах. Мейси огляделась. Погода отличная – так почему же на улице почти безлюдно? Вчера магазины рано закрылись, значит, сегодня они еще только открываются – владельцы как раз пообедали и выходят торговать.

* * *

Деревенская школа располагалась на окраине; приглушенные расстоянием, звонкие детские голоса, исполнявшие народную песню, сообщали о том, что идет урок музыки. Еще дальше по улице дымила трубой какая-то постройка, наверное, кузня. Приблизившись, Мейси увидела двух ломовых лошадей – их привели, чтобы подковать. Длинными хвостами лошади отгоняли мух с мощных крупов, периодически кусали себя за бока, там, где их донимали насекомые. Некоторое время Мейси смотрела на лошадей, потом продолжила путь, который лежал теперь мимо пустыря. Никаких следов дома, никаких признаков, что этой землей кто-то занимается – пашет, возделывает, использует как пастбище. Это странно, ведь сельские жители не привыкли разбрасываться земельными участками.

Мейси повернулась и пошла назад. Кузнец как раз показался из кузни, взял за повод жеребца.

– Извините, – сказала Мейси, воспользовавшись моментом. Проворонишь – и кузнец опять уйдет стучать по наковальне.

Он оттопырил ухо свободной рукой, огляделся.

– Я здесь, – подала голос Мейси и шагнула к нему, попутно погладив конскую шею. – Извините, что отвлекаю от работы.

– Что вам угодно?

Кузнец спросил не грубо, но и учтивости тоже не проявил.

– Я впервые в Геронсдине. Вот что странно – почему здесь пустует участок? Кто хозяин?

– Я хозяин. Земля не продается.

– Я и не собиралась ее покупать. Просто любопытно, почему вы ее не используете.

Кузнец тряхнул головой и стал смотреть в алый зев своего святилища.

– Земля с войны простаивает, с тех пор как мой сарай бомбили. Еще повезло, что кузня уцелела. Спасибо соседям – потушили вовремя пожар.

– Я вам очень сочувствую. Наверное, это было ужасно. Теперь будете строить новый сарай?

– Может, и буду – когда деньгами разживусь. А пока все так останется. Слушайте, мисс, мне работать пора.

С этими словами кузнец развернулся, причем так быстро, что, не отскочи Мейси в сторону, ее бы зашиб жеребец.

Несколько мгновений Мейси наблюдала, как кузнец ведет коня, как привязывает его к кольцу, встроенному в стену. Конь повернул крупную голову к Мейси, однако кузнец больше не говорил с ней и даже не смотрел в ее сторону. Мейси пересекла улицу и побрела обратно в деревню, мимо своего автомобиля, мимо гостиницы – к церкви.

В Геронсдине определенно погибли три человека, но кузнец, говоря про атаку «цеппелина», даже не упомянул об этой трагедии. Так размышляла Мейси, глядя на церковь и на старинное кладбище. Она старалась не смотреть на военный мемориал рядом с кладбищем, но потому подумала: люди, погибшие из-за «цеппелина», могут быть упомянуты среди тех, кто лишился жизни в период с четырнадцатого по восемнадцатый год. Со вздохом Мейси приблизилась к памятнику, скользнула взглядом по списку погибших, не желая будить воспоминания. Их только тронь – и они набросятся, жестокие, беспощадные, как мигрень, которую до сих пор вызывает у Мейси слишком яркий свет или слишком резкий звук. Нет, на памятнике не было трех искомых имен.

Мейси огляделась, сличила свои теперешние впечатления от пустыря с впечатлениями первыми. Перешла дорогу, чтобы подробнее осмотреть прямоугольник, заросший бурьяном, изолированный, отчужденный. Некоторое время Мейси стояла на зловещей границе, не в силах шагнуть вперед. Под сорной травой безошибочно угадывался фундамент дома, даром что на поверхности от него почти не осталось следов. Мейси закрыла глаза – и щеку ей задела струя холодного воздуха. Откуда взялся этот порыв солнечным сентябрьским днем? Утренняя роса давно успела высохнуть. Нет, не естественный даже для ласковой осени бриз, не намек на будущее ненастье заставил Мейси содрогнуться всем телом, не прохлада, но ощущение, будто темная тень, углубляясь в ее взбудораженное сознание, коснулась кожи ледяным пальцем. «Господи, что здесь произошло? Какое зло было содеяно?» Мейси попятилась. Если бы в этот момент не раздался звук автомобильного клаксона, Мейси потеряла бы сознание прямо на дороге. А так ей удалось даже сохранить твердость поступи.

«Здесь они встретили смерть». Мейси нутром чувствовала: на этом месте концентрированная злоба оборвала три жизни, пропитала, отравила самую землю. Мейси трясло, однако она медлила, все глядела на пустырь, который оживляли только островки диких астр. Тут-то она снова вспомнила бабушку. Гуляя с отцом, маленькая Мейси нарвала для бабушки этих лиловых цветов. «Ах ты, моя деточка! Красавица моя, ангельчик! Принесла старой нане цветочки!» – умилялась бабушка. Сморщенной рукой в старческих пигментных пятнах она погладила Мейси по щеке, склонилась над букетом, стала вдыхать приторный запах. Дикие астры расцветают перед Михайловым днем; архангел Михаил славен тем, что победил Люцифера.

* * *

Мейси повернула к церкви, пошла по мощеной дорожке. Постепенно слабела хватка ледяных тисков. Задвижка была тугая, Мейси открывала ее обеими руками, зато, едва ступив в церковь, почувствовала огромное облегчение. Сладко пахло стариной и свежими цветами, что принесли деревенские женщины; кисло – отсыревшими молитвенниками и потертыми подушками. Впрочем, Мейси пришла сюда не за успокоением, какое дает храм. Нет, Мейси искала знака, что о троих погибших в результате атаки «цеппелина» помнят, что за них молятся. На стенах были начертаны имена первых жителей Геронсдина; поблескивали таблички, прославлявшие щедрость благотворителей. Возраст этих знаков исчислялся столетиями. Но три жертвы страшнейшей из катастроф не удостоились даже упоминания. Мейси вышла на воздух, побрела по церковному двору. Здесь теснились надгробия, замшелые до такой степени, что едва можно было различить имена и даты. С одного краю покоились военнопленные наполеоновских времен; им воздали должные почести, похоронили по-божески. Наконец Мейси заметила три небольших камня под тисом, на приличном расстоянии от остальных могил. Надгробия без художественных излишеств, шрифт самый простой. Три имени – одна семья: Джейкоб Мартин, Беттина Мартин, Анна Мартин. Даты жизни затянуты сорной травой, но можно прочесть – все трое погибли в сентябре шестнадцатого года. И цитата из Евангелия от Луки: «Прости им, ибо не ведают что творят».

Глава 6

С того дня, когда Мейси в последний раз видела Билли и его семью, сборщики хмеля переместились на новый хмельник. Старый был опустошен, на бурой земле валялись только жухлые хмелевые плети. Держа ладонь козырьком, Мейси щурилась на иссушенные акры глинозема, за которыми лежал едва початый хмельник. Подойдя ближе, она смогла различить, что лондонцы трудятся на одном его краю, в то время как цыгане заняли другой край.

Снова она окунулась в атмосферу деловитой внимательности и пошла навстречу Билли. Он сам, его жена, мать и сыновья ловко обрывали с липких плетей шишечки и складывали их в корзину. Работали молча; правда, Билли поднял взгляд, улыбнулся Мейси.

– Доброго утречка, мисс. Ну как, узнали что-нибудь про ребят Джорджа?

Когда Билли заговорил, Дорин демонстративно отвернулась от него. На приветствие Мейси она ответила скупой улыбкой – то есть сердилась не на начальницу своего мужа, а на него самого, притом сердилась изрядно.

– До выяснения обстоятельств мальчики содержатся в исправительной школе в пригороде Мейдстоуна. Им вменяются: кража ценных вещей из усадьбы Сандермира, причинение материального ущерба, взлом и вторжение на чужую территорию. Хорошо, что это их первое столкновение с законом – если, конечно, слово «хорошо» здесь уместно. Поскольку раньше Артур и Джо «не привлекались», в случае, если их признают виновными, срок будет от трех до шести месяцев.

Билли помрачнел, отставил корзину с хмелевыми шишечками.

– Я думал, вы их вызволите!

– Вызволю, Билли, только не так сразу. – Мейси вскинула руку. – Поймите: против Артура и Джо полно свидетельств, а мы, хоть и верим в невиновность мальчиков, должны еще ее доказать. Поиск доказательств требует времени. Пока поводов для паники нет. Наша задача – выяснить, что еще было похищено, и понять, кто совершил кражу.

Мейси взглянула на Дорин Бил. Собирая хмель, женщина кусала нижнюю губу; движения были резкие, отрывистые. Своих притихших сыновей она будто вовсе не замечала, равно как и свекровь, с которой всегда была в очень теплых отношениях. Супруги определенно поругались. Поводом скорее всего послужил пустяк, а там, слово за слово, разразилась и настоящая ссора, с обвинениями в преувеличенных грехах.

– Билли, мне бы надо поговорить с отцом мальчиков, желательно в вашем присутствии. Семья вас отпустит? – Мейси улыбнулась Дорин, та покосилась на мужа.

– Я его не держу, пускай идет, – выдала она, как ножом полоснула.

Билли проигнорировал замечание, передал корзину сыновьям и махнул Мейси – мол, ступайте за мной.

– Джордж – он вон где работает, мисс.

Едва они удалились на несколько ярдов, Мейси зашептала:

– Билли, это, конечно, не мое дело, но сознайтесь – Дорин на вас обиделась?

* * *

Они миновали последнюю группку работников и шли теперь по нетронутому хмельнику. Тяжелые от шишечек плети свешивались со шнуров, подобно ярко-зеленым гардинам. Никого не было вокруг, однако Билли ответил полушепотом:

– Мне пришлось сказать свое веское слово, мисс. Ну, вы ж знаете – Дорин завела приятельские отношения с цыганами.

Мейси нахмурилась. Отлично понимая, что глупо вмешиваться в семейную ссору, она тем не менее заговорила, причем сама слышала раздражение в собственном голосе:

– Зачем вы препятствуете этим отношениям?

Билли даже остановился.

– И вы туда же? Сначала мать меня выбранила, теперь начальница осуждает!

В сердцах он сорвал и раздавил пальцами шишечку.

– Пока Дорин просто останавливалась поболтать с этой цыганкой, Пейши Вебб, у которой маленькая дочка, – я молчал. А напрягаться стал, когда заметил: Дорин нарочно подгадывает, чтобы с ней стакнуться. Цыганка за водой – а моя жена уж там, стоит поджидает. То же самое в других ситуациях. А людям-то глаза не завяжешь. Вмиг сообразят, что с моей Дорин неладное творится. – Билли тряхнул головой. – Я-то знаю, как ей важно понянчить малышку, хотя бы и цыганочку, а что люди подумают?

– То есть вас, Билли, волнует чужое мнение?

– А куда без него, мисс? Кое-кто говорит «плевать мне на людей», только в жизни это не очень получается. С людьми ладить надо, иначе пропадешь. Через пару недель сбор хмеля закончится, цыгане уедут в Уимблдон-коммон или еще куда. А я, мисс, сызмальства знаю почитай что всех, кто на нашем хмельнике работает. Мне с этими людьми жить. А теперь смекайте: Джорджевы ребята попались на краже, сам Джордж думает, это бродяги виноваты. А моя Дорин к цыганке в подружки навязывается. – Билли перевел дух. – У этого цыганья бог весть что на уме. Еще решат, будто Дорин дурного их девчонке желает. Они ведь и расправиться могут с моей женой. Об этом вы подумали?

Мейси вздохнула:

– Не надо, Билли, называть этих людей бродягами и цыганьем. Они ничуть не хуже вас. Цыгане иначе выглядят, иначе одеваются, иначе говорят, но у них свои принципы, свои законы и свои табу. По их стандартам, кстати, мы с вами проделываем порой совершенно неприемлемые вещи.

– Это какие же, мисс?

Мейси и Билли сами не заметили, что остановились и продолжают разговор посреди хмельника.

– Сейчас объясню. Скажите, Билли, у вас ведь наверняка имеется во времянке эмалированный таз? В нем вы купаете по вечерам ваших мальчиков, так?

– Ну да.

– А потом вы этот таз споласкиваете и моете в нем посуду. Я права?

– Где ж еще ее мыть?

– И в этом же самом тазу вы и одежду стираете.

– К чему вы клоните, мисс?

– К тому, Билли, что с точки зрения цыган вы совершаете неприемлемые действия. Сами цыгане имеют отдельные емкости для омовений, мытья посуды, стирки и прочего. И никогда эти емкости не путают. Ни один цыган не станет стирать в том же тазу, в котором взбивал пену для бритья.

Билли потупился.

– Допустим. И что с того?

– Вы что-то еще хотели сказать.

– Дорин слыхала, что одна цыганка, тетушка Бьюла ее звать, умеет предсказывать будущее, ворожить и все такое.

– Понимаю. – Мейси чуть успокоилась. – Продолжайте, Билли.

– Все это только лишними слезами закончится, мисс. Вряд ли старая Бьюла видит дальше, чем мы с вами, а Дорин незачем обольщаться насчет этого самого будущего. Знаю я ее: сейчас начнет выпытывать у цыганки, родится ли у нас другая дочка, уедем ли мы в Канаду и вообще… сможем ли… ну, как это… смириться со смертью Лиззи.

– Дорин скорбит, Билли. Еще года не прошло, как Лиззи умерла; вы оба пережили сущий ад. Дорин хочет увидеть свет в конце туннеля, а гадание обнадежит ее, заставит поверить, что хорошее для вас с ней еще возможно.

– Да, конечно, мисс. Только я не хочу, чтобы моей жене мозги пудрили. – Билли засунул руки в карманы, подфутболил ком земли. – Вообще непонятно, с чего люди взяли, будто цыгане умеют предсказывать будущее! Что им такое известно, чего мы с вами не знаем?

Мейси махнула рукой в знак того, что пора идти к Джорджу.

– Вряд ли цыгане знают больше нашего, Билли, но разница все-таки есть. Цыгане живут на лоне природы. Они не обременены информацией, как мы с вами. Можете считать, что мои слова отдают мистицизмом, только мне известно: цыгане, пусть и бессознательно, склонны обращать внимание на мысли и чувства, предшествующие тому или иному событию. Мы так не делаем; пожалуй, напрасно. Напрасно мы так редко задействуем этот, как бы получше выразиться, мускул. В общем, вера в собственную интуицию сама же эту интуицию и развивает. А мы к себе не прислушиваемся – и вот результат.

Билли пожал плечами.

– Ну да, я точно не прислушиваюсь. А в вас, мисс, уж извините, есть что-то цыганское. – Помолчав, Билли добавил: – По-вашему, надо повиниться перед Дорин и позволить ей поступать, как она хочет?

– Не мне судить, Билли. – С полминуты Мейси подумала, затем продолжила: – И все-таки у меня есть пара соображений. Во-первых, вы с Дорин слишком много пережили вместе – нельзя допускать, чтобы эта размолвка выросла до размеров непробиваемой стены между вами. Во-вторых, вам бы не мешало поговорить по душам, обсудить, действительно ли гадание о будущем необходимо, действительно ли вы хотите знать, что вам уготовано.

Вдали показался Джордж, Мейси ему помахала.

– Подумайте, Билли, как было бы полезно для вас обоих решить, чего вы хотите и что нужно сделать, чтобы семейная лодка двигалась в нужном направлении.

– Еще бы не полезно. Только гораздо полезнее в таких случаях иметь деньги.

– Чтобы задействовать воображение, деньги не нужны, Билли.

– Зато они нужны, чтобы переехать в Канаду.

* * *

Джордж вздохнул с облегчением, когда Мейси сообщила, что сыновья его не в тюрьме; впрочем, мысль об исправительной школе явно точила его.

– То есть наша задача теперь – доказать, что мальчики невиновны, да?

– Не только. Где-то должны быть остальные украденные ценности. Вопрос – где? – ответила Мейси и продолжала, глядя на Билли: – Обычно я не рвусь обыскивать пострадавший дом. Это занимает много времени, а усилия лучше направить в другое русло. Однако в данном случае, по-моему, обыск – лучше, чем ничего. Мальчики нашли серебро под каштаном, где собирали плоды. Предположим, что истинный вор, перелезая через ограду, обронил медальон и пресс-папье. Убегая, он мог обронить еще пару-тройку вещичек. Возможно, его следы, фигурально выражаясь, не остыли и по сию пору.

– Это навряд ли, мисс.

– У вас есть другие соображения?

Билли покачал головой.

– Отлично. Тогда вы с Джорджем пойдете искать следы вора. Но не сейчас, а как стемнеет. Начинайте от каштана, двигайтесь через дорогу. Может, вас и осенит, может, интуиция подскажет, в каком направлении скрылся вор.

– Лучше, чем сидеть сложа руки, верно, Джордж?

Джордж кивнул, даром что лицо его выражало сомнения.

– Что ж, вреда в том нету.

Мейси взглянула на часы.

– Я еще успеваю заглянуть к Альфреду Сандермиру. Надеюсь, удастся с ним поговорить. А потом у меня дружеский ужин. – Мейси, чуть помедлив, дала Билли совет: – Как на перепутье окажетесь, прислушайтесь к своим мыслям и ступайте в ту сторону, куда интуиция подскажет. Она, как правило, не ошибается.

– Хорошо, мисс.

Мейси попрощалась. Билли с Джорджем дождались, пока она отойдет на приличное расстояние.

– О чем это твоя начальница толковала, а, Билли? – мрачно спросил Джордж.

– Так, ни о чем. Пошли, работа не ждет. Еще часа два вкалывать.

* * *

Мейси выбралась с хмельника на проселок и дошла до своего «Эм-Джи», припаркованного возле фермы Дикона. Села за руль, завела мотор, выехала на дорогу, ведущую прямо к усадьбе.

Мейси очень сомневалась, что нынче Билли и Джорджу улыбнется удача; просто она хотела занять обоих мужчин, чтобы не путались под ногами.

* * *

– Мисс Доббс, сердечно рад вас видеть. Адвокаты виконта Комптона уведомили меня, что вы приедете. Правда, я не ждал вас так скоро.

Альфред Сандермир спустился по лестнице; протягивая Мейси руку, пошел ей навстречу. Пол в холле был выложен черно-белой плиткой. «Наверняка мы с Сандермиром – точь-в-точь шахматные фигуры, – думала Мейси. – Каждый вычисляет, какой ход сделает противник».

К удивлению Мейси, ее не провели в приемную, где она могла бы дождаться хозяина. Нет, Сандермир очень быстро отреагировал на известие о ее появлении и поспешил спуститься со второго этажа, из своего кабинета, и лично приветствовать ее.

Он был одет так, будто только что вернулся с конной прогулки: бежевые брюки для верховой езды, полушерстяная рубашка, жилет, твидовый пиджак и шелковый платок на шее. Волосы примялись, а красноватая полоска на лбу свидетельствовала, что Сандермир надевал кепку. Сапоги коричневой кожи, явно вычищенные перед прогулкой, покрыты слоем пыли. Мейси невольно посочувствовала горничным. Нелегко убирать, когда хозяин ежедневно втаптывает грязь в ковровый ворс. Впрочем, едва ли аристократам свойственно задумываться от труде горничных. Интересно, Джеймс Комптон тоже не имеет привычки, войдя в дом, переобувать пыльные сапоги?

– Я остановилась в деревенской гостинице. Думаю пробыть здесь пару дней. Вот решила заехать к вам, хотя не слишком рассчитывала, что у вас найдется минутка. Вы проявили огромную любезность, согласившись принять меня.

Сандермир оглядел Мейси с ног до головы – так оценивают породистых лошадей.

– Предлагаю расположиться в гостиной. Эй, Мейсон! – кликнул он дворецкого. – Чай в гостиную!

Лаконичное распоряжение, без всяких там излишеств, вроде «пожалуйста» или «будь добр».

В гостиной, раздумывала Мейси, верно, все осталось по-старому, как при жизни родителей Сандермира. Похоже, с начала века здесь даже косметический ремонт не делали. Беспорядок, нагромождение мебели, потертый кожаный диван. Несколько кресел придвинуты к камину, который заслоняет вышитый гарусом экран. Шторы до пола, затхлые, из красного бархата, не дают насладиться отличным видом на фермы, рощи и деревню Геронсдин, как бы смещенную вправо. Кирпичный завод, фактически находящийся в поле зрения, нельзя разглядеть из-за деревьев. Должно быть, специально так устроено, думала Мейси, чтобы не оскорблять аристократический глаз столь вульгарным зрелищем.

Сандермир расселся на диване, спиной к подлокотнику, а ноги в пыльных сапогах расположил на столике. Без сомнения, именно на этот столик дворецкий водрузит поднос с чаем – больше просто некуда. Кивком и жестом Сандермир указал Мейси на кресло с протертой обивкой. Мейси опустила рядом с креслом черный портфель и уселась.

Она хотела заговорить, но тут вошел дворецкий, поставил поднос в непосредственной близости от хозяйских ног, налил чаю в две чашки. Мейси улыбнулась и намеренно отчетливо поблагодарила, Сандермир едва кивнул.

– Мистер Сандермир, прежде всего я бы хотела прояснить цель моего визита. Я здесь по поручению виконта Комптона, главы «Комптон корпорейшн», занимаюсь вопросами, связанными с приобретением вашего поместья, за вычетом, разумеется, дома и непосредственно прилегающей к нему земли. Я пришла вовсе не затем, чтобы обсуждать границы этой земли или такие детали, как, например, право прохода по ней.

Сандермир вскинул бровь, с весьма неэстетичным звуком отхлебнул чаю. Мейси напряглась, но продолжала говорить. Поведение Сандермира ее коробило; она всеми силами не давала неприязни перерасти в недоверие.

– Однако меня крайне интересуют случаи воровства, которые столь часто имеют место в ваших владениях, а также хулиганство и порча имущества на кирпичном заводе и в конюшнях. Счастье еще, что ваши лошади остались невредимы, мистер Сандермир.

Мейси заглянула в документы, вынутые из черного портфеля.

– Впрочем, полагаю, вы получили страховку.

– А как же. Без страховки, мисс Доббс, я бы не смог ни снова запустить кирпичный завод, ни укрыть от непогоды моих лошадок.

– А застрахованы вы в «Ллойдс».

– Именно так.

– Я слышала о краже, которую совершили в вашем доме на прошлой неделе.

– Чертовы лондонцы! Я понимаю, хмелеводам без них не управиться. Но сами подумайте: чего ожидать, когда по окрестностям разгуливают целые толпы уроженцев Ист-Энда? Просто удивительно, как они все из дому не вынесли. Ладно, по крайней мере, двух мерзавцев уже поймали.

– Какое, должно быть, облегчение для вас, мистер Сандермир! – Мейси выдержала паузу. – Две вещицы уже найдены – ведь воришек задержали на месте преступления. Впрочем, львиная доля похищенного канула неизвестно куда.

– Ох, не травите душу. Все фамильные реликвии пропали. То, что нашли у мальчишек, – обычные безделушки. Список ценностей уже в полиции и в страховой компании.

– Какая жалость, что эту утрату невозможно компенсировать простой выплатой страховочной суммы.

– Вы правы. Я несказанно огорчен.

Мейси снова взяла свою чашку, сделала глоток чаю. Затем, держа блюдце на ладони, еще раз поднесла чашку к губам, но пить не стала. Сделав все же второй глоток, она посмотрела Сандермиру прямо в глаза.

– Похоже, мистер Сандермир, вы стали объектом чьей-то мести. Позвольте спросить: у вас есть какие-нибудь соображения относительно того, кто устраивает пожары? Ограбление легче объяснить – как вы сами сказали, лондонцы в больших количествах вредны. Но вот что насчет пожаров? В последние годы Геронсдин поджигают регулярно. Как вы думаете, кражи как-то связаны с пожарами?

– Честно говоря, я считаю, у каждого пожара в деревне своя причина. Кто-то сковородку на плите забыл, кто-то с закладкой дров перестарался. У меня, кстати, лес постоянно воруют, но это так, к слову пришлось. Нет, деревенские пожары никак не связаны между собой. А касательно поджогов в моей усадьбе… – Сандермир подался вперед, сузил глаза. – Буду с вами откровенен, мисс Доббс. Все, что вы видите из окна, принадлежит мне. Мои далекие предки владели и самой деревней – каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок в Геронсдине был их собственностью. – Сандермир снова откинулся на подлокотник дивана и улыбнулся, но не отеческой улыбкой, о нет! Улыбка была надменная. – Конечно, феодализм давно канул в прошлое, но большинство жителей деревни имеют, через своих предков, тесную связь с усадьбой. Понимаете? Ни один из жалких домишек нельзя представить отдельно от усадьбы! За редким исключением, все геронсдинцы платят мне ренту.

– Понимаю. – Мейси поставила чашку, полистала свои бумаги, взглянула на Сандермира. – Вы хотите сказать, что пожары в усадьбе – это результат враждебности, которая зародилась в давние времена и дожила до наших дней. Дурная кровь, что текла в жилах предков ваших арендаторов, находит выход в тридцать первом году двадцатого века.

– Если вам угодно так выразиться.

– Считаете ли вы, что в случае продажи новым владельцам можно будет не опасаться воровства, поджогов, порчи имущества?

– Конечно. Как только мстители увидят результат своих действий – ведь кто-то же явно мстит за бог весть какую несправедливость, совершенную по отношению к давно почившему предку, – сама необходимость в дальнейшем мщении отпадет.

Мейси спрятала бумаги в портфель и поднялась.

– Благодарю вас, мистер Сандермир. Пока больше вопросов к вам не имею.

Сандермир тоже поднялся, сунул руки в карманы куртки, пошел проводить Мейси до двери.

– Полагаю, когда вы закончите отчет, поверенные виконта Комптона приступят к оформлению купчей.

– Я не посвящена в детали сделки, мистер Сандермир. Как я уже говорила, моя задача – составить непредвзятый отчет о землях, прилегающих к усадьбе, и о кирпичном заводе, собрать сведения о событиях, могущих навлечь проблемы на будущего владельца столь обширной территории и столь прибыльного предприятия.

– Очень хорошо, – наклонил голову Сандермир.

Явился дворецкий, чтобы сопроводить Мейси к выходу, и она попрощалась с Сандермиром. Уже на пороге она внезапно обернулась и позвала хозяина, который начал было подниматься по лестнице.

– Ах, мистер Сандермир! Чуть не забыла! Еще один вопрос, если позволите.

– Я вас слушаю.

– Просто любопытно – вы знали Мартинов? Джейкоба, Беттину и Анну?

Сандермир пожал плечами:

– Конечно, я слышал о них, мисс Доббс. Они погибли при бомбежке, во время войны. Меня тогда здесь не было, я на тот момент уже вернулся в школу.

И Сандермир продолжил подниматься по лестнице.

Мейси дошла до автомобиля, села за руль, хлопнула дверцей. Кусая себя за щеку, еще долго смотрела на Сандермиров дом, наконец завела мотор и выехала на главную дорогу. Она спешила к месту, которое не смогла разглядеть из окна гостиной. Выйдя из машины, Мейси зашагала к конюшне.

Рассчитанная на семь лошадей, конюшня встретила Мейси тишиной. Конюха нигде не было видно. Наверное, он в подсобке, натирает седельным мылом кожаную сбрую, подумала Мейси. Или готовит мешанку из отрубей. Мейси насчитала трех гунтеров и двух серых упряжных лошадей. Один гунтер лоснился от пота, от него пахло линиментом. Положив ладонь ему на бок, Мейси определила, что гунтер загнан до изнеможения. Конюх явно выгулял его, чтобы остудить, затем накрыл фланелевой попоной, набитой сеном, которое должно было впитать влагу, струившуюся с боков. Гунтер мигом нашел кусочек сахару в протянутой к его носу ладони, и, пока жевал, Мейси почесывала ему ухо и нашептывала: «Будь здесь конюхом Фрэнки Доббс, этот Сандермир не посмел бы так с тобой обращаться. Он быстро понял бы, кто настоящий хозяин!»

Потом Мейси пошла к стене, пострадавшей от пожара. Подсобка оказалась слева от нее. Конюха там не было. Огромную дыру затянули брезентом – и крышу, и стену еще предстояло чинить. Мейси подняла взгляд к стропилам, затем нагнулась к обугленным остаткам перегородки между стойлами. Нет, Мейси не была специалистом по пожарной экспертизе, однако сразу догадалась, что ей намеренно солгали.

Глава 7

Как и в первый раз при подъеме на холм, где лагерем стали цыгане, Мейси замедлила шаг, огляделась. На лугу сбились в группку лошади; со стороны моря плыли тучи. Нет, дождь не прогонит сборщиков с хмельника – они лишь накинут на головы брезент и продолжат работу.

Обывательские представления о цыганской карнавальной пестроте, о романтике скитаний вдребезги разбивались о скопление кибиток – темных, как сама земля. Впрочем, эти сооружения отличали прочность и продуманность конструкции. Было почти пять вечера. В это время «в хороших домах» принято выпивать чашечку чая. У простых людей существует другой обычай – как следует поесть после трудового дня. В ожидании раннего ужина мужчины-цыгане – рома – подправляли колеса и латали брезент.

Мейси подошла ближе – и немедленно появилась ищейка, уселась, откинув хвост, вперила в гостью внимательный взгляд. Ветер дул Мейси в спину – значит, помог собаке скорее почувствовать чужой запах. Когда Мейси перешагнула границу, видимую только ищейке, та в два прыжка очутилась рядом с гостьей и, не издавая звуков, стала конвоировать Мейси к лагерю.

Закопченный котел висел над костром. Пейши и другая цыганка, Эстер, крошили в варево ароматные травки, собранные в полях, добавляли еще какие-то ингредиенты. С точки зрения Мейси, в Эстер было еще больше цыганского, чем в Пейши и Бьюле. Смуглое лицо обрамляли иссиня-черные волосы, откинутые назад и прихваченные резными деревянными гребнями. Прическа создавала впечатление, будто Эстер носит мантилью. Из-под гребней пряди каскадом рассыпались по плечам. На обеих женщинах поверх сборчатых юбок были широкие белые передники. Мейси знала: передник носят не столько для защиты одежды от пятен, сколько в качестве барьера между женским телом и пищей в котле или кастрюле. По убеждению цыган, женщина, прижав к себе кастрюлю, оскверняет таким образом пищу, делает ее непригодной для употребления.

Бьюла сидела на своем любимом бревне. Мейси остановилась и стала ждать, пока ее заметят. Собака сунулась к хозяйке, ткнулась мордой ей под локоть, и Бьюла обернулась, кивком пригласила Мейси садиться рядом. Ищейка устроилась подле Бьюлы и принялась сторожить.

– Садись, румны, – сказала старая цыганка. – Нынче джюклы добыла пару славных шоши. – Бьюла указала на котел. – Нынче досыта тебя накормим.

– Вот это было бы хорошо, – улыбнулась Мейси. Она не владела цыганским языком, но знала достаточно слов и поняла: собака промыслила пару кроликов. Мейси стала ждать, когда Бьюла снова к ней обратится.

– Значит, ты в большой дом ходила, сапу видала. – Старая цыганка махнула в сторону Сандермирова особняка.

«Сап» – по-цыгански «змея», – вспомнила Мейси.

– Да, это так.

– Зачем?

– Я знаю человека, который собирается купить эти земли. – Мейси обвела жестом окрестности. – Этот человек хочет, чтобы все было чоп.

То есть чтобы все было как полагается. Конечно, скрепляя сделку, стороны не ограничатся, по цыганскому обычаю, рукопожатием и честным словом. Нет, будут иметь место предложения и контрпредложения, понадобятся целые тома земельного права, написанные архаичным языком, акты и дополнительные соглашения – изобретения крючкотворов с целью обезопасить обе стороны. Зато, если бы продавец и покупатель доверяли друг другу, Мейси лишилась бы работы.

Бьюла опустила руку в карман, извлекла деревяшку, взяла ее в рот и принялась жевать. Несколько секунд она молчала, затем выдала:

– Мурш – дылэно.

«Этот человек – дурак».

Бьюла бросила жевать, сунула деревяшку обратно в карман.

– Вы с ним сталкивались? – спросила Мейси.

В этот момент из лесу вышел Вебб с охапкой дров. Положил дрова у костра, кивнул своей жене, Пейши, затем Эстер. Женщины взяли по паре поленьев и сунули в костер, придерживая передники, чтобы их не опалило искрами.

Бьюла покачала головой:

– Я сама – нет. Только опосредованно.

Трудное это слово у нее вышло как «посредно»; она не сводила глаз с Вебба.

Мейси в очередной раз поймала на себе взгляд молодого цыгана. Вебб щурился от дыма, что летел в его сторону, гонимый ветром.

– Здравствуйте, мистер Вебб, – чуть улыбнулась Мейси, надеясь, что ее сдержанная сердечность взломает ледяную корку, в которую, казалось, был закован сын Бьюлы.

Вебб в знак приветствия коснулся шляпы и пошел обратно в лес, за новой охапкой поленьев. Мейси сочла за лучшее подождать с вопросами до тех пор, пока цыгане поужинают и как следует обогреют у огня ноющие спины. Сама она совсем чуть-чуть поработала на хмельнике, но этого оказалось достаточно: руки и плечи как чужие, кожа саднит, особенно при мытье. Эти люди трудятся уже много дней, а после работы женщины вдобавок ходят за травами и кореньями, собирают цветы на продажу, делают лилии из цветной бумаги и носят их от дома к дому, а мужчины охотятся и мастерят деревянные вешалки.

Вскоре кроличье жаркое уже благоухало так, что у Мейси начало сосать под ложечкой и слюнки потекли. Женщины вынесли из кибиток эмалированные миски. Поодаль ребятишки ждали, когда же их умоют из специальных тазов. Подтягивались с хмельника мужчины.

Мейси прислушивалась к разговорам. Цыгане изъяснялись по-английски, но густо приправляли речь словами своего языка. По большей части темы были те же, что у лондонцев: особенности работы на разных хмельниках, нрав фермера, привычки учетчика, заработок. Говорили о вероятном дожде и радовались, что брезента достаточно. Бьюла пожаловалась на больной зуб: дескать, от него вся челюсть ноет; какой-то малыш повизгивал, пока мать оттирала ему локти горячей мокрой фланелью.

Пейши рассказывала Эстер, что гаджо-румны (женщина-нецыганка), которая прежде агукала над маленькой Бусал, нынче отвернулась, увидев ее возле колонки. Эстер уперла руки в боки, тряхнула волосами, сделала красноречивый жест и сообщила, что женщина ничуть не лучше остальных гадже и, пожалуй, сварила бы малышку заживо. Очень возможно, что она и не человек вовсе, а бэнг – дьявол в женском обличье. Мейси смотрела на пламя. Не открыть ли Пейши с Эстер истинную причину? Не рассказать ли, что Дорин тоскует по своей умершей дочке, что ей становится легче, когда она нянчит цыганочку, что теперь она опутана предубеждениями, ведь простые англичане не доверяют цыганам и подозревают их во всех грехах. Пожалуй, лучше помалкивать, решила Мейси, лучше не лезть с советами. В конце концов, табор тоже отравлен страхом.

Пейши подала Бьюле миску, полную кроличьего рагу, с куском хлеба на краешке. Старая цыганка указала на Мейси – дескать, и гостью нашу попотчуй. Пейши повиновалась. Аромат кушанья раздразнил вкусовые рецепторы, Мейси улыбнулась.

– Спасибо, Пейши. Так вкусно пахнет!

Молодая цыганка ничего не сказала, лишь отреагировала на благодарность коротким кивком и продолжила раздавать рагу в эмалированных мисках. Мужчины получали на добрую треть больше, чем женщины.

Ели молча – все изрядно проголодались. Наконец миски опустели, а остатки из котла вынесли собакам. Правда, джюклы накормили первую – ведь это она добыла кроликов.

Мейси решила, что можно приступить к расспросам:

– Скажите, тетушка Бьюла, почему жители деревни такие напуганные?

Бьюла засмеялась – словно закудахтала. Такой смех мог бы быть у сказочной «чеваханы» – ведьмы.

– Они собственной тени боятся. Все оглядываются – думают, за ними привидения по пятам ходят.

– Какие привидения? О чем вы?

Бьюла покачала головой:

– Те самые привидения, что каждого мучают. Призраки тех, кого мы обидели.

– В каждой деревне есть и обиженные, и обидчики, но такая тяжелая атмосфера – только в Геронсдине.

Бьюла вздохнула, а Мейси увидела, что сзади к матери подходит Вебб. Старая цыганка продолжала:

– Это дело давнее. Куда им, геронсдинцам, что-то менять!

Вебб наклонился к Бьюле, зашептал ей на ухо. Тем временем цыгане принесли из шатров скрипки и тамбурины, деревянные палочки и свистульки. Пейши появилась с футляром для скрипки, передала его Веббу. Мейси отметила, что остальные цыгане проявляют к своим музыкальным инструментам куда меньше пиетета, чем продемонстрировали Пейши и ее муж. Даже когда Вебб щелкнул замочком футляра и взял в руки скрипку, завернутую в линялый золотисто-желтый бархат, – он сделал это с благоговением, словно касался иконы.

Вебб поднес скрипку к уху, тронул струны, проверил, хорошо ли они натянуты. Прижал деревянный корпус подбородком, прислушался. Остальные цыгане тоже настраивали инструменты. Не обращая внимания на какофонию, Вебб закрыл глаза – и все исчезло, повседневность отступила, подобно отливу, остался лишь мягкий, нетронутый песок. Вебб открыл глаза и оглядел всю компанию. Цыгане замерли, когда он поднес смычок к струнам. В полной тишине ласкал Вебб струны, и от звуков, им извлекаемых, на глаза Мейси навернулись слезы. Вебб словно стал единым целым со своей скрипкой; в кленовом корпусе, покрытом красновато-золотистым лаком, отражались языки пламени. Костер разделял музыкантов и слушателей. Вебб играл грустную, заунывную мелодию. Мейси казалось, даже лес притих, не шелестит листьями, не хрустит сучками – слушает цыгана и его скрипку. Вот Вебб ускорил темп, стал притопывать в такт, качать головой, водя смычком по струнам. Вот поднял глаза на других скрипачей – и скорбный напев трансформировался в джигу. Цыгане вступили дружно, с энтузиазмом наяривали смычками, держались темы, заданной Веббом, – словно пилигримы, что следуют за вожатым по извилистой тропе.

Вышли с тамбуринами две цыганки, стали танцевать, едва касаясь земли. Дети ритмично стучали деревянными палочками, били камешками по жестянкам, и скоро табор почти в полном составе плясал под скрипку Вебба. Ни пауз, ни переговоров насчет очередной мелодии; Веббу достаточно было взглянуть на музыкантов, и те уже знали, что играть. Лишь Бьюла и Мейси по-прежнему сидели на бревне, и то Бьюла хлопала ладонями по коленям, а Мейси чувствовала, как импульсы земли, гудящей от пляски, проникают в душу. Буйная музыка снимала запреты, набухала страстью, славила жизнь. Мейси начала притопывать и прихлопывать. Как ей хотелось слиться с табором в пляске, через каждую клеточку тела пропускать эти первобытные звуки! Как ей хотелось, по примеру цыган, жить только этими секундами!

Вебб взглянул жене в глаза, и та, не прерывая танца, направилась к Мейси. В зрачках Пейши отражалось пламя, она взяла Мейси за обе руки и потянула вверх, заставляя встать, присоединиться к цыганам. Мейси мотала головой, сопротивлялась – мол, танцевать не умею, лучше буду слушать и смотреть. Слова тонули в музыке. Цыганка крепко держала ее за руки, и Мейси запаниковала. Оглянулась на старую Бьюлу – и та жестом велела ей идти в круг. Мейси охватил ужас. Разве можно отдаться этим звукам, капитулировать перед напором цыганской пляски?

Пейши сильнее потянула Мейси за руки, и старания увенчались успехом. Раз оказавшись в кругу, выйти из него было уже нельзя – иначе цыгане обидятся. Оставалось отбросить робость. Земля пульсировала под ногами, дрожь проникала в тело снизу, стремилась к сердцу – и Мейси плясала свободно, ничем и никем не сдерживаемая. Ни изысканный фокстрот, ни свинг с его выверенными па так не исполняют; им не отдаются без остатка. А Мейси забыла обо всем. Темп изменился, но мелодия не прервалась; музыканты все играли, уже почти скрытые сумерками.

Наконец Бьюла подняла взор к звездам и сделала знак своему сыну. Лишь тогда прекратилось веселье. Мейси пора было уходить. Зная, что цыганам необходим отдых – завтра рано вставать, – Мейси не хотела, чтобы ей давали провожатых. Вести ее к автомобилю пришлось бы сразу двум цыганкам, ведь, по представлениям табора, женщина не должна оставаться наедине с мужчиной, если только он ей не муж. Также не должна цыганка ходить в одиночестве по ночному лесу. Улыбаясь, все еще тяжело дыша после пляски, Мейси поблагодарила за ужин и участие в вечерних развлечениях и собралась уходить. Бьюла свистнула джюклы, и та мигом оказалась рядом с Мейси. Вскинув руку в знак признательности, Мейси, в компании ищейки, пошла прочь от цыганского лагеря.

Путь лежал через луг, мокрый от росы (верный признак завтрашнего ливня). Собака бесшумно ступала по мягкой земле, то и дело тычась холодным носом Мейси в ладонь. Вскоре они добрались до автомобиля, и собака дождалась, пока Мейси откроет дверцу и сядет за руль.

– Иди домой, джюклы, иди домой! – Мейси махнула на луг, который они только что пересекли. Собака тотчас растворилась в ночи. Правда, вырулив на дорогу и оглянувшись, Мейси увидела два глаза, ярких, как хрустальные бусины. Собака ждала, пока гостья уедет.

* * *

Среди ночи Мейси очнулась от глубокого сна без сновидений. Веки были тяжелы, сердце ухало. Мейси не сразу поняла, где находится. Несколько секунд понадобилось, чтобы осознать: она в деревенской гостинице. Но что разбудило ее? Мейси села в постели. Сон слетел моментально. В комнате было темно, как в шахте. Мейси принюхалась. Дым. Отбросила одеяло, подбежала к окну – быть может, костровым дымом пропиталась одежда, отсюда и запах. Блузку Мейси вечером постирала и повесила сушить за окно; там же разместила и юбку, надеясь, что за ночь вещи проветрятся. Теперь она нашарила то и другое, понюхала. Намеки на дым сохранились в самой глубине волокон.

Тем временем резкий запах усиливался. Мейси увидела: что-то горит на заднем дворе гостиницы. И это не костер, манящий путников и контролируемый; это опасный пожар – результат намеренного поджога. Теперь уже было ясно: пылает угольный сарай, почти прилегающий к двум флигелям, в одном из которых хранятся бочонки с пивом. А прочь от сарая бежит человек – не разглядеть, мужчина или женщина, только отдалиться он успел на приличное расстояние, пересек обширный сад и вот-вот скроется на поле.

Не теряя ни секунды, Мейси схватила пеньюар и распахнула дверь.

– Горим! Пожар! Вставайте! Скорее вставайте! Горим!

Мейси бежала по коридору, колотя во все двери подряд, потом бросилась в ту часть здания, где, по ее предположениям, спал хозяин с семьей.

– Пожар! Фред, где вы? Гостиница горит!

За спиной слышались голоса. Ощупью Мейси добралась до лестницы, побежала вниз. Огонь, пылавший снаружи, освещал ей путь. Мейси ворвалась в кухню, оттуда – в буфетную. В раковине стояло большое ведро для мытья полов. Мейси повернула кран, бросилась искать еще ведра. Вскоре к ней присоединились Фред и его жена.

– Мэри, выводи людей на улицу! Всех прочь из дому! Подними тревогу!

Следующие двадцать минут прошли как в тумане. Мейси и Фред, к которым вскоре присоединились геронсдинцы, разбуженные набатным колоколом, бегали с ведрами туда-сюда, а когда собралось достаточно народу, начали передавать ведра по цепочке. Поначалу казалось, пожар не потушить; будто сам Локи, бог огня и коварства, пляшет среди людей, глумится – то вроде уступает натиску, то вновь велит пламени разгореться. Потом люди стали брать верх, и наконец обугленные, мокрые руины исторгли последнюю струйку дыма.

Над пепелищем, на том месте, где еще недавно были флигель и угольный сарай, стояли измученные, обессилевшие геронсдинцы; среди них – Фред и Мейси. Мокрые головешки шипели и потрескивали; люди молчали, замерев.

Мейси знала: это первая реакция, очень скоро шок уступит место бурным эмоциям. И воспользовалась моментом. Взяв Фреда под локоть, Мейси произнесла:

– Нельзя этого так оставлять. Пусть сначала полиция все осмотрит, а потом мы будем наводить порядок.

– Вы нас спасли, мисс Доббс. – Фред оглядел пожарище, поднял глаза на основное здание гостиницы. – Если бы не вы, я бы все потерял, все, что имею. Я ваш должник.

– Вы бы тоже учуяли дым.

– При пожаре время слишком дорого. Каждая минута промедления означает лишний день на ремонт и уборку. – Фред куснул губу. – Не скромничайте, мисс Доббс. Мое имущество спасено благодаря вашему самообладанию. Теперь мне ребята помогут, а вы ступайте отдыхать. Мэри приготовит для вас горячую ванну. – Неожиданно Фред издал короткий смешок. – Моя жена сейчас топит печку, греет воду. Будете мимо проходить, скажите ей, чтобы не переборщила с поленьями.

Мейси подождала еще несколько секунд. Люди по-прежнему не двигались с мест и молчали.

– Фред, а почему вы не вызвали пожарных?

– Время терять не хотел. Им пришлось бы ехать из Пэддок-вуда.

– Но это же недалеко. У кого тут есть телефон? Необходимо осмотреть пожарище – вдруг остались очаги возгорания? А еще надо вызвать полицию, чтобы нашла поджигателя.

– Ступайте к Мэри, мисс. Дальше мы сами разберемся. Пожар – дело житейское. Я тут с вечера возился, светил себе углями из очага. Очень может быть, я и виноват – обронил уголек-другой. А ведь искры достаточно, особенно когда рядом угольный сарай. – Спина Фреда напряглась, голова втянулась в плечи. – Нет, я только себя виню. Надо быть осторожнее.

– А я вот видела, как из вашего сада, и дальше, полем, убегал какой-то человек.

Хозяин гостиницы покачал головой:

– В темноте вы толком не разглядели, мисс. Наверняка это была лисица. Она тут по ночам рыщет возле мусорных ящиков. Точно: это она, паршивка. А при этакой-то луне, – Фред ткнул черным пальцем в небо, – немудрено принять зверя за человека.

– Нет, не думаю…

– Вам надо отдохнуть, мисс. Мэри, наверное, уже и ванну для вас набрала. Мы вам очень благодарны, мы все. Но дела не ждут, к утру в гостинице должен быть порядок.

Мейси оглядела геронсдинцев, мужчин и женщин, которые прислушивались к разговору, и – делать нечего – направилась к черному входу в гостиницу. Нагнув голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, Мейси поневоле покосилась назад. Женщины расходились, но мужчины, наоборот, стали тесным кружком. Не сводя глаз с пепелища, с отвратительных мокрых головешек, они приглушенными голосами обсуждали пожар.

* * *

В комнате, смежной с кухней, стены были оклеены обоями с цветочным рисунком и обшиты белыми деревянными панелями. Там-то Мэри и приготовила для Мейси горячую ванну, положила на стул два белоснежных полотенца, еще пахнущих, после сушки во дворе, сладким сентябрьским ветерком. На комоде Мэри оставила отутюженную фланелевую ночную сорочку и домашний халат. Перед тем как начать раздеваться, Мейси поймала собственное отражение в овальном зеркале, что висело, вероятно, на месте картины. Лицо как у трубочиста, волосы прилипли к щекам, глаза красные от дыма и жара. Пижама и пеньюар так пострадали от искр, что не подлежат починке. Со вздохом Мейси разделась, погрузилась в воду и протянула руку за куском зеленого хозяйственного мыла, что лежал на полотенцах.

Сарай подожгли специально, в этом нет никаких сомнений. Но вот почему Фред и слышать не хочет о человеке, которого Мейси заметила в темноте? Почему не вызвал пожарных? Набатный колокол наверняка разбудил жителей соседней деревни, дал понять, что в Геронсдине что-то стряслось. Почему оттуда никто не пришел на подмогу? В записях Джеймса Комптона сказано, что вот уже несколько лет Геронсдин страдает от пожаров; может, жители соседних деревень к этому привыкли, перестали обращать внимание на чужую беду? Или их помощь, раз предложенная, была отвергнута?

Об этом размышляла Мейси, смывая сажу и пот. Сокрушалась о поломанных ногтях и сбитых костяшках пальцев. Ох и пришлось ей побегать с полными ведрами, пока не подоспели деревенские жители! Из головы не шли эти люди, молчаливые, с серыми от пепла лицами. Мейси опустила веки, воспроизвела в памяти их поведение, а главное, выражение глаз. Геронсдинцы не удивились пожару, ни на мгновение не испытали шок. Другая эмоция охватила их, эмоция, с которой Мейси почти привыкла сталкиваться в Геронсдине. Страх. Но не только он. Кроме страха, были покорность и смирение. Казалось, эти люди ждали пожара, причем именно нынче.

Глава 8

Завтрак прошел в тишине. Остальные гости постарались разъехаться пораньше. Желание убраться с места ночного происшествия оказалось сильнее любопытства. Мейси прекрасно понимала: люди напуганы общим настроением в деревне, природой «несчастного случая» – хоть и не отдают себе отчета в причине страхов. Сама же она съела яичницу с беконом, приготовленную Мэри, и успокоилась только тогда, когда намазала конфитюром очередной гренок и налила себе очередную чашку чаю. А еще Мейси выжидала. Она хотела снова поговорить с Фредом Йоменом, измерить, если получится, глубину его молчания насчет поджогов. Фред возился в погребке, переставлял пивные бочонки, бурчал себе под нос, идя к барной стойке – готовился к открытию.

– Доброе утро, Фред! – крикнула Мейси.

Подбитые гвоздями башмаки затопали по плиточному полу в сторону гостиной для постояльцев.

– Доброе утро, мисс Доббс. А вы будто и не тушили ночью пожар – вон какая свежая, румяная. Видно, вам удалось выспаться, даром что ребята ведрами да швабрами громыхали.

Мейси промокнула уголки губ салфеткой.

– Горячая ванна творит чудеса, Фред, – сказала она, качнув головой. – Стоило мне лечь, я заснула, и спала как сурок. – Мейси выдержала паузу. – Большой ущерб, да?

– Могло быть хуже, если бы вы тревогу не подняли. Я не возьму с вас денег за постой, мисс Доббс.

Подумав несколько секунд, Мейси не стала противиться. Похоже, для хозяина гостиницы это единственный способ выразить ей благодарность не на словах, а на деле. Глупо отказываться от такого предложения.

– Спасибо, Фред, вы очень добры.

– Не за что, мисс Доббс.

Фред продолжал полировать фланелью дубовую барную стойку. За века воздействия пчелиного воска древесина приобрела роскошный красновато-коричневый оттенок и благородный блеск.

– Может, вам это и не понравится, Фред, а я все-таки скажу, – начала Мейси, беря заварочный чайник. – Допустим, эти пожары – просто череда случайностей, но тогда невезение посещает Геронсдин с подозрительной частотой. Кто-то мне говорил – не вы ли? – что в прошлом году сгорела оранжерея четы Смит.

Хозяин гостиницы пожал плечами.

– Не Смит, а Уайт, – поправил он. Зрачки расширились, взор затуманился, будто Фред смотрел на пламя пожара. – И не оранжерея, а обычная теплица. – Фред поднял глаза, стряхнул видение. – По-моему, у нас ничуть не больше возгораний, чем в других деревнях. Не понимаю, к чему об этом толковать.

– А мне вот известно, что последние примерно лет десять в Геронсдине что ни осень, то пожар, – сказала Мейси. Поднесла чашку к губам, но пить не стала. – А то и не один.

Фред облокотился о барную стойку, качнул головой:

– Об заклад биться готов – это все либо лондонцы, либо цыгане. Понаедут осенью и давай безобразничать. Я бы, мисс Доббс, на месте властей вообще запретил всякому цыганью появляться в порядочных деревнях. Лондонцев мы вынуждены пускать, даром что они от этих чумазых бродяг недалеко ушли. – Он помолчал, потер фланелькой барную стойку. – Впрочем, хоть я и не люблю цыган да лондонцев, а во вчерашнем пожаре я сам виноват. И прочие пожары тоже не на совести чужаков. И не так их много было, если разобраться, да и не каждый год случались.

Мейси поднялась из-за стола.

– Мне пора, а то опоздаю. Вы уверены, что не хотите взять с меня плату за постой?

– Совершенно уверен, мисс Доббс.

– Ну, спасибо вам, Фред. На следующей неделе опять приеду, у вас остановлюсь.

С улыбкой Мейси отворила дверь на лестницу – нужно было подняться в номер, забрать вещи.

На улице шел проливной дождь. Придерживая одной рукой воротник твидового жакета, а другой – шляпку, Мейси побежала к своему «Эм-Джи», припаркованному на противоположной стороне, забросила внутрь портфель. Подняла откидной верх автомобиля, торопливо уселась за руль. Как она и рассчитывала, хозяин гостиницы не понял, что Мейси неизвестно ни какую семью коснулся пожар в прошлом году, ни какая именно собственность пострадала от огня. Фамилию Смит она назвала как самую распространенную в деревне. Фред поправил Мейси чисто автоматически. Теперь осталось выяснить, где живет чета Уайт. Это ей кто-нибудь другой подскажет.

* * *

Но сначала нужно на хмельник, сообщить Билли, что Мейси едет в Мейдстоун, затем – в Челстоун и оттуда – в Лондон, а вернется во вторник. Необходимо навестить Саймона, а также задать несколько вопросов Джеймсу Комптону. Что-то тревожило Мейси в связи с Комптоном. По словам Джеймса, он прибег к услугам Мейси с целью убедиться, что продажа будет «чистая», а также с целью выяснить степень значимости правонарушений в Геронсдине. Понятно, почему уважаемая компания столь опасается запятнать свою репутацию сомнительной сделкой. Но вот какое соображение посетило Мейси: пожары, воровство и прочее могут существенно снизить цену земель Альфреда Сандермира. С одной стороны, Сандермир вынужден постоянно тратиться на ремонт и улаживать дела со страховщиками, с другой стороны, загадочные пожары и взломы сказываются на цене – «Комптон корпорейшн» может изрядно сэкономить, покупая у владельца с плохой финансовой репутацией, и потом выгодно перепродать землю.

Путь Мейси лежал мимо военного мемориала. Перед самым поворотом к ферме Дикона она заметила краем глаза нечто яркое, этакий цветной мазок. Мейси опустила окно и выглянула. Слева от нее был зловещий пустырь. Там, среди бурьяна, пятном выделялся букет. Мейси заглушила мотор, вышла из автомобиля, пересекла проселочную дорогу. Дождь, довольно теплый, но противный, давал почти стопроцентную влажность воздуха. Мейси казалось, руки у нее липкие от сырости. А вот от пустыря, как и в первый раз, повеяло могильным холодом. Мейси закрыла глаза и, по обыкновению, исполнила ритуал для самозащиты – вообразила себя в столбе ярко-белого света. Открыв глаза, она сделала глубокий вдох и шагнула на пустырь – будто в дом из ледяных кирпичей. Возле букета Мейси присела. Возможно, неизвестный оставил, кроме цветов, и какой-то знак, позволяющий определить его личность. Стебли успели размягчиться, лепестки отсырели – следовательно, георгины и хризантемы лежат здесь уже некоторое время. Пожалуй, с вечера. Ни записки, ни какой-либо вещицы рядом не было. Лишь удостоверившись в этом, Мейси поднялась и пошла по пустырю. Фундамент сохранился, бурьян скрывал остатки стены. Мейси раздвинула заросли, коснулась обугленных камней. Здесь бушевал огонь, огонь, уничтоживший целую семью.

Мейси хотела уже уходить, но вдруг заметила, что на пустыре она не одна. Трое ребятишек следили за ней, в округлившихся глазенках застыл страх. Два мальчугана в коротких штанишках на помочах, в бумазейных косоворотках не по росту, в поношенных шнурованных ботинках и кепи походили на маленьких старичков. Девочка была в цветастом платьишке и старых кожаных сандалетах, которые явно донашивала после старшей сестры. Белокурые волосы растрепались, будто девочка играла в лесу; несколько длинных локонов перехватывала на макушке лента.

Не успела Мейси шагнуть к дороге, как ребятишки с криком пустились наутек. Девочка сразу отстала, закричала тоненько:

– Подождите! Подождите меня! Это привидение! Это Пим пришел за нами! Пим пришел за нами!

Мейси улыбнулась и даже крикнула детям вслед:

– Не бойтесь, я человек, а не привидение!

Уже в автомобиле она пожалела, что дети не остановились. Интересно, кто такой этот Пим. Герой местного фольклора? Книжный персонаж вроде диккенсовских Скруджа и Мэгвича? Страшилка, придуманная, чтобы отвадить детей от пустыря, где они могут, играя с обломками, пораниться и заработать заражение крови? Или таинственный Пим – фигура поважнее?

* * *

Отыскать дом мистера и миссис Уайт оказалось несложно. Мейси сразу указали на особняк в георгианском стиле, с садом, куда можно было пройти прямо с главной улицы.

Мейси постучалась. Вышла экономка. Сообщила, что хозяев целый день не будет.

– Когда же они вернутся?

Экономка ответила не сразу:

– Я так думаю, мисс, что поздно вечером. Они на побережье поехали, воздухом подышать. – Экономка кивнула в сторону гостиницы. – Нынче ночью они, как пожар увидели, сразу бросились на подмогу, а утром миссис Уайт и говорит: нам, говорит, надобен свежий морской воздух, чтобы легкие проветрились.

– Это верно, морской воздух очень полезен. – Мейси скроила сочувственную мину. – Очень смелые у вас хозяева – не задумываясь побежали тушить чужой пожар. Это после того, что с ними в прошлом году случилось!

Экономка сложила руки на груди и подалась ближе к Мейси:

– Ваша правда, мисс. Господам здравого смысла не занимать и выдержки тоже. Они знают, что такое огонь. Вдобавок мы все привыкли держаться вместе.

– Это и понятно. – Мейси в свою очередь наклонила голову к экономке, как будто была с ней в сговоре. – А как случился пожар у мистера и миссис Уайт?

– По недосмотру, мисс. В теплице керосинку оставили – вечера холодные стояли, так чтобы посадки не померзли. А жалюзи-то и вспыхни. Так все и сгорело. То-то был огонь! Слава богу, хоть я со второго этажа приметила неладное.

– Ведь и люди могли пострадать. Кстати, тот пожар случился в сентябре – как и нынешний?

Экономка кивнула:

– Аккурат в это самое число, мисс. – Тут экономка начала пятиться в дом. – Ну, извиняйте – дела не ждут. Как господам передать – кто их спрашивал?

Мейси качнула головой:

– Не утруждайтесь. Я зайду в другой раз. – Она помедлила и шагнула к экономке. – Можно вас попросить, миссис…

– Марчант. Миссис Марчант.

– Так вот, миссис Марчант, вы же наверняка помните ту бомбежку. Ну, когда «цеппелин» прилетал.

Экономка поджала губы:

– Ужас что такое это было, мисс. Потому мы, геронсдинцы, забыть стараемся. Ничего страшней во всю жизнь не видала. А теперь мне пора. Прощайте.

И дверь перед Мейси закрылась.

«Аккурат в это самое число». Фраза вертелась в голове у Мейси, пока она шла к автомобилю. Усевшись за руль, она сделала пометку в блокноте: заехать к Битти Драммонд.

* * *

– Ни серебра, ни других ценностей мы не нашли, мисс, – отчитался Билли, отвлекшись от хмелевых шишечек. – И тропы свежей в лесу тоже нету. – Он постучал себя по виску. – Глядели в четыре глаза и мозги включили – а без толку.

– Не расстраивайтесь, Билли. Пока мальчики в исправительной школе, им, по крайней мере, никто не причинит вреда. А что они невиновны, мы все равно докажем.

– Похоже, вы в этом уверены, мисс.

– Я не сказала «легко докажем».

Билли вздохнул:

– Вот невезение так невезение. Оба сейчас стажировку проходят. Вы же знаете, как нынче туго с работой. Конечно, ученикам меньше платят, чем опытным, и удивляться тут нечего, что у ребят преимущество перед взрослыми. И у женщин преимущество – им тоже меньше платят, а значит, и работать берут охотнее, чем мужчин.

– Не забывайте, Билли, что в стране хватает безработных женщин. Многие из них – солдатские вдовы, им детей кормить нужно.

– А я про что, мисс? Я же и говорю – что это за страна такая у нас? С голоду животы подводит, вдовы бедствуют, дети мрут – мест, видите ли, в больницах не хватает.

Мейси видела, что Билли разозлился не на шутку, что снова нахлынула боль от утраты маленькой Лиззи, а заодно и недовольство своей долей. Она хотела уже напомнить ему поговорку «Везде хорошо, где нас нет», но Билли ее опередил:

– А эти-то, бродяги-то? Откуда их нелегкая принесла? Понаехали и знай урожай собирают, фрукты да хмель! Нам из-за них работы не хватает!

– Наверняка, Билли, жители Кента то же самое думают о лондонцах.

Билли только хмыкнул и вернулся к своему занятию.

– Завтра поеду в Лондон. Я напала на кое-какие следы, так что успокойтесь. – Мейси собралась уходить, но вдруг положила руку на плечо своего ассистента. – Поберегите сердце. Его надорвать – как делать нечего.

* * *

Покинув хмельник, Мейси потянулась к своим старым медсестринским часам. Она всегда носила их на лацкане жакета или пальто. Не нащупав прохладного серебряного корпуса, Мейси поняла: часов при ней нет. Дыхание перехватило. Как она могла потерять прощальный подарок своей покровительницы? В шестнадцатом году, перед отъездом Мейси во Францию, леди Роуэн Комптон преподнесла ей часы. Механизм работал исправно, часы всего один раз побывали в ремонте. Мейси привыкла считать их своим талисманом, ведь они оставались при ней, даже когда Мейси была ранена во время бомбежки эвакуационного пункта. От того же самого снаряда пострадал Саймон, только осколки попали ему в мозг, а Мейси отделалась шрамами – на коже головы и на душе.

Она пошла обратно на хмельник, затем по собственным следам вернулась на ферму, обшарила каждый дюйм в местах, где покидала автомобиль. Она даже вернулась на пустырь. Часов нигде не было.

Наконец Мейси переступила порог гостиницы, и почти сразу до нее донеслись голоса из общего зала. Говорили на повышенных тонах.

– Ты что, обслуживать меня отказываешься?

Мейси сразу узнала этот голос. Он принадлежал Сандермиру.

– Я только сказал, что вы нынче достаточно употребили. Присаживайтесь, я вам чайку принесу.

– Сам пей свой чаек, а я хочу двойной виски. Или наливай по-хорошему, или я без тебя справлюсь.

– Послушайте, мистер Сандермир…

– Нет, это ты послушай, червяк! – У Сандермира явно язык заплетался. – Я здесь хозяин. Вся эта чертова деревня мне принадлежит. И я буду делать что захочу.

Последние слова сопровождались звоном разбитого стекла – Сандермир метнул в стену стакан.

– Давай неси виски! А плату с Уайта возьмешь!

Мейси слышала, как забулькал напиток. На пару секунд наступила тишина – этого времени Сандермиру хватило, чтобы осушить стакан. Он шарахнул пустым стаканом по барной стойке и пошел прочь, бросив:

– Так-то лучше. Мы должны вместе держаться. У нас тут, в Геронсдине, своя ма-а-аленькая, те-е-есная компания, верно? Пойду взгляну, как там твой сарай выгорел.

Мейси выждала несколько секунда, подошла к двери, открыла ее, с силой закрыла и крикнула:

– Добрый день! Есть кто-нибудь?

Тотчас появился Фред и поздоровался с Мейси. Руки у него тряслись, лицо было пепельно-серое. А еще Фред стискивал зубы и прятал покрасневшие глаза.

– А, мисс Доббс! Знаю, знаю, почему вы вернулись.

Фред нырнул под стойку регистрации, достал серебряные медсестринские часы.

– Слава богу! Спасибо, Фред! Эта вещь мне очень дорога. Здорово, что вы нашли мои часики.

– Они на столе в вашем номере лежали, мисс, там, где вы их и оставили. Мэри моя, как только их увидала, сразу говорит: ценная, важная это вещь, а не простые часы. – Фред встретил взгляд Мейси. – У вас с ними многое связано, да, мисс Доббс? Я видел дату на крышке.

Мейси кивнула, взяла часы и приколола к лацкану жакета.

– Да. Часы были при мне, когда я работала во Франции, медсестрой на эвакуационном пункте.

– Вам немало повидать выпало, верно?

– Больше, чем мне бы хотелось. – Мейси помедлила. – Впрочем, пережить налет «цеппелина» тоже никому не пожелаешь. Вас ведь по двадцать четыре часа в сутки обстреливали?

Хозяин гостиницы только вздохнул и головой покачал.

– Что с вами, Фред?

– Так, вспомнилось. – Еще вздох, взгляд Мейси в лицо. – Как вы после всего этого к ним относитесь? Я имею в виду, как вы относитесь к немцам?

– Мы их немало приняли на эвакуационном пункте. Помощь оказывали, когда требовалось. Бок о бок с нами работали два пленных немца-врача. Никогда не опаздывали, не отлынивали. Впрочем, как и наши врачи, взятые в плен немцами. Если ваше призвание – спасать человеческие жизни, оно всегда будет превалировать над жаждой мести. – Мейси пожала плечами, помолчала. – Вот что я вам скажу, Фред. Раненый солдат, какой бы национальности он ни был, всегда зовет в бреду свою мать, жену или невесту. Я держала за руки умирающих юношей, и среди них были британцы, американцы, немцы. И в связи с этим говорить можно только о моем отношении к самой войне – но не к тем, кто воюет.

– А вот есть мнение, что скоро будет новая война. Даже до нас слухи доходят. Мол, и десяти лет не минет, как полыхнет.

– Никакие войны, Фред, не начинались бы, если бы это зависело от простых людей. – Мейси улыбнулась. – А сейчас мне пора. В Мейдстоун еду.

– Счастливого пути, мисс Доббс. Надеюсь увидеть вас на следующей неделе, как вы и обещали.

* * *

Из деревни Мейси уезжала с еще двумя детальками головоломки. Во-первых, мистер и миссис Уайт и не думали сегодня дышать свежим воздухом на побережье; они просто спрятались от Мейси. Во-вторых, теперь понятно, что Сандермир при манипулировании геронсдинцами использует некие очень действенные рычаги. Конечно, при феодализме (отголоски которого еще слышны во многих деревушках) Сандермир представлял бы собой типичного помещика. Выражение «всех в кулаке держать» казалось Мейси отлично подходящим к случаю; в таких способностях Сандермира она успела убедиться. Но было здесь что-то другое, более зловещее, чем обычное подчинение власти одного человека. Связь между Сандермиром и геронсдинцами явно не укладывалась в схему «хозяин – слуга». Мейси еще раз уловила шепот страха. Уж не оттого ли он происходит, что геронсдинцы и «феодал» повязаны общей правдой?

* * *

Мейси добралась до окраины Геронсдина, миновала рощу с густым подлеском – сучья на молодых деревцах были обрезаны и сложены в кучи, дожидались, пока их заберет фермер. Тут-то Мейси и увидела старую Бьюлу в сопровождении собаки, вечно ждущей подвоха. Бьюла осторожно ступала по делянке, где несколько дней назад орудовали топорами и пилами деревенские жители. Обеими руками, точно плуг, Бьюла держала ветку-рогатку. Мейси притормозила. Бьюла не могла ее видеть, зато собака вскинула морду, посмотрела в направлении автомобиля, затем пошла по следам своей хозяйки. Тем временем рогатка дернулась, ткнулась в землю. Цыганка остановилась, наклонилась, пошарила, сощурив глаза, среди опавших листьев. Когда она выпрямилась, в руке у нее блеснул какой-то предмет. Возможно, трехпенсовая монетка, а скорее, брелок. Цыганка отерла находку о юбку, стала рассматривать, держа в вытянутой руке. Затем спрятала в карман и пошла дальше со своей рогаткой, выискивая мелочь, оброненную лесорубом, когда тот доставал носовой платок или наклонялся за охапкой сучьев.

Понаблюдав за Бьюлой, Мейси поехала дальше. «Значит, Бьюла владеет древним искусством лозоходства». Впрочем, стоит ли удивляться? А навык полезный, ничего не скажешь.

* * *

Битти Драммонд прибежала сразу, как только ей позвонили из приемной.

– Я сегодня одна справляюсь. А что вы хотите – пятница, вторая половина дня. Мужчины разошлись. Знали бы вы, как мне нужна сенсация! Что, она уже при вас?

– Пока нет, Битти. Снова надеюсь на вашу помощь.

– То есть вы не можете сообщить ничего достойного статьи?

Мейси покачала головой:

– Терпение, Битти, терпение. Зато у меня вопрос к вам. Полагаю, вы сможете на него ответить, хотя вам, вероятно, придется справиться в своих записях. Я заметила, что вы постоянно ведете записи.

– Конечно.

– Вопрос касается пожаров в Геронсдине. Вы говорили, что на заметку они не тянут, тем более что геронсдинцы отпираются изо всех сил.

– Ну да, а что?

– Нет ли у вас случайно списка лиц, чье имущество пострадало от пожаров? Желательно еще и даты. Правда, я располагаю общими сведениями – но не датами.

Битти вскинула брови:

– Кое-что мне удалось разузнать. Это все равно что зубы рвать у коня – очень уж геронсдинцы скрытные. Но из даты и фамилии заметку не состряпаешь. Нужны такие ингредиенты, как соображения и подозрения. Наконец, слезоточивые подробности: как бабуля получила в подарок ценный пропавший сервиз, кто был изображен на портрете, сгоревшем дотла.

– Меня интересуют имена и даты. Информация от моего клиента недостаточно полная. Также постарайтесь выяснить как можно больше о семье, которая погибла при налете «цеппелина».

Битти кивнула, принялась строчить в блокноте.

– Что-нибудь еще?

– Пока все. То есть нет. Один вопрос: в деревне имеется викарий?

– Как раз тут я в курсе. Потому что сама в свое время этим вопросом задалась. Видите ли, Геронсдин больше не может позволить себе такую роскошь, как викарий. Епископат счел, что деревня слишком маленькая, ей положен только местоблюститель. По воскресеньям он проводит службу, совершает таинства крещения, венчания и отпевания. Не находите, что мне бы не мешало написать об англиканской церкви? А этот персонаж – местоблюститель – не способен быстро собрать паству, уж мне поверьте.

– Я так и думала. А давно он занимает свой пост?

Битти покачала головой:

– Нет, не очень давно. Старый викарий, преподобный Стэплс, несколько лет назад отошел от дел. Тогда-то и назначили этого юнца.

– А где теперь преподобный Стэплс?

– Могу выяснить.

– Сделайте одолжение.

– Сделаю, только при одном усло…

– Я помню, помню, – перебила Мейси. – Сенсация – ваша.

* * *

Мейси сидела у массивного дубового стола. Книжные полки в адвокатском кабинете стремились под самый потолок, адвокатский секретарь, с которым у Мейси уже был разговор, сегодня излагал ей обнадеживающие новости о судьбе Артура и Джо.

– Похоже, у полиции концы с концами не сходятся. Против мальчиков только два фактора. Первый – что они приезжие, второй – влияние Сандермира. Хотя правильнее будет сказать – былое влияние Сандермира.

– Вы говорите об Альфреде Сандермире?

– Да. Он загубил репутацию всего рода.

Мейси догадалась, что о Сандермире этому молодому человеку известно ненамного больше, чем Битти Драммонд или самому Джеймсу Комптону.

– Он из категории непутевых, да?

– Непутевых? Это мягко сказано. Никогда ангелом не был, даже в раннем детстве. Ну а теперь это просто какой-то ловкач, беспринципный человек. Похоже, он мысленно застрял в эпохе феодализма. Не понимает, что Англия уже не будет прежней.

– Что же смущает полицию в деле Артура и Джо?

– Нет доказательств, что мальчики проникли в дом. У них – в смысле, у полицейских – хватило соображения не размахивать конфискованными вещицами, а снять у ребят отпечатки пальцев и сравнить с обнаруженными на серебре. Если повезет, мальчиков выпустят в двадцать четыре часа. Правда, им, пожалуй, придется пока остаться в Кенте – как-никак, вещи обнаружились у них, судья может задать вопрос типа: «Вы что же, думали, это манна небесная, а не чужое имущество?»

– В любом случае новость хорошая. Думаю, если ребят отпустят, Сандермир будет вне себя от досады.

Секретарь, сам еще почти мальчик, посмотрел на Мейси поверх очков со стеклами в форме полумесяцев. Явно выбирал сей аксессуар «для солидности».

– Скажем так: лично мне бы не хотелось оказаться в этот момент поблизости от Сандермира. О его норове дурная слава идет еще с тех пор, как он был ребенком.

– Могу я спросить – откуда вы столько знаете о Сандермире?

Секретарь улыбнулся:

– Я помню его по школе. Правда, он старше меня на несколько лет. Альфред Сандермир словно сошел со страниц романа «Школьные годы Тома Брауна»[5]; настоящий тиран, честное слово. Его регулярно выставляли за дверь – он третировал более слабых учеников. Несколько раз его отстраняли от занятий. Полагаю, хоть и не уверен – я сам тогда еще в школу не ходил, – так вот, имела место некрасивая история, когда Сандермир втянул в свои делишки одного мальчика из деревни. Разумеется, Сандермир-старший задействовал все связи, чтобы имя не запятнать. Все свалили на деревенского простачка, отправили беднягу в исправительную школу. Наверное, для колонии он был слишком мал.

Мейси прикусила губу:

– А в какой школе вы учились?

– В школе Святого Ансельма. Она небольшая, находится в Лондоне. Славится фундаментальной академической базой плюс так называемый упор на гуманитарные науки и гарантированное поступление в Оксфорд и Кембридж. – Секретарь помедлил. – Полагаю, вкупе эти характеристики призваны формировать характер.

– Почему же тогда в вашем голосе слышится оттенок сожаления?

Молодой человек покачал головой:

– Нет, все так и должно быть. Я лично старался не высовываться, чтобы не стать объектом травли. Ведь в закрытых школах без того не обходится. Интересно, в кого вырастают юные тираны? Впрочем, тут достаточно взглянуть на Сандермира.

С этими словами секретарь достал часы из жилетного кармана.

– Мисс Доббс, я понимаю, ваши вопросы вызваны искренним желанием помочь мальчикам. Однако мне не следовало давать столь развернутые ответы. Впрочем, все очень скоро появится в газетах, особенно если учесть, что поблизости рыщет Битти Драммонд. А теперь вынужден вас покинуть – дел невпроворот.

– Огромное вам спасибо.

Выйдя из офиса, Мейси раскрыла зонтик. Незачем возвращаться на ферму; рано выкладывать Джорджу новости насчет возможного освобождения мальчиков уже завтра утром – так и сглазить недолго. Сейчас лучше связаться с Присциллой. Сообщение, что Альфред Сандермир учился в той же школе, куда Присцилла определила своих детей, явилось для Мейси неожиданностью – но не обескуражило ее. Слишком много в Англии школ, куда поместное дворянство, коммерсанты, аристократы, дипломаты, а заодно и европейские монархи и азиатские правители любят посылать сыновей, но раз некто отдал предпочтение небольшой школе, тем проще будут дальнейшие поиски. Мейси не склонна была рассматривать факт как шокирующее совпадение – лишь как улыбку удачи.

Глава 9

Отца Мейси не застала дома, поэтому, бросив портфель в своей комнате и облачившись в поношенные вельветовые брюки, грубые ботинки, белую рубашку, знававшую лучшие дни, и прихватив проверенный временем кардиган вместе с зонтиком, вышла под дождь. В сентябре дожди еще не холодные, капли не колют лицо, как зимой. Фрэнки Доббс такие дождики называл очищающими, мол, они – последыши августовской сырости.

Фрэнки оказался там, где и ожидала найти его Мейси, – на конюшне, ставил в стойло кобылу с жеребенком. Кобыла так и льнула к Фрэнки, а жеребенок бежал следом за матерью. Мейси обожала смотреть, как отец работает, как уверенно мелькают его руки, безошибочно беря нужную щетку или узкий длинный обрывок бархата, чтобы до блеска отчистить забрызганную лошадиную шкуру. Лошади с готовностью подставляют ноги, а Фрэнки почти не приходится повышать голос – разве что какой-нибудь жеребенок не в меру расшалится. Более крутые меры не нужны – Фрэнки Доббс усмиряет баловника одним только выговором.

Дождавшись, когда кобыла окажется в стойле, Мейси окликнула отца и сама зашагала к нему.

– Папа, тебе помочь? – Она чмокнула щетинистую щеку, огляделась. – Шута еще не вернули. Джеймс Комптон катается.

Фрэнки качнул головой:

– Если только он хоть чуть в лошадях смыслит, должен приехать с минуты на минуту. Сейчас солнце рано садится, а Джеймс, видать, в своей Канаде про то позабыл.

Тут же послышался стук копыт по мощеной дорожке – словно кастаньеты в ход пустили.

– Легок на помине, – подмигнул Фрэнки.

Джеймс Комптон не забыл как следует остудить Шута – не в пример Сандермиру. Шут, высокий в холке гунтер с родословной, был особенно дорог Джеймсу Комптону. Он заботился об этом мерине и даже подумывал, не остаться ли в Англии на сезон охоты.

– Хорошо прогулялись, сэр? – спросил Фрэнки, беря поводья и по привычке щупая лошадиный нос, а затем кладя ладонь на круп, чтобы проверить, не переутомился ли Шут. – Отличный конек, сэр. Как он вам показался?

– По-моему, он из разряда неутомимых. Видимо, Доббс, вы его правильно кормите. С тех пор как я последний раз был в Челстоуне, Шут здорово окреп.

Джеймс спешился, достал из кармана кусочек сахару, на раскрытой ладони протянул Шуту.

– А, и вы здесь, Мейси. Не скажу, что удивлен. Вы ко мне приехали?

– Да, к вам.

Мейси выждала, пока Фрэнки поведет Шута в стойло.

– Не возражаете, мистер Комптон, если я немного помогу отцу? А потом мы с вами поговорим. Вы пока переоденетесь.

Джеймс опустил взгляд на куртку, бриджи и сапоги для верховой езды. Одежда была заляпана засохшей грязью – дождь размочил кентские поля.

– Да, пожалуй. Приходите к семи. Уверен, матушка будет вам рада.

Мейси кивнула, и Джеймс зашагал через двор к особняку.

Фрэнки между тем обтер Шута влажной фланелькой, затем прошелся по конской шкуре щеткой и сухим полотенцем.

Мейси тоже взяла фланель и занялась другим боком Шута. Конь сунулся мордой к ее рукам, и она игриво шлепнула его по носу.

– Скажи, папа, тебе до сих пор странно видеть, что я вхожу в особняк через парадную дверь и пью с Комптонами чай в гостиной? – спросила Мейси.

Фрэнки только вздохнул:

– Твоя правда, дочка: это в голове как-то не укладывается. Не пойму, кто я такой есть в усадьбе. Сперва думаю, чем ты обязана Комптонам, после – чем они тебе обязаны. Ее милость очень тебя превозносит.

– А благодаря тебе ее гунтеры выжили в войну. Вдобавок ты столько полезных советов дал леди Роуэн насчет разведения скаковых лошадей – ну-ка, посчитай! Ты здесь даже не главный конюх – ты, папа, эксперт по скаковым лошадям. И леди Роуэн это отлично понимает.

Фрэнки поднял взгляд.

– А все ж мне это странно – как ты и сказала, дочка. По-моему, лучше, когда каждый свое место знает. И со мной всякий согласится, будь ты хоть трижды исключительная.

Мейси ничего не ответила. Через несколько секунд отец обхватил лошадиную шею и сказал:

– Ну вот, приятель, теперь я задам тебе овса. Ешь да отдыхай.

* * *

Фрэнки, по деревенской привычке, привык ужинать сразу по окончании дневных дел. Как и у цыган и сборщиков хмеля, на ужин полагалось мясо с овощами – сытная еда, призванная восполнить калории, израсходованные в течение дня. Поев вместе с отцом, Мейси пошла через лужайку к черному входу в особняк. Причин не воспользоваться парадной дверью не было, статус женщины с профессией и собственным бизнесом позволял Мейси войти как подобает. Однако она хотела пообщаться со старыми друзьями, взглянуть на место своей прежней работы. Конечно, тогда она была подростком, развитие которого можно направить в любую сторону, слепить любой характер. На поиски формы ушел не один год, но до сих пор Мейси казалось, она гнется, подобно отводку, ищет правду о том, какой именно сок струился под корой старого ствола, прежде чем тот выпустил новый побег.

Миссис Кроуфорд, прежняя кухарка, давно ушла на покой, зато Картер, дворецкий, как и во времена юности Мейси, занимал особое положение среди домашней прислуги. Впрочем, и Картер начал сдавать; видимо, скоро Комптонам придется подыскивать ему замену. Некогда безупречная выправка старшего сержанта была уж не та; плечи Картера поникли, точно под бременем, и отлично пошитый пиджак теперь висел на них, как на вешалке. Вдобавок Картеру приходилось прикладывать ладонь к уху – он стал плохо слышать. Леди Роуэн, конечно, притворяется, что не замечает этих печальных изменений. В свое время она могла спровоцировать спор на званом ужине с единственной целью – расшевелить гостей, но давно уже испытывала отвращение к переменам любого рода, предпочитая оставлять все как есть.

– Мейси Доббс! Какими судьбами? – Картер подошел к ней, взял за обе руки.

– Мистер Картер, как я рада вас видеть. Простите, что раньше не заглядывала. Я и с папой-то побыть не успеваю толком.

Картер покачал головой:

– Смотрю на вас – а вижу девчонку, из-за которой чуть места не лишился.

Последовало пояснение для новой кухарки, худощавой, не в пример миссис Кроуфорд, которая была пышной и уютной. Именно миссис Кроуфорд врачевала в душе Мейси пустоту, оставленную войной.

– Вообразите, голубушка, ее милость застукала эту девчонку в собственной библиотеке, в два часа ночи! Она там господские книжки читала! Впрочем, чтение, по всему видно, на пользу пошло – верно, Мейси?

Мейси рассмеялась, взглянула на часы.

– Еще несколько минут я свободна, а потом меня ждет мастер Джеймс. Так что, если чайник горячий, я бы выпила чашечку чая.

Старые слуги величали Джеймса Комптона «мастером». Причем с подачи его отца: Джеймс давно стал взрослым, но продолжал демонстрировать повадки юного баловня. Поэтому его милость объявил: оставаться Джеймсу в статусе «мастера» до дальнейших распоряжений. Мейси считала, что Джеймс Комптон действительно в отдельных случаях заслуживает обращения «мастер» – хотя он и был ранен на войне, и ведет дела отца в Канаде.

Кухарка сдержанно кивнула Картеру и отвернулась к плите. Тем временем в кухню подтягивалась остальная прислуга, чтобы поздороваться с Мейси. Когда чай был готов, Картер пригласил Мейси в «кабинет» – крохотную комнатку, смежную с его спальней. Туда уже принесли поднос, Мейси разлила чай по чашкам.

– Удивляюсь, каких вы успехов добились, Мейси, – начал дворецкий. – Наверное, следует называть вас «мисс Доббс».

– Ни в коем случае, мистер Картер! – Мейси протянула старику чашку с блюдцем, помедлила перед тем, как задать вопрос: – Скажите, мистер Картер, вам известно что-нибудь о деревне Геронсдин? Я понимаю, вы здесь уже много лет живете, но раньше, пока господа не перебрались в Кент, вы ведь бывали в деревне по нескольку раз за год, не так ли?

– Вам, Мейси, лучше бы спросить миссис Кроуфорд. Ей деревенская жизнь знакома в подробностях. Я все время занят по части усадьбы и дома. Сами понимаете – всюду пригляд нужен, да за всем не уследить. А вот миссис Кроуфорд – та с деревенскими дело имела, потому что заказывала продукты для господ. Миссис Кроуфорд умела поставщиков выбирать – чтоб и цена пониже, и ответственность. А ежели ее милости вздумается премьер-министра на ужин пригласить, чтоб спор о политике затеять – а споры жаркие бывали, как сейчас помню: все кричат, каждый свою линию гнет, – в таких случаях миссис Кроуфорд чудеса творила по части деликатесов.

Мейси нахмурилась.

– Меня интересует сама деревня. Я думала, вам что-нибудь о ней известно, мистер Картер.

Дворецкий пожал плечами. Он, хоть и подался к Мейси, плохо расслышал ее слова и потому продолжал о своем:

– Что до хлеба, пирогов и пирожных, миссис Кроуфорд всегда покупала у мистера Мартина. Вот уж был непревзойденный пекарь. Помните, Мейси, какой он пирог сотворил, когда мы вас в Кембридж провожали? Это миссис Кроуфорд специально заказала. Сама признавалась: даже ей лучше не испечь. Да, мистер Мартин цены не завышал и с качеством ни разу не подвел.

– Вы говорите о Джейкобе Мартине?

– О нем. – Дворецкий помолчал, помешал ложечкой чай, к которому так и не притронулся. – А потом принесла нелегкая этот «цеппелин» – вы, Мейси, во Франции тогда были – и все Мартины погибли.

Картер поднес чашку к губам и сразу снова поставил на блюдце, заговорил прежде, чем Мейси успела задать вопрос:

– И надо же такому случиться – одновременно с родителями погиб и сын, только тот – во Франции. Но знаете что? Для парня это было даже лучше, да простит меня Господь за такие слова. Представьте: возвращается он в деревню – а там пепелище. Вот ужас так ужас.

– Значит, у них был сын?

Картер кивнул:

– Был, Мейси, был. Мистер Мартин частенько миссис Кроуфорд про своих деток рассказывал. Правда, сам я мало знаю.

Тут раздался стук в дверь, за которым последовало появление Джеймса Комптона собственной персоной.

– Простите, Картер, что вторгаюсь в ваши владения. Мне сообщили, мисс Доббс у вас. Мейси, я заказал телефонный разговор с Канадой на полвосьмого, так что давайте прямо сейчас побеседуем. Вы же знаете – Канада от нас по времени отстает, у них там разгар рабочего дня.

Мейси поднялась:

– Да, конечно, идемте. Большое спасибо за чай, мистер Картер. Было очень приятно с вами повидаться.

Выходя из подлестничных «владений» Картера, Мейси уловила воркотню новой кухарки:

– Вот этот дом так дом! Сперва бывшая прислуга является, которая теперь, видите ли, образованная стала и много о себе понимает. Так много, что прямиком в комнаты идет! А потом виконт самолично спускается в мою кухню за имбирным печеньем! Ни тебе «здрасьте», ни «пожалуйста»! Ему, понимаешь, миссис Кроуфорд завсегда печенье пекла! Ну а я не миссис Кроуфорд и такого обращенья не потерплю. Раньше-то всяк сверчок знал свой шесток, а нынче?

Мейси рассмеялась, а Картер привычно приложил ладонь к уху:

– Что вы говорите, голубушка? Ась? Не слышу!

* * *

Мейси прошла за Джеймсом в библиотеку, не столь роскошную, как в лондонском особняке на Ибери-плейс, ныне запертом. Потолок здесь был ниже, сама комната – уютнее. Почти все книги перекочевали сюда с Ибери-плейс, из лондонской библиотеки Комптонов.

Джеймс указал Мейси на стул рядом с секретером красного дерева, а сам расположился у письменного стола, заваленного пухлыми папками.

– Извините за беспорядок, Мейси.

Джеймс обвел жестом кипу документов, присел, откинулся так, чтобы стул балансировал на двух задних ножках. Разговаривая с Мейси, Джеймс подался вперед, взял папку и снова занял нестабильное положение.

Это заинтересовало Мейси. Вероятно, Комптон-младший привык балансировать, любит ситуации, когда нужно добиваться ускользающей цели, или просто расположен к расшатыванию основ. Эти черты Мейси наблюдала ранее у бизнесменов и считала их родственными склонности биться об заклад, удовольствию от погони и возбуждению от сомнительных сделок. Люди такого склада не любят переговоров, проходящих без сучка без задоринки; для них вся соль – в риске.

Джеймс снова заговорил, перебив мысли Мейси:

– Мне нужно заключить сделку самое позднее через десять дней. Ну, Мейси, что вы там накопали? Излагайте. А потом я отвечу на ваши вопросы – у вас ведь имеются вопросы, не так ли?

Мейси рассказала, что знала, и сделала предположение: источник неприятностей где-то рядом, но в то же время скрыт от глаз. И добавила: она его отыщет, причем в отведенный ей срок.

– А вопросы к вам у меня действительно есть, – сказала Мейси.

– Я весь внимание.

Джеймс продолжал раскачиваться на стуле. Малейшая ошибка – и он рухнет либо назад, либо вперед, думала Мейси.

– Во-первых, я хочу спросить о страховке. Сандермир, конечно, застрахован в «Ллойдс». Но я сама видела его конюшню, и вот какое у меня сложилось впечатление: ремонт произведен кое-как, в нарушение требований страхового полиса. Вам об этом известно?

Джеймс ухватился за край стола, подтянулся и взял папку, после чего вновь занял сомнительную позицию на двух задних ножках стула.

– Когда наши землемеры прибыли в поместье, Сандермир уже получил разрешение страховщиков начать ремонт. Уложиться планировали в пару дней. То есть сейчас работы должны быть завершены.

– Я пока не добралась до кирпичного завода, – сказала Мейси. – Что касается конюшни, там практически ничего не сделано. Ограничились тем, что затянули дыры брезентом. К счастью, в последнее время погода в основном ясная – но ведь она непременно изменится к худшему.

Джеймс кивнул:

– Конюшня останется у Сандермира. Я уже очерчивал пределы собственности, которую мы приобретаем. Она начинается от сада, непосредственно прилегающего к особняку, и доходит до границ, обозначенных на карте. Разумеется, Сандермировы хозяйственные постройки нам не нужны.

– Полагаю, вам не нужна и неопределенность при заключении сделки. А она, эта неопределенность, может случиться, если останутся сомнения в том, что Сандермир вел дела со своими страховщиками добросовестно.

Джеймс взял ручку.

– Верно, Мейси!

– У меня к вам еще один вопрос. Он не имеет прямого касательства к нашему с вами делу, однако мне бы хотелось получить исчерпывающий ответ.

– Я вас слушаю.

– Мне вполне понятно ваше стремление провести чистую сделку. Но ведь об усадьбе, да и о деревне, идет дурная слава; разве это обстоятельство не позволяет вам сбить цену, даром что она и так не слишком высока? – Мейси наклонила голову. – Разве дурная слава не дает вам дополнительную власть?

Джеймс подался вперед на стуле, но все-таки не установил его на все четыре ножки.

– Вообще-то дает. Но мы не хотим власти такого рода.

Мейси расправила плечи, положила руки на колени, закинула ногу на ногу.

– Я не в этом смысле. Просто я и раньше выполняла работу для «Комптон корпорейшн» и понимаю, что честность является вашим девизом. И все же вы будете настаивать на снижении цены, не так ли?

Джеймс ответил не сразу.

– Конечно, будем. Я ведь бизнесмен. Мы не пойдем на конфликт, но воспользуемся возможностью пересмотреть условия контракта.

– Я так и думала, – произнесла Мейси.

– Так что вы хотели узнать? Вопрос касается сделки?

Мейси подалась вперед:

– В определенном смысле. Чтобы прийти к выводам, чтобы предоставить вам исчерпывающую информацию, я должна уяснить природу отношений между «Комптон корпорейшн», вашими представителями – и Сандермиром. Ибо ваши ответы, Джеймс, лишь заставили меня задаться новыми вопросами относительно действий Сандермира.

– Я вас не совсем понимаю.

Мейси вздохнула:

– Если использовать военную терминологию, Джеймс, я бы так выразилась: Сандермир вот-вот устроит самострел. Иными словами – займется членовредительством.

– Тем лучше для нас!

Мейси встала:

– Не в том случае, если вам нужна чистая сделка, о которой я от вас столько слышала. Вдобавок самострел произойдет в неудобное вам время.

Она протянула Джеймсу руку.

– Я на связи. Сейчас, пожалуй, поздновато свидетельствовать почтение леди Роуэн; вероятно, она с лордом Джулианом в гостиной, смакует херес. – Мейси шагнула вперед, положила ладонь на спинку Джеймсова стула. – Джеймс, вам необходимо соблюдать осторожность. Подобные колебания до добра не доводят. – Мейси улыбнулась. – Не стоит беспокоить Картера. Я сама помню, где выход.

* * *

В глубокой задумчивости Мейси направилась к отцовскому домику. Информация, сообщенная Картером о семье Мартин, возбудила ее интерес, не в последнюю очередь связанный с трагическим совпадением, которое случилось во время войны. Погибли все: трое – у себя дома, один – за морем. Да, пожалуй, для сына так лучше. Мейси представила, каково было бы ей самой вернуться из Франции, с ранением и душевной травмой – и обнаружить, что она теперь еще и круглая сирота. От одной только мысли глаза защипало от слез. Мейси побежала к дому и бросилась на шею отцу – тот как раз вышел за дровами.

– Мейси, детка, что стряслось? Почему ты плачешь? – бормотал Фрэнки, обнимая дочь. – Кто тебя обидел, ласточка моя?

– Никто, папа. Так, подумалось просто.

– А вот поменьше надо думать. Ты дома, так что не заморачивайся. Я, к примеру, никогда не заморачиваюсь. Пойдем-ка лучше, поможешь дрова нести. Ночи-то холодные стали, да и дождик бог весть откуда берется. Только что не было – и вот он, извольте радоваться. Пойдем. Согреешься у камина – и дурные мысли как рукой снимет.

Глава 10

Мейси оставалась в Челстоуне по субботу включительно, а ранним воскресным утром уехала, чтобы попасть в Ричмонд к одиннадцати. В это время в ричмондском реабилитационном центре, где Саймон находился с самой войны, начинались утренние посещения пациентов. С часу дня был перерыв. У Мейси будет один час на свидание с человеком, неспособным говорить с ней и даже понимать сказанное, не узнающим ее, не реагирующим на ее присутствие.

Как обычно, она припарковалась под древним дубом, что рос в конце гравийной дорожки. Перед главным корпусом дорожка делала поворот. Здесь, в бывшем частном особняке, содержались солдаты, матросы, летчики, потерявшие на войне разум. Большинство составляли пехотинцы. Что касается воинских званий, в госпитале преобладали офицеры, да и сам он действовал на средства состоятельных офицерских родственников.

Мейси прошла по гравийной дорожке, миновала лужайку, приблизилась к каменной стене, выходящей на Темзу. Особняк стоял на холме, откуда открывался панорамный вид. Мейси коснулась каменной кладки, закрыла глаза, стала делать глубокие вдохи. Успокоительные упражнения она освоила давно, умела и разум вывести из смятенного состояния, и набраться отваги, и устроить себе сеанс медитации. Сейчас Мейси пыталась усмирить мучительную мысль: еще совсем немного – и она лишится возможности видеть человека, которого любила даже тогда, когда жизнь покинула его разум. Мейси спрятала лицо в ладони. «Мы уже не те, мы оба. Молодость прошла». Почему же тогда она до сих пор видит Саймона почти мальчишкой, прямо из медколледжа; военврачом, в которого влюбилась, который разделил ее чувства? Много-много раз она садилась на стул у его койки, накрывала ладонью его руку и шептала: «Это я, Мейси. Я пришла тебя навестить», и наклонялась над Саймоном, и целовала его в лоб, в то самое место, где черепную коробку пробил осколок, навсегда лишив Мейси возлюбленного.

С Темзы дул ветер. Мейси отошла от стены, сделала очередной глубокий вдох и направилась к парадной двери.

– Доброе утро, мисс Доббс. Неважная сегодня погода, верно? Вот здесь распишитесь, пожалуйста. Сейчас вызову старшую сестру. Капитана Линча перевели в другое отделение.

Молоденькая регистраторша отчетливо проговаривала каждый звук, голосок у нее был мелодичный, помада насыщенного вишневого цвета, как всегда, гармонировала с лаком на длинных ногтях. Пока Мейси расписывалась в журнале для посетителей, девушка набирала телефонный номер.

– Похоже, я сегодня первая посетительница, – заметила Мейси, возвращая журнал.

– Да, мисс Доббс. Правда, матушка капитана приезжает почти каждый день.

Мейси обернулась, чтобы поздороваться со старшей медсестрой.

– Доброе утро, мисс Доббс. Следуйте за мной. Я отведу вас к капитану Линчу.

Они шли коридорами, где деревянные полы были натерты до блеска, а на жардиньерках красовались вазы с цветами. В обычных больницах запах человеческих выделений маскируют средствами дезинфекции и хлоркой; здесь не пахло ничем. Миновали оранжерею, где во время о́но чинно прохаживались благородные леди. Мейси вспоминала свои прежние посещения. Она садилась рядом с Саймоном у фонтана или у открытого окна. Саймон, в бледно-голубой пижаме и темно-синем халате, с толстым клетчатым пледом на коленях, становился собеседником Мейси – безмолвным, безучастным. Она рассказывала о работе, уверенная в сохранении полной конфиденциальности, или об отце. Иногда, понизив голос, Мейси упоминала о мужчине, с которым ужинала или ходила в театр. И неизменно говорила о многих годах, в течение которых страхи и неопределенность, сопровождавшие собственное непростое выздоровление Мейси, удерживали ее от визитов в ричмондский реабилитационный центр. Причиной страхов был окопный шок. Подобно дремлющему дракону, он мог очнуться в любой момент, схватить Мейси за горло своими раскаленными челюстями, сокрушить ее физически посредством одних только воспоминаний.

Например, так случилось всего лишь год назад. В разгар очередного расследования дракон вдруг начал выходить из спячки, которой Мейси добилась постоянным самоконтролем. Ее затянуло в пучину; конечно, Мейси вынырнула, но многие месяцы находилась на узкой грани, рискуя снова сорваться. Постепенно к ней пришло понимание: чтобы контролировать дракона, нужно взглянуть ему в глаза; не прятаться от воспоминаний, а давать им волю. Лишь тогда Мейси освободится сама.

Саймон лежал в отдельной палате. Его дыхание было затруднено, в вену на локтевом сгибе посредством трубочки поступал физраствор. Когда Мейси училась на курсах медсестер, о таких приспособлениях еще слыхом не слыхивали. Война, выходит, простимулировала развитие медицины.

Медсестра взяла Саймона за правую руку – вялую, безжизненную, посчитала пульс, потрогала лоб пациента. Несколько секунд Саймон дышал нормально, затем последовал ряд судорожных вдохов и выдохов, после чего дыхание снова выровнялось.

– Буду с вами откровенна, мисс Доббс. Не представляю, за счет чего капитан продержался в этом мире столько лет. Возможности организма поистине удивительны, не так ли?

Мейси кивнула. Медсестра отошла от койки, и Мейси уселась на стул для посетителей, взяла Саймона за руку.

– Сегодня, мисс Доббс, вам можно пробыть с капитаном не час, как обычно, а всего пятнадцать минут.

– Конечно. Я понимаю.

Медсестра уже открыла дверь, но Мейси окликнула ее:

– Извините… как вы думаете… сколько он еще сможет…

Выдержка изменила Мейси.

Медсестра пожала плечами, надула щеки.

– Честно говоря, мисс Доббс, на прошлой неделе мой ответ был бы «день, от силы два». Но вы видите – он пока с нами. Мне тяжело произносить эти слова, мисс Доббс… – Медсестра помедлила, поджала губы, качнула головой. – Теперь уже недолго. Я думаю, капитан дотянет максимум до субботы.

Мейси давно привыкла к подобной прямоте. Зная, что она тоже была медсестрой, в реабилитационном центре не пытались скрывать от нее правду. На любой вопрос Мейси получала честный ответ от младшего персонала, в то время как с родственниками пациентов на подобные темы говорили только врачи.

– Спасибо за откровенность.

Медсестра вернулась, положила руки Мейси на плечи. Мейси ответила тем, что стиснула на прощание дружескую ладонь.

Со вздохом она склонилась над Саймоном.

– Сегодня мы должны попрощаться, Саймон. На всякий случай. Я, наверное, буду далеко, когда… когда…

Мейси не закончила фразу, вперила взгляд в пару сцепленных рук.

* * *

Пятнадцать минут спустя она покинула стены госпиталя и поспешила сесть в автомобиль. Вцепилась в руль, опустила голову на руки, закрыла глаза.

Так она сидела несколько минут. Вдруг в автомобильное стекло резко постучали.

– Присцилла! Ты-то что здесь делаешь?

Мейси распахнула дверцу, выскочила, повисла у подруги на шее.

Присцилла обняла Мейси и почти сразу отстранила, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Родная моя, как тебе сейчас плохо. В смысле, нам всем плохо – всем, кто знал Саймона. Я-то его с детства помню. Но ты – ты его любила.

Мейси только головой покачала и нашарила платок в кармане плаща.

– Я в порядке, Прис. Но зачем приехала ты?

– Не за чем, а за кем. За тобой, конечно. Ты же навещаешь Саймона по воскресеньям, вот я и поймала такси. Видишь, я не ошиблась. Вот он, миниатюрный «Эм-Джи», а вот она – моя Мейси. Слушай, поехали в Ричмонд. Надо перекусить.

– А к Саймону ты разве не зайдешь?

– Нет, – качнула головой Присцилла. – Не могу, и все тут. Саймон, которого я знала, погиб в семнадцатом.

Присцилла обошла машину, уселась на пассажирское сиденье.

– Ну, поехали скорей. Мне и так в этом твоем спичечном коробке находиться – сущая пытка.

* * *

Следуя указаниям Присциллы, Мейси доехала до гостиницы у подножия холма, возле реки. Из гостиничного ресторана открывался отличный вид на воду. Официант провел подруг к столику на двоих. Столик помещался в уголке, предоставлял обзор сразу в двух направлениях.

– Мне, пожалуйста, джин с тоником. Джина побольше, тоника поменьше.

Делая заказ, Присцилла стягивала перчатки – методично, с каждого пальца по очереди.

– А мне имбирный эль, будьте добры, – сказала Мейси.

Подруги изучили меню, определились с едой. Каждая откинулась на спинку стула.

– Тебе нужно выпить, Мейси.

Мейси покачала головой:

– Ни в коем случае. Меньше всего я хочу топить горе в стакане.

– Алкоголь помогает снять напряжение.

– А мне, Прис, напряжение как раз необходимо.

Появился официант с напитками, Мейси сказала: «Благодарю». Присцилла дождалась, пока официант уйдет, достала из сумочки серебряный портсигар и зажигалку.

– Ну что, понервируем старых клуш?

– По-моему, сейчас курящая женщина уже никого не нервирует.

– А жаль.

– Как мальчики? – спросила Мейси.

Присцилла закатила глаза:

– Меня вызвали в школу. Завтра пойду. Моих лягушат отчисляют.

– Опять драка?

– Да. Но самое скверное – мальчики не хотят, чтобы мамочка с папочкой их выручали. Это у них считается трусостью.

– Все так серьезно?

– Судя по письмам, которые я получаю, все ужасно. Многие на моем месте скажут, это ерунда, потасовки укрепляют характер, нельзя менять школу из-за подобных мелочей – иначе мальчишки не смогут сопротивляться жизненным бурям. Но мы с Дугласом – правда, он все еще во Франции – считаем, у наших детей будет уйма шансов научиться мужеству. Пускай сначала вырастут. – Присцилла со вздохом покачала головой. – Не знаю, может, я всему виной. На войне я помогала собирать трупы ребят всего несколькими годами старше Тимоти Питера. Наверное, поэтому не могу видеть, как мои мальчики дерутся; поэтому так бурно реагирую на каждую их ссадину.

Присцилла выпустила колечко дыма и стряхнула пепел в хрустальную пепельницу.

– В смысле, когда они друг друга в детской мутузят, я не напрягаюсь. Но вот когда их третируют за непохожесть на остальных, картина меняется. Это ужасно жестоко – травить человека только потому, что он – иной. Правда ведь?

Мейси кивнула:

– Послушай, Присцилла, можно мне завтра поехать с тобой в школу?

– Зачем? Чтобы опосредованно почувствовать, каково быть матерью? Поверь, это не лучший способ.

– Нет, это нужно для моего расследования. Всех деталей я тебе открыть не могу, так что не проси и не обижайся. Мне бы хотелось задать пару вопросов об одном из прежних учеников. Дело довольно давнее, а вот если меня представит родительница – глядишь, директор благосклоннее будет.

Присцилла раздавила окурок в пепельнице. В этот момент официант подкатил сервировочный столик с серебряными колпаками на блюдах.

– Знаешь, в чем слабина твоего плана? Родительница, на которую ты возлагаешь надежды, того и гляди станет персоной нон грата. С другой стороны, – продолжала Присцилла, откинувшись на стуле, чтобы официанту было удобнее расставлять тарелки и приборы, – я могу сказать, что хочу сначала пообщаться с сыновьями, а уж потом – с директором. У тебя будет время на твои вопросы. Директора зовут доктор Коттингем, он руководит школой Святого Ансельма лет двадцать пять, не меньше. Пришел еще до войны, простым учителем. Определенно помнит всех мальчишек до единого, особенно трудных.

– Спасибо, Прис.

Мейси вторично поблагодарила официанта, а когда они с Присциллой остались одни, понизила голос:

– Не знаешь, миссис Линч поедет сегодня к Саймону?

– Наверняка поедет. Она сейчас старается бывать с ним почаще, хотя ей и трудно, с ее-то ревматизмом. Я уже говорила – она хочет тебя видеть. Может, после ленча съездишь снова в госпиталь? Попадешь на дневные приемные часы…

Мейси покачала головой:

– Нет, только не сегодня.

– Видишь ли, для Саймона «сегодней» не так уж много осталось.

– Знаю.

– Не тяни с этим, ладно, Мейси? – Присцилла улыбнулась, сжала руку подруги, а потом взялась за нож с вилкой. – Давай есть, а то остынет. Кстати, я не против доехать до города на твоей машине. Я сейчас подыскиваю дом в Мейфэре.

Мейси принялась за еду. Думала она не о расследовании и не о будущем доме Присциллы, а о перспективе встречи с Маргарет Линч. Встречи, которой она так долго избегала.

* * *

После обеда Мейси повезла Присциллу сначала в Мейфэр, к поверенному по продаже недвижимости, который любезно согласился принять клиентку в выходной день – разумеется, с мыслями о вознаграждении за труды. Потом Мейси подбросила подругу в «Дорчестер» и поехала к себе в офис. За неимением других дел она, просмотрев почту, отправилась домой, в Пимлико. Некоторые документы она взяла с собой, в том числе карту, которую они с Билли распечатали перед его отбытием в Кент. Поразмыслить над делом можно и дома, прикинула Мейси.

В нетопленой квартире было зябко. Мейси поймала себя на том, что скучает по Сандре, бывшей горничной Комптонов на Ибери-плейс, с которой несколько месяцев делила квадратные футы. Сандра нашла другую работу в Лондоне, когда леди Роуэн решила, что дом на Ибери-плейс не окупается и лучше его запереть до тех времен, когда Джеймс переберется из Канады в Англию. Большинство слуг вместе с Комптонами уехали в челстоунский особняк, но у Сандры свадьба была на носу, она искала временную квартирку, вот Мейси и предложила ей жить пока вместе. Несмотря на разницу в возрасте и образовании, Мейси нравилось общество Сандры; с ней квартира не казалась пустой. Теперь Сандра замужем, живет в однокомнатной квартирке без горячей воды, над гаражом, где работает ее муж.

Мейси положила портфель на обеденный стол, вместе с четырьмя стульями обнаруженный Сандрой на распродаже подержанной мебели. (Сандра, к слову, неплохо умела сбивать цену, шла ли речь о продуктах питания или об одежде.) Схему дела Мейси развернула на столе и придавила по углам книжками, вынула из портфеля цветные карандаши, прихваченные в офисе. Затем прошла в крохотную кухоньку, поставила чайник на огонь и лишь после этого сняла шляпку и плащ. И засела за работу.

По правде говоря, Мейси и сама смутно представляла, что ищет. Знакомая дрожь охватила ее, стоило ей приступить к делу. Мейси бросили вызов; перед ней, как всегда, множество тропинок, одна из которых может привести к разгадке. В данном случае – к ответу на вопрос: что же случилось в Геронсдине? Что скрыто от взгляда поверхностного наблюдателя? Кто стоит за кражами, взломами и поджогами? Мейси знала: подобно тому, как река имеет много притоков и один исток, каждая запутанная история непременно берет начало в некой точке, раскручивается с одного события или поступка. И где этот исток? Приступая к анализу информации, Мейси отдавала себе отчет: торная тропа далеко не всегда оказывается верной. Собственные наблюдения Мейси, предвзятые представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, а также предубеждения – все это может изменить восприятие или затуманить взор.

Мейси рано легла в постель. Некоторое время она, вытянувшись под одеялом, слушала тишину пустой квартиры, наконец заснула. Но сразу после полуночи затрезвонил звонок у входной двери. Словно кошка, разбуженная опасным врагом, Мейси вскочила, бросилась к выходу, спросонок путаясь в рукавах пеньюара. Не запирая квартиры, ощупью пробралась к стеклянной двери на первом этаже, вжалась в стену, скосила глаза. Кого это принесла нелегкая? На крыльце стояла Присцилла.

Мейси отомкнула замок.

– Что стряслось, Прис?

Мейси спрашивала, уже зная ответ, и от этого у нее противно заныло под ложечкой.

– Скорей одевайся, Мейси, нельзя терять ни минуты. Я взяла такси. Мы едем в Ричмонд.

Пока Мейси торопливо надевала юбку, белую блузку и теплый твидовый жакет, а также коричневые туфли на низком каблуке, Присцилла продолжала говорить:

– Мне позвонила Маргарет Линч. В госпитале считают, Саймон не дотянет до утра.

Мейси молча кивала. Слезы щипали ей глаза. Ничего не оставалось делать – только ехать с Присциллой. Она потом подумает, потом, утром, когда все будет позади. Когда все наконец будет позади.

В поздний час шоссе опустело, и до Ричмонда добрались быстро. Всю дорогу Присцилла держала Мейси под локоть. А той казалось, они едут не через Западный Лондон, а через время; один за другим позади остаются целые временные пласты, а Мейси смотрит, осмысливает себя – кто она, кем была, какой путь проделала до теперешнего состояния – женщины, приближающейся к зрелому возрасту, много лет поддерживающей огонь своей любви? Эта любовь затеплилась, когда Мейси едва сравнялось восемнадцать, и не гасла, даром что имелись претенденты на благосклонность Мейси. Кем она будет без Саймона, без этого шрама на душе? Как сложилась бы их судьба, если бы оба вернулись с войны невредимыми, лишь обремененными опытом? Неужели их ждал бы счастливый, как в сказках, конец, неужели хрустальная туфелька пришлась бы Мейси впору? Или между влюбленными встало бы стеной сословное неравенство? Мейси потерла ладонью запотевшее окно, поймала свое отражение в темном стекле. Теперь она – самостоятельная женщина, а не влюбленная девчонка. Своей кончиной Саймон дает ей свободу – другими способами не получалось. Как изменила бы Мейси смерть Саймона, случись она много лет назад, останься в прошлом? Возможно, давила бы все эти годы темной тенью?

Под колесами захрустел гравий. Присцилла обняла подругу; так, в обнимку, они и переступили порог реабилитационного центра. Сторож оторвался от своей газеты.

– Чем могу служить?

– Миссис Присцилла Партридж и мисс Мейси Доббс – к капитану Линчу. Нас ждут.

С этими словами Присцилла махнула рукой, давая понять, что знает дорогу, и вместе с Мейси они побежали к палате Саймона.

– Давай сделай глубокий вдох. Теперь выдох. Молодец. Иди. – Присцилла достала портсигар. – Я здесь побуду.

Румянец, вызванный пробежкой по больничному коридору, исчез. Мейси, бледная как полотно, теребила край жакета. Потом пригладила волосы и открыла дверь.

Маргарет Линч, сидевшая у изголовья сына, подняла взгляд. Старшая медсестра поздоровалась с Мейси коротким кивком и вымученной улыбкой, не сказав ни слова, вышла. Мейси отлично помнила, как познакомилась с Маргарет Линч – на званом ужине, устроенном в доме Линчей по случаю отбытия Саймона во Францию. Миссис Линч отличали надменный нрав и утонченная элегантность – на ней было темно-лиловое платье, волосы собраны в аккуратный узел на затылке. Мейси она приветствовала весьма любезно – как подругу Присциллы Эвернден. Мейси с Присциллой смотрели на танцующих гостей, и вдруг Мейси перехватила взгляд Маргарет Линч. Взгляд был направлен на Саймона, единственного сына. Миссис Линч прижимала ладонь к губам, лицо ее исказила тревога.

И теперь, много лет спустя, Маргарет Линч по-прежнему укладывала седые волосы в аккуратный узел; голубой цвет платья подчеркивал выпуклые вены на ее висках. Глаза были красные, заплаканные; в кулаке Маргарет тискала носовой платок.

– Как я рада, что ты здесь, Мейси. Умница, что приехала.

Маргарет поднялась навстречу Мейси, та нагнулась над ней, поцеловала в щеку – словно и правда, не распорядись война по-другому, могла бы стать невесткой Маргарет. Затем она взяла руку пожилой женщины, и вместе они приблизились к койке. Саймон дышал еще тяжелее, чем утром. Мейси помогла Маргарет усесться, дотронулась до лба Саймона. Его глаза были закрыты, но веки вдруг затрепетали. Когда же Мейси отняла ладонь, Саймон не подал знака, что чувствовал ее прикосновение. Мейси стала в изножье, взглянула на доску для заметок. Судя по всему, за Саймоном здесь, в госпитале, отличный уход, так что смерть он встретит с комфортом.

Вернулась старшая медсестра, принесла еще один стул. Мейси села рядом с Маргарет. Некоторое время они не сводили глаз с Саймона, с его ходившей ходуном грудной клетки. Воздух подолгу не мог вырваться из горла, легкие сотрясались, а потом еще долго женщинам слышались отзвуки этой борьбы – что-то вроде редких щелчков.

– Очень хорошо, Мейси, что в последние два года ты навещала Саймона.

Мейси прикусила нижнюю губу, не умея объяснить, почему не приходила в реабилитационный центр раньше.

– Я… я просто…

– Не волнуйся. Я все понимаю. Вы были так молоды, и вам на долю выпало так много бед. Раньше, когда Саймона еще только привезли домой, я злилась на тебя – почему ты его не навещаешь? Но время укротило мой нрав; я стала понимать, что и тебе тоже досталось на войне.

Маргарет взглянула на Мейси. Глаза были старчески мутные, но зрение оставалось острым.

– Не представляю, как бы я на твоем месте снесла такой удар. Еще раз повторю: я рада, что ты здесь.

– Спасибо, миссис Линч.

– Теперь нравы и правила не те, что в мое время, – продолжала Маргарет Линч шепотом – говорить в полный голос казалось кощунственным. – Признаюсь тебе, Мейси: мы с отцом Саймона, хотя и находили тебя очаровательной девушкой, были весьма обеспокоены. Теперь я могу быть с тобой откровенной – я слишком стара, чтобы лукавить. Так вот, мы с покойным мистером Линчем полагали, что ты не пара нашему сыну. Но была война, мы обожали Саймона – и решили ничего не предпринимать до его возвращения с фронта. – Маргарет покачала головой. – Сейчас-то я бы слова поперек не сказала, на ком бы Саймон ни вздумал жениться, чем бы ни вздумал заняться. Лишь бы он жил, лишь бы не был вот таким.

И Маргарет Линч прикрыла рот платком.

Мейси, не задумываясь об этикете, обняла Маргарет, притянула к себе.

– Я понимаю. Нам и в страшном сне не снилось, что все может так обернуться. Но сейчас мы обе здесь – ради Саймона, ради вашего сына.

Саймон задышал резче, глаза вдруг широко открылись, тело непроизвольно содрогнулось. Легкие уже не справлялись со своей работой. Грудная клетка вздыбилась, заставляя изогнуться позвоночник. Началась агония. Мейси встала, обеими руками надавила на плечи Саймона и заговорила нежно и тихо под рыдания Маргарет Линч, перемежаемые восклицаниями: «Саймон! Сынок! Сыночек!»

Саймон затих. Он еще дышал, редко и тяжело. Звуки были такие, будто брадобрей точит тупую бритву. Взор Саймона был устремлен не на Мейси и не на мать – а куда-то вверх и вперед, в ему одному видимую точку. Постепенно прекратились и конвульсии, и все кончилось. Не стало прерывистого дыхания, замутились глаза. На койке лежала оболочка человека, погибшего еще в семнадцатом году.

Мейси сама закрыла Саймону глаза, сама сложила его руки на груди, как бы защищая сердце.

– Побудьте здесь, Маргарет, а я схожу за сестрой. И… поговорите с ним, не бойтесь. Скажите ему «прощай».

– А ты, Мейси, разве не будешь прощаться?

Мейси взглянула на бездыханного Саймона.

– Я попрощалась сегодня утром.

Голос звучал глухо, глаза смотрели на мертвое тело.

– Да, мы с Саймоном уже попрощались.

Мейси выпустила холодеющую руку и вышла из палаты.

Глава 11

Мейси и Присцилла оставались с Маргарет Линч, пока она улаживала формальности, потом проводили ее в такси до дома, убедились, что она в относительном порядке, а прислуга предупреждена об утрате, и лишь тогда уехали. Прощаясь с Мейси, Маргарет Линч выказала сердечность, тронутую печалью, долго не выпускала руки Мейси из своих рук, будто не хотела расстаться с женщиной, знавшей и любившей ее сына. Зазывала Мейси в гости; Мейси обещала ее навещать. Конечно, Маргарет захочет из первых уст (и в первый раз) услышать отчет о трагедии, случившейся на фронте. Пожалуй, это будет полезно обеим женщинам: Маргарет – послушать, Мейси – рассказать. Присцилла, невзирая на протесты Мейси, доехала с ней до ее квартиры в Пимлико. Оказавшись дома, Мейси сразу легла в постель и провалилась в глубокий сон без сновидений.

* * *

На следующий день Мейси проспала и приехала в отель «Дорчестер» в последнюю минуту. Присцилла, как и Мейси, вся в черном, уже ждала у парадной двери. Швейцар распахнул дверцу «Эм-Джи», Присцилла сунула ему чаевые, и подруги поспешили в школу Святого Ансельма.

– Ради всего святого, Мейси, когда ты проведешь в квартиру телефон? – Опустив оконное стекло, Присцилла достала сигарету.

– Телефон есть в конторе, и лично я считаю, это мотовство.

– Мы опаздываем.

– Нет. Вовремя приедем. Да что с тобой такое? Тебя, наверное, в детстве часто к директору вызывали, поэтому ты так разволновалась.

Присцилла хихикнула, рукой попыталась направить облачко сигаретного дыма в окно.

– Ты права. Ненавижу такие разговоры. Может, лучше поселиться за городом и нанять мальчикам домашних учителей? Впрочем, это будет означать капитуляцию – я ведь сама хотела, чтобы по выходным в доме была целая толпа мальчишек, чтобы они играли в теннис, строили шалаши в лесу. А если я заберу сыновей из школы, они навсегда останутся для всех чужаками. Надо придумать что-то другое.

– Слушай, Прис, разве обязательно отправлять детей в закрытую школу на полный пансион?

Присцилла качнула головой:

– В том-то и вопрос. Поговорю с Дугласом – сразу, как только выйду из директорского кабинета. Хвала небесам, мой муж вернется уже на следующей неделе. Мы с лягушатами ужасно по нему соскучились.

– Ну вот мы и приехали.

Мейси проскочила в школьные ворота, припарковалась рядом с другим автомобилем на полукруглой стоянке.

– Видишь, у нас в запасе еще целых пять минут.

– Ты, Мейси, подожди в вестибюле, а я загляну к Коттингему. Скажу, что ты бы хотела с ним встретиться, а я сама пока поговорю с сыновьями. Так у меня появится возможность выяснить, во что они впутались, и оценить ущерб. Будем надеяться, Коттингем настроен благодушно.

Присцилла выбралась из автомобиля, Мейси дала ей визитку. План сработал, вскоре Мейси пригласили к доктору Коттингему, а Присциллу провели в комнату для посетителей. Туда же должны были прислать мальчиков, сняв их с занятий.

– Я вам очень признательна, доктор Коттингем, что вы согласились принять меня без предварительной договоренности.

Мейси шагнула к директору и протянула руку в знак приветствия. Коттингему на вид было лет сорок пять – нечасто встретишь такого молодого директора школы. Впрочем, с виду – типичный «сухарь», с плешью и вечным прищуром, якобы для острастки недисциплинированных подопечных. Правда, Коттингем щеголял пошитым на заказ костюмом в тонкую полоску, свежей до хруста белой сорочкой и шелковым галстуком. Туфли сияли, темные волосы с проседью были зализаны назад. Директорская мантия висела на стуле, наготове – вдруг приведут «на ковер» ученика и придется карать, или, что маловероятно, хвалить. Для того чтобы произвести впечатление на родителей, эта бутафория была не нужна. Однако Коттингем предстал перед Мейси благородным человеком, и она задумалась: как может существовать травля в учебном заведении, которое находится под его руководством? А если может, значит, Коттингем наловчился пускать пыль в глаза.

– Меня это ничуть не затруднило, мисс Доббс.

Коттингем с улыбкой пожал Мейси руку и вернулся на свое место, за полированный дубовый стол.

– Прошу вас, мисс Доббс, садитесь.

Поскольку Мейси молчала, Коттингем заговорил сам:

– Чем могу служить? Кто вы, я понимаю. – Он взял со стола визитку Мейси и прочел вслух: – «Психолог и частный детектив». Весьма впечатляет, если позволите так выразиться. Где вы учились?

– В Гертоне[6], а потом в Эдинбургском университете, на факультете судебной медицины.

– Так-так-так. – Коттингем положил визитку обратно на стол. – Прошу вас, продолжайте.

– Наша беседа должна быть строго конфиденциальной.

– Разумеется.

– У меня к вам несколько вопросов об одном бывшем ученике. Боюсь, придется мысленно вернуться в прошлое.

– Назовите имя.

– Альфред Сандермир.

– Боже всемогущий! – Коттингем закатил глаза. – Такого и захочешь – не забудешь. Знаете, мисс Доббс, если бы меня попросили навскидку назвать трех-четырех учеников, могущих заинтересовать полицию либо частного детектива, Альфред Сандермир возглавил бы сей прискорбный список.

– Неужели? Почему?

– Драчун, задира, тиран. Типичное поведение для второго сына в семье, только помноженное на десять. Вероятно, причина в том, что его старший брат был гордостью школы, лучшим спортсменом и лучшим учеником. Причем его положительные качества также можно умножать на десять. – Коттингем взглянул на часы. – Сейчас принесу личное дело Альфреда Сандермира. Я покину вас ровно на минуту.

Коттингем вышел, Мейси осталась одна. Впервые – наедине с собой и в состоянии бодрствования с тех пор, как умер Саймон – а это случилось всего двенадцать часов назад. Мейси встала, приблизилась к окну, смотревшему во внутренний двор, где мальчики отдыхали на переменах. Справа двор защищала стена директорского дома, за которой, вероятно, располагался сад. Хорошо; полное впечатление, что живешь за городом, подумала Мейси про директора. Интересно, Саймон учился в такой же школе? Мейси помрачнела. Оказывается, ей почти ничего не известно о жизни Саймона до их встречи. Чем она располагает? Обрывками, лоскутиками информации, полученными от Присциллы – Линчи и Эверндены дружили семьями, Саймон водил компанию с Присциллиными братьями. Получается, сведения Мейси о Саймоне сводятся к короткому военному периоду влюбленности – и к долгому послевоенному периоду скорби по человеку, физически живому, но, по сути, погибшему на войне. Теперь же Саймон в самом деле мертв. Остается ждать похорон и носить траур. Кто или что займет в душе Мейси место, столько лет принадлежавшее Саймону? Как Мейси распорядится нежданной свободой? Она словно была все эти годы землей на пустыре, которую вдруг вздумали вспахать. Но что вырастет на такой земле – когда Саймона больше нет?

– Нам с вами повезло, мисс Доббс. Моя секретарша без труда отыскала личное дело Альфреда Сандермира. На редкость толковая молодая леди эта мисс Ларкин. Итак, что мы имеем?

Коттингем занял место за дубовым столом, как бы даже и не заметив, что в его отсутствие посетительница прошлась по кабинету. Мейси села напротив Коттингема.

– Успеваемость оставляет желать лучшего. Неплохие результаты в спорте, впрочем, юный Сандермир явно не тянул на гордое звание спортсмена, ибо не пользовался авторитетом товарищей. Нечего было и думать назначать его капитаном крикетной команды или команды регбистов, хотя физическая подготовка вполне позволяла.

Коттингем перевернул несколько страниц.

– Меня особенно интересуют случаи отстранения Сандермира от занятий.

– Терпение, мисс Доббс. – Коттингем взял стопку листков, сколотых вместе и вложенных в личное дело. – Вот здесь у нас и даты имеются – все, вплоть до последнего, окончательного исключения из школы. – Он протянул Мейси листок. – Обратите внимание на частотность, мисс Доббс. Каждый раз мы отправляли Сандермира к отцу. Насколько я понимаю, в эти периоды Сандермир изнывал от скуки в кентском фамильном особняке.

– Его наказывали за то, что он задирал других детей?

– Задирал? Да он их тиранил! Шантажировал! И какими изощренными способами! Впрочем, мотивы Сандермира не отличались разнообразием. Все свои пакости он совершал ради денег. О нет, сам он в деньгах не нуждался. Но ему было невыносимо видеть чужие карманные деньги, и он регулярно их вымогал. – Коттингем поднял взгляд на Мейси. – Да-да, мисс Доббс, вымогал, притом, как пишут в полицейских протоколах, «под угрозой физической расправы».

– И он действительно осуществлял свои угрозы?

– Конечно. Субъекты вроде Сандермира всегда так поступают. Причем жертве приходилось туго в обоих случаях – если она пыталась защищаться и если покорно терпела побои. – Коттингем взглянул на часы. – Я могу вам еще чем-нибудь быть полезен, мисс Доббс?

Мейси спрятала блокнот и ручку в черный кожаный портфель.

– Благодарю вас, я получила исчерпывающую информацию.

Коттингем проводил Мейси до двери, протянул на прощание руку. Пожимая ее, Мейси задала вопрос:

– Меня очень беспокоят юные Партриджи. Их терроризируют, они защищаются, что вполне понятно. Как вы намерены решать эту проблему?

– Я считаю, что «терроризируют» – это громко сказано. Братья Партридж всего-навсего проходят адаптационный период. Не стоит обращать на это внимание. Со временем они найдут общий язык с другими учениками. Педагоги вмешиваются лишь в тех случаях, когда существует реальная угроза телесных повреждений. Но согласитесь – мальчишкам свойственно ставить друг другу фингалы или расквашивать носы. Следует также помнить, что поле для регби таит в разы больше опасностей, чем дортуар. – Коттингем нахмурился. – Партриджи не такие, как все. Надо, чтобы они вписались в коллектив. Как только это произойдет, как только они станут частью стаи – травля прекратится. У себя дома или во Франции братья Партридж могут быть кем им заблагорассудится. Но здесь – закрытая школа, а это все равно что армия. Нужно учиться шагать в ногу.

– Еще раз большое спасибо, доктор Коттингем.

Выйдя за дверь, Мейси брезгливо передернула плечами.

* * *

– Господи, что стряслось?

Мейси переводила взгляд с Присциллы, которая хмурилась и качала головой, на троих мальчиков, сидевших подле матери. Старший, Тимоти, щеголял фингалом; средний, Томас, – глубокой ссадиной на щеке; а младший, Тарквин, то и дело просовывал язык в щель, где еще недавно росли четыре передних зуба.

– Ладно хоть зубы были молочные, – констатировала Присцилла. – Представь, Мейси, легко ли найти дантиста, который возьмется делать зубные протезы ребенку? Честное слово, не знаю, то ли стукнуть этих троих головами друг о друга, то ли схватить в охапку и бежать отсюда куда глаза глядят.

– Но, Maman…

– Ни слова больше, Тарквин. Ни слова.

И Присцилла погрозила сыну пальцем.

Тарквин обмяк на стуле.

– Я не виноват, Tante Мейси. Тот мальчик первым меня ударил.

Объяснение продолжилось на английском, щедро сдобренном французскими словами, будто Тарквин не понимал, да и понимать не хотел, где кончается один язык и начинается другой.

– Допустим. А тебе обязательно было давать сдачи? – спросила сына Присцилла.

Мейси улыбнулась и шепнула:

– Да, Прис, обязательно.

– Вот только не надо их выгораживать и поощрять, Мейси. А то придется тебе поселиться с нами в качестве гувернантки, и прости-прощай тогда карьера частного детектива.

Мейси подмигнула Тарквину, улыбнулась Присцилле.

– Пойду прогуляюсь, пока ты будешь общаться с доктором Коттингемом.

– Прогуляйся, прогуляйся. Незачем тебе слушать под дверью вопли разъяренной матери.

Мейси пошла было к двери, но оглянулась и увидела, что Присцилла стянула перчатку, послюнила палец и пытается пригладить вихры своих мальчишек. Затем открылась и закрылась дверь директорского кабинета. Пожалуй, беседа с доктором Коттингемом много времени не займет, подумала Мейси.

Она прошла в холл, остановилась у мраморной доски с именами выдающихся наставников и выпускников школы Святого Ансельма. Здесь были перечислены все директора, начиная с основания школы в тысяча шестьсот сороковом году, а также все спортивные достижения с первых лет двадцатого века. Отдельным списком, с изображением красного мака, шли фамилии учеников, погибших в Мировой войне. Эти юноши откликнулись на призыв генерала Китченера; наверняка приписали себе год-другой. Мейси вела пальцем по списку, пока не добралась до искомой фамилии: «Старший лейтенант Генри Артур Криспин Сандермир, июль 1916».

* * *

– Ну вот, все позади!

Присцилла, с пылающими щеками, шагала к Мейси, обнимая за плечи своих мальчиков – словно наседка, распустившая крылья над цыплятами.

– Мы немедленно едем в «Дорчестер». Мои сыновья не будут учиться в школе Святого Ансельма. За их чемоданами и прочими пожитками я пришлю позже.

Присцилла строго оглядела сыновей.

– И не вздумайте расслабляться. Ученье в школе Святого Ансельма для вас кончилось, но образование вы у меня получите, никуда не денетесь. А сейчас Tante Мейси отвезет нас всех в гостиницу.

Мейси почти бежала за подругой, бормоча:

– Прис, у меня ведь двухместный автомобиль! Не думаю, что смогу усадить вас всех…

– Чушь. Эти двое доедут за сиденьем, а младший – у меня на коленях. Так что все отлично поместимся.

Мейси не хотелось спорить с Присциллой. Она только опустила крышу «Эм-Джи», чтобы пассажирам было удобнее. К счастью, солнце светило всю дорогу до гостиницы. Ехали медленно, чтобы не потерять пассажиров. Двое старших заняли опасную позицию на опущенной крыше, а Тарквин Патрик сидел у матери на коленях, мелькая розовым языком в щели между оставшимися зубами. Мейси долго сдерживалась, наконец рассмеялась.

– Не смейся, а то они не поймут, насколько все серьезно, – проговорила Присцилла, сама готовая захихикать в любой момент. Уголки губ у нее подрагивали, и через две секунды серьезность капитулировала.

Мейси доставила семейство Партридж в «Дорчестер» и уехала. Хорошо, что мальчиков забрали, думала она. От школы, где педагоги закрывают глаза на предубеждения, где жестокие драки между будущими мужчинами принято объяснять нежеланием строптивцев шагать под барабанную дробь, добра ждать не приходится.

* * *

Войдя в квартиру, Мейси взглянула на часы. Она еще успеет сделать пару записей в блокноте и пару пометок на схеме дела, прежде чем отправляться в Кент. Нынче Мейси заночует у отца, следующие несколько ночей проведет в гостинице. Пожалуй, этого времени хватит, чтобы завершить расследование и представить Джеймсу Комптону исчерпывающий отчет.

Мейси переписала в блокнот даты временных отстранений Альфреда Сандермира от занятий, а также даты смежных событий, перечитала свои впечатления, доверенные бумаге вскоре после личной встречи с Сандермиром. Интересно, что Сандермир особо подчеркнул: во время налета «цеппелина» его в деревне не было – но, если верить датам из досье, он как раз «изнывал от скуки в кентском фамильном особняке». Значит, очередная гнусная Сандермирова выходка имела место в самом начале учебного года. Мейси стала думать о том, чем мог заниматься подросток неполных шестнадцати лет в такой деревне, как Геронсдин, как он развлекался. Многие его сверстники, и даже юноши годом-двумя моложе, ушли на войну добровольцами. Альфред Сандермир подобной инициативы не проявил.

Мейси наметила, с кем еще из геронсдинцев она в ближайшее время встретится. Впрочем, прежде надо дождаться информации от Битти Драммонд. Занятная эта Битти, размышляла Мейси, рыщет всюду, никакими сюжетами не брезгует, делает в десять раз больше, чем репортеры-мужчины, чтобы добыть материал для статьи. Понятно, что ей нужна сенсация, которая перенесет Битти сразу в «Дейли экспресс», а то и в «Таймс». Собирая портфель, Мейси задавалась вопросом: как далеко зайдет Б.Т. Драммонд ради своей карьеры, есть ли для этой женщины табу?

Уже одетая, на пороге квартиры, Мейси вдруг вернулась, прошла к письменному столу, достала коробку, где хранилась дорогая писчая бумага и конверты, взяла чернильную ручку, проверила перо на краешке бювара и задумалась. Через несколько минут слова полились на бумагу; впрочем, это была лишь одна из версий письма, черновик. Мейси начала так:

«Дорогая Маргарет…»

* * *

Мейси снова поспела в отцовский дом к ужину. Как и в предыдущие разы, Фрэнки расстарался для дочери. Мейси по-прежнему беспокоилась о его здоровье, хотя врач считал, что после несчастного случая полуторагодовалой давности Фрэнки успешно восстанавливается. Но ведь старость никто не отменял. Мейси остро осознавала: все близкие ей люди, за исключением Присциллы, уже в преклонных летах, значит, в обозримом будущем Мейси будет терпеть утрату за утратой. В последнее время Мейси старалась заводить новые знакомства отчасти из страха перед этой перспективой.

Едва она появилась на пороге, Фрэнки бросился накрывать на стол.

– Тебя искал какой-то человек, – сообщил отец, шлепая в суповую тарелку изрядную порцию рагу.

Мейси резала хлеб и толсто намазывала ломти маслом – так привык Фрэнки.

– Меня? – Рука с ножом застыла над караваем.

Фрэнки кивнул:

– Неприятный тип. Как же его звать? Запамятовал. Сон… Сан…

– Сандермир?

Фрэнки взмахнул половником.

– Точно. Сандермир. Ты о нем спрашивала – помнишь? Я еще сказал, что слыхал это имя. Так вот, он приехал на большом гнедом гунтере. Бедная животина была вся в поту. Я еще говорю: давайте, говорю, сэр, я вашего конька остужу, а вы покамест чайку попейте. Ты же знаешь, дочка, я видеть не могу, когда лошадь в таком состоянии. Только этот Сандермир сразу ускакал. Гляжу ему вслед и думаю: ни дать ни взять разбойник с большой дороги. И что он о себе возомнил? Налетел, что твой Дик Турпин[7], весь в мыле и, кажется, под мухой.

Мейси нахмурилась:

– Откуда только он узнал, где ты живешь? И как пришел к выводу, что и я могу оказаться в этом доме? – Она отрезала еще ломоть хлеба. – А главное – что ему надо?

– Дурной человек, вот что я тебе скажу, дочка. От таких, которые животных мучают, надо подальше держаться. – Фрэнки взялся за нож и вилку. – Вот и доктору Бланшу он не понравился.

– Морису? – Мейси села за стол, взяла ложку, начала есть подливку, оставив жирный кусок грудинки на потом.

– Доктор Бланш как раз шел от главного дома, а тут Сандермир скачет. Посмотрел этак на Сандермира – но молча. А потом, когда тот скрылся на своем бедняге-гунтере, доктор Бланш спросил меня, кто это такой.

– Он еще что-нибудь сказал?

Фрэнки протянул руку за хлебом и посмотрел дочери прямо в глаза.

– Да, сказал. Если, говорит, у Мейси найдется минутка, пускай зайдет. По-моему, он очень… встревожился. Да, встревожился – вот подходящее слово. Я ж видел – Сандермир ему не понравился. И мне тоже.

Мейси покосилась на большие настенные часы, перевела взгляд на отца.

– Пожалуй, зайду к доктору Бланшу после ужина, если, конечно, ты не против, папа.

– Про меня не думай, милая. Раз уж тебе приходится иметь дело с типами вроде Сандермира, поговори с доктором Бланшем. Глядишь, он что-нибудь путное присоветует.

Мейси кивнула:

– Так и сделаю. А рагу – просто объеденье.

* * *

После ужина отец с дочерью вымыли посуду, и Фрэнки уселся у камина с газетой. Мейси надела жакет и пошла садом к дому Мориса Бланша. Морис был в оранжерее – его силуэт маячил за стеклом.

Морис наверняка заметил фонарик, который несла Мейси, – приблизившись к парадному входу, она обнаружила дверь открытой. Морис встретил ее на пороге.

– Как я рад, Мейси, что ты пришла.

Он протянул ей обе руки, и Мейси сжала их.

– Давно мы не виделись, верно, Морис?

– Входи. Устроимся в гостиной. Камин уже горит. Выпьем по рюмочке и поговорим. – Он на ходу обернулся и добавил: – Как в старые добрые времена.

Не прошли они и нескольких шагов, как Мейси поняла: Морис Бланш «прочел» ее эмоциональное состояние и теперь отзеркаливает ее походку, осанку, манеру держаться – с какой целью? Что он хочет выяснить? Степень ее самообладания? Запасы душевных сил? Конечно, доктор Бланш попытается точно узнать, что она чувствует, а уж опираясь на эту информацию, выберет тон для начала разговора. Только в этот раз первая фраза будет принадлежать Мейси.

– У меня новость, Морис.

Мейси села, доктор Бланш позвонил в звонок, чтобы вызвать экономку.

– Плохая новость.

– Да, знаю. На тебе лежит бремя утраты, Мейси.

Она кивнула. Помимо бремени утраты, на ней почти целый год лежало бремя неприязни к Морису. Однако желание поговорить о событиях прошлой ночи оказалось сильнее враждебного настроя.

– Саймон умер. Саймона больше нет, Морис.

Доктор Бланш протянул Мейси бокал портвейна и уселся напротив, в свое любимое кресло с низкими подлокотниками, а хрустальный стакан, в котором было налито на два пальца односолодового виски, поставил на столик. Затем достал трубку, постучал ею по камину, прежде чем набить табаком. Лишь проделав все эти манипуляции, Бланш отреагировал на слова Мейси:

– По сути, смерть наступила для бедняги много раньше.

Мейси кивнула:

– Наверное, так. Морис, я не могу разобраться в своих чувствах.

Бывший начальник и ментор взглянул на Мейси и снова занялся трубкой – сунул ее в кисет, зачерпнул табаку, осторожно, чтобы не уронить ни крошки, извлек.

– На это и рассчитывать не стоит, Мейси. Ты много лет пестовала скорбь – не только по Саймону, но и по собственной утраченной невинности. Я имею в виду множество смертей, что ты видела во Франции юной девушкой. Может ли быть опыт кошмарнее? – Морис замолчал, чиркнул спичкой, принялся раскуривать трубку. Раскурив, поднял взгляд на Мейси. – Минувший год стал для тебя неким водоразделом. Твой срыв во Франции говорит о степени эмоционального напряжения, о гнете воспоминаний. О том, что ты больше не в силах тащить этот груз. Не пытайся задним числом анализировать свою реакцию. Иначе начнешь корить себя за каждый смешок или же отстраняться от всего, что способно принести тебе радость. Запомни, Мейси: нельзя навязывать себе «подходящие к случаю» эмоции – это тупиковый путь.

– Сегодня я встречалась с Присциллой, мы вместе подшучивали над ее мальчиками. А потом я начала писать письмо Маргарет Линч – и мне было стыдно за эти шутки и смех.

– Смерть, Мейси, бросает вызов. С одной стороны, она снимает с наших плеч бремя. С другой – внушает чувство утраты и связанную с ним грусть. Согласись: это гремучая смесь эмоций. Ты уже пережила потерю близкого человека, перестрадала. Следовательно, из двух ощущений, которые дает смерть, тебе осталось одно – чувство облегчения. Не удивляйся ему и не стыдись его. – Морис помедлил, словно оценивая надежность мостков, переброшенных через болото, которое ему предстояло миновать. – Лучше перенесись мысленно в те дни, когда встречалась с Эндрю Дином.

Мейси чуть не подскочила на стуле, но Морис продолжал развивать мысль:

– Тебе нравилось общество Эндрю Дина, он умел тебя рассмешить – но ты постоянно находилась под гнетом обязательств перед Саймоном. Разумеется, я понимаю, имелись проблемы иного характера, однако тебе, Мейси, не следует недооценивать глубину своих чувств и тем более поворачиваться, образно говоря, спиной к открытой двери. Особенно теперь, когда на другую дверь, закрытую в течение многих лет, повешен амбарный замок. Душа Саймона обрела успокоение. Так отпусти же на волю и свою собственную душу. Дай себе жить.

Мейси только вздохнула. Она обдумает слова Мориса позже, когда останется наедине с собой в своей спаленке, в отцовском доме. А теперь, даром что она сама первая заговорила о Саймоне, ей хотелось свести разговор на другое, ибо тема смерти Саймона и для нее была подобна тропке над трясиной.

– Папа сказал, вы видели человека, который сегодня искал меня.

Удобно поместив чашу трубки в ладонь, Морис потянулся за стаканом с виски.

– У меня сложилось весьма негативное впечатление об этом человеке.

– И оно – верное, Морис. Я вот думаю: откуда он узнал, что мой отец живет в Челстоуне?

– Ты ведь работаешь на Джеймса Комптона?

– Да, но…

– Он приезжал поговорить с Джеймсом. Я видел его у парадного входа. Сам я как раз прощался с леди Роуэн, а тут примчался этот человек и стал спрашивать Джеймса. Ему сказали, что виконт – на конной прогулке, и он тотчас вскочил в седло и направил своего гунтера к хозяйственным постройкам. Полагаю, там один из работников подтвердил, что Джеймс отсутствует, а на вопрос «Когда уехал мистер Комптон?» выдал: «Это мистер Доббс будет знать». Тут нежданный гость сообразил, что конюх Доббс как-то связан с мисс Доббс, которая дышит ему в затылок.

– Не сказала бы, что дышу ему в затылок.

– Этот человек постоянно совал пальцы себе за воротник – хотя воротник был не тесный – и щупал шею сзади. На языке жестов это означает, что именно такие у него были ощущения. – Морис хлебнул виски, поставил стакан обратно на стол. – Может, расскажешь подробнее о новом деле? Мы бы вместе обсудили твои изыскания…

Мейси видела: Морис проявляет крайнюю осторожность, опасается ранить ее чувства. С прошлого года она претендует на самостоятельность, а бывший наставник, без сомнения, понимает, что некоторых аспектов касаться она не станет принципиально. Впрочем, беседа с Морисом может принести пользу – упорядочить соображения Мейси по делу Сандермира.

– Джеймс собирается купить крупный участок земли в Геронсдине. Это миль десять отсюда.

– Я в курсе.

– В первую очередь Джеймса интересует кирпичный завод. Он хочет воспользоваться строительным бумом, который наблюдается, несмотря на экономический спад. У Альфреда Сандермира – а именно он приезжал в Челстоун – останутся только дом и непосредственно прилегающий к нему сад, да еще конюшни. Джеймса беспокоят частые случаи правонарушений, которые в последние годы стали буквально бичом Геронсдина и окрестностей. Особую тревогу вызывают многочисленные поджоги.

– Поджоги?

– Да. Вдобавок в деревне царит странное настроение. Будто бы трагедия времен войны – налет немецкого «цеппелина» – наложила особый отпечаток на души геронсдинцев. В результате налета сгорели заживо три человека. Похоже, это событие, вкупе с почти одновременной гибелью на фронте многих геронсдинских юношей, стало катализатором необратимых процессов в сердцах этих людей. Да, именно катализатором. Разумеется, такие трагедии не проходят бесследно, меняют поведение – но ведь минуло уже четырнадцать лет.

– У сердца свой счет времени, Мейси.

– Конечно. – Мейси помолчала. – Сандермиру я не верю, хоть и знаю: надо воздерживаться от подобных выводов. Я считаю, он обманывает своих страховщиков. А еще мне чутье подсказывает, что Сандермир пытается ввести Джеймса в заблуждение. Возможно, после распространения дурной славы цена на землю снизится, эта новость привлечет потенциальных покупателей, и они, конкурируя между собой, вновь поднимут цену. Эта версия противоречит привычным представлениям, но мы оба знаем: если человек склонен к стяжательству, его не остановит даже угроза собственного краха.

– Это верно. А теперь давай-ка поподробнее про геронсдинцев. Что говорит о них твое чутье?

– Сейчас, в сентябре, трудно делать выводы. В разгаре сбор хмеля, приехали рабочие из Лондона, вдобавок в окрестностях деревни обосновался цыганский табор. Нельзя говорить о едином обществе – но лишь о нескольких лагерях, отравленных взаимным недоверием. Местные ненавидят приезжих, но не против увеличения продаж пива в пабе и продуктов в лавках; лондонцы считают местных деревенщинами, которые сами во всем виноваты, а свалить норовят с больной головы на здоровую. Цыгане держатся особняком, ничего плохого не делают – но все равно остаются изгоями. Цыганки продают вразнос цветы и вешалки для одежды, геронсдинцы покупают – и сразу захлопывают двери. Некоторые деревенские женщины тайком бегают в табор – погадать. Гаданиями занимается старая, уважаемая цыганка.

Морис хохотнул было, подавил смешок, тряхнул головой.

– Двойные стандарты, значит, практикуются.

– Именно. – Мейси отпила чуточку портвейна и продолжила: – А на том месте, куда угодил роковой снаряд, нет даже памятной плиты. Весь участок бурьяном зарос. А еще оттуда холодом веет.

– Боже.

– Там растут дикие астры. Насколько я поняла, именно из них цыганки вяжут букетики на продажу.

– Дикие астры? Лиловые, цвета скорби?

– Заметьте, их никто специально не сажал.

– Насколько тебе известно.

– Да, насколько мне известно.

Повисло молчание. Мейси понимала: Морис не хочет давать непрошеных советов. Он боится нарушить хрупкий мир, боится, что Мейси вспылит и уйдет, и не появится еще несколько месяцев. Ей казалось, для Мориса их отношения – что песок, набранный в ладони. Неверное движение – и он просочится сквозь пальцы, утечет безвозвратно. Мейси снова подумала о тех, кто ей дорог, о прежней духовной близости с Морисом – и смягчилась. В конце концов, и Морис уже старик; сколько ему отпущено жизнью? Впрочем, Мейси не собиралась забывать о сравнительно недавнем чувстве ущемленности.

– Что же ты намерена делать дальше, Мейси?

Она склонила голову, стала смотреть на огонь.

– Буду опираться на опыт работы с вами, Морис. Иными словами – задавать вопросы и еще раз вопросы. Вы всегда утверждали: не так важно найти ответ, как поставить вопрос.

– Умница.

– Что-то вы мне сегодня щедрой рукой портвейна плеснули. Не могу допить.

– Ничего страшного.

Морис поднялся, чтобы проводить Мейси до двери.

– Если я тебе понадоблюсь, Мейси, я всегда к твоим услугам.

– Спасибо.

– Ты ведь придешь еще?

Мейси позволила Морису взять ее за обе руки, как и при встрече.

– Приду.

Морис уже закрывал за ней дверь, когда Мейси вспомнила:

– Морис, подождите!

Он прищурился, чтобы в темноте лучше различить ее лицо.

– Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто разбирается в скрипках?

– Случайно знаю. Этот человек держит на Денмарк-стрит, в Лондоне, магазинчик музыкальных инструментов. Сам он эксперт по струнным, а скрипки – его страсть. Если хочешь, завтра утром пришлю тебе его адрес с экономкой.

– Спасибо. Буду очень признательна.

Морис дождался, пока Мейси зажжет фонарик, проводил ее глазами по темному саду. Он понял, что до конца не прощен.

Глава 12

Утром экономка действительно принесла записку с адресом скрипичного мастера. В надежде, что этот человек знает что-нибудь о скрипке, на которой играл Вебб, Мейси поспешила в Лондон, на Денмарк-стрит.

В последние дни дождей не было. Утро благоухало пряно и остро – казалось, запахом пропитан бриз, что летит с хмельника. По обочинам густой борщевик щеголял зонтиками кремового оттенка, кивали неброские соцветия пастушьей сумки, хрупкие листики в форме сердечек влажно поблескивали в свете фар и словно пасовали перед розовыми мальвами, которые столь часто встречаются в деревнях. Других машин не было, и это импонировало Мейси – она могла без помех составить план посещения кирпичного завода, каковой находился как раз по пути следования. Там Мейси решила сделать первую остановку.

Судя по записям Джеймса Комптона, заводом руководил некто Пит Брейсгердл, проделавший путь от двенадцатилетнего подмастерья до ведущего мастера, умеющего делать кирпичи и плитку любой формы. Пока не стал начальником, Брейсгердл изготавливал еще и черепицу, нужную для починки домов, построенных в Средневековье. Таких много было в окрестностях. Черепица Брейсгердла отличалась прочностью и безупречными крепежными свойствами – тут он давал фору другим ремесленникам, иными словами, являлся ценным работником. Кроме Брейсгердла, на кирпичном заводе трудились двадцать четыре человека, в том числе подмастерья.

Мейси подрулила к заводу, заглушила мотор на стоянке. Сам завод, благодаря постройкам с деревянными каркасами и черепичной кровлей, больше походил на ферму, за вычетом характерных запахов и звуков. Даже прилегающая территория была точно загон для овец или коров – такие же деревянные ворота о пяти балках. Слева висела табличка, под которой, если верить кривым буквам, находилась «Кантора». Дверь в «кантору» была открыта, виднелся пыльный, заваленный бумагами стол. Двое мужчин разбирались с заказами и не сразу заметили Мейси.

– Они определенно говорили: кирпич нужен к концу октября, так что, если мы обеспечим доставку в Пэддок-вуд…

– Доброе утро.

Мужчины обернулись, одновременно вытерли руки о рабочие халаты горчичного цвета.

– Мне нужен мистер Брейсгердл.

Тот, что был пониже ростом, указал на своего товарища. Товарищ сунул карандаш за правое ухо и положил деловое письмо на кипу прочих бумаг.

– Мистер Брейсгердл – это я.

Он уже хотел протянуть Мейси руку, но заметил на ладони въевшуюся грязь.

– Извините – работа такая.

Мейси качнула головой:

– Понимаю. Скажите, мистер Брейсгердл, не могли бы вы уделить мне минут десять-пятнадцать?

Не спрашивая о цели визита, Брейсгердл взглянул на своего зама, который в знак приветствия коснулся кепки.

– Не беда, Пит. Я сам ребят на сегодня озадачу.

– Вернусь к печам, как только переговорю с этой леди, Берт.

Он обошел стол, взял со стула пачку документов, ими же смахнул пыль с сиденья и пригласил:

– Присаживайтесь, мисс.

Мейси порадовалась, что надела дорожную льняную юбку цвета хаки – на ней кирпичная пыль будет не так заметна.

– Чем могу служить? – Брейсгердл откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. – Вам же не кирпич нужен, верно?

– Вы правы. Я работаю на «Комптон корпорейшн». Возможно, вы слышали, что эта компания готовит документы для приобретения земель Сандермира вместе с доходным предприятием.

– Да, нам сообщили, что завод и земля пойдут на продажу. Нас это напрягает. Времена нестабильные. Опасаемся, что завод закроют.

– С уверенностью могу сказать, что «Комптон корпорейшн», если, конечно, сделка с Сандермиром состоится, намерена расширить производство кирпича и черепицы, а также вложить значительные суммы в новое оборудование и развитие предприятия.

– Поживем – увидим. Хотя звучит неплохо. Впрочем, все мы слыхали об этих – как их? – Брейсгердл принялся глубокомысленно тереть подбородок.

– О спекулятивных сделках?

– Вот я и говорю – все мы слыхали о стервятниках. Покупают дело, а потом продают со всеми потрохами, а людей на улицу выбрасывают.

– С кирпичным заводом такого не случится, тем более сейчас, когда в стране строительный бум.

– Это верно. Не успеваем заказы выполнять.

– Значит, новость и для вас, и для ваших клиентов хорошая.

– Не все так радужно, мисс. Нам нужны вложения, иначе мы не сможем выполнять заказы. Вложения, говорю я, – а не подачки. Так, чтоб сразу крупная сумма да на большой срок.

Мейси нахмурилась:

– Насколько я понимаю, мистер Сандермир потратил на завод больше, чем может себе позволить.

Брейсгердл извлек из кармана тряпку и принялся вытирать руки.

– Я, мисс, не из таких, которые каждому встречному плачутся, но вам скажу: кое-кто любит новинку прикупить только потому, что она – новинка. Половина оборудования, которое приобрел для нас мистер Сандермир, нам и даром не нужна. Я ему сколько раз список совал – вот это надо и вот это. Без толку! Знай хватает все, что ему разные прощелыги подсовывают. А уж те на лесть не скупятся, потому Сандермир себя этаким дальновидным бизнесменом воображает. А ведь почти всегда можно подержанным инструментом обойтись. Вот купит нас умный человек – уж я с ним потолкую, расскажу, как производство улучшить, и про то, чтоб жалованье повысить, тоже не забуду.

– Желаю удачи, мистер Брейсгердл. – Мейси помедлила. – Скажите, восстановление после недавнего пожара было выполнено на страховые деньги?

– Нет, потратиться раньше пришлось. Мы почти все отремонтировали. Много инвентаря пропало, но ребята мои круглосуточно работали, так что все заказы были выполнены. Конечно, мистер Сандермир утверждает, будто новое оборудование закупил, – только я этого оборудования пока не видал. Чиним старое, да не всегда получается.

– Сочувствую. – Мейси поерзала на стуле. – Скажите, мистер Брейсгердл, а страховщики здесь были? Видели масштаб разрушений?

– Мистер Сандермир тотчас за ними послал, и они, понятно, озадачились, что и конюшня тоже пострадала. Вам, говорят, надобно в полицию заявить. Но мистер Сандермир ни за что не хочет с полицией связываться. Его послушать, это местные ребята пива перебрали – так незачем и полицию впутывать, все равно дело уж сделано. Оно и верно – что полиция? Приедут, носом поводят, людей поспрашивают для галочки – и назад.

– Понимаю.

– Конечно, будь хозяином старший брат, все по-другому было бы.

– Да, я слышала, что братья Сандермиры совершенно не похожи.

– Это мягко говоря. Мистер Генри – тот в деле разбирался. Помню, он еще парнишкой был – все ко мне бегал. Показать просил, как кирпич делается. Я, конечно, показывал. И с фермерами мистер Генри знался, и насчет овощей да скота понимал. Был у нас счетовод из деревенских, мистер Сомс; по пятницам появлялся. – Брейсгердл хохотнул. – В четверг вечером прибираться приходилось, а то Сомс такую кислую мину строил. Так вот, мистер Генри даже и летом, на каникулах, каждую пятницу, бывало, сидит с мистером Сомсом, в гроссбухи глядит, смекает, что да как.

– Альфред совершенно другой, да?

Брейсгердл пренебрежительно фыркнул:

– Мистер Альфреда только доход интересует – любит он кутнуть, что да, то да.

Мейси кивнула:

– А были другие случаи порчи имущества, мистер Брейсгердл?

– Застукали мы как-то одного типа с банкой краски. Я, говорит, художник, только рисую на стенах. А больше вроде не было.

– Но если приплюсовать этот случай к хулиганству в деревне и к поджогам, ситуация получается серьезная, не так ли?

Брейсгердл переместился на другую сторону стола. Теперь между ним и Мейси был внушительный предмет мебели. Занятно, подумала Мейси, этот человек решил отгородиться, когда речь зашла о Геронсдине.

– Про деревню ничего особенного не знаю; по крайней мере про хулиганство.

– Вот как? Я думала, вы живете в Геронсдине, мистер Брейсгердл.

– Ну да, живу – а насчет поджогов не в курсе. – Он пожал плечами. – Если вы про пожар у Фреда Йомена, так старый недотепа сам уголья рассыпал, сам и виноват.

Мейси поняла: разговор перестал быть продуктивным. Однако ей хотелось еще поднажать на Брейсгердла:

– А вы помните налет «цеппелина»?

– Такое разве забудешь?

– Конечно. Мне говорили, тогда погиб пекарь и его семья. Неудивительно – ведь они жили над пекарней.

– Так и было.

– Но почему же на этом участке земли никто ничего не построил? Почему там нет, например, мемориальной плиты?

Брейсгердл передернул плечами:

– Пускай лучше так будет. Пекарь с семьей похоронены на кладбище возле церкви.

– Да, знаю. Просто я подумала…

Брейсгердл взглянул на стенные часы:

– Простите, мисс, время не ждет. Работы по горло. Если у вас все, то я, пожалуй…

– Да, конечно. – Мейси поднялась, отряхнула юбку. – Спасибо, что согласились поговорить со мной.

Но Брейсгердл уже скрылся за дверью, ведшей в мастерские.

* * *

Мейси укрепилась в своем впечатлении о Сандермире: мот, получающий удовольствие от мотовства и от всеобщего внимания, которое всегда сопутствует богачам. Для таких нет ничего приятнее расточительства. Таким нравится, когда их считают владельцами бизнеса и земли, но ни коммерческой жилкой, ни рачительностью они не обладают, а советов не слушают. Теперь Мейси не сомневалась: Сандермир, как она и намекнула Джеймсу Комптону, водит за нос своих страховщиков. Возможно, он получил компенсацию за ущерб, нанесенный огнем его конюшне и кирпичному заводу. Но вот как насчет ценностей, украденных из дому? Получена ли страховка на них? Опись находится в полицейском участке, хотя подозреваемые, пожалуй, уже отпущены и выплата страховки, судя по всему, откладывается. Что выкинет Сандермир, доведенный до отчаяния? Мейси его раскусила: он уязвим, как всякий зависимый человек. Например, как алкоголик, не знающий точно, сколько у него осталось горячительного. Только Сандермир зависит от денег, а паче того – от кружащего голову расточительства и от всеобщего внимания. Лишить Сандермира этих удовольствий – и он станет подобен наркоману, лишенному зелья. А значит, способен на все? Неужели именно жажда внимания (по мнению Мейси, в ней крылся корень всех дурных черт Сандермирова характера) заставляет этого человека совершать поджоги, неужели поэтому он стал пироманом? Или он покатился по наклонной плоскости из-за того, что не было контроля над другими аспектами его жизни?

Мейси еще раз отряхнула юбку, села за руль и направилась к ферме, где работал Билли с семьей. Взяла рюкзак с термосом чая, закрыла машину и зашагала на хмельник. Оттуда доносились голоса, Мейси шла на звук, как собака – на запах. Хмельники, урожай с которых был уже собран, глядели уныло. Всего несколько недель назад здесь покачивались, шуршали под ветром пухлые зеленые шишечки, перекрикивалась добрая сотня сборщиков, воздух звенел от смеха и песен; теперь земля была опустошена, лишь кое-где виднелись забытые плоды – словно призраки проданного урожая. Тропа слегка забирала вверх. Там, на холме, была колонка, куда в течение дня приходили набрать воды в чайник или баклагу, промыть малышу разбитую коленку. К своему удивлению, Мейси увидела лошадь Сандермира. Гунтер щипал травку. Вероятно, Сандермир остановился попить воды, подумала Мейси. Однако, пройдя еще несколько ярдов, она услышала крик и ускорила шаги. Ей предстала следующая сцена: Сандермир схватил Пейши Вебб за плечо и тянет к себе. В первую секунду Мейси глазам не поверила – о чем только думает Сандермир? Сцена разворачивалась точно в замедленном кино; впрочем, не прошло и секунды, как цыганка снова закричала, потом еще, еще, и принялась отчаянно вырываться из Сандермировых лап. Пейши лягалась, шаль упала с головы, и Сандермир вцепился в длинные черные волосы, затем сунул палец в крупную сережку-обруч и дернул, вырвал из уха с мясом. Пейши взвизгнула от боли, еще раз в отчаянии лягнула Сандермира.

Мейси не теряла времени. С криком «Оставьте ее! Прекратите!» она бросилась на защиту Пейши. На всякий случай позвала: «Помогите!»

Но Сандермир и не думал прекращать. Он уже почти впился губами в шею Пейши, даром что кровь из порванной мочки текла ему в рот. Однако Мейси услышала другой голос, более сильный и громкий, чем у нее. Это кричал Билли Бил, который с чайником спешил к колонке. Бросив чайник, он прыгнул на Сандермира, потащил его прочь от Пейши. Не слишком сильный физически, Билли был быстр и ловок; ему удалось ударить Сандермира прежде, чем тот успел сложить пальцы в кулак. Удар пришелся в нужное место – расквасил нос, и кровь фонтаном брызнула на лицо и рубашку зарвавшегося мерзавца.

– Скотина! Холоп вонючий! Уж я тебя отсюда выкурю – а потом прикончу. Прикончу, так и знай, ублюдок, кто б ты ни был!

С этими угрозами Сандермир капитулировал, вскочил на коня и галопом помчался по проселку. Мейси обняла Пейши. Собирался народ – местные, цыгане, лондонцы спешили на крики и шум борьбы. Растолкав остальных, из толпы выскочил Вебб, увидел свою жену в компании Мейси и Билли.

– Ах ты, гаджо! Какого черта…

– Этот человек спас мою честь, Вебб, – всхлипнула Пейши. – Не трогай его. И румны не трогай.

И Пейши отерла лицо ладонью, размазывая кровь.

Мейси достала из рюкзака носовой платок, намочила холодной водой и приложила к порванной мочке.

– Садись вот здесь. Ну-ка, я посмотрю, что там такое.

Пейши позволила усадить себя, Мейси занялась ранкой, а Билли рассказал Веббу о том, что произошло. Вебб было хотел броситься вслед за Сандермиром, но Билли преградил ему дорогу.

– Слушай, парень, я знаю, что ты чувствуешь, только лучше тебе остыть. Он тебя засудит, как пить дать, в тюрьму упечет до конца твоих дней. Подумай-ка, что тогда станется с твоей дочкой и с женой?

Вебб вскинул обе руки к тулье шляпы – и бессильно уронил. Отвернулся от людей, взвыл, будто обращаясь к богу, который не мог его слышать. Это был громкий, исполненный муки вой; он исходил не из горла, а из самого нутра – и распугал всех любопытных. Пейши подбежала к мужу, Вебб крепко обнял ее – так, что ногти побелели. В следующий миг она отстранилась и взяла его руку. На запястье, изнутри, белел шрам. Пейши прижалась к нему своим собственным шрамом – как в день цыганской свадьбы, когда кровь из ранок жениха и невесты смешивается.

Билли только головой покачал:

– Завоешь тут. Я бы на его месте тоже выл. Хорошенькое дело. Пожалуй, завтра утром кто-то работы лишится – либо я, либо этот парень.

Полоща окровавленный платок, чтобы снова приложить его к ранке, Мейси поймала себя на нервной дрожи.

– В голове не укладывается. Так себя вести – притом средь бела дня!

– Что тут скажешь? Не хотелось бы мне снова пересечься с этим типом, – пробормотал Билли.

– Вас, Билли, просто Бог послал. Вы не ранены?

– Я в порядке. Сразу просек, что Сандермир меня одним ударом свалит, тем более он же пьяный, а у пьяных откуда только сила берется, – вот я его и опередил. Ноги у меня уж не те, чтобы такие раунды выдерживать. – Билли потер костяшки пальцев, которые впечатал Сандермиру промеж глаз. – Хорошо, я сам на колонку пошел. Дорин увидела, что цыганка за водой собралась, хвать чайник – и туда же. Я-то знаю, что она задумала: хотела цыганке объяснить, почему больше с ней не останавливается, над малышкой не воркует. Нет, думаю, лучше я сам воды принесу. Ни к чему моей Дорин оправдываться – да и было бы перед кем. Нам и так несладко приходится. – Билли тряхнул головой. – А вышло, что я сам еще больше проблем нажил.

К ним приблизились Вебб и Пейши. Вебб протянул Билли руку.

– Вы спасли честь моей жены. Я ваш должник.

– Пустяки, приятель. Ты на моем месте поступил бы так же. Да и всякий другой.

Вебб покачал головой:

– Нет, не всякий. – Он перевел взгляд с жены на Билли. – Бывает, выйдешь на хмельник – а на тебя волками глядят.

Билли нахмурился, хотел ответить, но не стал, только склонил голову набок, взвешивая слова цыгана. Через несколько секунд он сменил выражение лица и хлопнул Вебба по плечу.

– Обещай, что не станешь учинять расправу над Сандермиром. – И с саркастической улыбкой добавил: – По крайней мере без меня.

Вебб кивнул. Мейси попыталась отереть оставшуюся кровь с лица цыганки.

– Тетушка Бьюла меня вылечит. Ухо будет как новое.

Из уважения к цыганским обычаям Мейси больше не предлагала свою помощь. Тем более что ей хотелось узнать, как разворачивались события. Она положила руку цыганке на плечо, чтобы не спугнуть ее расспросами об инциденте.

– Как все было, Пейши? Сандермир говорил что-нибудь, прежде чем напасть на тебя?

Пейши потупила взгляд, но все же начала рассказывать:

– Пошла это я на колонку. Набираю воду в чайник, а тут едет рай – господин. Уйди, говорит, я пить хочу. Я говорю, сейчас уйду, сэр, чайник почти полный. Еще сэром его назвала…

При этих словах глаза Пейши сверкнули от обиды.

– А он за хлыст схватился и ударил меня. Ты, говорит, здесь никто; всех вас, чумазых, говорит, в тюрьме сгною, и вообще, ферма – моя, и хмельники тоже, и колонка, и вода. А потом он на меня набросился, но тут ты подоспела. Говорил, все вокруг – его, и я тоже, и он возьмет, что ему хочется.

– А уж перегаром от него разило за милю, не меньше, – добавил Билли. – Как он еще в седле держится, просто удивительно.

Мейси предложила уйти – от греха подальше. И пусть Бьюла займется ухом Пейши, пока в ранку инфекция не попала. Все вместе они двинулись на хмельник, догнали цыган-сборщиков. Вебб с Пейши забрали свою дочку и пошли прочь. Мейси знала: они вернутся на поляну, к кибиткам. По их ощущениям, это их территория, этакое логово, куда стремится раненый и напуганный зверь.

* * *

Зато Билли, оказавшись на хмельнике, к своим не спешил.

– Что бы это значило, как по-вашему, мисс? Сандермир совсем с катушек съехал, да?

Мейси ответила не сразу:

– Сандермир вот-вот потеряет свою главную опору – землю, которая веками принадлежала его семье. Причем виноват в этом он один. Поместье дает ему определенный статус. Осознавая, что потеря неизбежна, Сандермир все-таки цепляется за остатки былой мощи своего клана. Алкоголь только раскаляет его ярость. В этом человеке чувствуется душевный надлом. Да-да, не удивляйтесь: отвратительный, гнусный, он тем не менее надломлен изнутри, в известном смысле ранен.

Билли поежился:

– Второй раз его застукаю чужую жену лапающим – еще не так раню. Мало не покажется. А удивляться я буду, если завтра ни я, ни Вебб с работы не вылетим. Надеюсь, никогда больше мерзкую Сандермирову физию не увижу.

Некоторое время оба молчали. Потом пошли к семейству Бил, и Мейси сообщила о смерти Саймона. Когда-то Саймон спас Билли жизнь, и Билли крепко об этом помнил. Известие заставило его понурить голову.

– Отмучился, значит, капитан Линч. Видит бог, мисс, я все надеялся, он оклемается, станет как прежде, пока осколком проклятым его не задело. Вы-то сами как себя чувствуете, мисс?

На глаза Мейси навернулись слезы.

– Сносно. Не пойму, потрясена я или нет. Сама жизнь Саймона играла с нами в кошки-мышки, поэтому, когда пришло время ему… уйти, я не смогла поверить в смерть. Столько лет надежда дразнила меня – с той самой минуты, как Саймон был ранен.

Билли шагал дальше, Мейси, глядя в землю, старалась не отстать.

– После похорон вам полегчает, мисс. Знаете, когда все кончено, только и остается, что свыкнуться с горем. Мы вот похоронили нашу Лиззи – и можем теперь лишь помнить ее, ну и – вы понимаете – жить дальше, день за днем. А чувство, будто бредешь, бредешь куда-то, уж и сил нету, а все себя заставляешь – шаг, другой шаг… – Билли помолчал. Ему непривычно было изливать душу. – Порой думаю: когда я ком земли на гробик бросил, это я не яму начал засыпать, а дыру латать в своей жизни.

К корзине, куда семейство Бил собирало хмель, приближался учетчик. Мейси пришлось забыть про меланхолию и заняться срочной выемкой листьев. Ей хотелось спросить Билли, почему он так пристально смотрел на Вебба – словно охваченный секундным потрясением. Но Мейси просто погрузила руки в корзину с хмелевыми шишечками и принялась нащупывать и выбрасывать листья.

Когда учетчик сделал свое дело, Мейси и Билли завели разговор про лондонских мальчиков, только что отпущенных на свободу. Не успели Артур и Джо вернуться к родителям, как вся семья срочно упаковала пожитки и поехала обратно в Шордич.

– Вот досада, – сетовал Билли. – Им деньги нужны позарез, а фермер, жлоб, не платит тем, кто до конца сезона уезжает. Хотя и они могли бы поднапрячься, потерпеть.

Разговор перекинулся на происшествие с Пейши Вебб. Мейси размышляла, идти или не идти сегодня в табор. Она планировала это посещение, но теперь опасалась, что в данных обстоятельствах будет персоной нон грата. С другой стороны, земля, на которой расположился табор, принадлежит Сандермиру, цыгане могут вот-вот сняться с места, а Мейси необходимо еще раз увидеть Бьюлу. Поэтому она наскоро попрощалась с Билли и Дорин и ушла, набросив рюкзак на плечо. Мейси спешила, почти бежала к холму, к поляне. В конце концов, если она заметит враждебный настрой цыган, ничто не помешает ей откланяться.

* * *

Собака спустилась с холма ей навстречу, и вместе они пошли к цыганскому лагерю, а достигнув поляны и увидев Бьюлу – побежали. Мейси замахала рукой. Внезапно оказавшись на свету после густой тени деревьев, она некоторое время различала только силуэты. Бьюла тоже вскинула руку, поманила Мейси.

– Я только хотела узнать, как себя чувствует Пейши.

Мейси уселась на бревне рядом с Бьюлой.

– Ей полегчает, как только мы отсюда откочуем. Еще недельку побудем – и хватит.

– Куда вы направитесь?

– Туда. – Бьюла указала пальцем на север, имея в виду Лондон. – Зимовать там будем. Здесь-то работа, считай, кончилась; для нас уж точно.

Мейси кивнула:

– Ухо у Пейши не воспалилось?

Бьюла кликнула невестку, сидевшую на коленях и крошившую овощи в кастрюлю. Пейши оставила свое занятие, поднялась, подошла к Бьюле.

– Покажи ухо, – велела Бьюла.

Молодая цыганка отвела прядь черных волос и явила мочку, плотно залепленную темно-зеленой субстанцией.

Бьюла сделала жест – дескать, наклонись – и пальцами в синих набухших венах принялась отколупывать субстанцию. Мочка предстала вполне здоровой, с единственным намеком на происшествие – шрамиком не толще волоса.

– Утром она снова сможет надеть сережки.

Мейси улыбнулась молодой цыганке, взяла ее за руку.

– Ты успокоилась, Пейши?

Цыганка согласно закивала:

– У меня есть Бусал и Вебб. Стану плакать, причитать да каждой тени пугаться – Вебб, чего доброго, вздумает мстить. А какой в том прок? Мы люди мирные, никого не трогаем, и нас пусть не трогают.

И Пейши снова занялась овощами.

– На прошлой неделе я видела вас, тетушка Бьюла, в лесу, – заговорила Мейси. – Вы держали в руках раздвоенную ветку орешника.

– Ладно ты хоть орешник от других палок отличаешь, – усмехнулась Бьюла.

– Научите меня лозоходству, пожалуйста.

– Не могу. Такому не научишь. Можно рассказать, как я это делаю, но нельзя научить чувствовать и слушать.

– А я бы все-таки попробовала.

Бьюла оперлась ладонями о колени, со скрипом встала. Мейси последовала ее примеру, предложила было старой цыганке плечо. К ее удивлению, Бьюла уверенно, с прямой спиной, зашагала к своей кибитке, махнув Мейси – дескать, ступай за мной. Из-под кибитки она извлекла раздвоенную ветку орешника, очищенную от листьев, и с этой веткой направилась на поле, где паслись лошади. Остановилась, окинула взглядом местность, нежащуюся в предвечернем воздухе. По мере того как осеннее солнце приближалось к горизонту, красно-оранжевый оттенок жнивья становился все более насыщенным. Бьюла вручила Мейси инструмент, сама взялась за «волшебную палочку» поверх рук ученицы и надавила вниз.

– Чуешь? Вот так будет, когда лоза что-нибудь найдет.

– Как инструмент поймет, что именно мне нужно?

Бьюла покачала головой:

– Ты сама знаешь ответ, девонька. Потому что все время ищешь. Держи. Вот так.

Бьюла слегка стукнула Мейси по темечку.

– Нужны монеты – думай про монеты. Нужна вода – думай про воду. Нужно серебро – думай про серебро.

Повторив слово «серебро», старая цыганка молниеносным движением сорвала с лацкана Мейси медсестринские часы и зашвырнула подальше в поле.

Мейси схватилась за лацкан.

– Только не мои часики! Разве нельзя на чем-нибудь другом потренироваться?

Она стала смотреть на орешниковую рамку, крепко стиснула ее в пальцах, пошла вперед.

– Попридержи коней, девонька. Пускай лоза сама тебя ведет.

Легкая, сухая рука старой цыганки почти неощутимо лежала у Мейси на плече. Мейси не успела заметить, куда были брошены часы. Она чутко прислушивалась к колебаниям рамки и удерживала дорогую для нее вещь перед мысленным взором. Так, выверенными шагами, Мейси продвигалась по полю. Она, даром что не поднимала глаз, наверняка знала: лошади бросили жевать траву и смотрят на нее. Бьюла в сопровождении собаки шла следом. Не давала советов – только наблюдала. Один раз Мейси обернулась – рамка вдруг налилась тяжестью, потянула ее влево, но скоро выправила курс. Лошади были теперь ближе – Мейси слышала ржание чуть ли не у себя над ухом. Почему Бьюла их не отгонит? Верно, хочет проверить, умеет ли Мейси абстрагироваться от внешних раздражителей. Вот и Морис Бланш был таким же чутким наставником, и у него учиться было столь же интересно.

Рамка снова дернулась вниз, да так резко, что Мейси едва удержала равновесие. Значит, часы где-то рядом. В следующий миг рамка «клюнула» землю, напряжение в руках ослабло. Мейси опустилась на колени, раздвинула стебли и схватила часы.

– Слава богу, нашлись!

Она прижала часы к сердцу, закрыла глаза. Потом поднялась и обернулась на Бьюлу.

Старая цыганка молчала, смотрела изучающе. За ее спиной шумно дышали лошади, у ног сидела собака.

– Ну вот, ты и научилась лозоходству.

– У вас очень действенные методы, тетушка Бьюла.

Цыганка нахмурилась, шагнула к Мейси, забрала у нее часы, покачала на ладони, будто взвешивая.

– Избавься от часов, девонька.

– Почему это? – Мейси даже отшатнулась, будто услышав угрозу.

– Эти часы пахнут смертью. В них слишком много боли, нельзя такую вещь у сердца носить. Часы тебе больше не нужны. Избавься от них.

– Но это подарок дорогого человека. Нельзя же просто взять и выбросить его. – Мейси поспешно забрала часы.

Бьюла вперила в нее мрачный взгляд.

– Можно. Будешь цепляться за время, как сейчас, – навсегда в прошлом застрянешь.

И старая цыганка пошла прочь, обратно в лагерь, раскинув руки. Повинуясь ее жесту, лошади отступили. Собака трусила рядом, только раз остановилась, чтобы оглянуться на Мейси.

* * *

В гостинице Мейси заняла свою прежнюю комнату. Намекнула хозяину, что не прочь понежиться в ванне, – и ванну тотчас ей приготовили. Похоже, Йомены использовали всякую возможность отблагодарить Мейси. Снова она шагнула в жестяную посудину, легла, почувствовала, как от горячей воды раскрываются поры.

Ее поджидала записка от Битти Драммонд. Журналистка без экивоков сообщала, что завтра утром в девять часов будет в Геронсдине поездом из Пэддок-вуда. Хорошо бы мисс Доббс встретила ее на машине, поскольку Битти располагает занятной информацией по делу. Тон покоробил Мейси. Похоже, Б.Т. Драммонд многовато на себя берет. Можно подумать, это она дело расследует. С подобным поведением Мейси уже приходилось сталкиваться; были в ее практике случаи конфликта интересов. С другой стороны, рвение Битти Драммонд объясняется жаждой профессионального признания. Но Мейси никому не может позволить тормозить дело. Оно и так буксует – по ее вине.

Позднее, уже в постели, не давая сну обуять себя, Мейси проигрывала в уме события дня. Очень это поучительно – наблюдать, как кристаллизуются отдельные эпизоды. Сначала Сандермир в алкогольном угаре, не ведающий, что творит. Затем Бьюла, бросающая в поле серебряные часы, талисман Мейси, бесценную для нее реликвию. И мрачное предупреждение: «Эти часы пахнут смертью. В них слишком много боли, нельзя такую вещь у сердца носить».

Наконец Мейси отогнала все образы, чтобы спокойно заснуть. Последним в памяти явился Саймон – инвалидное кресло, синий больничный халат. Однажды Мейси обняла Саймона за плечи, так что его темя прижалось к ее шее. И шрамы, полученные в один день и в один миг, наложились друг на друга.

Глава 13

Битти Драммонд, одетая строго – в серо-голубую юбку, белую блузку и черные туфли, достаточно изящные для города, но и достаточно удобные для выезда в сельскую местность «на задание», – сошла с подножки поезда. Жакет у нее был из той же ткани, что и юбка, обе застежки на коричневом портфеле сломались, и кожаный клапан находился почти в свободном полете. Увидев Мейси, Битти взяла портфель в левую руку, на сгиб левого локтя перебросила жакет, чтобы правую руку протянуть для приветствия.

– Здравствуйте, мисс Доббс.

– Здравствуйте.

После рукопожатия женщины пошли к автомобилю. Пока Мейси открывала дверцу пассажирского сиденья, Битти Драммонд щурилась на солнце.

– Можно я буду называть вас просто по имени? Мы ведь над одним делом работаем.

Мейси дождалась, пока Битти усядется.

– Конечно, можно, Битти. Только знаете что? – (В представлении Мейси, настала пора прочертить границу между частным расследованием и журналистской деятельностью.) – Я вам благодарна за информацию; я, разумеется, сдержу слово – о результатах изысканий, могущих дать вам искомую сенсацию, вы будете осведомлены первой, но ассистент у меня уже имеется, и второй мне не нужен.

Битти ничуть не смутилась:

– А я смотрю – вашего ассистента поблизости нет, вот и подумала, что вам не повредит помощь. Вы ведь не можете сама всюду рыскать.

Мейси тряхнула головой:

– На самом деле он как раз поблизости. Я обнаружила, что эффективнее всего мне работается в одиночку. Или, вернее сказать, когда мой ассистент, мною же и озадаченный, делает свою работу отдельно от меня.

Мейси выдержала паузу, чтобы слова возымели эффект.

– И хотя сейчас я ищу информацию о событиях, которые и вас занимали в свое время, я бы пока воздержалась от термина «дело». Или, по крайней мере, не придавала бы этому термину смысл, который придаете вы.

– Будь по-вашему. Вы – словно ищейка, которая идет по следу, я же просто хочу оказаться на месте, когда вы разоблачите виновного.

– Значит, вы хотите, чтобы мои действия были эффективными. В таком случае вам лучше сразу после беседы вернуться в Мейдстоун и позволить мне спокойно заняться моей работой. Не беспокойтесь – я сдержу обещание.

Битти Драммонд уставилась на свои руки, затем принялась открывать портфель.

– Понимали бы вы, Мейси, как мне опротивели и этот город, и эта редакция. Как мне необходимо профессиональное признание, как надоело освещать школьные утренники.

– Я все прекрасно понимаю, Битти. Клянусь, вы получите материал для сенсации.

Битти кивнула:

– Где будем беседовать?

Мейси завела двигатель, медленно поехала прочь от станции, вырулила на проселок, остановилась. Достала из-за сиденья плед и сумку с термосом и двумя кружками.

– Давайте-ка выпьем чаю.

Женщины расположились так, чтобы видеть поля в рамке живых изгородей и поросшие лесом холмы – отличительную черту кентского пейзажа. Разлив чай по кружкам, они стали обсуждать результаты изысканий Битти.

– Вот список домов, пострадавших от пожаров. Всего их семь. Должно быть еще как минимум три, но про них я не нашла подробностей. Сами видите: пожары происходили всегда в один и тот же день. Здесь и владельцы собственности указаны; правда, я привожу только имена хозяина и его супруги, без упоминания остальных домочадцев. С одним исключением.

– Что за исключение?

Не выпуская из рук дымящейся кружки, Битти подалась ближе к Мейси:

– Филлис Мэнселл, в замужестве – Филлис Уилер. Она и ее супруг живут с ее родителями, хотя у них у самих двое детей, а теперь, насколько я понимаю, родился третий – когда я в последний раз ездила в деревню, Филлис была на сносях. Так вот, эта Филлис считалась лучшей подругой Анны Мартин – девушки, которая погибла при налете «цеппелина».

– Откуда сведения?

– От верблюда, – фыркнула Битти. – Этак вот бегаешь, вопросы задаешь – все, чтобы облегчить дело для частного детектива, с которым меня судьба свела.

Мейси вскинула бровь, улыбнулась. Комментарий был, конечно, из категории колкостей, а не горьких упреков.

– Спасибо. Я очень ценю вашу работу, Битти. Что-нибудь еще о семье Мартин известно? Долго они жили в Геронсдине?

– Несколько лет. Переехали в Кент из Лондона, когда у Анны начались проблемы с легкими. Думали, если увезти девочку подальше от пресловутого смога, она поправится. Ну да вы и сами слышали: «Все на природу! Ударим по смогу сенной лихорадкой!»

Битти переиначила слоган недавней правительственной кампании, развернутой с целью возбудить у людей интерес к пешим прогулкам, способствующим укреплению здоровья. Но Мейси заинтересовало другое – Битти спародировала не только слоган, но и некий акцент, произнесла фразу, грассируя и удлиняя гласные.

– Почему вы так говорите?

– Потому что Мартины – голландцы.

– Голландцы?

– Да. Они были гражданами Британии всего лишь в первом поколении.

– Значит, фамилия изначально звучала как Маартен. – Мейси чуть прищурилась, словно имя было написано на каком-то далеком объекте и она пыталась разобрать буквы. – Так вот откуда взялась Беттина. А Джейкоб, стало быть, вовсе не Джейкоб, а Якоб.

– Еще был Виллем.

– Да, конечно.

Мейси вспоминала слова дворецкого, Картера, – как миссис Кроуфорд всегда заказывала у геронсдинского пекаря хлеб и пироги, потому что лучше никто не пек в округе. Однако Картер не упомянул, что семья Мартин была из Голландии.

– Вы думаете, Битти, что Мартины говорили с сильным акцентом?

– Я ничего не думаю – так, импровизирую. Наверное, дома они использовали голландский язык. Знаете, у меня была подруга-голландка, так вот, она знала пять языков, если не все шесть. Любила путешествовать и как-то сказала мне: «Моего языка никто не знает, вот и пришлось выучить чужие – иначе меня не поймут».

Мейси подумала о сыновьях Присциллы, но ответила сдержанным «Весьма разумно».

– Как бы то ни было, Мейси, от Филлис энтузиазма не ждите – она очень неохотно отвечает на вопросы о своей покойной подруге. Помню, я пыталась ее разговорить в масленицу, во время блинных бегов. Филлис тогда захлопнулась, что твоя устрица.

– Попытаюсь выяснить, какие у нее соображения насчет причин пожаров.

– Бог в помощь. Я сама собирала материал к десятой годовщине налета. Из этих геронсдинцев клещами слова не вытянешь. Ни вспоминать не желают, ни думать, ни говорить. Так статья и не получилась – причем не в первый раз. – Битти вздохнула. – А вот адрес преподобного Стэплса. Он тогда был в Геронсдине викарием. Как видите, сейчас преподобный обитает в Хокхерсте, в доме с умилительным названием «Пасхальный приют». От церкви Святого Лаврентия вниз по дороге, миновать Топь – в общем, это самый центр деревни, можно сказать, ее древнее сердце. Стэплс уже не викарий, но привычки так просто не вытравишь. Подозреваю, ему спится, только если всю ночь церковные часы по мозгам бьют. Еще подробностей, Мейси?

– Если можно, да.

– Стэплс – приятный человек. Обожает камерную музыку. В бытность свою викарием организовал квартет.

Битти черкнула пару строк на листочке и вручила его Мейси, та сложила бумагу и спрятала в черный портфель, прихваченный из машины.

– Вы сообщили мне очень ценную информацию. Спасибо. – Мейси помедлила, затем положила ладонь Битти на плечо. – Обещаю: у вас непременно появится возможность сделать настоящую карьеру. Я обязательно свяжусь с вами, как только раскопаю что-нибудь стоящее.

Журналистка кивнула, бросила взгляд на ручные часики.

– Поскорее бы, – вздохнула она. – Кстати, Мейси, а куда подевались ваши замечательные медсестринские часы?

Мейси повела плечами:

– Забыла их дома. Придется определять время по солнцу.

Уже около автомобиля Битти принялась сетовать: проворонила, мол, лондонских мальчишек, которые оказались невиновными.

– Думала, успею взять интервью у них и у их родителей. Колоритно получилось бы: хмельник, приезжие сборщики хмеля и все такое. А они скрылись, едва из-под стражи вышли.

– Родители хотели поскорее увезти мальчиков в Лондон, не ждать, пока весть об аресте дойдет до фабрики, куда их взяли стажерами. Боялись, что мальчики потеряют работу, – объяснила Мейси, выруливая на шоссе.

Дальше, до самой станции, где Битти должна была сесть на мейдстоунский поезд, женщины говорили о пустяках. Когда Битти уже вышла из автомобиля, Мейси опустила стекло и произнесла:

– Знаете, вчера я получила дружеский совет. Одна мудрая женщина утверждает: если хотите найти серебро, думайте про серебро. Полагаю, совет применим и к другим сферам деятельности. Хотите добиться успеха – следовательно, вот здесь, – Мейси постучала себя по виску, – у вас должна быть четкая, максимально подробная визуализация этого успеха.

Битти наморщила лоб, затем улыбнулась:

– Ага, понятно. Буду воображать, будто сижу в губернаторском кресле.

Мейси покачала головой:

– Я серьезно. Воображайте себя сотрудницей ведущего издания. Думайте про серебро.

* * *

С вокзала Мейси поехала в Хокхерст. Путь лежал через поля, сады и хмельники. Яблоки почти созрели. Ветви отягощал пепин шафранный; сочные, с горчинкой брамли так и просились в пирог. Возле изгороди, за которой яблони манили красновато-коричневыми плодами, Мейси заглушила мотор, дотянулась до ветки, сорвала яблоко и поскорее заскочила обратно в машину, пока никто не поймал ее на мелком воровстве.

Въехав в Хокхерст, она сразу направилась к так называемой Топи; миновала лужайку, школу, церковь, наконец, достигла «Пасхального приюта». Набросила жакет, оправила льняную юбку, нахлобучила мягкую соломенную шляпу с лиловой лентой и широкими полями. Визитницу спрятала в сумочку, а черный портфель решила оставить в машине, чтобы чересчур официальным видом не спугнуть обитателей коттеджа. Затем заперла «Эм-Джи», прошла по дорожке к крыльцу и дернула дверной колокольчик.

Открыл преподобный Стэплс собственной персоной, крикнул в глубь дома жене:

– Не беспокойся, Джейн, дорогая, я сам справился. – Следующая фраза относилась к Мейси: – Чем могу служить?

– Вы – преподобный Стэплс? Меня зовут Мейси Доббс. – Мейси протянула визитку. – Я работаю на компанию, которая в настоящее время готовится приобрести крупный земельный участок и кирпичный завод у Альфреда Сандермира.

Викарий, видимо по старой памяти, носил с бордовым кардиганом, штопанным на локтях, белый пасторский воротник. Наморщив лоб, он принялся изучать визитку.

– Извините, не понимаю, каким образом я…

– Мой отчет о событиях последних лет в деревне Геронсдин почти завершен. Такие отчеты составляются по требованию покупателя, ведь кирпичный завод имеет прямое отношение к деревне. Я подумала: преподобный Стэплс когда-то проповедовал в Геронсдине, следовательно, хорошо осведомлен о делах и нравах жителей; не просветит ли он меня в некоторых вопросах?

Стэплс отступил, пропуская Мейси в дом.

– Прошу вас, входите.

Он закрыл за Мейси дверь. Из гостиной вышла Джейн Стэплс. Мейси успела разглядеть французские окна, а за ними – сад, где на газоне белели кованые стулья и стол. Седые волосы миссис Стэплс, очевидно, недавно подверглись воздействию перманентной завивки; вообще она, в кардигане ручной вязки, с ниткой жемчуга на шее и в длинной юбке, выглядела как типичная жена деревенского викария.

– Познакомься, Джейн, – это мисс Мейси Доббс. Она представляет компанию, которая намерена приобрести поместье Сандермира. Мисс Доббс хотела бы побольше узнать о Геронсдине.

Миссис Стэплс сцепила руки на животе.

– Вот это было бы хорошо. Кирпичный завод нуждается в знающем, рачительном хозяине. Большинство геронсдинцев мужского пола трудится на этом заводе, и следует учитывать интересы этих людей. – Она помедлила, улыбнулась. – Я накрою чай в твоем кабинете, дорогой.

Викарий выразился в том смысле, что чаю попить никогда не повредит, а Мейси прикинула: основным занятием этой женщины в замужестве было и остается приготовление чая для тех, кто пришел к ее супругу.

Преподобный Стэплс провел Мейси в кабинет, где простер длань к стулу, одновременно закрывая дверь.

– Прошу садиться, мисс Доббс.

В очередной раз Мейси уселась по «гостевую» сторону деревянного письменного стола, который смотрелся бы куда уместнее, будь кабинет раза в три больше. Стопка чистой бумаги слева от бювара и целый веер исписанных листков справа намекали, что викарий взялся за некий фундаментальный труд.

– Вы пишете роман, преподобный Стэплс?

В прямом смысле попытавшись отмахнуться от самого этого предположения, викарий локтем отодвинул исписанные листки на край стола.

– Мечтал когда-то заняться изящной словесностью, да Господь не сподобил. Сейчас тешусь чем-то вроде автобиографии. Собираю воспоминания о бытности своей деревенским пастором. Первоначально задумывал этакий трактат о роли пастора в небольшом сообществе, притом с вкраплениями занятных и поучительных историй. Потом выяснилось, что писательского дарования у меня нет, а поучительные истории не выдерживают проверки временем. Впрочем, работа дает ощущение, будто я делаю нечто полезное, а заодно умеряет угрызения совести, которыми неизменно сопровождается прогулка к полю для крикета. Грешен, знаете ли, – люблю посмотреть на игру.

Мейси улыбнулась. Хороший получался разговор, доверительный. Легче будет перейти к вопросам.

– Я вот почему отрываю вас от дел, святой отец. Моего клиента беспокоят случаи правонарушений в Геронсдине, которые имеют место последние лет десять, в частности поджоги. Быть может, ваш опыт… – Мейси помедлила, поправила сама себя, – точнее, ваша интуиция позволяет вам видеть некие обстоятельства, некие причины этих актов вандализма? Добавлю, что особую тревогу моего клиента вызывают пожары, которые случаются каждый год в одно и то же время.

Викарий провел пальцем по белоснежному воротничку сзади, принялся тереть подбородок. «В затылок ему дышу», – подумала Мейси, вспомнив слова Мориса. Открылась дверь, вошла с подносом Джейн Стэплс. Наливая чай, она распространялась про свой сад; подала чашку сначала гостье, потом – викарию. Тот, казалось, был благодарен жене за то, что она появилась так вовремя.

Когда за миссис Стэплс закрылась дверь, Мейси повторила вопрос:

– Итак, сэр, что вы думаете о причинах вандализма?

– Разумеется, я слышал о мелких правонарушениях, как вы их назвали. Не сомневаюсь, что вам известно: львиная доля этих правонарушений имела место уже после того, как я отошел от дел. Сейчас я не могу сказать, будто держу руку на пульсе Геронсдина. Полагаю, от вашего внимания не укрылся тот факт, что правонарушения случаются исключительно в сезон сбора хмеля. Нельзя игнорировать такое совпадение. Я полагаю, всему виной лондонцы.

– А как же пожары?

Викарий покраснел – уже не в первый раз с начала разговора.

– Ах, пожары! Человеку пришлому они, конечно, могут показаться подозрительными – случаются год от года в одно и то же время, и все такое. Однако не стоит делать из мухи слона. Речь идет о сборе урожая, о страде. Люди работают от зари до темна – кто на хмельниках, кто в яблоневых и грушевых садах. Не забывайте, что сезону сбора хмеля и яблок предшествовал сезон сбора и переработки летних плодов, таких как земляника, вишня, черная смородина. Сельские жители утомлены – стоит ли удивляться, что они допускают оплошности чаще, чем в другое время года! То дымоход вспыхнет, потому что на плите греется дополнительный чан воды для мытья, то хозяйка задремлет над кастрюлей, то керосиновую лампу оставят без присмотра… Известно ли вам, голубушка, что в деревне пока нет такого блага цивилизации, как электричество?

– Значит, святой отец, вы полагаете, будто около дюжины пожаров случились исключительно по небрежению? И вас не настораживает тот факт, что пожары происходили всегда в один и тот же день?

Стэплс склонился над столом, взял лист бумаги, сложил его пополам, еще раз пополам, затем по диагонали, так что получился маленький толстый треугольник. Пока руки были заняты, преподобный говорил:

– Именно так, мисс Доббс. На первый взгляд в пожарах прослеживается некий злой умысел, однако необходимо учитывать, что Геронсдин – сообщество сельское, где кирпичный завод – не более чем дополнение. Геронсдинцы не делают трагедии из каждой неприятности, а просто помогают друг другу, и все. Этих людей связывают особые узы, как вы, вероятно, успели заметить. Главное, что все остаются живы и невредимы.

– Несколько недель назад чуть не погибли лошади мистера Сандермира.

– Пожалуй, на этот конкретный пожар не мешало бы обратить внимание.

– Вот я и обратила.

– Вижу.

Мейси улыбнулась, чтобы смягчить Стэплса – у нее уже был готов для него следующий вопрос, который, она знала, викария может насторожить.

– Расскажите, пожалуйста, о семье Мартин.

Преподобный Стэплс почесал правое ухо, потянулся за своей до сих пор не тронутой чашкой чаю.

– Хорошие были люди. Очень набожные. И очень музыкальные. Миссис Мартин играла на органе в церкви, Анна – на фортепьяно, а Джейкоб был одаренным скрипачом.

– Скрипачом, говорите?

– О да. К сожалению, все трое трагически погибли при налете «цеппелина».

– Да, я об этом слышала. Вы ведь находились в Геронсдине, когда произошла эта трагедия?

Стэплс откашлялся:

– В тот день я как раз вернулся из Лондона. Ездил к архиепископу, в его вестминстерскую резиденцию. По делам прихода, разумеется. А заодно оказал Джейкобу Мартину одну услугу.

– Какую именно?

– Несколькими неделями ранее мистер Мартин отвез свою скрипку на Денмарк-стрит, к скрипичному мастеру. Зная, что мистер Мартин очень занят в пекарне и не имеет лишнего времени, я вызвался забрать инструмент и привезти ему. Раз уж я все равно оказался в Лондоне, мне это было нетрудно. Я вернулся вечером. Так вышло, что я не успел вернуть скрипку – налетел «цеппелин».

– Скрипка до сих пор у вас?

Стэплс покачал головой:

– К сожалению, нет. Ее похитили из моего дома. Еще когда я жил в Геронсдине, при церкви.

– Вы вроде сказали, что случаи воровства в Геронсдине начались уже после того, как вы отошли от дел, святой отец.

Стэплс реплику проигнорировал.

– Наверное, скрипку похитили все те же лондонцы. Пожалуй, это были мелкие воришки, не разбиравшиеся в вещах. Скрипка, часы, медная вилка для тостов не представляли практически никакой ценности. А вот церковная утварь – настоящий антиквариат – их не заинтересовала.

– Лондонцы, вы сказали? Надо ли понимать ваши слова так, что и скрипка мистера Мартина была похищена в сезон сбора хмеля?

– Да. Как я уже заметил, все дурное в Геронсдине происходит именно в это время.

– А что сказали полицейские?

Викарий покачал головой:

– Мы не стали вызывать полицию. Участка в Геронсдине нет, полицейским пришлось бы проехать изрядное расстояние. Поскольку похищенные вещи не представляли ценности, мы решили, образно выражаясь, ждать, когда воришек покарает Господь.

Мейси хотела возразить, но тут раздался легкий стук в дверь, и снова вошла Джейн Стэплс.

– Извините за вторжение, мисс Доббс. Дорогой, тебе звонят из епископата.

– Боже! – Стэплс вскочил. – Простите великодушно, мисс Доббс. Вынужден закончить нашу беседу. Не годится епископу ждать на телефоне простого викария. И – между нами – его преосвященство большой любитель поговорить.

– Спасибо, что уделили мне время, преподобный Стэплс.

Жена викария проводила Мейси до двери, а Стэплс проследовал в сторону гостиной.

Мейси села за руль, доехала до паба, остановила машину, пешком проделала обратный путь к «Пасхальному приюту». Стараясь остаться незамеченной, обошла по периметру дом викария и вернулась к пабу, где снова заняла место за рулем. Из паба тянуло густым ароматом пива; выскакивали посыльные. Мейси мучила жажда – в кабинете викария она едва успела пригубить чай, почти ощущала на языке восхитительную горчинку эля. Мейси вырулила на главную улицу, щеголявшую побеленными фасадами магазинов, купила вишневый «Вимто». И стала раздумывать, почему человек, облеченный саном, солгал ей. Ибо, как она и подозревала, в «Пасхальном приюте» не было такого блага цивилизации, как телефонная связь.

* * *

В Геронсдин Мейси вернулась ближе к вечеру. До сумерек оставались считаные часы; времени на колебания не было совсем. Мейси кое-что задумала. Перекинулась парой сердечных фраз с Фредом Йоменом, прошла в свой номер, где надела дорожную юбку и тяжелые, почти как ботинки, кожаные туфли. В Хокхерсте Мейси не задержалась – только выпила бутылочку «Вимто» и сделала пометки на учетных карточках. Теперь карточки лежали в кожаном портфеле. Несколько из них Мейси спрятала в рюкзак, туда же отправились бинокль и походный нож. Медсестринские часы поджидали хозяйку на туалетном столике. Мейси было потянулась за ними, но передумала, едва пальцы коснулись прохладного гладкого корпуса. Вместо того чтобы приколоть часы к лацкану, Мейси положила их в карман. Она послушается совета Бьюлы, не станет носить часы у сердца, но надо же ей знать, сколько времени.

Мейси вышла из гостиницы. «Эм-Джи» так и остался на парковке. Предстояло пешком проделать путь в две мили, до того самого дерева, где Артур и Джо рассчитывали найти каштаны столь крепкие, что под их натиском раскололся бы не один десяток трофеев других мальчишек. А нашли – ворованное серебро и неделю в исправительной школе.

Сойдя с проселка на лесную тропу, Мейси первым делом стала высматривать в кустах орешника «инструмент» – раздвоенную тонкую ветку, из которой можно вырезать рогатку. Поднялась на цыпочки, ухватилась, отвела листву, до сих пор не пожелтевшую, оценила диаметр потенциальной «рамки». Отпустила ветку, достала нож, из нескольких лезвий выбрала подходящее, снова взялась за ветку. Обрезала лишние сучья – упругие, прочные. Оборвала листья, сжала рамку в ладонях. Улыбнулась. Теперь дело за малым – нужно думать про серебро.

Мейси успела отметить на карте две точки – места предполагаемых тайников Сандермира. Серебро там либо надежно спрятано, либо зарыто в землю. Первый тайник, возможно, находится у ручья; Мейси сомневалась в этом, но расследование требовало кропотливости и проверки всех версий. Битти Драммонд права: это именно расследование, своей важностью не уступающее предыдущим делам, над которыми работала Мейси.

Итак, она прошла обратно по собственным следам, к старому каштану. Рюкзак спрятала у корней, чтобы не мешался под ногами, закрыла глаза и вообразила целую груду серебряных изделий – ложек, кубков, подносов, чайников, жаровен. Обеими руками взяв ореховую рамку и повернувшись лицом к лесу, Мейси начала поиски.

Ветки царапали ее по щекам, высокая трава мешала идти, но Мейси ни на что не обращала внимания – она чутко прислушивалась к колебаниям рамки. Груда серебра в ее воображении расплылась, будто заволоклась туманом скептицизма; мистические силы, к которым взывала Мейси, исчезли – так отступает от берега прибой. Следуя «указаниям» ореховой рогатки, Мейси приблизилась к ручью. Лоб был покрыт испариной, руки ломило от напряжения.

– Здесь я ничего не найду! – выдохнула Мейси и почти упала на землю.

Держа рамку на коленях, она смотрела на быстрый поток. Вода подмывала корни древнего дуба, крутила в воронках палый лист, прокладывала себе путь в глине русла, обнажая пласты пород. Мейси вздохнула. Созерцание воды успокоило ее, вдохновило, дало силы попытать счастья в другом месте, где вечерние тени обеспечат ей надежную маскировку. Мейси поднялась, отряхнула юбку (все равно стирать после кирпичного завода), бросила прощальный взгляд на воду, собираясь уходить. Но не ушла – ибо краем глаза увидела нечто любопытное, нечто, заставившее Мейси еще раз оглядеть окрестности.

Над водой нависали деревья, у их корней, на торфяной почве, свежо зеленела густая растительность, в том числе папоротники и вьюнки. Тут же, судя по пряному, аппетитному запаху, рос дикий чеснок. Естественный лесной камуфляж – зеленая трава, бурые прошлогодние и охристые нынешние палые листья – скрывал старые, ржавые канистры емкостью в галлон. Канистр было четыре или пять. Их забросили на берег, шага на четыре от воды, не то чтобы небрежно, но поспешно. Задайся некто целью как следует спрятать канистры и располагай он достаточным количеством времени – Мейси вовсе бы их не заметила. Но некто временем не располагал; он ограничился тем, что завалил канистры листьями папоротников. Мейси опустилась на колени, стала откручивать крышку. По ушам резанул визг ржавого металла. Изнутри пахнуло керосином – весьма огнеопасной жидкостью.

Мейси снова накидала папоротников и пошла прочь, задаваясь вопросом, кому и зачем мог понадобиться керосин. Сначала она пыталась убеждать себя, что ржавые канистры выбросили сюда за ненадобностью. Но нет: канистра может пригодиться, деревенские жители такими вещами не разбрасываются. Уж не для поджогов ли Сандермировой собственности применялся этот керосин? А может, заодно и для устроения пожаров в деревне? С другой стороны, сравнительно скромные масштабы каждого пожара не соответствовали вместимости канистр.

Мейси вышла из леса, вернулась за рюкзаком. Было все еще тепло – и слишком светло, чтобы продолжать поиски, поэтому Мейси зашагала по проселку, высматривая, где бы присесть и сделать дополнительные записи. Посмотрела на часы. Пожалуй, она еще успеет побеседовать с парой жертв поджогов (или «пожаров, случившихся по недосмотру»). Наконец Мейси попалось поваленное дерево на обочине. Какой-то добрый человек обрубил ветви и крону, чтобы усталые путники могли отдохнуть. Мейси опустилась на бревно – и сразу обнаружила, что с него открывается отличный вид на Сандермирову собственность. Поскольку дорога шла по холму, а усадьба располагалась пониже, всякий сидящий на бревне мог заглянуть за стену, ограничивавшую владения Сандермира, увидеть и дом, и конюшню. Справа был холм с плоской вершиной, а на холме, в неизменной широкополой шляпе, стоял, пристально глядя на дом Сандермира, не кто иной, как Вебб. Несколько мгновений он не шевелился, будто парализованный видом. Потом развернулся и зашагал прочь.

Глава 14

Подумав, Мейси решила пообщаться с геронсдинцами, чье имущество пострадало от «случайных пожаров», в другой раз – не годится беспокоить людей вечером. Деревушка маленькая; известие о не в меру любопытной приезжей мигом облетит всех соседей, как деловитый шмель, что собирает взятки с каждого цветка на лугу; только в случае с Мейси деловитость не выльется в медовые реки.

Мейси тянуло и к цыганам. В крови все еще пульсировала их музыка, ноги просились в пляс. Но Мейси знала: после нападения Сандермира на Пейши табор окутан покровом недоверия, и геронсдинцы больше не могут пожаловаться на шум цыганского вечернего веселья. Сандермир не появлялся на людях с самого инцидента у колонки. Мейси не прочь была бы и посидеть у огня с семьей Билли Била и другими лондонцами; попить чаю, послушать байки, узнать об урожаях прошлых лет. Сборщики хмеля стали бы говорить и о возвращении в Лондон (еще неделя – и сезон кончится). Но Мейси никуда не пошла, осталась в гостинице.

Она спустилась в зал, чтобы поужинать. Было малолюдно – другие постояльцы еще не вернулись с прогулок по живописным окрестностям и вылазок в близлежащие деревни. Фред Йомен сам принес Мейси изрядную порцию картофельно-мясной запеканки и свежие овощи из собственного огорода, задержался перекинуться словечком: с погодой-то как нынче повезло, за весь сезон сбора хмеля всего пара дождиков. Затем, выглянув в окно, Фред обратил внимание Мейси на утиный клин – мол, уже и утки улетают в теплые края… Тем временем шум из бара нарастал – там собирались посетители.

– Скорей бы уж землю продали. Тогда бы мы все перекрестились, – прогудел чей-то голос.

– Если бы еще и Сандермир куда-нибудь убрался, вот это было бы дело. Эх, не тот брат на войне погиб, не тот.

– Что теперь говорить, Сид? Двадцать пять наших ребят сгинули, притом половина – в один и тот же день. Доля наша такая.

Потом пошли воспоминания о былых временах, наконец послышался новый голос:

– Ничего, дышать полегче будет, когда вся эта братия уберется восвояси – лондонцы, цыганье – и проныра в придачу. Вот с чего она интересуется этими тремя, а? Нет, я вам точно говорю: это неспроста.

В первый момент Фред Йомен словно в столбняк впал. Затем чуть ли не бегом бросился в соседнюю комнату с тарелкой Мейси, на ходу почти крича, явно чтобы быть услышанным в баре:

– Как вам запеканка, мисс Доббс? Правда, нынче удалась? А на десерт у нас яблочный пирог с заварным кремом. Свежайший, только в обед моя хозяйка испекла. Надеюсь, кусочек-другой осилите?

В баре стало тихо, будто сама деревня Геронсдин задалась целью узнать, будет или не будет Мейси Доббс из Лондона есть яблочный пирог.

– Спасибо, Фред, только я сейчас, кажется, лопну. Передайте Мэри, что я в жизни не ела такой вкусной запеканки.

– Передам, мисс Доббс. Может, еще чего желаете? Наверно, устали, спать пойдете? Немудрено – у вас столько дел. Надеюсь, конец уже виден?

– Вы про мой отчет для потенциального покупателя? Да, пожалуй, конец виден.

С этими словами Мейси поднялась и покинула зал. Когда она оказалась возле узкой лестницы, в баре возобновился разговор. Правда, больше никто не упоминал «проныру».

В номере Мейси еще раз перечитала почтовую карточку, что пришла сегодня на ее имя. Карточка была от Присциллы и касалась похорон Саймона, назначенных на послезавтра. Присцилла предлагала встретиться, чтобы обсудить детали погребения. Мейси тряхнула головой: подруга, как всегда, не удержалась от добрых советов – как Мейси лучше добираться (поездом, дабы не устать прежде, чем начнутся действительно выматывающие события). Впрочем, неотложное дело в Лондоне и необходимость срочно вернуться в Геронсдин означали, что Мейси поедет на машине, хотя одна только мысль о похоронах повергала ее в бессильное уныние.

Некоторое время Мейси провела над планшетом, фиксируя на бумаге новые соображения. Взяв цветные карандаши, она соединяла слова, обводила в кружочки имена и рисовала стрелки, означающие связи. Перечеркивала, снова рисовала, снова перечеркивала. Будь сейчас рядом Билли, он бы только посмеялся над своей начальницей. Зато потом взглянул бы подозрительно на нее и выдал:

– Вы всю дорогу знали, верно, мисс?

А Мейси бы ответила:

– Работа не закончена, Билли. Вон еще скольких деталей недостает в нашей головоломке!

Закрывая планшет, пряча его в черный портфель, Мейси уже знала: на сей раз работа практически выполнена. Конечно, остаются вопросы; впрочем, стажировка у Мориса научила Мейси – на один вопрос бывает много ответов, и каждый из них способствует получению полной картины. Завтра Мейси найдет дополнительные нити, которые будут вплетены в замысловатый узор.

В ту ночь воображение Мейси эксплуатировало «нитяную» метафору. Мейси думала о преподавательнице искусства ткачества. О женщине, самое имя которой отрицает ее же происхождение, лишает носительницу качеств, отличающих ее народ от остальных народов. Отец Марты взял фамилию Джонс – будто серым плащом прикрыл слишком яркий костюм. Марта, его милостью тоже Джонс, – потому что должна вписаться в новую среду. Ее корни обернуты чужим именем, как мешковиной.

* * *

На следующее утро Мейси первым делом направилась к скромному двухэтажному домику со стандартным набором комнат: две гостиные на первом этаже, две спальни – на втором. Дом располагался неподалеку от школы. Мистер и миссис Пендл жили одни. Мейси подозревала, что мистер Пендл уже на работе. На стук сразу открыла женщина лет шестидесяти с небольшим, в цветастом халате без рукавов поверх серой юбки и синего кардигана. Еще на ней были вязаные чулки, сильно морщившие на щиколотках, и черные башмаки со шнурками. Волосы она сколола на затылке так туго, что приподнялись внешние уголки век. В руках у женщины была метелка для пыли. Одно время Мейси перекусывала в заведении на Оксфорд-стрит, так вот, тамошние официантки очень походили на миссис Пендл. Само заведение, претендуя на звание кафе, являлось скорее забегаловкой. Официантки имели привычку, называя Мейси «милочкой», махать тряпкой у нее перед носом, поднимать ее блюдце или чашку, чтобы вытереть стол, полностью игнорируя то обстоятельство, что у клиентки перекус еще не закончился. Хлопоты сопровождались сетованием на посетителей, которые оставляют после себя «целый свинарник».

– Вы – миссис Пендл?

Женщина нахмурилась:

– Она самая и буду.

– Меня зовут Мейси Доббс. Я представляю компанию, которая ведет переговоры о покупке у Сандермира крупного участка земли. Покупателя крайне интересует все, что связано с Геронсдином, ведь многие жители деревни трудятся на кирпичном заводе. Поэтому я пользуюсь всякой возможностью поговорить с местными жителями. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Женщина шагнула за порог, оглядела улицу.

– Вам лучше прийти, когда мой муж будет дома.

– Мистер Пендл работает на кирпичном заводе?

– Не. Он водопроводчик, в Пэддок-вуд на работу ездит.

– Полагаю, миссис Пендл, что и вы сможете мне помочь.

Женщина снова оглядела улицу и вошла в дом.

– Тогда лучше в своих стенах.

Мейси шагнула в полутемный коридор. Стены были обшиты темно-коричневыми панелями и оклеены линялыми обоями в цветочек. Под самым потолком помещалась коричневая рейка, и во всю длину коридора с нее свешивались, приплясывая на нитках, как марионетки, разнокалиберные семейные фотографии. На противоположной стене три керамических диких гуся располагались так, чтобы создать ощущение свободного полета; правда, нитка ослабла и один из гусей нацелился клювом в натертый мастикой пол. Вероятно, по поводу пикирующего гуся миссис Пендл регулярно пилит своего мужа, подумала Мейси.

– Направо, мисс Доббс, там у нас зал.

Мейси вошла в «зал», где пахло лавандой и пчелиным воском. У стены, отгороженное открытой дверью, стояло пианино, дальше, перед камином, «гарнитур» – диван с двумя креслами (грубая коричневая обивка, штопанная на подлокотниках). В эркере помещался стол красного дерева, а на нем, на кружевной салфетке, – аспидистра, причем блюдце под горшком было переполнено водой.

Обои были такие же, как в коридоре. Над камином, также на картинной рейке, висели зеркало и еще несколько фотографий. Каминную полку украшали три черно-белые фотографии в оловянных рамках. С них глядели двое юношей и девушка.

– Садитесь, мисс Доббс.

– Благодарю вас.

Мейси устроилась на диване, а хозяйка – на краешке ближайшего к камину кресла. Казалось, ей неловко за то, что она в будний день сидит в комнате, где находиться подобает лишь по воскресеньям да еще на Рождество и Пасху.

– Я вас слушаю, мисс Доббс.

– Мои работодатели – компания, которая рассчитывает купить землю, – встревожены случаями мелких правонарушений в Геронсдине. Особенно их беспокоят пожары, происходящие с завидной регулярностью. Мне говорили, что год назад пожар был и в вашем доме.

Миссис Пендл закатила глаза.

– А, вы об этом! Пустяки, мисс Доббс, сущие пустяки. Все из-за моего мужа.

– Как произошел пожар?

– Вздумалось мистеру Пендлу собирать уголь на железной дороге. У нас тут все так делают. Рабочие, когда уголь в вагоны грузят, непременно что-нибудь да уронят. Ну а мы собираем. Пусть не бог весть сколько на этом экономим, а все ж таки лишний пенни в дом. Времена-то нынче трудные. – Женщина нервно хохотнула и сразу оборвала смех. – Ну так вот. Вернулся мой хозяин с большим мешком угля, положил его в сарае, и мы стали топить кухонную плиту.

Миссис Пендл подалась к Мейси, словно желая открыть семейный секрет:

– Одного только мой старик не учел: ежели углем можно целый поезд отсюда до Лондона двинуть, что ж он в домашней-то печке наделает? Вот и полыхнуло у нас.

– Странная история, миссис Пендл. Неправдоподобная какая-то.

Мейси тоже подалась к хозяйке дома, будто заговорщица.

– И вы что же, не заявили о пожаре? И землевладельца в известность не поставили?

Женщина только рукой махнула:

– А зачем? Мы сами справились. И огонь потушили, и ремонт сделали. Печка лучше прежнего стала. Знаете, мы тут, в Геронсдине, всегда друг другу помогаем. Мы как одна семья. Пожар не распространился, никто не пострадал – зачем же заявлять?

– Что ж, хорошо, что пожар удалось локализовать. – Мейси выдержала паузу. – Миссис Пендл, расскажите мне о налете «цеппелина».

Женщина буквально отпрянула:

– Он-то вам на что сдался?

– Про налет я спрашиваю не в связи с продажей земли. Просто мне сказал о нем кузнец, вот я и заинтересовалась. Это что же, тогда целая семья Мартин погибла? Они были голландцами, да? Наверное, это событие ввергло вас всех в шок.

Миссис Пендл, руки которой во время разговора лежали на коленях, теперь крепко сцепила пальцы, так что ногти впились в тонкую, как бумага, кожу, так что еще сильнее проступили вены.

– Это было ужас что такое. Правда, я не знала прежде, что они голландцы, знала только, что пришлые. – Она запнулась, снова наклонилась к Мейси. – Дирижабль прилетел аккурат на другой день, как мы про наших мальчиков услыхали.

– Что услыхали?

– Ну как же! Половина наших ребят из тех, что вступили в королевский полк Западного Кента, погибли в шестнадцатом году. В битве на Сомме. А тут за день – или, может, за два, сейчас трудно вспомнить, все как в тумане – перед налетом шесть или семь семей получают известие, что их сыновья тоже убиты. Еще и по первым-то, тем, что на Сомме, траур не сняли, а тут на тебе. Будто они все разом сгинули. Ведь мальчики на глазах у нас росли, все равно что родные нам были. – Миссис Пендл подняла глаза на Мейси. – Тут у нас не город, а маленькая деревня. Вот и подумайте, сколько мы потеряли. Мальчики здесь родились, работали, потом женились бы, жизнь бы прожили и померли своей смертью, дома у себя. И женатые были среди погибших, у них вдовы да сироты остались. У иного невеста чахнет – а могла быть семья. И вот, им бы жить да жить, а их в чужой земле проклятые немцы поубивали.

Мейси открыла было рот, но миссис Пендл продолжала:

– То есть у немцев, конечно, тоже матери, жены и дети, я теперь понимаю. Но тогда я только об одном могла думать – да и каждый у нас, – о том, что деревня лишилась мужчин. И тут, будто мало нам этого горя, принесла нелегкая дирижабль.

– Воображаю, как это было тяжело. В довершение невосполнимой утраты еще и Мартины погибли.

Женщина теребила нитку штопаного подлокотника.

– Ну да, это тоже было очень печально.

– Ведь и сын Мартинов стал жертвой войны.

Миссис Пендл опустила голову, щеки ее зарделись.

– Вы тоже потеряли сына, миссис Пендл?

Она кивнула:

– Да. Поэтому я не могу говорить про «цеппелин». До сих пор в голове не укладывается, что Сэма больше нет. Второй-то наш тогда был дома, после ранения отпуск получил. А дочка в Мейдстоуне, в госпитале, медсестрой работала. Я помню про налет не больше, чем другие.

– Спасибо, миссис Пендл, что согласились ответить на мои вопросы.

– А теперь, – миссис Пендл взглянула на каминные часы и поднялась, – мне пора делами заниматься. Помните, как сказал пророк Исайя? Нечестивым же нет мира, вот как.

Уже у двери Мейси заметила:

– Полагаю, налет «цеппелина» очень разозлил геронсдинцев.

– Это верно. Но ведь так часто бывает. Вместо того чтоб скорбеть сердцем, только злобу чувствуешь.

* * *

Мейси пошла по следующему адресу из своего списка. Дом, очередной образчик средневековой архитектуры, с темными панелями и соломенной крышей, находился напротив кузни. Там жил недавно овдовевший Джордж Чемберс. Как и в случае с миссис Пендл, дверь открылась моментально, и Мейси в привычных выражениях объяснила причины своего прихода. Ее провели, однако, не в гостиную, а в тесную кухню – совсем как в доме Фрэнки Доббса. Закопченная чугунная печка помещалась на месте камина, напротив стояло потертое кресло с засаленными подушками, которые были призваны вернуть проваленному сиденью былую упругость. На подушках уютно устроилась большая пушистая кошка. Шея у нее была почти такой же ширины, как спина. Кошка взглянула на гостью, зевнула, показав острые, точно иглы, клыки, и снова погрузилась в дрему.

– Не будем тревожить Милдред. Она линяет, после нее лучше на кресло не садиться – шерсть потом не соберете с платья. Тем более если вы там сядете, Милдред тотчас вспрыгнет к вам на колени.

С этими словами Джордж Чемберс выдвинул из-за соснового стола пару деревянных стульев, продавленных, как и кресло, за десятилетия службы, и ладонью смахнул пыль с сиденья.

– Садитесь, мисс. Ну, что вы хотели узнать? Я простой человек, какой от меня может быть прок всяким столичным фирмам, которые хотят землицы прикупить?

Мейси улыбнулась. Мистер Чемберс ей понравился, даром что наверняка – как и вся деревня – ждал ее прихода. Впрочем, Мейси уже смирилась с мыслью, что ни от одного из геронсдинцев всей правды не добьется. Пусть так, зато крупинки информации, которые Мейси соберет по домам, заполнят, по принципу детской раскраски, контуры, давно нарисованные в ее воображении – и в планшете.

– Мистер Чемберс, будьте добры, расскажите о пожаре, который случился в вашем доме пять лет назад.

– О пожаре?

– Да. Я знаю, что пожар вспыхнул у вас в гостиной при загадочных обстоятельствах, однако вы не заявили в полицию.

– При загадочных обстоятельствах? Кто это вам наговорил такой ерунды?

Джордж Чемберс засмеялся было, но сразу закашлялся. Кашель был вязкий, будто в горле у старика застрял инородный предмет.

«Хоть бы ему кто сказал, что не годится часами сидеть возле печки, которую топят антрацитом!» – подумала Мейси.

– Мы так быстро потушили огонь, что даже пожарных вызывать не пришлось. Вы, наверно, знаете, что ближайшая пожарная бригада находится в Пэддок-вуд?

– Знаю. Но что стало причиной пожара?

– Не что, а кто. Мальчишки. Как всегда. Скоро Ночь Гая Фокса; они в это время жгут костры, а баловство до добра не доводит.

– Вы говорите – скоро Ночь Гая Фокса. Но ведь до пятого ноября еще больше месяца!

– Ваша правда. Только эти пострелята очень уж нетерпеливы делаются, когда чуют огневые забавы.

– Каким именно образом, по-вашему, они подожгли дом? Хлопушку в окно бросили? Или, может, огненное колесо?

– Верно, так и было, мисс.

– Знаете что, мистер Чемберс? По-моему, вы попустительствуете хулиганам. В мое время за такую «забаву» виновника высекли бы да в исправительное учреждение отправили.

Чемберс только головой тряхнул.

– Какая вы строгая, мисс Доббс. Уж и пошалить ребятам нельзя! Дело-то пустячное. Прибежали соседи, быстренько огонь потушили. Чего скандал устраивать?

– Насколько я понимаю, вы так и не нашли виновников?

– Может, мы и впрямь по… попустительствуем, да только так уж повелось. После того, как наши ребята на войне погибли. Вот моя хозяйка в прошлом году преставилась, и, знаете, рада была, что помирает. Я, говорит, теперь буду с нашими мальчиками. Мы же с ней обоих враз потеряли. Так-то, мисс Доббс.

– Сочувствую вам, мистер Чемберс. – Мейси помедлила. – Я сама работала медсестрой во Франции.

– Ну, стало быть, знаете, каково оно.

– Да, знаю.

Глаза Чемберса затуманились, он полез в карман плисовых штанов, выудил несвежий носовой платок.

– От ваших соседей я слышала про налет немецкого «цеппелина». Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Старик высморкался, посопел, изучил содержимое платка, затем скомкал его и сунул обратно в карман.

– Не иначе, эта махина либо в Лондон летела и зачем-то к нам завернула, либо, наоборот, из Лондона возвращалась. Видать, фриц-то цели не нашел, какую велено ему было разбомбить, а тут огонек – даром что мы светомаскировку соблюдали. Ну и думает: не тащить же бомбу-то обратно, кину здесь.

– И это случилось почти сразу после того, как вы получили похоронки на ваших ребят?

– Да, мисс. Правда, мои Майкл с Питером еще раньше погибли, в шестнадцатом. Только это все равно что вчера было. Вот тут ноет и ноет, без конца. – Чемберс прижал кулак к сердцу. – Постоянно узнаешь: этого убили, того убили. И вдруг в один день приходит сразу дюжина похоронок. Ну а мы-то ребят сызмальства знали. Вот и получается, что это наши родные сыновья погибли, притом во второй раз. И будто нам этого мало, летит дирижабель, так его и так. Думали, не оклемаемся после такого горя.

– Вдобавок погибла семья Мартин.

– Ну да. Пусть они и пришлые были. Не в наших краях родились, не по-нашему учены. Они в Геронсдине лет за двенадцать-тринадцать до того поселились. Сами – с Континента. Ну, из Европы.

– А мне говорили, они граждане Британии. По крайней мере, дети родились здесь.

– Здесь – да не здесь. – Чемберс махнул на окно, на поля и рощи. – Не в Геронсдине. А все-таки жалко. Тоже ведь люди.

Мейси уже хотела задать очередной вопрос, но тут в дверь постучали.

– Ну, мисс, ежели у вас все, извините. Надо открыть.

Мейси кивнула:

– Спасибо, мистер Чемберс, что уделили мне время.

Он прошаркал к парадной двери, за которой обнаружилась миссис Пендл с подносом, покрытым вышитой скатеркой.

– Ой, мисс Доббс! Не знала, что вы здесь. Я вам не помешала?

– Ничуть, миссис Пендл. Я как раз ухожу.

Мейси еще раз поблагодарила Джорджа Чемберса и вышла за порог. Уже когда она была на мостовой, до нее донеслись преувеличенно громкие слова миссис Пендл:

– Нынче суп из говяжьих хвостов, с клецками. Очень вкусный!

Мейси оглянулась, хотела помахать на прощание – и увидела, как миссис Пендл, успевшая передать поднос Чемберсу, входит в дом, складывая руки на животе. Мейси разобрал смех. Однажды бабушка обмолвилась, как узнать, склонна соседка к разговору или нет. Склонна – непременно сложит руки на животе, и если поблизости имеется изгородь – прислонится к ней. Время потрачено не зря, мысленно подытожила Мейси. Особенно был полезен разговор с Джорджем Чемберсом. Старик, сам того не заметив, одной репликой дал ей целых два намека. Впрочем, как она и рассчитывала.

Еще раз заглянув в список, Мейси решила, что сегодня зайдет только в один дом – к Филлис Уилер, урожденной Мэнселл, подруге Анны Мартин. Дом находился в четверти мили от кузни, по правой стороне. Особняк в эдвардианском стиле отстоял от дороги и по сравнению со многими другими домами выглядел запущенным, даром что был новее на несколько столетий. Крыльцо обрамляли два эркера, фасад был выкрашен оливково-зеленой краской – такой же, как и здание железнодорожной станции. Неудивительно – ведь дом являлся частью собственности железнодорожной компании. Мейси заключила, что отец Филлис работает на эту компанию. Она надеялась застать Филлис дома; да и где еще быть матери двоих школьников и младенца?

Идя по дорожке к главному входу, Мейси увидела, что дверь открылась и молодая женщина пытается вытащить на крыльцо детскую коляску.

– Я вам помогу! – сказала Мейси, поспешила вперед и ухватилась за коляску спереди, в то время как женщина выталкивала ее из дома.

– Ой, спасибо огромное! Обычно я коляску снаружи оставляю, но сейчас, знаете, понаехали лондонцы, да еще цыганский табор на наши головы свалился. Не ровен час, украдут.

– Вы – миссис Уилер? – улыбнулась Мейси.

– Да.

Мейси объяснила цель своего посещения, понимая, что может вызвать негативную реакцию. Однако Филлис Уилер согласилась ответить на несколько вопросов, особенно если это будет способствовать переходу кирпичного завода в хорошие руки. В этом миссис Уилер была заинтересована – на заводе работал ее муж.

– Вы за покупками собрались или просто прогуляться?

– И то и другое. Если, конечно, получится заскочить в магазин. У меня ведь кормления по часам расписаны. Двое старших в школе. Пока их утром соберешь, завтраком накормишь да посуду вымоешь, уже только и думаешь, как из дому куда-нибудь вырваться. Хоть ненадолго. Отец рано уходит, он у меня на железной дороге работает. Мама служит у Сандермира в доме, так что я почти целый день одна – пока дети из школы не вернутся.

– Может, пройдемся до перекрестка? Утро было прохладное, а денек неплохой разгулялся, вы не находите?

Филлис согласилась, и женщины пошли прочь от деревни.

Малыш спал в коляске, белый полог бросал легкую тень на раскрасневшиеся щечки. Мейси для начала выдала несколько фраз о погоде, о хорошем урожае яблок, о прелестях геронсдинских окрестностей. Втайне она радовалась, что разговор будет вестись не в доме, а на воздухе, – не в последнюю очередь потому, что прогулка поможет лучше понять Филлис. Подражая ее походке и жестам (даром что Филлис толкала детскую коляску), Мейси проникнется эмоциями, которые вызывают у этой женщины ее вопросы. Отзеркаливание телодвижений рождает мысли, сходные с мыслями объекта, даже интонации становятся похожими. Словом, Мейси имела основания полагать, что разговор принесет плоды.

Они обсудили поместье и кирпичный завод. Филлис явно говорила с мужниных слов, повторяла его нелестные высказывания в адрес Сандермира. По тому, как напряглись ее плечи и челюсти, как ускорился шаг, Мейси поняла: Филлис не просто солидарна со своим супругом относительно Сандермировых деловых качеств. Нет, ее неприязнь имеет более глубокие корни. И Мейси стала работать в этом направлении.

– По правде говоря, я Сандермира не выношу. Это он должен был в огне погибнуть, он, а не Анна.

– Вы имеете в виду пожар, вызванный бомбежкой?

– Да, конечно.

– Значит, Сандермир в тот день был в деревне?

– В тот день все были в деревне.

– А сколько ему тогда было лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Точно не знаю.

– Но ведь вы с ним ровесники, а, насколько мне известно, Альфред Сандермир не пропускал ни одной хорошенькой девушки. Тем более у него и конкурентов не было – все юноши ушли на фронт.

– Мне он никогда не нравился. А вот Анна что-то в нем нашла.

– Неужели?

Филлис остановилась, стала подтыкать белое одеяльце под пухлые младенческие ножки. Затем скрестила руки на груди, так что ручка коляски уперлась ей в бедро.

– Чтобы вы знали, мисс Доббс: Сандермир умеет понравиться, когда, конечно, хочет. Вообще-то Анна имела виды на Генри, на старшего сына. Притом что такие, как Сандермиры, не глядят на нашу сестру. Разве только когда им охота поразвлечься. Ну, вы понимаете.

– Понимаю.

Малыш заворочался во сне, и они продолжили путь.

– Знаете, Анна – она вроде Сары Бернар. Хлебом ее не корми – дай устроить драму. Она от Генри голову потеряла. Но когда он уходил на войну, Анна была совсем девчонкой. Катит он, допустим, на дрожках, навстречу – Анна. Он – шляпу долой. «Доброе утро, мисс Мартин». А она от счастья вся обмирает. Генри – он с каждой женщиной так здоровался, из простой учтивости. Только Анна воображала, что это он из любви.

Филлис тряхнула головой.

– Анна такая шутница была. Хохотушка такая. Ни с кем я так не веселилась, как с ней. За то ее и любила.

Она запустила руку в карман, но не нашла носового платка. Тогда Мейси достала из портфеля свой платок и протянула Филлис.

– Ну и вот, – продолжала Филлис, высморкавшись, – не успел Генри уйти на фронт, как появился Альфред. А надо вам сказать, Анна была прехорошенькая.

– Понимаю.

– Понимаете, да пока не все.

Перемена в темпе шага насторожила Мейси. Филлис двигалась теперь со странной поспешностью. «Хочет облегчить душу», – догадалась Мейси.

– Анна была вроде болотного огонька, – продолжала Филлис. – Пару раз мистер Мартин посылал за ней Пима…

– Кого? – Мейси коснулась руки Филлис. – Что вы только что сказали?

– Я сказала «Пим». Брат Анны. Это уменьшительно-ласкательное имя. – Филлис передернула плечами. – Так голландцы сокращают имя Виллем.

Мейси медленно опустила голову.

– Значит, мистер Мартин посылал Пима за Анной. Но почему?

– Потому что родители не знали, куда запропастилась их дочь. Даже на улицу выходили кликать ее. Взять, к примеру, меня – я в жизни не солгу. Просто язык не повернется. А вот Анна – та, бывало, врет и не краснеет. Скажет родителям, что идет ко мне в гости, а сама…

Филлис тряхнула головой.

– Когда пришла весть, что Генри погиб, Анна стала встречаться с Альфредом. Я ее предупреждала! Я говорила: смотри, Анна, доиграешься. Только она свое твердила: Альфред, мол, на ней женится. Я говорю: не будь дурой, такие, как он, женятся только на ровне, нужна ты ему, он ведь джентльмен…

Мейси усиленно гнала мысли о Саймоне и о миссис Линч.

– Сколько я ей твердила: джентльмены вроде Альфреда Сандермира не женятся на простых девушках вроде нас. Только, бывало, начну: одумайся, Анна, Альфреду ровню найдут…

– И что же случилось?

Филлис вздохнула:

– Теперь уже можно сказать – Анны давно нет на свете. Однажды она заскочила за мной – это было где-то за неделю до «цеппелина», – и мы пошли подышать воздухом. Вот как сейчас с вами, мисс Доббс, по этой самой дороге гуляли. Идем к перекрестку, и тут Анна говорит: я, говорит, Филлис, влипла. Залетела. То есть беременная она была.

Мейси снова кивнула:

– Как, должно быть, она боялась, что о беременности станет известно. В маленькой деревне, вроде вашей, это считается позором.

– Вот и всякий бы так подумал. Вправду, сначала Анне было страшно. Только знаете что? Она пораскинула умишком и решила, что теперь Альфред точно на ней женится. Что ребенок станет этаким пропуском в богатый дом, что Сандермиры, да и все люди их круга, ее примут! Что у нее будет – как это? – положение! Она этого очень хотела.

Мейси все стало ясно.

– И что же дальше?

– А дальше Альфред сказал ей, что в Танбридж-Уэллс есть женщина, которая помогает девушкам в Анниной ситуации. Якобы от друга узнал о ней. От какого, спрашивается, друга? Вот что хотелось бы знать. Как я ее убеждала! Откройся, говорю, отцу с матерью, уезжай. Можно ведь было уехать и родить вдали от дома, и никто бы ничего не пронюхал. Ну, по крайней мере, доказательств не было бы. А эта дуреха? Возьми да и ляпни Сандермиру, что хочет ребенка, что хочет замуж. Когда мы с Анной в последний раз говорили, она обмолвилась: Альфред, дескать, сказал, что-то надо предпринять и он сам этим займется.

– Он именно так и сказал?

Филлис кивнула:

– А потом случилось то, что случилось. И уже ничего не пришлось предпринимать.

– Выходит, Альфред…

– Мне нужно домой, мисс Доббс. Малыш просыпается – пора его кормить.

На миг Филлис остановилась, плотнее запахнула темно-синее пальто на животе, все еще раздутом после недавних родов, поправила волосы, которые выбились из-под гребенок.

– Больше я ничего не могу сказать про Анну. А Мартины всегда меня привечали. Я у них в гостях частенько бывала. Как сейчас помню: комнатки над пекарней, и пахнет всегда так вкусно, сладко. По-домашнему. – Филлис мотнула головой. – Лучше Анны у меня подруги не было, с тех пор как я в школу пошла. И мы с ней ни разу не поссорились за все время, до самой ее смерти.

К дому женщины шли молча. Мейси предложила помочь втащить коляску, но Филлис отказалась.

– А что вы можете сказать о Пиме, Филлис?

– Что можно сказать о младшем брате? Надоедливый, приставучий мальчишка. Пока маленький был – вечно норовил за нами увязаться, секрет подслушать. Дразнился, за косички дергал. В школе его обижали. Анну вот почти не трогали – все потому, что она была очень хорошенькая. А Пим… Не скажу, что он был некрасивый, но вы же знаете, каковы мальчишки. Имя не английское, с сестрой по-голландски разговаривает. Но не потому, что замышляет дурное, – просто Пим с Анной так привыкли. А им все равно не доверяли, настороженно с ними держались. – Филлис кивнула в сторону школы. – Теперь-то я понимаю, как тяжело приходилось Пиму. Альфреда Сандермира несколько раз отстраняли от занятий, отсылали домой. Конечно, для слуг были невинные объяснения, но мы-то все знали правду. И вот Сандермир, видимо скучая в деревне, стал искать себе компанию. И выбрал Пима. Пим был младше и в рот ему смотрел, а Сандермиру это нравилось. Мистеру Мартину эта дружба была не по душе. Мы все видели, как Пим изменился. Сандермир его в свои пакости вовлекал, а этот дурачок шкодничал по чужой указке. Кстати, это он сестру с Сандермиром познакомил. Правда, его почти сразу забрали.

Малыш завозился, и Филлис сунула мизинец ему в беззубый ротик.

– Я считаю, Пим просто устал от травли в школе. А тут еще Сандермир на его бедную голову свалился.

Ребенок захныкал, словно разогреваясь перед настоящим ревом.

– Короче, они вляпались серьезно, а отвечать за все пришлось Пиму. Его отправили в исправительную школу. А оттуда он попал на фронт, даром что ему было всего тринадцать лет. Потом его убили. Викарий сказал, похоронка пришла на другой день, как погибли Мартины. То есть они не успели узнать, что Пима больше нет.

– Викарий сказал?

– Ну да. Приходит почтальон, приносит «С прискорбием уведомляем», а вместо дома – пепелище. Он и вручил викарию.

Ребенок зашелся криком – его явно пора было кормить. Филлис принялась усиленно качать коляску. Мейси, хоть и извлекла из разговора больше, чем предполагала Битти Драммонд, все-таки решилась еще на один вопрос:

– Я слышала, местные дети говорят о призраке Пима Мартина. Вы, случайно, не знаете, откуда у них такая фантазия?

Филлис покачала головой:

– Дети – они и есть дети. Что с них взять? Придумали себе страшилку. Только знаете что? Будь у Пима призрак, он бы и впрямь бродил по Геронсдину. Ну, до свидания, мисс Доббс. Надеюсь, прогулка была для вас полезной.

– В высшей степени полезной, миссис Уилер. Полагаю, и для вас тоже.

Филлис поджала губы, отвернулась, склонилась над малышом. По щекам ее катились слезы.

Глава 15

Мейси поспешила на хмельник, к Билли. Миновала цыган, помахав старой Бьюле, Веббу и Пейши. Поймала себя на мысли, что сцена отлично вписалась бы в роман Томаса Гарди: женщины в длинных юбках, Вебб в широкополой шляпе, с которой он, похоже, не расстается, в просторной рубахе без воротника. Впечатление, будто Вебб изображает цыгана в «живой картине» Викторианской эпохи. Не хватает только трагического персонажа – Джуда Незаметного или Тэсс.

Семейство Бил, как всегда, трудилось в поте лица, не забывая отпускать шуточки и отвечать на таковые, по обычаю лондонских сборщиков хмеля.

– Доброго дня, мисс! А мы думаем: куда-то вы запропастились? Вчера вас не видали.

– Я была занята, Билли. У вас найдется минутка? Нужно поговорить.

– Иду.

Билли обнял жену, чмокнул в щеку.

– Я скоро, милая.

Мейси и Билли направились в сторону проселка, склонив головы друг к другу в доверительной беседе.

– Не, я с тех пор Сандермира не видал. Но нас точно с фермы выкинут. Это уж как пить дать.

– Я думаю, Сандермир засел у себя в особняке. Наверное, дожидается, пока нос заживет. Иначе затрудняюсь объяснить, почему он не показывается.

– А я вот не затрудняюсь, – тряхнул головой Билли. – От Сандермира еще тогда, у колонки, спиртным разило, не иначе, он запил. Вчера мне один из местных шепнул – а ему сказал кто-то из прислуги, – Сандермир у себя заперся, с того самого дня не выходит. В деревне этому только рады. Да и жеребец Сандермиров, наверное, себя от счастья не помнит.

Мейси понимающе кивнула.

– Билли, я хотела поставить вас в известность о ходе расследования, даром что вы в отпуске. Сегодня я еду в Лондон.

– На похороны, да? Бедняжка мисс!

– Я долго там не задержусь. Давайте-ка пройдемся. У меня для вас небольшое задание.

Случайный прохожий, пожалуй, заинтересовался бы парой на хмельнике. Прихрамывающий мужчина, чьи волосы, от природы светлые, под солнцем выцвели до льняного оттенка, шел близко-близко от женщины. Высокая, стройная, она что-то говорила, время от времени подкрепляя слова жестами. Лицо ее закрывала соломенная шляпа. Этих двоих можно было принять за заговорщиков. Впрочем, внимательный наблюдатель заметил бы, что участие в беседе мужчины в основном сводится к кивкам да к удивленному выпучиванию глаз.

– Будет сделано, мисс. Не беспокойтесь. Уж я придумаю, как дело устроить, чтобы пищи досужим домыслам не давать. Битти Драммонд, говорите, ее зовут?

– Да. Будьте осторожны, Билли. Эта женщина проницательна, вдобавок жаждет получить материал для сенсационной статьи. Я еще раз схожу к Филлис. Впрочем, ей сейчас не до меня – у нее младенец на руках.

– Бедняжка. Но ведь она вам рассказала столько, сколько могла?

– Этого вполне достаточно. Я ведь учитываю и оговорки, и умолчания. Да и другими крупицами информации располагаю. В данном случае, как и всегда, особое место отведено воображению. Поэтому-то у нас еще полно работы. Ну а теперь мне пора.

– Так вы сегодня поедете в исправительную школу?

– Надеюсь успеть. Пожалуй, придется проявить гибкость.

– Удачи, мисс. Ну, до послезавтрева.

* * *

Мейси случалось закатывать глаза, когда речь заходила о таком понятии, как «старый школьный галстук», иными словами, о связях, выкованных в частных школах для мальчиков. Старый школьный галстук – он вроде тавра: по нему узнают себе подобных взрослые мужчины, он открывает двери, дает кредиты, помогает забыть о преступлениях. Полезная, словом, вещь. У Мейси не было и быть не могло ни старого школьного галстука, ни иных способов ассоциировать себя с той или иной социальной группой. Мейси принадлежала только к двум сообществам, чересчур обширным (Лондон, где она родилась) и сомнительной престижности (цыганский табор, где в ней узнали свою и радушно приняли). Так что теперь, заметив на столе директора исправительной школы старое фото его жены, Мейси сочла, что удача ей улыбается.

– Я смотрю, ваша супруга в юности работала медсестрой на фронте, – сказала Мейси.

– Да. Там мы и познакомились. Я был санитаром в том же госпитале.

Мейси улыбнулась:

– Я тоже служила медсестрой на эвакуационном пункте.

Директор кивнул. Больше ничего добавлять не требовалось, воспоминания были общие. Он лишь спросил с улыбкой:

– Чем могу быть вам полезен, мисс Доббс?

Когда Мейси изложила причины своего визита и пояснила, какие сведения собирает, директор взял со стола связку ключей.

– Придется нам с вами пройти в подвал, в архив. Там я оставлю вас наедине с личными делами. Полчаса вам хватит?

– Благодарю вас. Хватит с лихвой.

Пусть не старый школьный галстук, но эффект тот же.

* * *

День клонился к вечеру, когда Мейси вышла из исправительного заведения, села в машину и поехала в Лондон. Она рада была покинуть мрачные краснокирпичные стены, с облегчением услышала, как за ее спиной лязгнули ворота, мысленно попрощалась с хмурыми мальчиками в одинаковых синих робах. Мальчики работали в саду, чеканили шаг на площадке перед главным корпусом и мыли окна. Исправительная школа, конечно, не колония – а все-таки место заключения.

До самого Лондона Мейси ехала с откинутым верхом, наслаждаясь пряным ветром. От прохладных, игольчатых прикосновений воздуха к щекам пробуждались ее чувства, прочь улетали тягостные впечатления. Мейси нашла больше информации, чем полагала возможным; впрочем, такой избыток, она знала по опыту, лишь спровоцирует новые вопросы. К списку неотложных дел она добавила посещение военного архива. Но просто так в архив не пустят – нужно как минимум состоять в родстве с человеком, данные о котором запрашиваешь. Если повезет, Мейси сошлется на родство с обладателем впечатляющего старого школьного галстука.

Немного не доехав до Лондона, Мейси остановила машину, подняла верх. На Олд-Кент-роуд пришлось задержаться – зеленщик случайно опрокинул свою тачку, товар рассыпался. Мейси очень хотелось домой. Она уже послала телеграмму Присцилле, сообщила, что будет в Лондоне нынче вечером, назавтра заберет Присциллу и они вместе поедут к Маргарет Линч, от дома которой стартует траурный кортеж.

Вечер Мейси провела в своей квартирке, только выскочила позвонить из автомата Джеймсу Комптону, отчитаться о ходе расследования. Мейси сообщила Джеймсу, что ей понадобится провести в Геронсдине еще два, максимум три дня, после чего она представит и отчет, и рекомендации. Затем Мейси спросила, где найти лорда Джулиана.

– Отец сегодня в клубе, – отвечал Джеймс. – Мы целый день совещались с директорами, обсуждали дальнейшее развитие бизнеса и меры безопасности для наших офисов в Торонто. Это, кстати, по вашей части. Одно без другого немыслимо.

– Совершенно верно.

– Повисите минутку на телефоне, я попробую связаться с отцом.

Джеймс положил телефонную трубку на стол. Послышались голоса, просьба к швейцару не сбрасывать звонок. Потом голоса удалились, наступила тишина. Наконец Мейси услышала слова благодарности, обращенные к швейцару.

– Мейси, как дела?

– Очень хорошо, лорд Джулиан. А у вас?

– Сносно. Вот когда Джеймс возьмет бразды правления в свои руки – будет полегче. Впрочем, полагаю, тогда его из Канады на приличный срок не выманишь, хотя видит бог, как я стараюсь. Думал, сын на сезон охоты останется – а теперь не уверен. – Лорд Джулиан кашлянул. – Чем могу помочь, Мейси?

– Мне нужен доступ в военный архив.

– Насколько срочно?

– Завтра днем. Хочу прочесть пару записей.

– Не вопрос. Только мне нужны имена солдат.

* * *

Второй телефонный звонок Мейси сделала в отель «Дорчестер».

– Мейси, какая ты молодец, что позвонила, – обрадовалась Присцилла. – Ты где?

– В Пимлико, в телефонной будке.

– Ты с ума сошла – в такой поздний час из автомата звонить! На улице опасно. Тебя могут выследить, ограбить, обидеть…

– Ой, Прис, только не надо мелодрам. Никто меня не выслеживает и грабить не собирается. Как мальчики?

– Дело движется. Я вызвала Элинор из Уэльса, она снова с нами. Кажется, рада, что вернулась. У нее половина родных – шахтеры. Сама понимаешь – жизнь довольно мрачная.

Последовала пауза.

– А еще я, кажется, нашла идеальный дом. В Лондоне. Наконец-то можно будет решить вопрос с образованием сыновей.

– Ты отдашь их в школу на полный пансион?

– Нет. Они будут ходить в один лицей. Там занятия ведутся и на французском, и на английском. Лицей котируется среди дипломатов с имперских задворок, каковые хотят дать сыновьям приличное британское образование. Следовательно, и отношение к моим мальчикам будет другое. Ужинать и ночевать они будут дома, а если мне захочется посвятить часок-другой себе любимой, Элинор сумеет направить их энергию в мирное русло.

– А в каком районе дом?

– Ни за что не догадаешься. Маргарет решила оставить свой лондонский особняк и навсегда обосноваться в Грантчестере. Помнишь, там, где был прием в честь Саймона?

– Помню.

«Разве можно такое забыть?» – подумала Мейси.

– Кстати о Маргарет. Мы с ней по телефону обсудили завтрашнюю церемонию. И знаешь что? Она приняла неожиданное решение.

– В смысле?

Мейси потерла запотевшее стекло телефонной будки, выглянула, нет ли прохожих.

– Приготовься, Мейси.

Присцилла вдруг замолчала. Мейси перевела взгляд на маленькое зеркальце над телефонным аппаратом.

– Саймон будет кремирован.

– Что?!

Даже в пятнистое от ржавчины зеркало было видно, какие красные у Мейси глаза.

– Да, кремирован. Видишь, какая Маргарет у нас прогрессивная. Правда, со времен герцогини Коннаут кремацию уже не считают дьявольским делом. Ну, ты в курсе – герцогиня Коннаут была первой представительницей королевского рода, которую после смерти, в тысяча девятьсот семнадцатом, кремировали.

– Присцилла, как ты можешь язвить?

Присцилла прикусила язык, но не извинилась.

– Очень уж ты обидчивая, Мейси. Понимаю, тебе трудно сейчас, но все же попытайся абстрагироваться от своего горя. Саймон – тот, прежний – первый бы посмеялся над моей шуткой. – Она вздохнула. – Маргарет подумала – и она права, – что именно кремацию выбрал бы сам Саймон. Он и так слишком много времени провел между двух миров. Конечно, сначала мы все с ним простимся, как подобает. Его прах развеют возле его дома, в лугах, где Саймон играл мальчиком. Вдобавок Маргарет перестанет глодать вполне бытовая тревога – кто будет обихаживать могилу Саймона после ее смерти.

– Но я могла бы…

– Нет, Мейси, ты не могла бы. Ты не свяжешь себя этим обязательством. Я тебе не позволю. Когда Саймон упокоится с миром – или как там принято говорить о кремированных, – мир и покой настанут и для его близких. Тут я с Маргарет полностью согласна. Кремация символизирует освобождение, и не только для покойного.

Мейси ничего не ответила.

– Алло! Алло! Ты меня слышишь?

– Слышу, Прис. Да, Маргарет права. Первый шок прошел, и я понимаю: она права.

– Конечно! А теперь я пойду расслаблюсь в ванне. Что-что, а приструнить мальчишек Элинор умеет. Слава богу, в моем мирке опять полный порядок. Мой дорогой Дуглас скоро вернется, и чаша моя преисполнена[8].

Мейси кивнула, забыв, что Присцилла ее не видит.

– Спокойной ночи, Присцилла. Завтра в полдесятого я за тобой заеду.

– Желаю тебе хорошо выспаться, милая Мейси. Не трави себе душу – скоро все это кончится.

Мейси побрела назад, в свою квартиру, которая с некоторых пор представлялась ей этаким коконом. Она думала о словах Билли про ком земли, бросаемый на крышку гроба. О том, что действие символично: вместе с комом земли человек отбрасывает тяжелые воспоминания. Но Саймона кремируют; что и куда отбросит Мейси? Не будет никакого ритуала, не будет конца истории, не будет могилы, куда можно прийти, оставить букетик первоцветов или охапку желтых нарциссов. Мейси некоторое время предавалась этим мыслям, потом, даром что вечер был не из холодных, сунула лишний флорин в газовый счетчик и зажгла огонь в камине. Мысли о завтрашней церемонии вызывали озноб, и все же Мейси постепенно принимала решение Маргарет Линч. Возникла догадка: Маргарет кремирует тело сына отчасти ради будущего Мейси.

* * *

Когда священник начал читать последний псалом, Мейси выпрямилась, расправила плечи. Ноги занемели от холода, мучившего Мейси всю прошлую ночь и не отпустившего утром. То был не обычный холод – но мерзкая промозглая сырость, проникающая в каждую клеточку, неистребимая посредством внешних источников тепла. Липкая, вязкая, отвратительная сырость, до ломоты в суставах, преследовала Мейси еще со времен службы во Франции, с самой войны. Бывали дни, когда Мейси казалось, что сырость и холод из ступней поднимаются все выше, выше – и в конце концов заморозят ее всю, обратят в камень.

Маргарет Линч стояла между Мейси и Присциллой. Открывая молитвенник на нужной странице, Мейси почувствовала, как медленно и грузно наваливается на нее мать Саймона. Мейси прикрыла веки и представила, что ее ноги пустили корни в землю. Теперь Маргарет сможет зарядиться от Мейси силой. Затем она обняла пожилую женщину, не думая, что, пожалуй, производит впечатление слишком самонадеянной особы. Маргарет Линч погладила руку Мейси, склонила голову, но тут заиграл орган, и взмыли под купол голоса.

Что суетные блага, набор земных щедрот,

Когда под чистым стягом Отчизна в бой зовет?

Ужель сомненьем низким отвагу остужу,

Идя, вослед героям, к святому рубежу?

Нет слаще доли этой, и не бывало встарь —

Сложить судьбу и душу Отчизне на алтарь[9].

Зазвучал второй куплет, гроб медленно поехал вперед, раздвинулись шторки, за которыми была кремационная печь. Затем шторки закрылись, и стало ясно: Саймон ушел навсегда. Маргарет Линч буквально впилась пальцами в локоть Мейси, та, в свою очередь, крепче обняла старую женщину.

Потом был ленч в особняке Маргарет, в Холланд-парк. Мейси и Присцилла дождались, пока все разъедутся.

– Маргарет, может, побыть с вами? – спросила Присцилла.

– Не надо, спасибо. Я ужасно устала. Пойду в свою комнату, лягу.

Маргарет обняла Мейси и Присциллу.

– Какие вы молодцы, девочки, что пришли сегодня.

Присцилла потерлась щекой о щеку пожилой женщины. Мейси воздержалась от этой имитации поцелуя, сделала шаг назад. Но, когда она протянула руку для пожатия, Маргарет сама схватила ее за плечи и заглянула в глаза.

– Пожалуйста, Мейси, не забывай меня. Заходи почаще и без церемоний. Я здесь пробуду еще неделю, максимум две, пока вещи перевозят в Грантчестер. Жду тебя.

– Я приду. С радостью.

– Спасибо. – Маргарет стиснула обе руки Мейси. – Спасибо за все, чем ты была для Саймона.

* * *

Высадив Присциллу возле «Дорчестера», Мейси извлекла из черного портфеля часы. Два пополудни. В архиве нужно быть к половине четвертого, а пока она съездит на Денмарк-стрит, в эту Мекку лондонских музыкантов.

Фирма «Андерсен и Сыновья, изготовление, ремонт, настройка струнных инструментов» находилась посередине узкой улицы, сразу за Чаринг-кросс. Коричневый навес защищал витрину от солнечных лучей; за стеклом помещался сидячий манекен во фраке, в обнимку с виолончелью. К деревянным пальцам привязали смычок; казалось, еще секунда – и манекен оживет сам и оживит струны инструмента.

Едва Мейси толкнула входную дверь, над головой зазвенел колокольчик. По стенам были развешаны струнные всех видов – гитары, лютни, балалайки, укулеле, альты и скрипки. На полу стояли две арфы, виолончель и контрабас. Стойки красного дерева занимали наборы струн, каподастры, медиаторы и прочие аксессуары. Сразу за дверью помещался стенд с нотами – запыленными, поблекшими от времени. В глубине зала была бархатная штора, за ней маячили два мужских силуэта. Верстак перед каждым из мастеров освещали сразу две лампы, в то время как в зале царил полумрак – свет не включали из экономии, а может, в целях защиты инструментов. Старший из мужчин пользовался вдобавок внушительной лупой, прикрепленной к верстаку. Услышав, что дверь закрылась, младший мастер отер руки о фартук и вышел навстречу Мейси.

– Что желаете, сударыня? – спросил он с легким поклоном.

– Я бы хотела побеседовать с мистером Андерсеном, если можно.

– С которым? Всего их трое, а сегодня здесь двое работают.

– С мистером Андерсеном-старшим.

Мастер, которому на вид было лет тридцать, пошел обратно.

– Пап, тебя одна леди спрашивает, – сообщил он и отдернул штору. В зале появился пожилой джентльмен, сутулый от долгих лет работы за верстаком.

– Чем могу служить?

Он говорил с акцентом, который Мейси идентифицировала как скандинавский.

– Я пришла поговорить с вами о скрипке, которую вы настраивали много лет назад.

Андерсен улыбнулся, сверкнув серо-голубыми глазами. У него была целая копна белоснежных кудрей. Ни дать ни взять любимый дядюшка из сказки.

– У меня все записано, и записи в порядке, и клиентов я помню всех до единого, не говоря уж об инструментах.

– Скрипка принадлежала человеку по имени Джейкоб Мартин. Впрочем, поскольку он был голландец, лучше называть его Маартеном.

Мейси сделала ударение на «тен», коснулась кончиком языка верхних зубов.

Андерсен нахмурился:

– Я хорошо помню Якоба. Если уж быть точным, его фамилия была ван Маартен.

– Ван Маартен?

– Да. Он изменил фамилию, когда родилась его дочь, Анна. Сам Якоб родился и вырос в Англии, он хотел, чтобы здесь приняли и его семью.

Скрипичный мастер обдумывал каждое слово, а произносил медленно, тщательно выговаривая слоги:

– Он частенько захаживал в нашу мастерскую, ведь его пекарня была рядом с Ковент-Гарден. Вот, бывало, продаст утреннюю партию слоек, булочек с сосисками и кофе – и скорей сюда, ко мне. Мы с Якобом сошлись на почве любви к инструментам. – Андерсен помолчал. – Но почему вы им интересуетесь?

– Незадолго до смерти мистер ван Маартен привез вам скрипку. А забрал инструмент после настройки викарий из его прихода. Насколько мне известно, это было как раз в день рокового налета «цеппелина».

Андерсен помрачнел:

– Давайте-ка я принесу гроссбух – там все точно записано.

Мейси осталась одна. Пока Андерсен ходил за гроссбухом, она приблизилась к арфе, тронула струны. Звуки показались ей похожими на летний ливень, что вдруг обрушивается среди ясного дня, отягощая каплями рыльца примул. Мейси пожалела, что никогда не училась музыке. Между тем из-за шторы появился Андерсен.

– Вот, смотрите. Якоб привез мне скрипку в августе. Он всегда ее привозил раз в год. Скрипка была для него все равно что родное дитя.

– Расскажите, пожалуйста, об этом поподробнее. К сожалению, мне почти ничего не известно о музыкальных инструментах.

Андерсен поднял на Мейси взгляд, заулыбался, словно вспоминая черты дорогого друга.

– Это была уникальная скрипка. Настоящий Куйперс – причем Куйперс-отец, который Йоханнес, а не один из сыновей. Ранняя модель, лак красно-золотого тона. Знаете, будто в скрипке пламя свечей отражается. Этому инструменту, доложу я вам, было без малого сто пятьдесят лет. Якобу он в наследство достался, от отца и деда.

У Мейси дух захватило.

– Значит, мистер ван Маартен был талантливым скрипачом?

Андерсен снял очки, костлявым пальцем указал на входную дверь:

– Вот что я вам скажу – когда Якоб начинал играть, у него под окнами народ собирался. Люди приходили послушать. Он был настоящий талант. Поистине, мы понесли невосполнимую утрату.

Скрипичный мастер сокрушенно покачал головой, снова заглянул в гроссбух, поднял глаза на Мейси.

– Почерк вроде мой, а вот зрение уже не то. Годы свое берут, да и работа кропотливая. Ну-ка, мисс, прочтите дату сами, у вас глазки молодые. Что там написано? Когда забрали скрипку? Честно говоря, я не помню человека, который за ней приходил. Наверное, это было до «цеппелина», как вы и предполагаете. Сам я получил известие только через несколько недель – приехал один друг, сообщил, что Якоб погиб вместе с женой и дочкой. Может, оно и к лучшему, что сына его на войне убили. Виллем обожал отца, не представляю, как бы он пережил такое горе.

Мейси склонила голову. Щурясь при тусклом освещении, записала в учетной карточке дату, когда преподобный Стэплс забрал скрипку.

– Благодарю вас, мистер Андерсен.

Пока она фиксировала на бумаге другие подробности, скрипичный мастер говорил о ван Маартенах. Было видно, что к этой семье он питает самые теплые чувства.

– Вот уж Господь талантом наградил! Какие они музыканты были – сами целый оркестр. Мальчик пошел в отца; конечно, поскольку он был еще ребенком, ему и скрипку давали попроще. Не ошибусь, если скажу: из него получился бы скрипач даже лучше, чем Якоб. Впрочем, отец этому был бы только рад. Знаете, мальчику нелегко приходилось в школе – Якоб мне рассказывал. Его это очень тревожило, он ведь был человек мирный, ни с кем старался не ссориться. – Андерсен тряхнул белоснежной шевелюрой. – А еще я часто думаю: что-то сталось со скрипкой? Ах, какой был инструмент! Сказка! В руки возьмешь – и сердце поет. С любовью сработан, ничего не скажешь.

Мейси протянула Андерсену руку.

– А вы, мистер Андерсен, фамилию никогда не меняли? Похоже, это обычная практика среди иммигрантов.

– В том не было нужды. Викинги раньше расстарались – свои имена в этой земле оставили, так что «Андерсен» звучит вполне по-английски. Вдобавок, по-моему, это символично – быть Андерсеном и жить на Денмарк-стрит. Хотя странно, что такая распространенная фамилия берет начало от жестоких захватчиков.

Мейси улыбнулась:

– Спасибо, мистер Андерсен, вы мне очень помогли.

Скрипичный мастер коротко поклонился и пошел к своему верстаку.

* * *

Некоторое время Мейси сидела за рулем без движения. Что ж, все постепенно становится на свои места. Одно дело – выяснить, что происходило и происходит в Геронсдине, а другое – понять, каким образом из пластов правды и патоки лжи геронсдинцам удалось слепить целую версию. Мейси стремится к полной ясности, и теперь цель близка. Она выстроит объяснение цепочке событий. Мейси вздохнула, посмотрела налево и направо, оценила плотность транспортного потока и вырулила на Чаринг-кросс-роуд. Одно уже понятно: священник солгал насчет скрипки, он забрал ее через два дня после налета «цеппелина», зная, что и Якоб ван Маартен, и его сын мертвы и некому заявить свои права на бесценный инструмент.

Мейси уже бывала в военном архиве на Арнсайд-стрит. Она снова подивилась, как похож архив на библиотеку, – те же натертые темные половицы, перешептывания посетителей за широкими столами, над желтоватыми папками с документами на папиросной бумаге. Сегодня в архиве были две супружеские пары и одинокая женщина. Не иначе супруги пытаются найти пропавшего без вести сына; надежда не покидает их, заставляет обращать внимание на каждый знак, слово, фразу, комментарий командира; во всем усматривать намек на то, что их мальчик все-таки жив. Порой годами не получается взглянуть правде в глаза и сказать себе: любимого человека больше нет. Мейси знала это по собственному опыту. Что касается одинокой женщины, возможно, это вдова, которая решилась после стольких лет выяснить обстоятельства смерти мужа в чужой земле.

Мейси позвонила в колокольчик. Не прошло и минуты, как у стойки регистрации возник молодой человек с кипой больших конвертов под мышкой. Мейси назвала свое имя и сказала, что имеет разрешение на ознакомление с двумя личными делами. Клерк положил свою ношу на стол и принялся водить пальцем по списку фамилий.

– Мисс Доббс… мисс Доббс… Есть такая. Садитесь вон за тот стол, у окна. Сейчас я принесу документы.

Мейси поблагодарила и прошла к столу. Из окна открывался вид на многочисленные крыши. Стекла мансардных окон посверкивали под солнцем, по карнизам прохаживались надутые голуби, воробьи стайками перепархивали с водостока на водосток. Издали доносился шум реки. Дожидаясь документов, Мейси поймала себя на мысли, что не прочь заглянуть к Морису. Конечно, она и отца навестит, но ей хочется поговорить с бывшим наставником – как раньше, когда они работали вместе.

До сих пор Мейси гнала картины кремации, старалась занять разум расследованием, выстроить цепочку событий к приезду в Геронсдин. Сначала решение Маргарет Линч шокировало ее: как это – оставить Саймона без места последнего успокоения, без памятника на могиле? Но теперь Мейси начала понимать, что Маргарет проявила мудрость и жертвенность. Когда она оперлась на руку Мейси, ища поддержки, весь негатив по отношению к матери Саймона сгорел без остатка, и сердце Мейси наполнилось восхищением перед старой миссис Линч. Неужели одно такое движение, неуловимое событие, слово или мысль способны убрать сор, очистить тропу для прощения, которое пустит корни в израненной душе?

– Вот, держите. Сандермир и Мартин. Хотя капрал фигурирует под двумя фамилиями. Призывался под одной, потом взял другую – настоящую, судя по нашим данным.

– Понимаю. Спасибо. Я скоро верну вам документы.

– Можете не торопиться. Мы работаем до пяти.

Мейси случалось держать в руках подобные бумаги, корпеть в архиве, выискивать нестыковки и крупицы истины в документах живых и мертвых жертв войны. Всякий раз она открывала дело погибшего с трепетом, ведь что бы там ни писал о нем командир, а человек отдал жизнь за отечество. И не важно, с готовностью это было сделано, с сожалением или с отвращением – жизнь отдана, и никто ее не вернет.

Мейси обнаружила, что Генри Сандермир погиб от снайперской пули в битве при Сомме, вскоре после того, как вернулся из отпуска, то есть в начале июля тысяча девятьсот шестнадцатого года. Начальство отзывалось о нем положительно, Генри ждал чин капитана. Обстоятельства смерти были самые обыкновенные. Офицеры по большей части происходили из семей знатных землевладельцев, аристократов – словом, принадлежали к богатым и привилегированным слоям общества. Столетия гарантированных преимуществ (в их числе качественное питание) обеспечили этим молодым людям более высокий рост, чем выходцам из других слоев населения. Что ж удивляться, если молодой джентльмен становится легкой мишенью для снайпера? Тем более что простолюдинам свойственна смекалка, они быстро научаются не высовываться из окопов.

Личное дело капрала Виллема ван Маартена было толще, ведь к нему прилагались справки из исправительной школы. Мейси знала: многие преступники, как несовершеннолетние, так и взрослые, были призваны на фронт с гарантией, что досиживать срок не придется – если, конечно, они покажут себя верными и честными солдатами. Юный ван Маартен ухватился за такую возможность; правда, Мейси увидела два письма его отца, возмущенного тем, что в армию забрали мальчика, который не достиг призывного возраста. К одному из писем была приколота записка: мол, юноша желает сражаться на фронте, во Франции. Мейси вздрогнула, коснувшись справки из исправительного заведения, с большой печатью поверх текста: «Направлен в армию».

Имелись также записи, что капрал ван Маартен взят в плен, а с сентября шестнадцатого года числится среди погибших. Телеграмма родителям была послана на другой день после налета «цеппелина». Согласно замечанию командира, капрал ван Маартен безупречно служил отечеству.

Мейси не понадобилось делать записи в учетной карточке, ведь она уже собрала всю необходимую информацию; детали она просто запомнила. Затем сложила документы в том порядке, в каком они были ей предоставлены, собрала вещи и прошла к стойке регистрации.

– Все нашли, что хотели?

– Да, спасибо.

– Если еще что-то понадобится, приходите снова, мы поможем.

Мейси оглядела комнату. Одинокая женщина прижимала ладони ко лбу, низко наклонялась над документами, качала головой. Мейси предпочла бы никогда больше не приходить в военный архив; увы, учитывая характер ее работы, это было маловероятно.

Она выехала из Лондона в половине пятого. Если поднажать, можно успеть в Челстоун к шести. Повидаться с отцом и зайти к Морису. В Геронсдин она при таком раскладе попадет в девять вечера. Сразу ляжет спать – завтра предстоит напряженный день.

Глава 16

Поужинав с отцом, Мейси направилась в Дувр-хаус к Морису Бланшу. Наверняка он видел ее автомобиль, заруливавший в ворота челстоунской усадьбы. Сердцем Мейси чувствовала, что Морис хочет с ней встретиться. Она прошла в калитку, которая разделяла владения конюха Фрэнки Доббса и доктора Мориса Бланша, по знакомой тропе достигла оранжереи, но двинулась дальше, к главному входу. Там ее уже поджидала экономка, низенькая полная женщина, в неизменной черной юбке и белой блузке с камеей у горла. Навстречу Мейси распахнулась дверь.

– Доктор в кабинете. Велел принести портвейну для вас, а еще я напекла сырного печенья. Всегда считала, что портвейн без закуски тяжело идет.

– Вы очень добры. Так я пройду прямо к доктору Бланшу?

Морис сидел за письменным столом. Поднял взгляд на Мейси, улыбнулся. Она закрыла за собой дверь. Попыталась не фиксировать внимание на том, как он постарел за последнее время, с какой натугой встает, с каким трудом передвигается. Без трости уже не может – а совсем недавно мог. Неужели эти перемены во многом результат печали?

Год назад они с Морисом ездили во Францию. Тогда, конечно, он выглядел на свой возраст – ему было за семьдесят, – но держался куда бодрее. Не характер ли его работы делает черное дело? В сентябре прошлого года Мейси привезли в тайный дом в Париже, чтобы сообщить: в своем расследовании она перешла дорожку разведслужбам. Это событие подтвердило: знания Мориса Бланша по-прежнему пользуются спросом, сам он – заметная фигура в делах международного значения.

– Морис, вам нездоровится?

Он покачал головой:

– Не беспокойся о моем здоровье. Просто я уже старый. Прежние недомогания, которые в молодости игнорировал, теперь нагрянули все разом. Надеюсь, Мейси, ты возьмешь себе на заметку это прискорбное свойство всех недомоганий.

Морис чмокнул Мейси в щеку и жестом пригласил располагаться у камина, как обычно напротив его любимого потертого кресла. Между ними стоял сервировочный столик. Прежде чем усесться, Морис налил гостье портвейна, а себе – односолодового виски. Потянулся к каминной полке, выбрал трубку, взял кисет и заговорил под неторопливый курительный ритуал:

– Ты хочешь обсудить геронсдинское дело?

– Да. Только сначала…

Морис смотрел на Мейси, склонив голову. Руки его между тем набивали табаком чашу трубки.

– Саймона кремировали, и… Боже мой… – Мейси уронила лоб в ладони. – Не верится, что это было только сегодня утром. С тех пор столько всего произошло.

– Вероятно, сразу после прощания с покойным ты заставила себя погрузиться в работу? Думаю, не ошибусь, если предположу, что ты занялась вопросами, связанными с расследованием?

Мейси кивнула:

– Я позволила себе провести в Лондоне только один день. Сегодня к ночи мне нужно успеть в Геронсдин. Поеду прямо от вас.

– Такая спешка действительно необходима?

– Да. Расследование уже имеет собственную динамику, значит, я должна завершить работу в течение одного-двух дней.

– Понимаю. – Морис бросил спичку в камин. – Расскажи о кремации, Мейси.

– Сначала я была обескуражена решением Маргарет – это мать Саймона, – но потом поняла, что она совершенно права. Саймон слишком долго оставался вроде как живым, только это уже был не Саймон, не тот человек, каким мы все его знали. Просто раньше я никогда не бывала на кремации. Мне было… – Мейси стиснула губы, подбирая подходящее слово, – не по себе. Да, меня смущала мысль, что тело Саймона сгорит.

Повисло молчание. Морис смотрел на пламя камина, взвешивал слова Мейси. Наконец он заговорил:

– Саймон был ранен при бомбежке – то есть уже тогда подвергся воздействию огня. А теперь его тело предано огню окончательно. Согласись, в таком решении есть определенная метафоричность. Ну и практичность – ведь миссис Линч уже в преклонных годах и одинока.

Мейси молчала. Бокал с портвейном она держала обеими руками, поворачивала, наблюдая, как драгоценное вино медленно обволакивает стенки.

Морис перевел дыхание и продолжил речь:

– Разве у тебя не возникает ассоциаций с фениксом, священной птицей, которая, чуя близкую смерть, строит гнездо из веточек корицы, поджигает его и сгорает в пламени, а потом возрождается из пепла?

Морис глотнул янтарного напитка.

– Увы, юноша Саймон не выйдет из крематория и не скажет нам «Здравствуйте». Но, по-моему, это дар для тебя, Мейси, возможность думать о нем как о фениксе, знать, что он стал ветром над лугами. Если, конечно, ты от этого дара не откажешься. – Морис улыбнулся. – Сейчас как раз тот случай, Мейси, когда не нужно ни думать, ни искать смысла. Ты этим уже занималась. Ты хранила Саймона в сердце и шагала в будущее, какое в семнадцатом году тебе и не снилось. Теперь Саймон умер. Подумай о новорожденном фениксе. Прими его.

Мейси молчала. Перед ее мысленным взором красно-золотая птица рвалась из пламени, которое сама же и разожгла.

– Еще добавлю: считается, что слезы феникса способны врачевать любые раны.

Мейси подняла взгляд на своего старого наставника, поставила на сервировочный столик бокал с портвейном.

– Спасибо, Морис. Хорошо, что я к вам сегодня пришла.

– Ты, Мейси, больше мне не ученица и не ассистентка. Ты давно обрела самостоятельность и едва ли нуждаешься во мне. Я все понимаю…

– Но…

– Дай закончить. Наши отношения изменились; впрочем, это закономерно. Надеюсь, наша дружба выйдет на новый виток и время от времени ты будешь позволять старому приятелю разделять с тобой интеллектуальные удовольствия, связанные с твоими расследованиями. Пусть даже постфактум – у камина.

Мейси встала, поцеловала Мориса в щеку.

– Вы были так добры ко мне, Морис.

Старик потянулся за своей тростью.

– Провожу тебя до дверей.

– Да, но геронсдинское дело…

Морис предостерегающе вскинул руку:

– Ты не нуждаешься в моих советах, Мейси. Ты сама знаешь, как поступить.

* * *

Приехав в Геронсдин, Мейси оставила «Эм-Джи» у гостиницы и пошла на пустырь, где когда-то находился дом ван Маартенов. Она думала о страхе и ужасе, о страданиях за гранью воображения, которые Маартены испытали перед смертью, думала о кровоточащих от дыма и жара легких, о костях и плоти, отторгающих кожу. Наверное, несчастные лишились чувств от боли, такими их и застала смерть. Потом Мейси стала гадать, каков был их дом. На первом этаже пекарня, на втором – жилые комнаты. Этакая маленькая крепость, где семья искала защиты от внешних угроз, крепость, однажды ставшая адом. Ад поглотил, пожрал три человеческих существа, которые жили, дышали, работали, музицировали, любили. Ничего не осталось. Ни-че-го. Только зловещий холод, только тяжелая, губительная аура – незримая стена, за которую не рискуют шагнуть геронсдинцы. Лишь одна душа посмела посеять дикие астры на этом клочке проклятой земли да в ночь пожара в гостинице явилась сюда со скромным букетом траурных цветов. Словно оставила записку: «Все исполнено, вы не забыты».

* * *

На следующее утро Мейси уехала рано, ограничившись чашкой чаю с гренком, хотя ее аппетит дразнили ароматы яичницы с беконом, грибами и помидорами, которую готовила Мэри Йомен. Фред предложил завернуть с собой горячий завтрак – пласт яичницы между двух ломтей хлеба, – но Мейси отказалась. Ей нужно было успеть в усадьбу Сандермира к тому времени, когда конюх пойдет прогуливать лошадей. Вся деревня знала: Альфред Сандермир по-прежнему сидит у себя в покоях, на втором этаже. В Геронсдине судачили: у дверей оставляют подносы с провизией, хозяин дожидается, пока прислуга уйдет, втаскивает еду в комнату, а потом, ночью, вышвыривает пустой поднос. Если он вышвыривает заодно и пустую бутылку из-под бренди или вина, значит, нужно принести еще спиртного. Но что-то не слышно, чтобы Сандермир выкинул в коридор грязную сорочку или простыню. И прибраться в комнате он никого не пускает.

Мейси остановила «Эм-Джи» на некотором расстоянии от усадьбы, на обочине. Дальше путь лежал пешком, через лес и через изгородь. Для такой эскапады Мейси надела коричневые вельветовые брюки, удобные туфли и кардиган шоколадного цвета поверх блузки. Коричневую войлочную шляпу Мейси надвинула на самый нос, очень надеясь, что в таком камуфляже не будет узнана. При Мейси были рюкзак, складной нож и ореховая рамка для поисков.

Вскоре она достигла границ Сандермировой собственности и направилась к конюшням, беспрерывно озираясь и держась в тени деревьев. Открытые пространства Мейси пересекала бегом, при этом держала ушки на макушке. Но пока до нее доносилось лишь негромкое ржание, цокот переступающих копыт да мерное чавканье жующих лошадей. Мейси не слышала ни ласкового речитатива конюха, ни плеска воды в ведрах, ни шороха щетки по лошадиной шкуре. Она оглядела арочный вход в конюшню и шагнула внутрь. Пересчитала лошадей. Одной не было на месте – значит, конюх вывел ее прогуляться. Осторожно ступая по выложенному кирпичами полу, Мейси поочередно приближалась к стойлам. В карманах у нее – не зря же она была дочкой Фрэнки Доббса! – всегда имелся кусковой сахар. Иную лошадь она угощала, иную гладила по мягкой, чуткой морде или по упругой шее. Так Мейси добралась до последнего стойла, где дыру в стене и крыше по-прежнему закрывал, хлопая на ветру, брезент. Тут-то Мейси и пустила в ход ореховую рамку. Нож она спрятала в карман, рюкзак положила за распахнутую, зафиксированную бруском дверь подсобки. Так, налегке, Мейси вышла на воздух и приступила непосредственно к поискам. Она держала рамку, как учила Бьюла. Закрыла глаза и усиленно думала про серебро.

Ореховая рамка в ее руках вдруг налилась тяжестью, какой не знала, будучи веткой на кусте. Теперь древесина словно переродилась во что-то иное, буквально потянула за собой Мейси. Сначала Мейси думала, что рамка приведет ее к дыре в стене, к тому участку фундамента, что недавно был разобран. Рабочие, залатав кое-как прореху, не выровняли за собой землю, вероятно отозванные Сандермиром. Именно эта бугристость заставила Мейси заподозрить, что под фундаментом обнаружатся материальные свидетельства не только незаконченного ремонта, но и кое-чего другого. Впрочем, по мере приближения к брезенту рамка в руках Мейси теряла вес. Усиленно представляя себе груду серебряных изделий, Мейси сделала поворот, попыталась вновь «нащупать жилу», линию, где под действием тайной энергии рамка оживет, запляшет, словно леска под весом клюнувшей рыбины.

Рамка снова явила напряжение, и Мейси шагнула на каменный пол конюшни. Теперь она чувствовала себя ведомой, связанной волей ореховой рогатки, и послушно следовала безмолвным указаниям. Рамка словно была сделана из некоего священного металла, который притягивается к таким же загадочным артефактам. Повинуясь воле этого металла, Мейси вернулась к арочному входу. Когда она была готова сделать шаг за пределы конюшни, рамка вдруг поникла в ее руках. Мейси повернулась налево, чуть не вскрикнула с досады: ее пальцы сжимали мертвую деревяшку. Тогда Мейси повернулась направо и вздохнула с облегчением: рамка снова была тяжела, как свинец. А прямо перед Мейси стоял и глядел ей в глаза Сандермиров гунтер. Она поднесла ладонь к конской морде, ощутила, как нервные ноздри обдали кожу теплом. Конь потянулся к рамке.

– Нет, милый, этого делать не надо, – проворковала Мейси.

Она отодвинула защелку, жестом левой руки вынудила коня посторониться. Он повиновался не сразу. Затем Мейси закрыла за собой дверцу стойла и приступила к делу.

Поочередно гладя коня то по боку, то по холке, она заставляла его отодвигаться, а сама ворошила свежую солому, которой был усыпан пол, чтобы ни один дюйм в стойле не остался непроверенным. Мейси опускалась на колени, шарила и слева, и справа, и в дальних углах, ощупывала квадратные плитки под соломой. Снова взялась за ореховую рамку, и та привела ее к поилке – простому эмалированному корыту, в каких моют посуду, только глубже и длиннее. Корыто держалось на подставках из таких же камней, что и на полу. Мейси снова встала на колени. Над ней фыркал гунтер; она ощущала его присутствие, но не боялась подвоха. Конь, казалось, любопытствует не меньше, чем Мейси. Его горячее дыхание обдавало шею, будто гунтер хотел получше рассмотреть то, что вот-вот найдет женщина. Мейси достала нож, выбрала подходящее лезвие, принялась расковыривать щель между камнями. Почти сразу один камень вывалился. Скоро Мейси нащупает нечто. Удвоила осторожность. Проверила, хорошо ли закреплено корыто. Нет, не опрокинется, похоже, его удерживает кирпичная кладка под дном. Между тем снаружи слышались мужской голос и цокот копыт. Мейси затаила дыхание.

– Ну вот, Хамфри, прогулка для тебя закончилась.

Мейси слышала, как спешился конюх, как застучали его башмаки по мощеной дорожке.

– А неплохое времечко настало, да, приятель? Никто не скачет на тебе по всему поместью. Так, размялся с утреца – и знай отдыхай целый день. Ну и мне полегче. – Конюх продолжал с мягкими, ласковыми интонациями: – Вот сейчас мы тебя обиходим, вытрем как следует, а потом на луг отведем. Что, приятель, хочешь на луг?

Раздался легкий хлопок по конской шее, за ним последовали звуки, сопровождающие снятие седла и прочей сбруи и полировку копыт.

– Фонтейн, готовься – ты следующий. Ну-ка, посторонись, не стой столбом.

Замерев над корытом с водой, Мейси слушала, как конюх обихаживает лошадей. Наконец зацокали копыта – значит, конюх повел гунтера на выпас.

Она продолжила свое занятие. Вывернула из кладки тяжелый кирпич, не без труда приподняла его, положила у стенки, разделявшей гунтера и его соседа по конюшне. Мейси не прихватила с собой фонарик – приходилось довольствоваться лучом света, что пробивался в арочный вход и теперь был заслонен конским крупом.

– Ну-ка, милый, отойди-ка вот сюда. Давай же.

Мейси встала с колен и в очередной раз заставила коня подвинуться, затем бросила в кормушку несколько кусочков сахару.

– Вот, займись-ка лучше поисками лакомства, а я поработаю.

Снова опустившись на колени, она низко нагнулась над тайником и заглянула внутрь. Затем просунула в тайник руки. Он оказался неожиданно просторным. Вскоре пальцы нащупали грубую ткань. Опираясь одной рукой на край корыта, Мейси вытащила находку. Это был мешок, весь грязный и влажный, затянутый бечевкой. Мейси поспешно распутала узел. Серебро. Что и требовалось доказать. Серебряных вещиц было такое количество, что они, в глазах Мейси, тянули на целое состояние. В мешке поблескивали кубки, декантеры, ложки и вилки, безделушки всех разновидностей, помеченные гербом Сандермиров – заглавной буквой «С» на щите с сердцем посередине и мечом по диагонали.

Мейси снова сунула руку в тайник и обнаружила второй мешок, на сей раз – с вещами из других домов, судя по монограммам. Тут были пустой бумажник, часы, пачка банкнот, ювелирные украшения. Мейси встала, сняла шляпу, вытерла потный лоб. Она не стала брать мешки с собой – напротив, спрятала их обратно в тайник и аккуратно поставила кирпич на прежнее место. В том, что конюх к кражам непричастен, у Мейси даже сомнений не возникало. Она нахлобучила шляпу. Гунтер, который успел найти и схрупать весь сахар, потянулся к Мейси мордой.

Она его оттолкнула.

– Ах ты, повеса. Будешь продолжать в том же духе – я к тебе привяжусь. А это лишнее.

Мейси выглянула из стойла, убедилась, что шагов конюха пока не слыхать, вышла и закрыла за собой задвижку. На двери, заслоняя табличку с именем коня, висела его попона. Мейси отвернула край ткани.

– Так-так-так. Мерлин, значит. Я могла бы и сама догадаться. – Она снова похлопала гунтера по шее. – Ну, Мерлин, только мы двое в курсе, что твой хозяин – вор.

* * *

Со вздохом облегчения Мейси подняла рюкзак – судя по всему, конюх его не заметил в потемках – и поспешила через лес и изгородь к своему «Эм-Джи». Она поехала прочь от Геронсдина, в соседнюю деревню, где имелась телефонная будка.

– Джеймс? – выдохнула в трубку Мейси, поспешно набрав номер.

– Мейси? Господи, вы что, десять миль пробежали?

– Не совсем. У меня для вас информация. Надеюсь, вы будете действовать незамедлительно.

– Продолжайте.

– Я нашла пропавшее серебро Сандермира и еще несколько вещиц в придачу. И я знаю, кто вор.

– И кто же?

– Альфред Сандермир.

Последовала пауза.

– Я мог бы и сам догадаться. Этот субъект всегда казался мне подозрительным, с самой первой встречи. А что насчет пожаров?

Мейси сделала глубокий вдох:

– Пожары – это другая история. Очень скоро у меня будут новости. А пока я изложу вам события прошлой недели, в том числе те, что касаются Сандермира.

Выслушав отчет Мейси, Джеймс только вздохнул:

– Что, по-вашему, следует предпринять?

– Позвоните в полицию, Джеймс. Теперь вы знаете, где спрятано серебро и прочие вещи. Подозреваю, что Сандермир некоторое время выжидает, прежде чем продать свои трофеи скупщикам краденого. Наверняка у него имеется целая схема, как «кормить завтраками» кредиторов. Не забудьте предупредить полицейских, что Сандермир обладает взрывным характером и может оказать сопротивление.

– Предупрежу, не волнуйтесь. Надо поговорить с поверенными.

– Обязательно. А сейчас мне пора, Джеймс. Не сомневаюсь, что мы скоро увидимся.

Мейси позволила себе расслабиться в автомобиле на несколько минут, откинувшись на спинку сиденья. Живот крутило, снизу к груди поднималась горячая волна. Мейси почти задыхалась. Уж не заболела ли она? По крылу носа скатилась капля пота, Мейси нашарила платок, вытерла лоб и щеки. «Я вся горю». Открыла дверцу, чтобы впустить свежий воздух. Поняла, что недомогание вызвано душевным состоянием.

Потом ее отпустило, жар отступил под натиском прохладного ветерка и доводов разума. Пожалуй, до определенной степени в приступе дурноты виновата кремация. Мейси встряхнулась и поехала в Геронсдин.

* * *

Урожай оставалось собрать всего с двух хмельников. Многие сборщики уже паковали вещи, собирались домой, в Лондон, ждали конца бабьего лета, а за ним и настоящих холодов. Билли издалека заметил свою начальницу, помахал рукой и поспешил навстречу, по пути прихватив с земли куртку. Они обменялись теплыми приветствиями.

– Вчера ездил поездом в Мейдстоун, встречался с этой Битти Драммонд. Вы были правы, мисс, с ней надо держать ухо востро.

– Сенсации требовала, да?

– Еще бы. Только я-то был подготовлен. Битти говорит, вы обещали, что она первая обо всем узнает.

Мейси кивнула:

– Ну а сама-то она что нашла?

Билли извлек из кармана конверт и вручил Мейси.

– Она принесла фотографии, которых нащелкали в деревне перед самой войной. Только не думайте: я не раскололся, не сказал, что мы ищем. Или кого.

– Молодец, Билли.

Мейси открыла конверт и стала быстро перебирать фотографии, пока не наткнулась на искомый снимок.

– Вот что нам нужно.

– Будто свежим хлебом запахло. Наверняка эту фотографию сделали на День империи[10]. Гляньте, сколько флажков на пекарне. А мистер Мартин держит каравай в виде Британских островов. Вот мастер так мастер. Я говорю, нарезать сырое тесто формой – много ума не надо. А попробуй-ка испеки так, чтобы форма сохранилась!

Мейси прищурилась на фотографию. Запустила руку в сумочку, достала увеличительное стекло, приблизила к снимку.

– Отослать фотографии обратно Битти Драммонд?

– Да, Билли, если вам нетрудно.

– Значит, вы нашли что искали, мисс?

– Нашла. Просто я хотела кое-что перепроверить, прежде чем двигаться дальше.

– Мои услуги понадобятся?

Мейси улыбнулась:

– Вы сделали достаточно. У вас ведь отпуск, не так ли? – Она помолчала. – Кстати, когда увидитесь с Джорджем, можете ему передать, что с мальчиков сняты все обвинения. Их не вызовут в Кент, пусть не беспокоится.

– Как вы и думали, да?

– В какой-то степени. Помочь вам с хмелем? У меня есть время, а потом надо будет повидать Вебба.

* * *

Мейси с радостью присоединилась к сборщикам хмеля, вдохнула пряный запах, вновь ощутила липкий сок на пальцах. Она отводила увешанные шишечками плети, смотрела в небо, такое синее, будто чья-то рука отдернула занавес, чтобы явить заодно и пухлые белые облачка. На заднем плане каркали грачи и чирикали ласточки. Мейси знала: эта идиллия – не что иное, как затишье перед бурей; облачка, фигурально выражаясь, скоро станут темными тучами.

Появился учетчик, стал подводить итоги трудового дня. Сборщики потянулись прочь с хмельника. Лондонцы – к времянкам, местные – в деревню, цыгане – к холму. Просторные юбки цыганок развевались на ветру, колыхались в такт движениям бедер. Дорога вмиг расцвела множеством ярких пятен.

– Одна, две, три…

Учетчик считал сырье, собранное семьей Бил. Мейси с улыбкой наблюдала, как все, от пожилой матери Билли до его сыновей, одними губами повторяют за учетчиком, который, засучив рукава и сдвинув кепку на затылок, склоняется над мешком с мерной корзиной и снова выпрямляется.

– Славная работа, чистая. Молодцы, – подытожил учетчик, вытащил карандаш из-за уха, сделал соответствующую запись.

Мейси помахала Билам и пошла с хмельника. Путь ее лежал к холму, в табор, а точнее, на поляну, где собирались цыгане. Навстречу Мейси, как всегда, вышла собака. Мейси положила ладонь ей на холку, и так они двинулись к кибиткам.

Поздоровавшись с Бьюлой, Мейси спросила:

– Вебб уже вернулся с хмельника?

Старая цыганка держала в ладонях глиняную чашку с прозрачным отваром зеленого цвета. Прежде чем ответить, она сделала глоток.

– За дровами пошел. Джюклы снова зайца словила.

Бьюла потерла себе грудь в районе солнечного сплетения.

– Вам нездоровится, тетушка?

Старуха вздрогнула:

– Нутро пищу не принимает. Так и стоит все колом, даже хлеб.

Мейси присела рядом с Бьюлой.

– У вас еще что-то болит, не так ли?

– Не вздумай меня пользовать. Я сама о себе позабочусь.

– Что это вы пьете?

– Снадобье. Помогает пищу внутрь проталкивать. Ладно, девонька, хватит про меня говорить. С Бьюлой ничего худого не случится.

В этот миг появился Вебб. Он вышел из лесу с противоположной стороны от кострища, по окружности обложенного камнями.

– Вебб! Поди сюда, сынок. Румны хочет с тобой потолковать, – позвала Бьюла.

Вебб бросил на землю охапку хвороста, отер руки о штаны. На ходу снял шляпу, провел пятерней по густым каштановым кудрям, которые отросли почти до плеч.

– Что вам нужно, мисс?

Мейси поднялась с бревна. Продолжая думать о здоровье Бьюлы, произнесла:

– Я бы хотела задать вам несколько вопросов, если не возражаете.

Вебб переступил с ноги на ногу, скрестил руки на груди и вздернул подбородок – жесты человека, занимающего оборонительную позицию.

– Смотря какие вопросы.

Мейси поняла: нужно тщательно подбирать слова, чтобы не воспламенить в этом парне тлеющую ненависть.

– В Лондоне живет мой добрый друг – скрипичный мастер. Его фамилия Андерсен, и он…

– Не знаю никакого Андерсена.

Вебб отступил на шаг.

– Конечно. Только, видите ли, я стала рассказывать мистеру Андерсену о вашей восхитительной скрипке. И вот, когда я ее описала, мистер Андерсен и говорит: должно быть, это очень ценный инструмент…

– Думаете, я украл скрипку, да?

Вебб набычился, глаза сверкали из-под шляпы. Так глядит лисица, загнанная в ловушку.

– Боже упаси! Ничего такого я не думаю.

Вебб шагнул к ней.

– Вебб! – воскликнула Бьюла, поднимаясь на ноги и по-прежнему держа чашку с отваром. Свободной рукой она продолжала тереть себе грудь.

– А я еще гадаю, чего это нутро пищу не принимает! Будет оно принимать, как же, когда мой сын так себя ведет! Успокойся. Выслушай румны.

Но Вебб уже завелся:

– Вы не лучше остальных. Нет, вы даже хуже! Явились сюда, к нам, ели наше жаркое, плясали под наши песни, делали вид, будто понимаете рома. Но теперь личина сброшена. Теперь я вижу: вы – полукровка. Не цыганка и не гаджо. Метис, полуцыган – он все равно что змея. Не успеешь спиной к нему повернуться – ножом ударит.

– Довольно, Вебб! Хватит. Негоже такое говорить.

Бьюла кивнула на Бусал. Оказывается, Пейши успела подойти, сесть на бревно и теперь качала дочку на коленях.

Мейси перевела взгляд с Вебба на Бьюлу, тряхнула головой. Она неправильно выбрала время для разговора, не сумела найти подходящие слова. Лучше ей уйти.

– Я знаю правду, мистер Вебб. Знаю. И я могу вам помочь.

Мейси пожала Бьюле руку и пошла прочь.

Не успела она сделать и нескольких шагов, как услышала визг Пейши, за которым последовал крик Вебба:

– Бьюла! Бьюла!

Мейси метнулась обратно. Старая цыганка хватала воздух ртом, глаза у нее выпучились. Она пыталась что-то сказать, но слова были едва слышны. Вокруг собрались члены табора. Пейши стояла на коленях, баюкая голову свекрови.

– Отойдите все! Ей нужен воздух! – неожиданно для себя распорядилась Мейси.

Слова эхом отозвались в ушах. Мейси взмахнула рукой, чтобы придать веса своему приказу.

– Делайте, как она велит, – сказал Вебб. – Дайте Бьюле воздуху!

Мейси пощупала пульс. Биение крови еле ощущалось.

– У нее плохо с сердцем, Вебб.

Пейши стала вынимать гребни из Бьюлиных волос. Серебристые пряди рассыпались по плечам старой цыганки. С каждой секундой разглаживались морщины на смуглом лице. Бьюла жестом подозвала сына. Мейси отступила, Вебб склонился над матерью. Из последних сил она уцепилась за его рубаху, притянула его ближе. Вебб обнял мать за плечи, Пейши по-прежнему держала ее голову на коленях. Низко-низко нависая над Бьюлой, Вебб слушал ее шепот. Глаза его покраснели, он кивал, не разжимая объятий.

– Послушай румны, сынок. Она тебя освободит, – вот все, что смогла различить Мейси в бормотании умирающей цыганки.

Наконец, собрав остатки сил, Бьюла заговорила достаточно громко, чтобы ее слышали все члены табора:

– Он – мой сын. Теперь он поведет вас.

Вебб зарыдал.

– Нет, нет, Бьюла, не уходи. Не оставляй нас.

Но Бьюла только улыбалась, тянула руки к кому-то невидимому и говорила с нежностью, какой Мейси еще не доводилось встречать.

– Освободись, мальчик. Сбрось тяжесть с плеч.

Мейси шагнула вперед, опустилась на колени, еще раз пощупала пульс Бьюлы и прислушалась к ее дыханию. Но старая цыганка больше не дышала. Мейси отстранилась.

– Она умерла. Примите мои искренние соболезнования, – сказала Мейси, обращаясь к Веббу и Пейши.

Обеими ладонями Пейши обхватила голову покойной, большими пальцами закрыла ей глаза. Затем на каждом недвижном веке запечатлела поцелуй, достала из кармана два медяка и использовала их по назначению. Вебб посторонился. К покойной стали подходить женщины. Эстер помогла Мейси подняться на ноги.

– Теперь, мисс, мы сами о ней позаботимся. Ступайте домой. Мы по нашему обычаю снарядим Бьюлу в последний путь. Мы ее обиходим.

Мейси побрела к опушке, где даже лошади собрались и стояли, качая внимательными, серьезными мордами. Она заставила лошадей дать себе дорогу. Уже находясь на склоне холма, Мейси услышала душераздирающий собачий вой. Не тот, каким джюклы могла бы отреагировать на полночный визг лисицы. Нет, она выла протяжно, на одной ноте. Так собаки воют только по покойнику. Мейси остановилась, замерла. Пусть вой проникнет в каждую клетку ее тела, пусть отзовется резонансом в ее душе – ведь сама Мейси никогда не позволяла себе озвучить собственную боль.

Глава 17

Мейси еще не добралась до деревни, а плач по Бьюле в таборе уже начался. Жалобные крики становились все громче – цыгане давали волю своему горю. Значит, до похорон с Веббом поговорить не удастся. Конечно, Мейси придет на похороны. И тогда тянуть с разговором нельзя – сразу после похорон табор скорее всего откочует от Геронсдина.

Мейси страшилась остаться одна и поэтому зашагала к времянкам лондонских сборщиков хмеля. Там уже стояли возле дверей керосиновые лампы – этакие сигнальные огни для Мейси. В западной части небосклона догорала розовая полоска. Еще несколько минут – и совсем стемнеет. Двери времянок были открыты, лондонцы вынесли стулья на воздух, собрались обсудить дневные события. Мать Билли лущила горох, привалившись к стене, удерживая дуршлаг на коленях.

– Билли дома, миссис Бил?

– Они с Дорин в кухне. – Пожилая женщина указала на беленую кирпичную постройку и снова занялась горохом.

Мейси остановилась поболтать с Дорин, отметила, что под осенним солнцем, на воздухе, та посвежела и поздоровела. После смерти дочки Дорин многие месяцы выглядела немногим лучше привидения. Билли вышел из кухни вместе с Мейси; тут-то она и сообщила печальную новость о старой Бьюле.

– Ну, теперь дело – швах, – посетовал Билли.

– Да, смерть Бьюлы осложнит нам задачу, – согласилась Мейси и, помолчав, добавила: – Билли, я хотела вас кое о чем спросить. Мне нужно знать, что сказал вам Вебб. Ну, тогда, после случая с Пейши. Помните, он хотел броситься вдогонку за Сандермиром, вы его удержали, он что-то буркнул. Вас смутили его слова – я это заметила. У вас был такой недоуменный вид. Наверняка вы услышали нечто странное.

– А, вон вы про что! Вебб сказал «утренняя ненависть». – Билли произнес эти слова четко, а не на привычном кокни. Ударение сделал на слове «ненависть».

– Что это значит?

Билли передернул плечами. Мейси поняла, что он не хочет распространяться о времени, которое провел на фронте.

– Мы так на войне говорили. – Билли наподдал комок земли, сцепил руки. Смотрел он вниз, на следы собственных ботинок. – Мы уже поняли, что фрицам тоже воевать надоело. И фрицы это поняли про нас. Был период затишья – никаких крупных сражений, так, одни вялые перестрелки. Мы в своем окопе сидим, как муравьи, фрицы – в своем. Я же был сапером; мне приходилось вылезать время от времени, налаживать связь и все такое. Ну а начальству, что нашему, что немецкому, не нравилось, что мы без дела прохлаждаемся, чай пьем. Вот и заставляли стрелять для проформы, утром и вечером. Вроде мы – действующая армия, а не просто так. – Билли мотнул головой. – Похоже, мы все – я и про фрицев говорю – знали, что делаем. Бывало, выкрикнут из немецкого окопа: «Гутен морген, англичашки!» Или от нас кричат: «Эй, Фриц, хватит дрыхнуть!» Ну и начинается перестрелка. Палишь этак и думаешь: хоть бы не попасть ни в кого. Не знаю, как фрицы такую пальбу называли, а мы окрестили ее «утренняя ненависть» и «вечерняя ненависть». Понимаете, мы стреляли, чтобы показать – или доказать, – будто ненавидим друг друга.

Мейси слушала внимательно.

– А зачем? Чего ради? Вот это вопрос так вопрос, и ответа нету, – подытожил Билли.

Мейси положила ладонь ему на плечо.

– Мне пора. Отдыхайте, вы устали. Скоро уже домой, да?

Билли оглядел опустевшие хмельники.

– Год пролетит – и не заметишь. Снова приедем хмель собирать.

Он достал из брючного кармана сигареты «Вудбайн» и коробок спичек.

– Деньги вот копим.

– На переезд в Канаду?

– Эх, мисс, переезд этот вилами на воде писан. Я вот про него говорю, а сам не знаю: надо мне туда ехать, хочу я этого? Я ведь в Лондоне с рождения живу. Да только теперь, когда Лиззи больше нет и Дорин места себе не находит, надо заново начинать. – Билли закурил, прищурив правый глаз от дыма. – Опять же, как мамаша моя? Вряд ли с нами поедет, а одну ее оставлять тоже не годится. И какую еще работу я там найду? Что я умею-то? Возьмусь, конечно, за любое дело…

– Вам все по плечу, Билли, – ободряюще улыбнулась Мейси. – А пока мне просто необходим расторопный и находчивый ассистент, так что в ближайшее время я вас не отпущу, так и знайте. Ну ладно, я пошла. До завтра.

* * *

В гостинице Мейси остановилась поздороваться с Фредом Йоменом и прошла в свою комнату. Ужинать ей не хотелось, она сказала, что попозже, возможно, съест сандвич с сыром и выпьет кружку эля. По крайней мере, эль поможет заснуть.

Мейси отдернула шторы, стала смотреть в ясное, быстро темнеющее небо. Потом придвинула к окну стул, села, закрыла глаза. Как она теперь завершит дело? Можно обвинить Сандермира в кражах, но это же мелочь; без доказательств, без признания Мейси не прольет свет на свои подозрения.

От стука в дверь она вздрогнула.

– Простите за беспокойство, мисс, только вас хочет видеть один, гм, субъект.

«Субъект. Занятная характеристика», – подумала Мейси.

Йомен откашлялся.

– Я говорю, к вам пришел один… из табора. Бродяга, в общем. Не знаю, чего ему надо. Я велел на улице обождать. Зовут его Вебб. Может, вы его видали – он еще шляпу все время носит.

– Спасибо, мистер Йомен. Сейчас я спущусь.

Мейси заперла за собой дверь и поспешила вниз по узкой винтовой лестнице. Перед выходом она привычно пригнулась, чтобы не удариться о низкую притолоку.

– Вебб! Вот не ожидала!

Он в знак приветствия коснулся шляпы. Сумерки успели сгуститься. Вебб повернулся к Мейси, его лицо залил желтый свет фонаря, висевшего на двери. Сверкнули темные глаза.

– Бьюла была бы довольна, что я пришел. Я поговорил с Пейши – она сейчас в таборе, с другими женщинами, – и она тоже сказала: ступай, Вебб.

Мейси нахмурилась.

– А это ничего, что мы с вами будем говорить наедине? Ваши женщины не подумают плохого?

– Не подумают. Такая уж ситуация получилась. Вдобавок мы не в комнате, а на улице.

– Может, пройдемся? Ну вот хотя бы до церкви?

Мейси предложила маршрут, зная: придется идти мимо пустыря, мимо того места, где когда-то был дом Маартенов.

– Бьюла предсказывала ваше появление. Говорила так: я просила о помощи, и вот явилась эта женщина.

– Вы верите, что так и было?

Вебб не ответил, зашагал по дороге, и Мейси поспешила за ним.

– Вы хотели сказать: вы в это верите, Вебб, хоть вы и гаджо? – уточнила она.

– Да.

Вебб сунул руки в карманы и заговорил, демонстрируя богатый словарный запас, правильные интонации и отличное знание английской грамматики. В таборе он себе такого красноречия не позволял:

– Да, я верю. Бьюла меня спасла, заботилась обо мне. Я бы ради нее что угодно сделал. Вдобавок я видел достаточно проявлений ее мастерства. – Он покосился на Мейси. – Вы ведь знаете, кто я, не так ли?

– Знаю, но буду звать вас Веббом, если вам так больше нравится.

– Да, теперь мое имя – Вебб.

– Хотелось бы услышать вашу историю.

– Она вам уже известна. Я читаю это в ваших глазах. Кроме того, вы видели, как я бежал с гостиничных задворок. И вы задавали вопросы.

– Ваша история, Пим ван Маартен, известна мне в виде набора фактов. Я же хочу, чтобы вы поведали ее своими словами.

Вебб уставился в землю, тряхнул головой.

– Меня больше десяти лет не называли этим именем.

Они достигли пустыря, повернули к церкви, где над воротами горел газовый фонарь, освещая скамью.

– Давайте присядем.

Когда они уселись, Вебб заговорил снова:

– Я был совсем крохой, когда мы здесь поселились. Сестра страдала астмой или чем-то в этом роде, а в Лондоне – смог. Не скажу, чтобы здесь Анне дышалось легче. Впрочем, выросла она прехорошенькой. Мой дед был родом из Голландии. Тоже пек хлеб, как и мой отец. Дед иммигрировал в Англию еще до женитьбы, до рождения сына. Дома у деда говорили по-голландски. И у нас было так заведено. А приставку «ван» убрал мой отец, и он же сменил «Маартена» на «Мартина». Говорил, мы должны ассимилироваться, а для этого надо, чтобы фамилия звучала по-английски. Мама – она из Голландии приехала, чтобы выйти за отца, – всю жизнь боролась с голландским акцентом. Зато мы соблюдали традиции, например всегда в декабре праздновали приход святого Николая и Черного Питера[11].

– Вы были счастливой семьей, – сказала Мейси, побуждая Вебба рассказывать дальше.

– Да, верно. А потом все изменилось, и в этом виноват я один. Знаете, мисс Доббс, дети ведь бывают очень жестоки. Получают удовольствие, мучая других. Один мальчик подслушал, что мы дома говорим по-голландски, и стал меня третировать. Не понимаю и никогда не понимал, за что. Может, за то, что я читал лучше его. Так вот, постепенно этому мальчику удалось настроить против меня весь класс, вообще всех. Я стал козлом отпущения. Со мной не хотели играть, разговаривать. Меня травили.

– Вашей сестре тоже доставалось?

– Анна была очень красивая, поэтому ее особо не трогали. Она пыталась защищать меня, но, как только ей исполнилось двенадцать лет, ее забрали домой – помогать в пекарне. А потом я сошелся с ним – с Альфредом Сандермиром.

– И он предложил вам дружбу – но не за просто так?

– Да. Я стал его вассалом, оруженосцем. А вскоре – и подельником.

– И детские проказы постепенно превращались в преступления, да?

Вебб кивнул, подался вперед, уронил лоб в ладони.

– Как переживал отец! Чего только не делал, пытаясь вытащить меня, заставить сойти с плохой дорожки. О, тогда я был не тот, что нынче. Я упорствовал в своем неправильном выборе. Мне хотелось что-то значить, и Альфред создавал эту иллюзию. Иллюзию того, что у меня есть друг.

– А потом вас сцапали.

– Да. – Вебб выпрямился. Щеки его были мокры от слез. Он снял шляпу, запустил пальцы в густую шевелюру. – Мы совершили преступление, ограбили дом. Альфред уже был опытным вором, но не ожидал, что в доме окажутся собаки. Так мы и попались.

– И вам пришлось отдуваться за двоих.

– Конечно. Вы же знаете, кто такой отец Альфреда. У него имя, связи, к нему в поместье судьи поохотиться ездили. Альфреда выпустили, не успев посадить. Раз-два – и готово. – Вебб щелкнул пальцами.

– А вас отправили в исправительную школу.

– Да. – Он вытер слезы ладонью. – Отец приезжал во все дни, когда были разрешены посещения. Привозил мне книги, и старую мою скрипку привез. Правда, скрипку оставить не позволили, пришлось ее забрать. Как ему было горько! Он стыдился, что у него такой сын, но все равно навещал меня. Отец считал себя виноватым в моем падении.

– Когда вас призвали в армию?

Вебб фыркнул, попытался взять себя в руки.

– Приехали люди в форме. Вывели мальчишек соответствующего возраста. Я был высок и крепок для своих лет. Мы ведь работали на стройке и в саду – отсюда и мускулы. Я вполне тянул на девятнадцатилетнего, а им только того и надо было – найти ребят, которые пройдут медкомиссию и будут признаны годными к строевой службе. – Он глубоко вдохнул и выдохнул, почти не разжимая губ. – Мне сказали, что я могу искупить свою вину, что личное дело будет уничтожено. Я подписал нужные бумаги и отправился на фронт. Свой четырнадцатый день рождения я встретил уже во Франции, в окопе. Стал солдатом действующей армии. И рядом со мной были мои ровесники. Кто-то из них пошел воевать вместе с отцом, кто-то хотел вырваться из дома, а кто-то, подобно мне, таким способом освободился из исправительного заведения.

– Да, я знаю.

– На войне я видел страшное.

Мейси молчала.

– Я видел то, что не дай мне бог больше никогда увидеть.

Мейси выдержала паузу, наконец заговорила:

– А потом вас записали в число погибших.

– Я об этом не знал до отправки домой. Неподалеку от меня разорвался снаряд, я угодил в воронку. Вокруг были мои товарищи – мертвые, разорванные на куски. По мне лазали крысы. Я боялся поднять голову, шевельнуться. Я лежал и плакал – только это мне и оставалось. Когда я открыл глаза, то увидел не небесный свод, как до того, а пятерых мордастых фрицев со штыками наготове. Один из них сказал: «Да он же пацан! Гляньте, они заставляют воевать мальчишек – небось потому, что мужчины закончились». – Вебб взглянул на Мейси. – Я знаю немецкий и французский, так что я понял слова того фрица. Меня взяли в плен. Я был уверен, что меня убьют, поэтому оставил в воронке солдатский жетон. Чтобы отец с матерью знали, где я погиб. Я так рассуждал: что трупа нет – это обычное дело, ребят сплошь и рядом разрывает на куски. А жетон покажет, что я тоже мертв, как и мои товарищи.

– Понимаю.

– Но после войны меня освободили и отправили на родину. Потом была объявлена демобилизация. Я мечтал только об одном – попасть домой. – Он хотел сделать вдох, но получился сдавленный крик. Казалось, Вебб вот-вот забьется в истерике. – С вокзала я шел пешком, в деревню попал до рассвета. Все еще спали. Я вернулся мужчиной, а не мальчиком. Но хотя война наложила отпечаток на мое лицо, годами я был еще пацан. Я гордился собой. Думал, что теперь я чист перед законом и перед людьми. Могу заводить дружбу, могу послать подальше Сандермира. А главное – могу с полным правом обнять отца. Мне только этого и хотелось – спокойно жить с отцом, мамой и сестрой.

Некоторое время оба молчали, затем Вебб заговорил срывающимся голосом:

– Я шел по улице. Вот по этой самой улице. Никакого памятника тогда тут не было, никакого списка погибших. Почти все мои обидчики сгинули. Выжившие были искалечены – кто без руки, кто в инвалидной коляске, кто весь в уродливых шрамах. – Вебб поежился. – И вот я добрался до этого места. Думал, сейчас побегу по дорожке, весь дом перебужу, меня ведь не ждут, то-то обрадуются. А тут – пусто. Пепелище. Скорлупка сгоревшего дома. Я как увидел – впал в столбняк. Даже дышать не мог. Потом взял себя в руки и решил пойти к Филлис, подруге моей сестры. Прятался в лесу возле ее дома. Понимаете, я не мог выйти, не мог ни с кем заговорить. Я бы даже «доброе утро» в адрес ее отца не выдавил. Дождался, пока все разойдутся по делам. Наконец вышла Филлис в медсестринской форме, двинулась к усадьбе. Я ее окликнул. – Вебб горько усмехнулся. – Она приняла меня за привидение.

– И все вам рассказала.

– Да, все. И назвала виновных. Я понял, что никогда их не прощу.

– Как вы познакомились с Бьюлой?

– Я попросил Филлис никому не говорить про меня. И бросился бежать. Бежал куда глаза глядят – в шинели, с вещмешком на плече. Выдохся, упал. Поднялся, поплелся через лес. Опять упал и сознание потерял. Не помню, не знаю, сколько дней и ночей провел в беспамятстве. Когда я наконец очнулся, пахло бульоном и дымом. Я лежал на поляне, на вершине холма. Было лето девятнадцатого года, цыгане приехали собирать яблоки и хмель.

– И Бьюла вас усыновила.

– Ее родной сын, мой ровесник, умер в младенчестве. Вот я и стал ей приемным сыном. Я этому только радовался. У меня ведь никого не осталось. И ничего не осталось – только желание заставить этих за все заплатить. – Вебб повернулся к Мейси. – Видите, я понимаю, что такое месть. А еще я понимаю вот что: если они этого хотели – мести, – то работа не закончена, я-то жив. Пим ван Маартен жив и жаждет получить то, что ему причитается, от этих, – Вебб махнул в сторону деревни, – и от Альфреда Сандермира. Если бы не Сандермир, мои родители и сестра были бы со мной.

– Знаю. И вы с тех пор преследуете геронсдинцев ежегодными поджогами в ночь гибели ваших родных.

– Я сам от себя не ожидал. Мне казалось, я любого из них голыми руками задушить способен. Задушить, сжечь, замучить. Чтобы то же самое почувствовали, что мои родители и Анна. Но, наверное, я слишком много смертей видел во Франции. Меня хватает только на то, чтобы их пугать. От моей ненависти страдают камень и дерево – но не плоть.

Повисла пауза, которую нарушила Мейси:

– Ваше искусство игры на скрипке поражает воображение. Ваш отец гордился бы вами. Вы его достойный наследник. Да вы и похожи на отца, только цвет волос другой.

Вебб улыбнулся:

– Да, он бы гордился. И я действительно похож на отца, хотя в плане душевных качеств мне до него далеко. Он бы сумел простить всех этих.

Мейси выдержала еще паузу.

– Как вы узнали, что скрипка – у преподобного Стэплса?

– Просто повезло. Бьюла отправилась продавать цветы и взяла меня с собой. Викарий открыл дверь, и я заметил скрипку. Она лежала на столе. Так что я вернулся за ней ночью, забрал вещь, которая была моей по праву. Уроки Сандермира не прошли даром – я кое-что запомнил, например как попасть в запертый дом. Это оказалось нетрудно – Стэплсы оставили открытыми двери в сад.

– Что вы намерены делать теперь, Вебб?

Он снова окинул взглядом пустырь, на котором когда-то был его дом.

– Похороним Бьюлу, поступим как подобает с ее кибиткой и личными вещами, а потом откочуем отсюда. Вы ведь придете на похороны? Будете присутствовать при нашем ритуале?

Мейси кивнула и заверила: она обязательно придет. Но не стала уточнять, как страшится «ритуала».

Попрощавшись с Веббом, она вернулась в гостиницу, снова села у окна в своей комнате и уставилась в темноту. В кухне на первом этаже помаргивал огонек, неясно слышались голоса из бара. Мейси знала, что Вебб не успокоится, пока геронсдинцы не покаются перед ним; знала она также, что тайны, долго пролежавшие в сундуке, нелегко вытащить на свет. Завтра она попытается встретиться с Сандермиром, но сначала сходит к преподобному Стэплсу. Мейси поднялась, стала закрывать окно, чтобы не слышать воя безутешной джюклы. «Поступим как подобает с ее кибиткой». Мейси не была уверена, что выдержит цыганский погребальный обряд.

* * *

Выезжая наутро из Геронсдина, Мейси на дороге в Хокхерст миновала две полицейские машины, направлявшиеся к усадьбе Сандермира. Определенно Джеймс сообщил куда следует. А вот какую тактику применят стражи порядка? Вломятся к Сандермиру в покои и увезут его на допрос без всяких церемоний? Или будут долго извиняться: мол, приехали по доносу, простая формальность, однако надо бы прояснить? Ведь им известно, где спрятано серебро. Как они смогут доказать, что вор – именно Сандермир? Остается предъявить прямое обвинение. Наверняка его отпечатки имеются на серебряных изделиях, и полицейские об этом знают. Следовательно, думала Мейси, они будут задавать вопросы, пока Сандермир не расколется; загрузят его предположениями, которые вскорости подтвердятся.

Сегодня Мейси, против обыкновения, не любовалась пейзажем. Ее мысли занимал непростой разговор с бывшим викарием приходской геронсдинской церкви. К «Пасхальному приюту» она подъехала как раз в тот момент, когда с крыльца, держа вместительную корзину, сошла миссис Стэплс и направилась к домам на противоположной стороне улицы. Значит, сегодня никакой епископ ни по какому телефону не позвонит, с удовлетворением отметила Мейси. Оставив машину на улице, она приблизилась к парадной двери и дернула колокольчик.

– Мисс Доббс! Вот так сюрприз.

Викарий явно нервничал, ибо принялся складывать «Таймс», которую держал в руках. На нем, как и в первый раз, был старый кардиган с белым пасторским воротником. Казалось, преподобный крайне недоволен, что привычный утренний распорядок нарушен, да еще женщиной, которая наверняка пришла поговорить на неприятные темы.

– Доброе утро, преподобный Стэплс. Я проезжала мимо и вот решила заглянуть. Дело в том, что я располагаю занятной для вас информацией.

– Прошу вас, входите. – Викарий посторонился, давая дорогу. – Присаживайтесь.

Сложенной газетой он махнул в сторону стула и сам сел лишь после того, как уселась Мейси. Развернулся на стуле, сунул газету в мусорную корзину; еще поерзал, словно выбирая оптимальное положение для нежелательного разговора. Попробовал поставить локти на письменный стол; нет, не то. Наконец поза была найдена: преподобный скрестил руки на груди, украшенной распятием.

– Я вас слушаю, мисс Доббс.

Мейси улыбнулась, уверенная, что самообладание ее не подведет. Ей и раньше лгали, такое случалось, но никогда ложь не исходила от священника.

– На этой неделе у меня были дела в Лондоне, и я подумала: раз я так близко от Денмарк-стрит, почему бы не зайти в магазин мистера Андерсена? Я говорю об Андерсене-старшем, о том самом скрипичном мастере, которому Джейкоб Мартин доверял для настройки и текущего ремонта свою бесценную скрипку работы Йоханнеса Куйперса.

Викарий вскинул брови.

– Бесценная скрипка работы Куйперса? Вы не ошиблись? По-моему, вы что-то путаете.

– Скрипичный мастер, эксперт в своем деле, со всей уверенностью заявил, что скрипка мистера Мартина была одним из самых восхитительных инструментов, какие ему доводилось держать в руках. А мистер Джейкоб Мартин был одаренным музыкантом.

– Кто бы мог подумать? – пожал плечами викарий.

– Преподобный Стэплс, не стоит запираться. Я уверена, что вы отлично понимаете, зачем я пришла. Сейчас я не могу привлечь вас к уголовной ответственности – ибо ваш поступок расценивается как банальное воровство, а значит, является уголовным преступлением, – но я по крайней мере могу, в память о трагически погибшей семье, называть вещи своими именами, говорить правду вам в глаза.

– Я не понимаю, о чем вы!

– Отлично понимаете. Джейкоб Мартин – кстати, вы знали, что его настоящая фамилия была ван Маартен, – сообщил вам, что отвез скрипку в Лондон, своему другу мистеру Андерсену, на Денмарк-стрит. После трагедии, после того как вы получили телеграмму насчет Виллема, по-домашнему – Пима, вы отправились в Лондон за скрипкой. Вы скрыли от мистера Андерсена, что ван Маартены погибли; вы лишь сказали, что Джейкоб уполномочил вас забрать скрипку. Вот интересно, вы не боялись, что мистер Андерсен спросит: а что, собственно, вы, святой отец, намерены делать со скрипкой? Не боялись, что он знаком с каким-нибудь родственником ван Маартенов, который может предъявить права на ценный инструмент?

– Я… я вовсе не… Все было не так.

– Так, преподобный Стэплс, именно так все и было. И как я уже сказала, ваш поступок – это самая банальная кража. Не стыдно вам? Вы же священник!

– Там бы скрипка пропала. Кто бы на ней играл, интересно? А это была прекрасная вещь, настоящее произведение искусства.

– Это была чужая вещь. Ее должен был унаследовать сын мистера ван Маартена.

– Его сын погиб.

– Он значился в списках пропавших без вести.

– Но он же… – Стэплс осекся, поднял на Мейси прищуренные глаза. – Вы на что намекаете?

– Сначала ответьте на один вопрос.

– Какой?

– Почему вы не остановили их? Вы, человек, облеченный духовным саном? Вас бы послушались.

– Но я…

Мейси вскинула голову и увидела, как викарий бледнеет от страха.

– Впрочем, можете не отвечать. Все написано на вашем лице.

– Вы не представляете, что там было. Полный хаос. Безумие. Ужас.

– Разве долг служителя Господа состоит не в том, чтобы идти сквозь хаос и усмирять его? А, преподобный Стэплс? Разве не это вы должны были сделать, вместо того чтобы принять участие в хаосе?

Викарий обмяк на стуле. Поднял взгляд, тяжело вздохнул.

– Скрипку все равно у меня украли, так стоит ли о ней говорить? Дело прошлое.

– Вы уже несколько лет на пенсии, не так ли? – Мейси не стала дожидаться ответа и продолжила: – Подозреваю, вы поняли, что не вынесете очередной сезон сбора хмеля, точнее, сопровождающие его пожары, потому и отошли от дел. Вам, случайно, не казалось, будто вас преследует некий призрак? Призрак молодого человека, который в одну ночь потерял всю семью? Призрак молодого человека, который однажды может явиться за скрипкой, что принадлежит ему по праву? Так все и было, верно, преподобный Стэплс?

Повисла тишина. Викарий не скоро нарушил ее:

– Да, да, мисс Доббс. Все так и было. Меня преследует призрак. Это мой крест, и мне суждено нести его до конца моих дней.

Мейси поднялась.

– Думаю, вам интересно, почему я пришла и выложила все, что обнаружила, не имея возможности официально привлечь вас к ответу. Так вот, я пришла сказать: кое-кому известно о вашем прямом участии в хаосе, а также о том, что вы присвоили собственность мертвых прежде, чем были преданы земле их останки. Вы, нравственный ориентир целой деревни, стали пошлым вором.

Затем Мейси пожелала викарию удачного дня и поехала обратно в Геронсдин. Оттуда она собиралась к отцу, а наутро – в Лондон. Нужно было еще упаковать вещи, которые остались в гостинице. Вряд ли удастся встретиться с Сандермиром, ведь у него сегодня другие посетители – полицейские. Мейси рвалась домой, в шумный, деловитый Лондон. Чтобы остаться верной себе, своим принципам, следует признать: геронсдинское дело не закрыто. Мейси всегда убеждалась, что все узлы распутаны и все нити соединены, прежде чем умыть руки. Но ведь Джеймс Комптон не просил Мейси призвать к ответу всех виновных. Он лишь хотел выяснить причины мрачной недоверчивости геронсдинцев, а Мейси на настоящий момент располагала достаточной информацией для отчета. И все-таки положение вещей ее не устраивало; даже на данной стадии расследования Мейси надеялась выйти на новый виток, приблизиться к конечной истине.

* * *

Едва Мейси открыла дверь в гостиную для постояльцев, раздался голос Фреда Йомена:

– Добрый день, мисс Доббс. Что, нынче уезжаете?

– Да.

– Жалко с вами расставаться. В ближайшие дни, кажется, в гостинице будет тихо. Я, как увидел полицию, грешным делом подумал: сейчас новые постояльцы валом повалят, даром что мы тут, в Геронсдине, не жалуем журналюг да им подобных.

– Я заметила. А скажите, полиция все еще в усадьбе?

– Тамошний садовник сообщил, что полицейские долго говорили с Сандермиром в его покоях, а потом на конюшне нашли какие-то мешки.

– Вот как! Интересно, что было в мешках.

– Не иначе, пропавшее серебро. Должно быть, лондонские мальчишки спрятали ценные вещи у Сандермира под носом. Рассчитывали позже вернуться и забрать.

– Вы действительно до сих пор думаете, что кража на совести мальчиков из Лондона? С них ведь сняли обвинение.

– Как сняли, так и обратно повесят. А что, разве нельзя?

Мейси затрясло:

– А вам не приходило в голову, что серебро мог похитить не лондонец и не цыган? Что это сделал человек, живущий в усадьбе, или кто-то из деревенских?

– Ну, я…

– Вы, как и все остальные геронсдинцы, наверняка знаете, что за человек Альфред Сандермир. Ведь он держит вас кулаке уже много лет.

Йомен густо покраснел.

– Пойду, пожалуй. Полиция разберется, кто вор, кто не вор.

Мейси предвидела такую свою реакцию и корила себя за то, что не сдержалась. Гнев клокотал в груди. Она упаковала вещи, огляделась, проверяя, не забыла ли чего, спустилась на первый этаж и позвонила в колокольчик, призывая Фреда Йомена. Он вышел из кухни, где разговаривал с женой.

– Мистер Йомен, я должна извиниться. Я вспылила, а это недопустимо.

– Что вы! Это я зря про лондонцев высказался. Нельзя всех под одну гребенку стричь. Все забываю, что вы тоже из Лондона. Ну, вы понимаете, о чем я.

Мейси проигнорировала это пояснение.

– У вас прекрасная гостиница, вы и миссис Йомен – заботливые хозяева. Спасибо.

– И вам спасибо, мисс. Если бы не вы, из нас бы отличный бекон в ту ночь получился.

Мейси улыбнулась, сказала «до свидания». Сложила вещи в «Эм-Джи» и покатила на хмельник. Снова ей попались две полицейские машины, выезжавшие из деревни. Силуэт за темным стеклом не маячил – значит, Альфреда Сандермира пока оставили дома.

В последний раз Мейси припарковалась возле хмелесушилки и зашагала проселком к хмельнику. Нынче там работали лишь несколько цыган, зато все лондонцы были в наличии плюс группа местных. Мейси вдохнула пряный запах, запустила пятерню в брошенную корзинку, вытащила забытую шишечку. Давя ее в пальцах, выпуская флюиды аромата, она думала о Веббе и его младшей ипостаси – Пиме ван Маартене. Каково было ему вернуться в деревню лишь затем, чтобы узнать: родители и сестра погибли, он теперь совсем один? Наверное, в это время года, в сезон, когда равнины Кента благоухают хмелем, яблоками и прочими дарами природы, воспоминания для Вебба еще тяжелее. Ведь воспоминаниями управляют органы чувств – звук, запах, прикосновение ветра к щеке живо воссоздают в памяти картины прошлого.

Билли и его семья уговорили Мейси побыть с ними, поучаствовать в сборе хмеля, подышать воздухом. Когда солнце стало клониться к вечеру, Мейси попрощалась с Билами и пошла к автомобилю. Впрочем, расстались они ненадолго.

Резкий крик донесся с противоположного конца хмельника. Кричал лондонец, кричал и указывал на клубы дыма, что поднимались над едва видной отсюда крышей Сандермирова особняка.

– Пожар! В большом доме пожар! Смотрите, пожар!

Глава 18

Все бросили работу и побежали к господскому дому, притормаживая лишь для того, чтобы прихватить ведро или другую емкость. Женщины и дети быстро остались в хвосте.

– Скорее, Билли! Мы поедем на машине. Срежем большой крюк! – скомандовала Мейси.

Они вырулили с фермы, помчались к главным воротам, оставили там «Эм-Джи» и побежали к дому. Конюх выводил перепуганных лошадей, боясь, что пламя перекинется на конюшню и другие хозяйственные постройки.

– Пойду помогу, – сказал Билли и поспешил, хромая, к конюху.

Геронсдинцы уже подтягивались на место пожара. Как и много дней назад, Мейси, подняв глаза, увидела, что на холме, в пестрой толпе цыган, в неизменной широкополой шляпе маячит Вебб. Чуть помедлив, он выдвинулся на передний план и взмахом обеих рук велел табору следовать за ним, к дому Сандермира.

Слуги успели высыпать во двор. Пламя приблизилось к окнам верхних этажей. Казалось, гигантские языки неких голодных существ дорвались наконец до вожделенной пищи. Крыша горела с одной стороны, грозила обрушиться. Люди замерли с запрокинутыми головами, завороженные пляской огня.

– В доме никого не осталось? – спросила Мейси.

Дворецкий покачал головой. Глаза у него слезились от дыма.

– Мистер Сандермир как заперся у себя, так и не выходил. Очень его полиция расстроила.

– Он пил?

Дворецкий кивнул:

– Еще как пил. Только нынче два раза требовал себе вина и бренди.

– Боже!

– Пожарных кто-нибудь догадался вызвать?

Дворецкий снова кивнул:

– Мы позвонили по телефону и только потом побежали на улицу. Дом, конечно, каменный, но панели-то деревянные. А еще шторы, обивка – все это мигом загорается, а уж как дымит – не приведи Господи.

Мейси побежала обратно к толпе. Люди успели стать цепью от дома до колонки, устроенной возле конюшен. «Так они поступали и поступают при каждом пожаре, вместе борются с огнем, – подумала Мейси. – Да, при каждом – кроме одного». Но сейчас им не справиться. Этот ад им не погасить.

Она оглянулась на особняк. Дым ел глаза, но в одном из окон Мейси все же разглядела Альфреда Сандермира. Словно в трансе, смотрел он вниз, на толпу. А потом покачнулся и стал медленно оседать, скользя руками по оконному стеклу.

Лондонцы, геронсдинцы и цыгане работали сообща, передавали по цепочке ведра с водой. Мейси была возле самого дома, рядом с дворецким, когда к ней подскочил Вебб.

– Он еще там, да?

Мейси кивнула и закашлялась:

– Да, он в своем кабинете, на втором этаже.

Дворецкий, тоже видевший Сандермира в окне, рассказал Веббу, что случилось.

Вебб едва не задохнулся. Лицо его исказилось, когда он понял, что Альфред Сандермир скорее всего потерял сознание и теперь сгорит заживо, если ему не помочь. В следующий миг Вебб стащил с себя куртку и рубашку.

– Не допущу, чтобы он погиб в огне. И не важно, до какой степени он мне ненавистен.

Пейши метнулась к мужу, за ней приблизились еще люди. Все они с удивлением смотрели, как цыган, раздевшись до пояса, обливается водой.

– Я его найду, Пейши. Дай мне шаль.

Пейши послушно сняла с плеч шаль, намочила и, почти не отжав, обмотала торс своего мужа. И тут уж Веббу пришлось расстаться со шляпой. Мейси заметила, как Фред Йомен, стоявший поблизости, в изумлении прикрыл ладонью рот. Вебб не стал терять время. На мгновение он стиснул руку Пейши, затем бросился в самое пекло.

Никто не вскрикнул, не проронил ни слова, но от геронсдинца к геронсдинцу пополз шепоток, а начало этому ручейку положил Фред.

– Ты видел? Скажешь, это не Пим Мартин?

– Я думал, мне мерещится, решил промолчать.

– Он же вылитый Джейкоб.

– Да, это точно Пим.

– Быть не может. Пим на войне погиб.

Кто-то звонил в набатный колокол, извещая о пожаре, а к дверям особняка подтягивались люди, чтобы посмотреть, как из пламени выйдет Пим Мартин – и вынесет человека, которого убил бы своими руками, если бы только мог. Однако никакого движения не было видно в доме, только огонь поднимался все выше. Когда же с грохотом обрушилось перекрытие, несколько человек вскрикнули.

– Они оба погибли. Зря он туда полез. Только безумец мог ринуться в горящий дом.

Двое пожарных велели посторониться. От очередной вспышки пламени их красная униформа стала выглядеть зловеще. Мейси и дворецкий заговорили с бригадиром пожарного расчета, в то время как остальные добровольные помощники разматывали и тянули шланги; упираясь в землю, удерживали тугую от воды кишку, направляя ее в эпицентр пожара. А Пейши все ждала мужа, стоя в опасной близости от двери, за которой он скрылся. Она не всматривалась в огонь, не плакала – она стояла, расправив плечи, будто несла вахту за Вебба, пока он в отлучке. Постепенно вокруг Пейши стали собираться люди – как местные, так и пришлые. Все хотели узнать, действительно ли человек, которого они считали цыганом Веббом, сможет выйти из пламени.

– Кажется, кто-то кашляет! – прокричал пожарный своему шефу.

И тут, впервые с того момента, как ее муж бросился в пылающий особняк, раздался голос Пейши:

– Вебб, вернись ко мне. Вернись ко мне, Вебб. Я тебя жду, мой Вебб. Я жду тебя.

И вот он появился. Уже без шали, весь закопченный и потный, одной рукой Вебб прикрывал глаза, другой волок за шиворот дымящегося Альфреда Сандермира.

– Вебб!

Пейши первая подскочила к мужу. Тот, отпустив Сандермира, повалился на колени, и его вырвало. Фред Йомен прикоснулся к его руке и молвил:

– Все в порядке. Он спасен. Все в порядке, парень.

Цыгане уже проталкивались к Веббу с ведрами, полными воды. Снова и снова его обливали, одновременно оттаскивая подальше от губительного дыхания огня. Двое пожарных уложили Сандермира на носилки и отнесли на склон, где цыгане сгрудились вокруг Вебба. Скоро послышался звук сирены «Скорой помощи», и появился врач.

Мейси протиснулась к цыганам.

– Как он? Дышит?

Пейши подняла глаза:

– Теперь он в безопасности, мисс. Дышит нормально, а ожоги мы мигом залечим.

И она достала из кармана юбки горшочек с зеленой мазью.

– Вот, это еще Бьюла делала.

Мейси знала: недолгое братство, возникшее для борьбы с огнем, скоро распадется. Каждый захочет быть со своими, и только со своими. Она подошла к врачу, который хлопотал над Сандермиром.

– Вам помочь?

Доктор держал наготове шприц с морфином. Сандермировы стоны, пропитанные алкогольными парами, не оставляли сомнений в физических страданиях этого человека. Врач поднял глаза на Мейси.

– Во время войны я была медсестрой. Во Франции.

– Значит, на ожоги насмотрелись. Приведем пострадавшего в чувство, пока его не забрали в Пембери, в больницу. Вот инструменты. Дайте мне тампон.

Давненько Мейси не обрабатывала руки дезинфектантом, давненько не надевала ватно-марлевую повязку. Проделав все это, она подготовила инструменты, которыми пользуются при лечении ожогов. Щипцами подцепила тампон, передала доктору, приготовила новый, взяла ножницы.

– Это как на велосипеде кататься, верно? Разучиться невозможно.

Врач наморщил нос, потому что очки так и норовили сползти. Мейси своей рукой поправила их.

Затем приняла у доктора использованный тампон и вручила ему ножницы. Наблюдая за его действиями, Мейси вспоминала образчики черного юмора, которые были в ходу у военврачей на эвакуационном пункте. Перед мысленным взором возник Саймон; последний день работы с ним, его последние слова. Снаряды уже рвались над операционной, где Мейси с Саймоном пытались спасти очередного солдата. «Продолжаем работать» – вот что сказал Саймон.

* * *

Позднее, когда «Скорая» увезла Сандермира, а цыгане ушли в свой лагерь, Мейси отыскала Билли среди лондонцев, возвращавшихся к времянкам.

– Я уж не знал, что и думать, мисс. Слава богу, вы живы и здоровы.

– И вы тоже.

– Как дело-то обернулось. Вот вам и Вебб! Показал всем, кто он такой есть. Вы, верно, слышали шепотки?

– Конечно.

– Теперь деревенские боятся. Что-то будет, думают. Вроде договариваются нынче вечером в пабе сойтись, версию для Вебба обмозговать. Он ведь к ним подступится, и они это понимают.

Мейси застыла на месте.

– Значит, я немедленно иду в паб.

– Мисс, посмотрите на себя. Этот пожар вас доконал. Завтра успеете с местными поговорить, никуда они не денутся. Столько лет тряслись от страха – еще ночку потрясутся.

Но Мейси покачала головой:

– Нет, это нужно сделать сегодня. Теперь они знают про Пима. Впрочем, возможно, они с самого начала если не знали, так догадывались. Сегодня они получили подтверждение. Геронсдинцы прекрасно понимают: дудочнику надо заплатить[12]. Придется рассказать ему все – причем глядя прямо в глаза.

* * *

Усевшись за руль, Мейси достала чистый носовой платок и тщательно вытерла руки и лицо, затем завела двигатель и направилась к ферме. Конечно, к цыганскому лагерю придется идти пешком, но можно хотя бы сократить эту дорогу, проехав максимальное расстояние на машине.

Вебб отдыхал на опушке, где свежий, колкий от вечерней прохлады ветерок мог очистить его легкие. Пейши сидела подле мужа, держа Бусал на коленях. Вместе они наблюдали, как приближается Мейси. Кибитку старой Бьюлы переместили подальше от остальных, ведь в ней теперь находился гроб с телом покойной. Собака, не шевелясь, лежала на ступенях.

– Вебб, вы проявили удивительную смелость. Вы рисковали жизнью ради человека, которого имеете все основания ненавидеть.

Вебб кивнул:

– Просто я не мог спокойно стоять и смотреть, как он горит заживо.

– У вас болит что-нибудь?

– Я не слишком сильно пострадал. Несколько неглубоких ожогов да дышать тяжеловато. Но это пройдет. – Он взглянул на жену и дочь. – Скажите, мисс Доббс, он выживет?

– Вообще-то врач меня не обнадежил. Ожоги серьезные, велика опасность сепсиса. Если даже Сандермир и выкарабкается, лечиться ему придется не одну неделю, а то и не один месяц.

– Что ж, хоть и слабое, но утешение. Может, и к лучшему, что мои родные погибли сразу, не мучились.

Они помолчали. Тишину нарушало только тихое конское ржание и фырканье, а также голоса цыган, доносившиеся от костра – там готовили ужин.

– Теперь им известно, кто вы такой, Вебб.

– Да, я понял. Шляпа служила мне верой и правдой, да и годы делали свое дело. Впрочем, я, кажется, больше похож на отца, чем сам отдавал себе в этом отчет. Только волосы другого цвета. Знаете, я ведь много лет работал здесь на хмеле – и ни разу никто не усомнился в том, что я цыган.

– Сегодня геронсдинцы увидели вас в непривычной обстановке. Так бывает. Не узнаешь человека, потому что не ожидаешь встретить его в определенном месте.

Вебб тряхнул каштановой гривой.

– Интересно, что теперь будет?

И закашлялся, морщась и хватаясь за грудь.

– Я подумала, вам нужно это знать. Сегодня вечером в деревне что-то вроде собрания. Геронсдинцы придут в паб при гостинице.

– Станут совещаться, как теперь со мной себя вести.

Мейси поднялась.

– Я тоже там буду, Вебб. Хочу послушать их, а также заставить наконец сказать правду о той ночи, когда имел место налет «цеппелина». Вы уже поведали мне, как вернулись в деревню; теперь я должна выслушать местных.

Прежде чем продолжить речь, Мейси обернулась, погладила лошадь, что добрела до людей в надежде на угощение.

– Если будете себя сносно чувствовать, приходите в паб. Должно быть, вам тоже интересно узнать, как видят ситуацию местные. Это ведь часть вашего прошлого.

Вебб взглянул на жену, та улыбнулась.

– Сейчас моя жизнь – табор. И этим все сказано.

Мейси покосилась на кибитку Бьюлы.

– Когда похороны?

– Во вторник. Весть уже разнеслась, я встречался с викарием. С тем, что приходит проповедовать из Хорсмондена. Бьюла упокоится на кладбище возле церкви, рядом с моими родителями и сестрой.

– А потом вы приступите к ритуалу?

Вебб кивнул:

– Сандермир в больнице. Некому запретить нам устроить в его владениях небольшой пожар.

* * *

Припарковавшись возле церкви, Мейси наблюдала, как геронсдинцы попарно проследовали в паб. Вечер выдался теплый, но все без исключения местные были закутаны так, будто зима уже дохнула на деревню, уже полоснула острой ледышкой по людской плоти. Когда в паб вошел последний геронсдинец, Мейси хлопнула дверцей машины и двинулась через пустырь. Потусторонний холод, который она ощущала здесь раньше, улетучился, и не мерещились больше призраки той страшной ночи, когда ван Маартены были принесены в жертву.

Подняв воротник, Мейси ровным шагом двигалась к гостинице. Каков был вечер, когда над деревней раздался гул летящего «цеппелина»? Может, внимание врага привлек свет – ведь в кузне тлели угли, предлагая новую цель? Дирижабль принес войну в деревушку, где маялись без сна отцы и матери, сестры и вдовы, лишь накануне узнавшие, что их близкие пали в чужой земле и больше никогда не вернутся домой, в Кент.

Мейси помедлила на пороге, заглянула в ромбовидное окно. Геронсдинцы были в сборе, стульев хватило не всем. Фред Йомен, в рубашке с закатанными рукавами, тяжело облокотившись на барную стойку, вяло возил по ней тряпкой и что-то говорил. Какой-то человек, сидевший у камина, декорированного начищенными элементами конской сбруи, махнул рукой и произнес так громко, что и снаружи было слышно:

– Эх, Фред, лучше уж сейчас с этим развязаться. Нынче же все рассказать.

Мейси глубоко вдохнула, на миг застыла, касаясь пальцами дверной ручки, и наконец вошла.

В первый миг ее не заметили. Потом одна женщина оглянулась посмотреть, кто это к ним присоединился, а Фред Йомен приготовился налить очередную порцию пива. Женщина толкнула локтем своего мужа, тот обернулся, а через секунду настала тишина.

Ее нарушил хозяин гостиницы:

– Может, вам лучше расположиться в гостиной для постояльцев, мисс Доббс?

Мейси отрицательно покачала головой:

– Нет, мистер Йомен, спасибо. Принесите мне полпинты эля, будьте добры.

В знак того, что намерена остаться, Мейси сняла жакет и вопросительно огляделась. Мужчина у барной стойки встал и махнул на свой табурет. Мейси чуть склонила голову, прошла на столь любезно предложенное ей место, поблагодарила. Фред поставил перед ней кружку пенного напитка, и Мейси сделала глоток, прежде чем повернуться к геронсдинцам. Все глаза были устремлены на нее – пришлую, чужую.

Она поставила стеклянную кружку, еще раз оглядела геронсдинцев, заговорила, тщательно взвешивая слова. Возвышать голос не было надобности; единственной шумовой помехой ее речи являлся треск дров в камине – и он же расставлял акценты.

– Все вы видели меня раньше и знаете, что я работаю на компанию, которая намерена приобрести земли Сандермира вместе с кирпичным заводом. Вам известно также, что я особо интересуюсь преступлениями в вашей деревне, главным образом пожарами.

Прелюдию встретили молча. Один мужчина, не подумавши, переступил с ноги на ногу, чем вызвал негодующий взгляд собственной жены. Она сложила руки под грудью и демонстративно отвернулась от мужа. Мейси продолжала:

– Геронсдин – прелестная деревенька, а вы все – славные люди. – Она выдержала паузу. – Однако тайное рано или поздно становится явным…

В этот момент дверь отворилась. Мейси показалось, что все до единого, мужчины и женщины, затаили дыхание, когда в бар вошел человек, до нынешнего дня известный как цыган Вебб. Мейси удовлетворенно улыбнулась и хлопнула по только что освобожденному табурету рядом с собой. Никто не дернулся к выходу, не попытался уйти под благовидным предлогом, не кашлянул, не хмыкнул, не издал никакого иного звука.

Вебб уселся рядом с Мейси и оглядел помещение, словно припоминая каждого из присутствующих. Его молчание было невыносимо, и он знал это.

– Я как раз говорила, – произнесла Мейси вполголоса, – что тайное всегда становится явным.

Вебб откашлялся, как бы собираясь заговорить, но вместо этого кивнул на Мейси. Она продолжала речь:

– Нынче вечером вы собрались здесь, чтобы решить, как дальше быть с этим человеком. Вы знали его как Пима Мартина, тогда он был мальчиком. Он происходит из семьи, которую до налета «цеппелина» вы считали голландской, но в ту роковую ночь сомнения закрались в ваши сердца. Кто-нибудь из вас посмеет сегодня заговорить с этим человеком?

С минуту было тихо. Потом начала всхлипывать какая-то женщина. Миссис Пендл принялась ее утешать. Какой-то мужчина поднялся, собираясь уйти, но его остановил сосед, просто положив ладонь ему на плечо и отрицательно покачав головой.

Мейси заговорила снова:

– Пим Мартин ушел на войну подростком. Он сражался за свою страну, как и остальные юноши из Геронсдина. Этот человек, которому тогда едва сравнялось четырнадцать лет, видел смерть с самой неприглядной, самой кошмарной стороны… – Мейси поперхнулась словами, ведь перед ее мысленным взором успели встать картины кровавой бойни. – Потом он вернулся домой. А нашел – пепелище. – Она сделала паузу. – И вот я снова спрашиваю: кто из вас нынче будет говорить с этим человеком?

Теперь рыдали несколько женщин. Одна из них кулаком била себя по коленям, словно пытаясь вернуть жизнь онемевшим конечностям. Мистер Уайт закашлялся, стащил с головы кепку, принялся перекладывать ее из левой руки в правую и обратно.

– Непросто это – рассказать, как все произошло…

– Это было сумасшествие. Мы все рехнулись. Мы не ведали, что творим, – послышался другой голос.

– Если бы наши мальчики не погибли, ничего бы и не было…

– Если бы Сандермир не напился, если бы не науськал нас, лживая сука!

Голоса теперь раздавались и слева, и справа, будто каждый мужчина и каждая женщина разом вздумали исповедаться, возжаждали отпущения греха.

Фред Йомен вскинул руку:

– Мисс Доббс права. Мы должны рассказать все как есть, как было. Негоже начинать с середины, да еще говорить всем разом. Кто-то один должен начать сначала. Если не возражаете, это сделаю я. В конце концов, это мое заведение. Но прежде я налью Пиму доброго эля.

– Можете звать меня Веббом.

Йомен до краев налил эля в кружку, сопроводив подношение смиренным наклоном головы. Затем вытер лужицу пива, отбросил тряпку, до побеления костяшек вцепился в барную стойку. Уставившись на эти костяшки, временами вскидывая глаза на Вебба и на остальных, Фред начал говорить:

– С тех пор как тебя забрали в исправительную школу, в деревне многое переменилось. Мы потеряли почти всех наших мальчиков. Целая группа разом погибла в пятнадцатом году, потом еще несколько сгинули поодиночке. Летом шестнадцатого пали двенадцать человек. А потом, когда мы были на хмельнике, собирали урожай, пришли еще несколько похоронок. – Йомен поднял взгляд на Вебба. – Ты наверняка помнишь этих ребят. Дерек Товис, Джон Бархем, Тим Уайт, Бобби Пиклс, Сэм Пендл, Питер Тиллингс – все сложили головы в один день. Все наши мальчики.

– Да, я хорошо их помню, – отозвался Вебб.

– Весть распространилась, как пожар. Нам казалось, мы потеряли всех разом. В такой маленькой деревне не делаешь различий – твой сын погиб или соседский мальчик. Тут все – родные.

Йомен закашлялся. Тогда, в знак того, что хочет говорить, глядя на Вебба в упор, поднял руку Джордж Чемберс:

– Вот я что хочу добавить. Новость застала нас здесь, в пабе. – Он стукнул себя кулаком в грудь. – У нас будто бы было одно большое сердце на всех – и вот оно разбилось. Мы не знали, как жить дальше – без сердца. Не понимали, что делать. Как избавиться от… от боли.

Вебб так крепко стиснул стакан с пивом, что Мейси испугалась, как бы стекло не лопнуло.

Эстафету принял Уайт:

– Ну и понятно, что вечером мы снова собрались в пабе. Ты же помнишь, Пим – то есть Вебб, – как мы здесь сиживали после трудового дня, толковали о делах, советовались. В тот вечер мы вспоминали наших мальчиков, старались утешить друг друга. А потом явился Сандермир.

– Я не хотел его обслуживать, и не только потому, что он был слишком молод для спиртного. Просто от него так разило, что я сразу понял: Сандермир успел хватануть отцовского бренди, – сказал Йомен.

– Не подумай – мы его никогда всерьез не принимали, – продолжал Уайт. – Не особо с ним считались. Вот брат его, Генри, – тот пользовался уважением. И отец тоже. А Альфред – нет.

Уайт покачала головой, отер потный лоб.

– Но тут Сандермир стал рассуждать, какие они изверги, эти фрицы, что вытворяют, ну и мы, понятно, с ним соглашались. Втянулись в разговор. Нам нужно было куда-то, на кого-то выплеснуть нашу… ненависть. Ты понимаешь, о чем я. – Уайт оглядел собравшихся, сам испугался своей откровенности и предпринял попытку слиться со стеной.

Слово опять взял Йомен:

– Мы говорили про наших мальчиков, про войну и про немцев, и вдруг услышали гул. Странные такие звуки, будто огромный шмель жужжит. Билл еще спросил: «Вы тоже слышите или это мне одному мерещится?» А Сандермир выглянул за дверь, бегом вернулся. Это, кричит, «цеппелин»! Ему говорят: ты ошибся, парень, тебе спьяну привиделось. На что дирижаблю сдалась наша деревня? Фрицы достаточно наших мальчиков за морем погубили.

– И тут мы услышали еще один звук, – вмешался неизвестный Мейси геронсдинец. Как и все остальные, он обнажил голову, прежде чем заговорить, и вперил взгляд в Вебба, словно внушая ему свою мысль на телепатическом уровне.

– Это был взрыв, – докончил Йомен. – Что-то взорвалось возле кузни. – Он снова откашлялся и продолжал, прижимая ладонь к груди: – Мы все высыпали на улицу. Пожар уже разгорелся, кто-то побежал в соседнюю деревню – там был телефон-автомат, – чтобы вызвать пожарную бригаду.

– Нужно было что-то сделать, вот мы и метнулись к кузне, – перехватил инициативу Уайт. – Хотели начать тушить огонь, а то пока еще пожарные приедут. Вот как сегодня. Полыхал-то сарай, а от него до наших домов рукой подать. А твои родители и сестра были в пекарне. Ты же знаешь, парень: твой отец редко когда в паб заглядывал, потому что подымался на заре, чтоб печь растопить.

Вебб сглотнул. В глазах стояли слезы, но взгляд был по-прежнему тверд. Он молча оглядел помещение, как бы пытаясь угадать, кто же решится произнести роковые слова. Мейси посмотрела на Йомена, и он заговорил:

– Мы думали, кузнец погиб. Два человека побежали к нему домой, стучали, стучали – никого. Вот мы и решили, что кузнец был в сарае и там сгорел. Привычку он имел такую – по вечерам в кузне хлопотать. – Йомен помолчал, потянулся за бутылкой бренди, наполнил толстодонный стакан, разом опрокинул в глотку и налил еще. – А тут Сандермир, щенок этот, опять давай трындеть, на сей раз про месть. А потом и говорит, да еще громко так… – Йомен взглянул на Вебба. – Прости, сынок. Ты точно хочешь это услышать?

Вебб кивнул, придвинул к себе бутылку бренди, плеснул изрядную порцию в стакан из-под пива.

– Продолжайте, мистер Йомен. Я слушаю.

– Сандермир сказал: «Это они – фон Мартины – навели на деревню дирижабль. Чтобы всех нас поубивать». И давай вопить, что твоя семья на самом деле немцы, а никакие не голландцы, и что вас всех забрали бы в лагерь для интернированных, если бы отец твой не соврал насчет Голландии. Клялся, будто бы сестра твоя, Анна, ему сказала по секрету, что на самом деле вы не ван Маартены, а фон Мартины и шпионите для немецкой разведки.

Йомен проглотил слезы. Геронсдинцы зашевелились, стали придвигаться друг к другу.

– И мы поверили Сандермиру. Потому что наши мальчики погибли, потому что на нашу деревню упала бомба. Мы решили, Сандермир говорит правду. А он все кричал: идите, отомстите шпионам, пусть жизнями заплатят за ваши страдания. Сейчас это трудно объяснить, но мы все одновременно лишились разума. Мы перестали быть отдельными людьми, а превратились в огромное чудовище, в зверя, который, себя не помня, никому не подчиняясь, кинулся мстить врагам. А вел нас пьяный юнец, внушал нам свои грязные идейки, науськивал, пока мы не поверили, что должны заставить врага страдать – за наших мальчиков, за нашу деревню.

Вебб не поднял глаз, только спросил почти шепотом:

– И что вы сделали?

– Под рукой у нас были уголья; в наших сердцах пылала ненависть. Мы побежали – каждый с горящей головней – прямо к пекарне. Первым бежал Сандермир. Мы были бешеной толпой, в нас не осталось ничего человеческого. А навстречу нам – вот ужас – спешили твои отец с матерью. Хотели узнать, что стряслось, помочь…

Йомен уронил лоб в ладони.

Уайт заговорил вместо хозяина гостиницы:

– Они к нам бегут – а мы к ним, Сандермир впереди. Вопит, разоряется: «Вот он – фриц со своей бабой!» Джейкоб обнял Беттину и бросился обратно в пекарню. Беттина еще кричала: «Анна, Анна, скорее домой!» Потому что твоя сестра тоже выскочила на шум, тоже хотела помочь. В общем, они заперлись в доме.

Уайт перевел дух, потер себе грудь, будто там ныла давняя рана.

– Не знаю, откуда взялся керосин, только пекарня вдруг запылала. А мы вопили, как дикие звери. Мы жаждали крови немцев, которые были заперты внутри.

Вперед выступила миссис Пендл, заговорила чуть слышно:

– Той ночью в нас будто дьявол вселился. Такое в страшном сне не приснится. Мы обезумели; горе владело нами. Мы не могли остановиться. Мы – убийцы, каждый в отдельности и все вместе. Мы сожгли заживо троих невинных людей. Не важно, откуда они были, – главное, что они не сделали ничего дурного. Позор нам. Позор на наши головы.

Фред Йомен овладел собой и продолжил:

– Не помню, когда мы пришли в чувство. К тому времени, как приехала пожарная бригада, от дома остались одни головешки. Власти прислали следователей, но те не стали задавать нам вопросов. А кузнец, оказывается, собирал уголь на железнодорожных путях и был живехонек. – Фред хотел похлопать Вебба по плечу, но не решился. – На другой день мы все поняли. Всю правду. С тех пор нам нет покоя. Мы тяжко больны. Кое-кто покинул деревню – да только разве можно убежать от воспоминаний? Никуда от них не денешься, всюду найдут. Наш грех преследует нас. Мы несем этот крест. Поверь, сынок: в деревне нет ни одного человека, которому не страшно ложиться спать. Потому что каждого из нас преследуют предсмертные крики твоих родных.

– Еще через день принесли телеграмму, что ты пропал без вести, предположительно погиб, – сказал Уайт. – И признаваться не пришлось – не перед кем было. Так и пошло: погибла семья в войну, и все тут. Постепенно мы сами в это поверили, хотя всегда помнили о своем безумии. Мы все клеймены безумием, сынок. – Уайт с вызовом оглядел геронсдинцев: дескать, кто посмеет оспорить мои слова? – А потом начались пожары, каждый год в одну и ту же ночь, в годовщину налета «цеппелина». И мы поняли: нас преследует призрак Пима Мартина. Пим Мартин вернулся, чтобы свести нас всех в могилу, чтобы отомстить. Поэтому мы не заявляли о пожарах в полицию. Мы знали: мы получаем то, что нам причитается. Положа руку на сердце, мы заслуживаем смерти.

Тишина стала вязкой, липкой. Ни один человек не шевельнулся, не кашлянул, не шаркнул подошвой. Только огонь в камине потрескивал, изредка постреливая искрами.

Первым вышел из оцепенения Йомен. Он принялся доставать стаканы и наполнять их бренди. Проделывая это, Йомен говорил:

– Но вот чего я никогда понять не мог, да и сейчас не понимаю – почему Сандермир натравил нас на Мартинов? Его видели с Анной. Она вроде ему нравилась, так зачем он это сделал? Ума на время решился? Спьяну примерещилось что-то? Зачем он солгал, с какой целью добивался смерти всей семьи?

Йомен поставил бутылку, взглянул на Мейси, как бы ожидая помощи.

– С тех пор Сандермир нас будто за горло держит. Чуть что – напоминает: мы, мол, все повязаны, только попробуйте вякнуть – всех как убийц осудят.

– Вы и есть убийцы, – произнес Вебб, до сих пор хранивший молчание. – Вы уничтожили моих родных – хороших людей. Они приехали в вашу деревню, хотели ассимилироваться, сродниться с вами – а вы их заживо сожгли. – Вебб вздохнул, взял стакан с бренди. – Только знаете что? – Он выдержал паузу, поочередно обвел взглядом каждого геронсдинца. – За последние несколько дней я понял одну вещь. Когда я был маленьким, отец говорил об этом; потом я все позабыл, а теперь вот вспомнил. Так вот. Я понял, что месть всегда влечет за собой новые человеческие жертвы. У меня теперь новая жизнь. И ради мести я не собираюсь приносить в жертву моих жену и дочь. Они мне слишком дороги.

– Ты прощаешь нас? – прошелестел чей-то голос.

Вебб покачал головой:

– Это не моя прерогатива. – Он допил бренди и со стуком опустил стакан на барную стойку. – Вы сами этому научились – прощать самих себя. Вот и продолжайте в том же духе. – Вебб повернулся к Мейси. – Бьюла не ошиблась. Сказала, что вы меня освободите, – так и вышло. Благодарю вас за доброту – к Бьюле, ко мне, к моему народу.

С этими словами Вебб надвинул шляпу и направился к выходу. Перед ним расступались – поспешно, подобострастно. Он тихо закрыл за собой дверь.

Фред Йомен обратился к Мейси:

– Как думаете, мисс Доббс, он больше не вернется?

Мейси покачала головой:

– Цыгане откочуют сразу после похорон Бьюлы и больше здесь не появятся. Они, как правило, не возвращаются в места смерти соплеменников. По их поверьям, это сулит беду.

– Хорошо, что мы поговорили с Пимом. Язык не поворачивается называть его Веббом теперь, когда я разглядел, до чего он на отца похож.

– Дело сделано. Мы рассказали правду, мы знаем, что он не собирается нас и дальше преследовать. Да только спать спокойнее мы от этого не станем, – подытожил Уайт.

Снова повисла тишина, будто каждый из присутствующих пытался приноровиться к страшным воспоминаниям – и понимал, что обречен вечно тащить бремя вины. Мейси заговорила лишь после глубоких размышлений:

– Задумайтесь над словами Вебба. Над тем, что он сказал о мести. На месть нет времени. Я не могу снять с вас тяжесть вины, не могу утишить ваши угрызения совести – но у меня есть предложение.

– Какое? – Фред Йомен всем корпусом подался к Мейси.

– Вашим попустительством земля, где стоял дом Мартинов, превратилась в пустырь. Но по закону эта земля принадлежит Веббу. Кто знает, быть может, однажды он вернется. Или захочет продать участок. Вы должны навести там порядок. Вы должны беречь эту землю для Вебба. Там погибли люди; в любом случае земля заслуживает внимания.

Мейси встала, пожала руку Фреду Йомену:

– Спасибо, мистер Йомен. Теперь мне пора уезжать.

Снова геронсдинцы стали поспешно, суетливо расступаться, на сей раз перед Мейси. Закрыв за собой дверь, она несколько минут подождала на крыльце. Прислушалась. Из помещения доносились всхлипывания и приглушенные голоса. Мейси пошла к автомобилю, который оставила возле пустыря. Здесь когда-то стояла пекарня, здесь Джейкоб и Беттина ван Маартены трудились, растили детей, старались войти в геронсдинскую общину. Краем глаза Мейси уловила некое движение, чуть отступила, чтобы свет от церковных ворот упал на пустырь. На бывшем пороге дома лежал букетик диких астр. Именно здесь, на этом самом месте, фотограф в свое время запечатлел Джейкоба Мартина с караваем в форме Британских островов – его новой родины. Каравай украшали, хлопая на ветру, миниатюрные флаги Британской империи.

* * *

Скоро Мейси уже катила в Челстоун. Впрочем, в ближайшей деревне она остановилась, зашла в телефонную будку.

– Б.Т. Драммонд у аппарата.

– Я так и знала, что вы в редакции, ждете позднего звонка.

– Мейси Доббс! Я уж думала, что и следов ваших не найду. И сенсации мне как своих ушей не видать. Кстати, если вы насчет последнего пожара, вы опоздали. Я уже в курсе, тема – моя. Как только рассветет, я выезжаю на место с фотографом.

– Я действительно собиралась упомянуть пожар – но лишь как часть контекста. Сенсация – к вашим услугам. Впрочем, едва ли вы сможете ее опубликовать. Но я обещала и слово сдержу.

Мейси расслышала, как Битти Драммонд открывает блокнот.

– Я вся внимание.

– Рассказ слишком длинный для телефонного разговора. Давайте встретимся завтра утром, перед вашим приездом в Геронсдин. Например, в Пэддок-вуд, если вас устраивает.

– Согласна. В девять утра на станции.

– В девять так в девять.

Мейси повесила трубку и вернулась за руль. Завела двигатель, вздохнула. Никто, даже Вебб, не спросил, почему Альфред Сандермир так жаждал смерти голландской семьи. Подозрительная кровожадность даже для такого неуравновешенного субъекта. Впрочем, втайне Мейси испытывала облегчение, что не пришлось открывать еще и эту правду. Давным-давно Морис Бланш предупреждал: будь осторожна с правдой, Мейси. В данном случае, Мейси знала, правда только принесла бы дополнительные страдания человеку, который и так потерял слишком много.

Глава 19

В дом отца Мейси приехала к ночи, усталая, измотанная. На лбу все еще красовались пятна сажи, свалявшиеся волосы лезли в глаза. От одежды несло дымом, в кожу рук въелся запах дезинфектанта. В таком виде Мейси шагнула на порог.

Фрэнки пошевелил уголья, приволок из чулана старое жестяное корыто, поставил перед очагом. Когда вода нагрелась, Мейси наполнила импровизированную ванну. Отец тем временем обходил челстоунские конюшни. Мейси распахнула печную дверцу, чтобы не зябнуть во время мытья, и принялась избавляться от запаха гари и пятен Сандермировой крови, что остались у нее на руке повыше запястья. Тело было изнурено, мышцы шеи и плеч ныли от напряжения. Мейси рвалась домой, в Лондон, отлично зная: день под крылышком у отца вернет ее к жизни. Да, она останется в Кенте до похорон Бьюлы Вебб, она выдержит пресловутый обряд.

Помывшись, Мейси облачилась в старые твидовые брюки и поношенную отцовскую рубашку без воротника. В Лондоне она бы ни за что такое не надела, но в Челстоуне эти видавшие виды вещи будут в самый раз. На ужин они с отцом съели рагу из крольчатины с овощами. Мейси уже начала клевать носом в кресле, когда отец тронул ее за плечо:

– Ступай-ка лучше в постельку, доченька. Очень уж вид у тебя усталый.

Мейси послушно пошла в спальню. В конце концов, вставать нужно ни свет ни заря, чтобы встретиться с Битти Драммонд на станции в Пэддок-вуд. Хотелось повидаться с Морисом, но Мейси слишком устала. Она сходит к Морису завтра.

* * *

Утром Мейси захватила Битти на станции, и вместе они направились в чайную. Беленая, с темными балками и низким потолком, как многие постройки в Кенте, чайная манила уютной полутьмой. Барная стойка была заставлена пирожными и печеньем, способными соблазнить даже человека, который только что наелся до отвала. Здесь имелись плюшки и сконы с сыром, а также тающие во рту кексы с бабочками из марципана. Были булочки к чаю и солодовый хлеб, и пирог с грецкими орехами, шоколадный бисквит, кекс с сухофруктами, песочное печенье, трубочки с разными начинками, рожки с кремом. И конечно, здесь было любимое лакомство Мейси – экклсские слойки с изюмом.

Женщины уселись в уголке у окна, спросили большой чайник чаю и две экклсские слойки. Битти спохватилась и присовокупила к заказу ломоть солодового хлеба.

– Вчера до ночи торчала в редакции. Не ужинала и не завтракала. Умираю с голоду.

Когда чай был разлит по чашкам, а слойки разложены по тарелкам, Мейси и Битти перешли к делу. Битти открыла блокнот.

– Только не упоминайте моего имени, – предупредила Мейси. – И пожалуйста, никаких прямых цитат. Понятно?

Битти вздохнула:

– Если это цена сенсации – да будет так. Начинайте с чего считаете нужным.

Мейси пригубила чай и начала говорить – будто рассказывала ребенку сказку. Она обрисовала всех персонажей, поведала об их чувствах, страхах, привязанностях, антипатиях, слабых и сильных сторонах. Битти строчила молча, лишь изредка просила уточнить тот или иной момент. Слюнила палец, переворачивая очередную страницу блокнота, затем кивала: мол, продолжайте. Прошло почти два часа; был выпит еще чайник чаю и съеден еще ломоть солодового хлеба. Наконец Битти откинулась на спинку стула, тряхнула головой и со вздохом прокомментировала:

– Не представляю, с какого боку взяться за написание статьи.

Мейси налила еще чаю.

– Ничем не могу помочь. Моя задача – изложить события.

Вслух сокрушаясь, Битти принялась листать блокнот.

– Значит, Анна ждала ребенка от Сандермира?

– Так сказала ее подруга.

Говоря это, Мейси смотрела на столешницу.

– Выходит, беременность стала причиной гибели всей семьи?

– Сандермир хотел устранить Анну. Беременность ускорила процесс.

– Но ведь молодые люди вроде Сандермира обычно по-другому решают такие проблемы. Девушку снабжают достаточной суммой, на время беременности она уезжает. Ребенка отдают в приемную семью, которая обитает вдали от вотчины настоящего отца, дабы последний не испытывал неудобств, зная, что отпрыск растет в бедности у него под боком.

– К сожалению, Битти, я не могу пролить больше света на эту историю.

– Не извиняйтесь. Материала предостаточно. Просто, как я уже сказала, мне придется попотеть над его подачей. Причем время не ждет – того и гляди конкуренты тему перехватят.

– Больше никто не располагает таким количеством подробностей. Впрочем, уже сегодня днем изрядное их количество будет в руках «Комптон корпорейшн». Хотя едва ли Комптоны сделают эту историю достоянием общественности.

Битти взглянула на часы.

– Мне пора. Фотограф приезжает одиннадцатичасовым поездом. Надо его встретить.

Мейси отодвинулась от стола.

– Вы сегодня в Лондон поедете?

Битти Драммонд подхватила сумку и вместе с Мейси направилась к дверям.

– Нет, я останусь на похороны Бьюлы. Они будут завтра.

– Завтра?

– Бьюла упокоится на церковном кладбище в Геронсдине. Отпевание в одиннадцать утра.

– Так это же событие! Похороны цыганки! То-то народу соберется! Хорошо, что я заикнулась про Лондон, иначе бы ничего не узнала.

– О нет, Битти Драммонд, кто-кто, а вы бы узнали. Ищейка вроде вас не пропустила бы такую новость.

* * *

Мейси вернулась в Челстоун. Она хотела навестить Мориса Бланша, а затем поговорить с Джеймсом Комптоном. Джеймс позвонил ее отцу и сообщил, что после обеда будет ждать Мейси дома, а потом у него назначено совещание с юристами относительно покупки земли. Им уже известно про пожар в особняке; они обсудят и предполагаемую стоимость поместья.

А все-таки крупицу информации Мейси скрыла от пронырливой Битти Драммонд – о чем и размышляла по дороге. Даже не то чтобы скрыла – скорее дала журналистке возможность самой делать выводы. Когда Битти заговорила об отцовстве Сандермира, Мейси не стала ее разубеждать. Формально Битти была права – отцом ребенка Анны действительно являлся Сандермир.

Мейси остановила машину возле «Коттеджа конюха», зная, что отец сейчас на работе. Прошла прямо в Дувр-хаус, к Морису Бланшу. Тот, едва увидев Мейси на дорожке в розарии, замахал из оранжереи. Экономка провела Мейси к хозяину. Нынче Морис глядел молодцом. Мейси этому обрадовалась и не преминула озвучить свои наблюдения.

– Должен признаться, что в прошлый раз я был занят важными делами – отсюда и усталый вид. Но теперь я снова бодр – в пределах возрастной нормы. Иногда, Мейси, человек вдруг останавливается посреди суеты и задумывается – особенно это свойственно мастодонтам вроде меня, – задумывается, стало быть, почему история никого ничему не учит. Ну, почти ничему. И почти никого.

Морис протянул Мейси руку, приглашая ее сесть рядом с собой, у окна, из которого открывался вид до самого горизонта, до той черты, где сочная зелень полей и перелесков сливалась с прозрачной синевой небесного свода.

– Ну, Мейси, рассказывай.

Во второй раз за день Мейси изложила события, приведшие к гибели семьи ван Маартен. К теме предстояло еще вернуться – Джеймс Комптон ждал отчета. От Мориса Мейси не стала ничего утаивать.

– Значит, Анна не встречалась с Альфредом Сандермиром?

– Нет. Версия Филлис – насчет того, что Анна была беременна от Альфреда, – показалась мне притянутой за уши. Наверняка это ей Анна внушила. – Мейси помолчала. – Я не знала Анну – но знала достаточно об Анне, чтобы усомниться. Едва ли девушка, влюбленная в Генри Сандермира, по всем свидетельствам прекрасного человека, могла отдаться Альфреду. Честно говоря, никаких доказательств у меня нет. Я просто уверена, и все.

– Так что же, по-твоему, произошло?

– Согласно документам, Генри приезжал в отпуск в начале июня шестнадцатого года. Ему очень нравилась Анна. Все говорят, что она была настоящей красавицей. Полагаю, девушка не устояла перед боевым офицером. Они проводили вместе куда больше времени, чем требуется на покупку пирога в пекарне. Анна забеременела, Генри уехал обратно на фронт, где почти сразу погиб от пули снайпера. – Мейси вздохнула. – Анна, понятно, запаниковала. Младший брат уже доставил семье немало хлопот из-за Сандермира. Возможно, Анна хотела избавить родителей от дополнительных проблем. Ее стали замечать в обществе Альфреда, который и раньше добивался ее благосклонности. Тот факт, что за Анной ухаживал Генри, только добавлял ей притягательности в глазах Альфреда.

– Несмотря на ее происхождение.

– Да, несмотря на происхождение. – Мейси выдержала паузу. – Анна сказала Альфреду, что ждет ребенка. Возможно, ожидала, что он сделает ей предложение. Подозреваю, она пообещала сообщить мистеру и миссис Сандермир, что носит дитя их покойного сына.

– И подписала себе смертный приговор, сама о том не подозревая.

– Альфред тогда едва ли знал, чем все обернется. Впрочем, вскоре он сообразил: отец может признать права ребенка на имя Сандермиров, и это признание отодвинет самого Альфреда в линии наследования. Всем было известно, как сильно Генри любил Анну; наверняка и от Сандермиров-старших не укрылось, сколько времени Генри и Анна проводили наедине во время отпуска.

Морис кивнул:

– Люди определенной категории склонны в таких обстоятельствах, как война, сквозь пальцы смотреть на увлечение сына неровней. Они полагают, что после войны социальная пропасть вновь разверзнется и все будут поставлены на свои места.

Мейси вспыхнула, закусила губу. Глаза наполнились слезами. Морис задел ее за живое.

– Да, пожалуй, так и было. – Мейси вытерла слезы. – Но Альфред вполне мог рассуждать следующим образом: родители скорбят по обожаемому Генри. Чего доброго, они закроют глаза на социальную пропасть и станут утешаться воспитанием внука и шлифовкой его прелестной юной матери, даром что сами бы ее в жены старшему сыну не выбрали. Или они могут усыновить ребенка Анны – это ведь тоже способ признать его статус. – Мейси помедлила, вспоминая, как Альфред Сандермир чуть не обесчестил Пейши. – Альфреду было необходимо остаться наследником. Особенно после того, как со сцены исчез всеми любимый старший брат, после того, как Альфред занял его место. Он не мог рисковать статусом.

– А когда «цеппелин» сбросил бомбу, Альфред, даже будучи пьяным, мигом просек, как выкрутиться из опасной ситуации, избавиться от возможного претендента на титул и деньги.

– Да. Потрясение даже самому затуманенному разуму дает новый прилив энергии.

– Очень интересное дело тебе попалось, Мейси. Ты, наверное, рада, что распутала его?

Мейси усмехнулась, тщательно обдумала ответ:

– Да, я рада, что все закончилось. По крайней мере, дело отвлекло меня после смерти и похорон Саймона. Теперь мне кажется, что он умер уже очень давно. Не умер даже, а как бы исчез в тумане. Вот как если бы мы были на море и он бы постепенно удалялся, удалялся…

– Все-таки время – странная категория, не правда ли? Теперь тебе хочется поскорее попасть в Лондон. Я угадал?

– Сначала нужно проводить в последний путь старую цыганку. Похороны завтра. Потом я вернусь домой.

Некоторое время они сидели в тишине, и тишина не была ни напряженной, ни враждебной. Оба радовались, что взаимопонимание восстановлено. Мейси хотелось спросить Мориса о работе – он ведь упомянул, что занимался важными делами, – но она слишком боялась нарушить хрупкий мир. Работа Мориса – его тайна; вмешательство чревато и может привести к серьезной размолвке, как уже было в прошлом году. Теперь, когда время и прощение снова их сблизили, молчание нарушил Морис:

– В некотором роде нашему с тобой взаимопониманию, Мейси, в последнее время способствует характер работы. Я и мои коллеги за морем и в Лондоне крайне обеспокоены растущей фрустрацией по ту сторону Ла-Манша. Депрессия, обуявшая англичан, вызвавшая хаос в Америке, заставляет людей слишком зацикливаться на взаимных различиях, вместо того чтобы учитывать общий опыт и общие черты. В Германии появились субъекты, которые используют дискриминацию для политического продвижения. Это очень нас тревожит. А в Испании противоречия грозят перерасти в вооруженный конфликт. Очень многие, Мейси, – и, признаюсь, я в их числе – считают, что наш мир слишком непрочен и поэтому неизбежна новая война.

– Я молюсь, чтобы до этого не дошло.

– Молись, Мейси. Молись.

Ее обожаемый наставник вперил взор в пейзаж, стиснул пальцами подлокотники кресла. Мейси поднялась, подошла к Морису, накрыла ладонью его руку.

* * *

Позднее, в библиотеке челстоунского особняка, Мейси предоставила Джеймсу Комптону исчерпывающий отчет по геронсдинскому делу. Выдала свежие факты, резюмировала уже известные, заверила, что новых случаев воровства не будет и что поджоги отныне прекратятся. Вебб, он же Пим ван Маартен, едва ли когда вернется в эти края. Он покинет Геронсдин сразу после того, как похоронит приемную мать.

– Что Альфред Сандермир не будет больше устраивать кражи со взломом ни у себя в доме, ни где-либо еще, нам известно, – сказал Джеймс.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? А, вы об этом пока не слышали!

Джеймс наклонился вперед.

– Сандермир скончался нынче утром в больнице. В Пембери.

– Бедняга!

– Вам его жаль?!

– Да. С самого детства он не знал покоя. Что за страшная жизнь! Что за страшная смерть!

Джеймс откинулся на спинку стула.

– А я вот не так мягкосердечен. От Сандермира житья никому не было. Он представлял угрозу. Теперь деревня вздохнет свободнее. Да и мы тоже, хоть и грешно так говорить.

Мейси помрачнела:

– Мне казалось, смерть Сандермира усложнит приобретение вами его земель и кирпичного завода.

Джеймс Комптон покачал головой:

– После гибели Генри Сандермир-старший внес дополнения в завещание. Согласно этому документу, поверенные уполномочены сами заняться продажей поместья в том случае, если на момент смерти отца Альфред будет единственным наследником, не имеющим детей, и с самим Альфредом что-то случится. Короче говоря, теперь продается все поместье, полностью, и мы его покупаем.

– Как вы намерены поступить с домом?

– Снесем его и будем добиваться разрешения на строительство нескольких новых домов.

– Понятно.

– Только не говорите, что лично вас не радует строительный бум.

– Новостройки едва ли впишутся в пейзаж.

– Мейси, мы занимаемся строительным бизнесом. И у нас под боком кирпичный завод, в который надо только вложить средства и развить производство.

– А что будет с лошадьми?

– Мы их продадим. Всех, кроме одной.

– Вам приглянулся гнедой Сандермиров гунтер?

– Как вы догадались?

– Я – дочь своего отца. В лошадях разбираюсь.

– Гнедой от этого только выиграет. А конюха я заберу в Челстоун, отдам в подчинение вашему отцу. Пусть научит парня всему, что умеет сам.

– Я рада. Сандермиров конюх любит лошадей, это сразу видно. – Мейси помолчала. – Джеймс, когда вы возвращаетесь в Канаду?

– Примерно через месяц. В Англии дел полно. Думаю отчалить в первых числах ноября. Не хочу тянуть до холодов – эти айсберги малость меня напрягают.

– Да, они опасны.

Мейси откашлялась. Джеймс Комптон изучающе глядел на нее через стол.

– Мейси, я вас сто лет знаю. С тех пор, как была жива Инид. Я отлично вижу: вы хотите еще что-то сказать.

– Вы об этом упоминали пару недель назад. Говорили о расширении «Комптон корпорейшн» в Канаде, о том, что хотите укрепить компанию.

– Ну да, говорил. Мы действительно готовимся к расширению. Ждем подходящего момента. Вот наберет экономика обороты, увидим мы, что выход из кризиса не за горами, и тоже займемся делом. Строительный бум нам только на руку, хоть мы его и не ожидали. А почему вы подняли эту тему?

– Есть у меня помощник, мистер Бил. Нынешней зимой у него умерла маленькая дочка. Это прискорбное событие укрепило в моем ассистенте и его жене уверенность в том, что им необходимо эмигрировать. У них двое сыновей; они считают, в Канаде мальчикам обеспечено лучшее будущее.

– А вы хотите помочь мистер Билу, хотя эмиграция будет означать для вас потерю ценного сотрудника?

Мейси кивнула:

– Они так и не оправились от утраты. С каждым разом миссис Бил выглядит все хуже. Просто жалко смотреть. Я знаю, что они давно копят на переезд.

Джеймс взял ручку, принялся постукивать по столешнице.

– Расширение «Комптон корпорейшн» пока только в планах. На рынке спад, и мы не можем поторопить события.

– Понимаю.

Мейси прикусила губу.

– Но я сделал пометки. Раз вы предлагаете человека, значит, можете за него поручиться. Кажется, ваш мистер Бил разбирается в телефонной связи?

– На войне он был сапером. Со мной работает уже два года, поднаторел в вопросах расследования и безопасности. И вообще он возьмется за любое дело – о чем сам вам скажет.

Джеймс кивнул:

– Прекрасная рекомендация. Думаю, местечко для мистера Била образуется через годик-другой. Поговорю с одним моим сотрудником.

Мейси улыбнулась:

– Спасибо, Джеймс. Пока ничего не скажу мистеру Билу, чтобы он особенно не обольщался. А вам напомню про него в будущем году.

– Договорились. – Джеймс протянул ей руку. – Ну а теперь давайте ваш счет. Он ведь у вас готов?

– Да. Как и отчет в письменном виде.

И Мейси протянула Джеймсу коричневый конверт.

Джеймс извлек из конверта бумаги, взглянул на сумму в нижней строке счета, полез в карман за чековой книжкой. Отвинтил колпачок перьевой ручки в черно-сером корпусе и начал писать, используя для промокания чернил пресс-папье с деревянным верхом.

– Вот, держите. Вы проделали отличную работу. Мы обязательно и в дальнейшем будем к вам обращаться.

Мейси взяла чек.

– Джеймс, удовлетворите мое любопытство. Что будет с деньгами Сандермира? Там же, наверное, целое состояние.

– Знаете, Сандермир-старший очень хитро составил завещание. Все ходы к денежкам перекрыл, каждую мелочь учел. Даже сам наследник – Альфред – не мог ни буковки изменить. Так вот. Мы построим в деревне новую школу и ежегодно будем выделять ей деньги на учебники и пособия. Также будет учрежден фонд для детей со способностями в науках и музыке. Еще мы планируем благоустроить саму деревню, правда, с условием, что на главной улице не появятся новоделы. Не удивлюсь, если года через два в домах и на улицах Геронсдина загорятся электрические лампы. Церковь тоже не будет обойдена вниманием – ей причитается на ремонт и на содержание военного мемориала. Впрочем, после того, что вы мне сегодня рассказали, я уже и не знаю, заслуживают ли геронсдинцы такой щедрости. С другой стороны, Сандермир над ними столько лет измывался – может, пришла пора им получить что-то вроде компенсации.

– Давайте, Джеймс, рассуждать проще: для Геронсдина все идет к лучшему.

* * *

От робкого прикосновения осени закачались ветки под прохладным ветром, полетела листва, зашуршала под ногами. В этот первый по-настоящему осенний день цыгане хоронили главу клана, старую Бьюлу Вебб.

Мейси приехала в деревню к половине одиннадцатого. Главная улица была уже запружена кибитками цыган, собравшихся со всех окрестностей. Караван тянулся до самого перекрестка, до геронсдинской окраины. Некоторые цыгане прибыли на старых грузовиках, долго тряслись по проселкам; другие пришли с ближайших к Геронсдину ферм, пешком через поля. Женщины сбились в отдельную группу. Непривычно было видеть их в черном, без намека на цыганскую пестроту одежд. Как и на любом сборище, будь то праздник или печальное событие, целый день женщинам и мужчинам следовало провести порознь. Идя к церкви, Мейси слышала плач и причитания близких Бьюлы. У цыган принято вслух выражать скорбь, причем сила звука напрямую зависит от степени родства с покойным. Пейши, поддерживаемая под локти, громко взывала к небесам, умоляя вернуть обожаемую свекровь.

Геронсдинцы тоже вышли из домов. Стоя по большей части в дверных проемах, чтобы, упаси бог, не смешаться с цыганами, они глазели на действо. Никто не ворчал: дескать, понаехало цыганья, всю улицу загородили. Быстро распространилась весть, что Пим Мартин, сын пекаря, считавшийся погибшим на войне, теперь заделался цыганским бароном, и все благодаря покойнице, которая его спасла. Помня о своем долге перед Пимом, геронсдинцы отступили, на день предоставили чужакам свою деревню и даже временно сняли таблички «Цыганам вход воспрещен».

Вскоре толпа у церкви притихла. Стали указывать на дорогу. Давящее молчание позволяло расслышать цокот конских копыт. Это приближалась кибитка Бьюлы, управляемая Веббом. Весь в черном, сегодня он отказался от неизменной шляпы. Длинные волосы развевались на ветру. На козлах, устроив голову на Веббовых коленях, лежала джюклы. Вот кибитка поравнялась с церковью. Напротив был тот самый пустырь, где в адском пламени погибли родные Вебба. Цыгане поспешили выпрячь лошадь и увести ее подальше. Причитания возобновились, когда из кибитки вынесли гроб. Первым, водрузив на плечи изножье гроба, шел Вебб. Склоняясь под тяжестью, цыгане внесли гроб в церковь для отпевания. Бьюлу решили похоронить рядом с Джейкобом, Беттиной и Анной ван Маартен.

Мейси не пыталась пробиться поближе к гробу. Конечно, пришлые цыгане интересовались, что она делает на похоронах Бьюлы. Мейси заметила, как один цыган кивнул в ее сторону и сказал, вероятно, что-то в таком роде: «Бьюла приветила эту женщину. Она, конечно, метиска, в родстве с нами лишь по материнской линии – но все-таки нашей крови». Теперь, глядя на пыльные витражи, Мейси вспоминала похороны своей бабушки. Отец сообщил о ее смерти речным цыганам, которые как раз остановились в их краях. Цыгане передали весть дальше, всему речному народу. В день похорон отовсюду плыли челноки – это речной народ спешил пожелать бабушке доброго пути.

После похорон Вебб снова впряг лошадь в кибитку Бьюлы и направился, во главе цыган, обратно на поляну, где уже было готово поминальное угощение – жаркое из ежа. Бредя опустевшими хмельниками, Мейси видела, что у подножия холма собрались лондонцы и, подобно геронсдинцам, ждут цыган, хотят поглазеть на них. Билли Бил помахал Мейси, вместе с Дорин подошел поздороваться.

– Мы хотели отдать дань памяти старой цыганке. Сейчас отметимся – и назад. Уже и вещи собрали, завтра первым пригородным в Пэддок-вуд поедем, а оттуда – в Лондон.

– Вебб будет рад, что вы пришли. И я тоже рада.

Мейси взглянула на выпас, на лошадок. К ним подошел цыган, повел прочь, привязал к изгороди, чтобы не разбежались. Вебб в кибитке Бьюлы отъехал подальше от лесной опушки. Спрыгнув с козел, он выпряг лошадь и посмотрел вниз, на подножие холма, где собрались лондонцы. Вебб не сразу взмахнул рукой в знак того, что принимает их соболезнования. Увидев этот взмах, лондонцы побрели к своим времянкам, чтобы продолжить сборы домой, в суетный город.

Пейши приблизилась к Мейси, взяла ее за руку и повела на поляну – поминать Бьюлу. Многочисленные собравшиеся говорили еле слышно, приглушали свои гортанные от природы голоса из уважения к покойной.

Когда все было съедено, цыгане, как по команде, поднялись и направились на поле, где стояла кибитка Бьюлы. Группа женщин задержалась на поляне, чтобы вымыть тарелки, чугунки и сковородки.

Мейси огляделась в поисках джюклы. Той нигде не было. С самых похорон Мейси не видела собаку. Вебб, похоже, забыл о ней. Когда все цыгане собрались, он начал поливать керосином кибитку, где заранее были сложены все вещи Бьюлы – одежда, посуда, перина, одеяло и подушка, магические кристаллы, лоза и букетики диких астр, что она успела перед смертью связать на продажу. Вперед выступил цыган с горящей головней. Вручил ее Веббу, который высоко, так, чтобы все видели, поднял свой факел – и метнул его в кибитку, испустив скорбный вопль. Мейси вздрогнула. Пламя мигом охватило деревянные борта кибитки, зашипела и стала пузыриться краска, послышался треск – это лопались от жара керамические, стеклянные, металлические предметы.

Тем временем Пейши сбегала за скрипкой Вебба, вручила ее мужу. Он с нежностью открыл футляр, развернул золотисто-желтый бархат. Поместил скрипку на плечо, прижал подбородком, взял смычок – и заиграл. Исполненные скорби звуки подхватывал ветер, нес над полями, над проселочными дорогами, которые много лет топтала Бьюла. Мейси неотрывно глядела в огонь. Музыка становилась все напряженнее, ритм менялся снова и снова, и к тому мигу, когда огонь целиком поглотил кибитку, определился общий рисунок мелодии. Вебб рассказал всю жизнь Бьюлы, отдал дань каждому периоду – от девичества до статуса главы клана. По цыганским поверьям, погребальный костер означает конец земного пути, разрыв любых связей с бренным миром. Завтра, когда остынут железные детали кибитки, цыгане их соберут, чтобы перековать. Из пепла, подобно фениксу, возродится новое временное обиталище.

Когда пламя присмирело, Мейси попрощалась с Веббом и Пейши. Она не хотела задерживаться в таборе. Пора было возвращаться, ведь, несмотря на толику цыганской крови, что текла в ее жилах, Мейси принадлежала к другому миру. Ее стихия – Лондон, и ей пора домой.

Она замедлила шаг у церкви, подозревая, что джюклы осталась здесь. И точно: собака стерегла последний приют своей хозяйки, щедро усыпанный цветами холмик. Мейси опустилась на колени рядом с собакой. Та не шевельнулась. Острая морда лежала на передних лапах, глаза были широко открыты. Собака несла вахту.

– Джюклы, тебе нельзя здесь оставаться. Твои скоро уедут.

Собака никак не отреагировала. Мейси еще посидела с ней, погладила холку, послушала, как кричат в небе птицы, как фыркает лошадь на главной улице, как смеются дети, увлеченные игрой. Обыденные, привычные деревенские звуки. Продолжая гладить собачью холку, Мейси вспоминала, как джюклы шла с ней к автомобилю, как в лунном свете алмазами сверкали ее глаза.

Уже на главной улице, из машины, Мейси заметила Битти Драммонд. Неугомонная журналистка брала интервью у Фреда Йомена, которого отловила на крыльце гостиницы. Мейси не остановилась, не стала задерживаться. Потому что ехала домой.

Эпилог

К ноябрю Мейси решила, что ритуальное сожжение, которое она мысленно называла итоговым счетом, все-таки не поставило точку в геронсдинском деле. Работа шла в обычном, а не в авральном режиме, даром что экономический спад, охвативший страну, выказывал теперь все признаки неизбежной депрессии и отнюдь не внушал надежд. Конечно, определенные слои общества сумели вернуть себе иллюзию, будто с начала двадцатых годов ничего не изменилось, конечно, экономисты продолжали недоумевать по поводу строительного бума. Но для бедняков жизнь стала еще тяжелее. Росла армия безработных, удлинялись очереди за бесплатным супом, закрывались фабрики – словом, отчаяние вцепилось Великобритании в глотку.

От безнадежности люди, как водится, искали козла отпущения. Таковым мог стать всякий, кого сочли бы чужаком. Фашизм британского розлива, под руководством Освальда Мосли[13], питался этими настроениями. Мейси казалось, людей все больше загоняют в угол, вынуждают занять оборонительную позицию. Она не могла позволить себе расслабиться, и не только из страха за свою финансовую безопасность, как многие другие женщины, оставшиеся одинокими из-за гибели на войне целого поколения мужчин. Нет, Мейси знала, что, выплачивая Билли жалованье, она спасает от нищеты целую семью. И поэтому, лишь покончив с неотложными делами и убрав бумаги, Мейси позволила себе вспомнить события месячной давности, которые мучили ее с прежней силой.

– Меня не будет в офисе несколько дней, Билли. Надо завершить геронсдинское дело – оно и так слишком затянулось.

Билли кивнул. Он прекрасно понимал, сколь важен для начальницы этот маленький отпуск, и самостоятельно занимался передоверенными ему делами.

– Значит, ко вторнику либо к среде вернетесь, мисс. А то я зашиваюсь с этим обсчетом в магазине. Ну, с тем, про который полиция и слышать не хочет. И еще одна леди обещает заплатить, если мы выведем на чистую воду шантажиста. Или выясним, что его нет и не было.

– Работайте, Билли, работайте. Желаю успеха.

Мейси закинула на плечо сумку, взяла портфель с документами.

– Хоть бы хорошая погода продержалась подольше. Солнце такое ласковое, но вот ветер… Всю душу выдувает.

– Этак деревья скоро голыми останутся. Видали площадь? Будто все листья со всей Англии туда смело.

Билли распахнул для Мейси дверь, она улыбнулась.

– Если я понадоблюсь, звоните моему отцу.

– Хорошо, мисс.

* * *

Первую остановку Мейси сделала не в Кенте, а в Лондоне. Подъехав к школе Святого Ансельма, она наблюдала занятие по строевой подготовке. Дополнительные часы на это были выделены специально для мальчиков, которые в один прекрасный день могут изъявить желание стать военными. Сейчас эти мальчики маршировали на четырехугольной площадке перед школой. Вспомнились слова директора: дескать, школа – она вроде армии, каждый должен подчиняться правилам и не раскачивать общую лодку. Мальчики чеканили шаг по брусчатке, их ботинки казались на размер больше, чем нужно. Мейси подумала о бесчисленных Пимах Мартинах, ушедших на войну в юном возрасте, повзрослевших под грохот канонады. Маленький командир выкрикнул очередное «Кру-гом!», и Мейси завела двигатель, поехала прочь от школы Святого Ансельма – в Холланд-парк, к Присцилле.

Ее провели через холл – и тут же навстречу высыпала целая ватага мальчишек, играющих в пятнашки. Тарквин, который пыхтел в хвосте, приветствовал Мейси по своему обыкновению – бросился ей на шею и расцеловал в обе щеки.

– Tante Мейси, Tante Мейси, смотрите! Стойте здесь и смотрите!

Четырех передних зубов по-прежнему не было. Тарквин взбежал вверх по лестнице на один пролет, закинул ногу на перила, вцепился в них так, словно от этого зависела его жизнь, оттолкнулся, стремительно съехал, как с горки, и приземлился на пятую точку. Его примеру захотели последовать братья и приятели, и на лестничной площадке образовалась шумная очередь.

– Немедленно перестаньте! Этак вы лестницу разнесете! Варвары!

На площадке, руки в боки, появилась Присцилла.

– Элинор! Сделай же что-нибудь! Уйми этих маленьких чудовищ – или я сама ими займусь!

Присцилла с улыбкой взглянула на Мейси.

– Им лучше не видеть, что мне весело. А ведь я сама в их возрасте так развлекалась.

С верхнего этажа уже спешила Элинор – сообщить, что для братьев Партридж и их друзей в детской накрыт чай.

– Ну а мы пойдем в мою гостиную и выпьем чего-нибудь покрепче – для больших девочек, – сказала Присцилла.

Мейси взяла бокал сладкого хереса, Присцилла – коктейль.

– Дуглас сегодня занят с издателем – отсюда и возня на лестнице. Помню, с этих самых перил Саймон съезжал, когда был маленький.

Присцилла взглянула на Мейси, устроилась напротив – в подушках, у диванного подлокотника. Сбросила туфли и поджала ноги.

– Располагайся, будь как дома, – распорядилась она. – Ты уже виделась с Маргарет?

Мейси покачала головой:

– Я встречалась с ней перед тем, как она уехала из Лондона. Собираюсь в Грантчестер на днях. Только сначала на всякий случай позвоню.

– Маргарет будет очень рада тебя видеть.

– Знаю. И обязательно ее навещу. – Мейси сменила тему: – Мальчики адаптировались в новой школе?

– Ты же видела банду у нас в холле. Школа популярна среди дипломатов. Мои сыновья будто находятся в Лиге Наций – каждый их соученик говорит, помимо английского, на каком-нибудь другом языке. Отпускают их в пятницу, причем довольно рано. У них что-то вроде соревнования – так и норовят притащить в гости на все выходные побольше приятелей из тех, что находятся на полном пансионе.

– Значит, вы остаетесь в Лондоне?

– Не знаю, – пожала плечами Присцилла. – Вообще-то я собиралась проводить выходные в загородном доме. Но сейчас не уверена.

– В чем ты не уверена?

– Нравится мне здесь или не нравится – вот в чем. Может, зря я вообще привезла семью в Англию. Хотела, видишь ли, воссоздать атмосферу своего детства. В конце концов, я ведь этого и добивалась – изо дня в день наблюдать, как мои дети делают то же самое, что в их возрасте делали мои братья. Ну, раз уж братья потеряны безвозвратно. А что получается? Мои сыновья не являются воплощениями моих братьев. Они – другие. И они – личности. Росли во Франции, на побережье, и ничуть не похожи на моих братьев. Школа хорошая, это верно, да только, может, всем нам будет лучше вдали от этой страны. Даже Элинор во Францию хочет. Знаешь, что она мне на прошлой неделе рассказала? Оказывается, их в школе пороли, когда между собой они разговаривали по-валлийски. Вообрази: детей заставляли говорить по-английски!

Мейси глотнула хереса и хотела уже ответить, но Присцилла вдруг улыбнулась:

– А пока мы не решили, едем или не едем в Биарриц, я намерена наслаждаться твоим обществом. Надо бы заняться тобой, Мейси.

– Не надо мной заниматься. У меня все хорошо, спасибо.

– Думаешь о Саймоне?

Мейси помолчала.

– Саймона больше нет, Прис. И с каждым днем я укрепляюсь во мнении, что кремация была правильным выбором. Маргарет проявила мудрость. Хотя, думаю, ей нелегко далось это решение. Но теперь все позади. Саймон наконец-то свободен.

– А ты? Ты свободна?

– Не знаю. Не могу сказать. Он будто был в тюрьме. В комнате, где мы могли видеть его – но не могли с ним говорить. Мы попали в вакуум молчания. Бейся, кричи, умоляй – он не услышит.

– Ты не кричала и не умоляла.

– А ты?

– Я – да. Я вопила во весь голос, через Атлантику, каждый божий день в течение многих месяцев после войны, после того как погибли мои братья и умерли родители.

– Прости.

Они посидели в тишине, в уюте давней дружбы. Наконец Присцилла расправила плечи и подалась к Мейси:

– Чуть не забыла. У меня кое-что для тебя есть.

– Для меня?

– Ну да. На прошлой неделе из Франции доставили нашу мебель – то-то было шуму. Как представлю, что теперь ее надо будет обратно тащить, – мороз по коже. Так вот, есть там одна вещица, которая тебе точно понравится. Прими в качестве запоздалого подарка на новоселье. В понедельник отправлю тебе прямо на квартиру.

– Что за вещица?

– Сейчас покажу.

Мейси проследовала за Присциллой в дальний угол гостиной и увидела граммофон на специальном столике красного дерева с инкрустацией из древесины клена.

– Дуглас купил новый аппарат, а этот ищет хозяина. Или хозяйку.

С этими словами Присцилла наклонилась над граммофоном.

– Крышка вот так открывается, на круг ставится пластинка. Заводить с помощью рукоятки. Видишь, вот она, сбоку? Иголку вот сюда. А внизу имеется ящик для хранения пластинок.

– Которых у меня нет.

– Я это предвидела.

Присцилла достала пластинку, установила на проигрыватель, взялась за граммофонную иглу, готовясь поместить ее в бороздку.

– Дуглас обожает этого исполнителя. В Париже он очень популярен, на всех танцульках его ставят. Он цыган. Во Франции их зовут мануш; они в своих кибитках подъезжают к самому Парижу, разбивают лагерь… Музыка тебе понравится – есть в ней что-то такое природное, самобытное.

Зазвучали первые аккорды. Мейси улыбнулась:

– Ты угадала, Прис. Мне действительно очень нравится.

* * *

Поездку в Кент Мейси отложила. В субботу было занятие по ткачеству, не хотелось его пропускать. Как всегда, настроение улучшилось от обилия оттенков и фактур, от мотков окрашенной шерсти, что сохли на специальных крюках, наконец, от признания Марты Джонс: она, мол, хочет вернуть свою фамилию.

– Мне кажется, так я выпущу на свободу нечто запертое вот здесь, – шепнула Марта, указав себе на грудь, и взяла у Мейси бобину, чтобы исправить огрех.

– А как ваша настоящая фамилии?

– Юрошек. Марта Юрошек – вот кто я.

Она улыбнулась, произнося эти слова, просмаковала каждый слог – будто впервые пробовала лакомство.

– Да, я – Марта Юрошек.

Мейси забеспокоилась о судьбе своей учительницы – не слишком подходящее время выбрала Марта, британцы не в том настроении, чтобы демонстрировать толерантность к чужой культуре. И все-таки Мейси ощутила родство с этнической полькой.

– Очень хорошее имя. От него веет силой. И оно очень вам подходит.

* * *

У дверей мастерской Мейси ждал сюрприз. К ней, оказывается, пришли.

– Битти, каким вас ветром занесло?

– Ваш ассистент сообщил, где вас можно найти. Сказал, занятия длятся до полудня.

– Пойдемте в машину. У вас дела в Лондоне?

– Да, я здесь уже два дня. Сегодня уезжаю в Мейдстоун.

Мейси распахнула дверцу «Эм-Джи». Женщины уселись.

– Подбросить вас на Чаринг-кросс?

– Было бы неплохо.

– Значит, вы таки получили вожделенную должность?

Битти покачала головой:

– Нет, к сожалению, я по-прежнему торчу в мейдстоунской редакции.

– Тогда что вы делаете в Лондоне? Ищете работу?

– Не совсем. Я встречалась с издателями.

Мейси переключила скорость, чтобы обогнать гужевую повозку.

– Продолжайте.

– Я поняла, что история, которую вы мне рассказали, для газеты не годится, – передернула плечами Битти. – Было ощущение, что у меня целый рулон ткани, но нет ни швейной машинки, ни выкройки. Поэтому я напрягала мозги, пока они дымиться не начали, и наконец придумала, что делать.

– И что же?

– Вот какая мысль мне пришла: почему бы корреспонденту газеты не стать писателем? Я превратила историю в роман. Там добавила, тут приукрасила. В общем, вы понимаете.

– И роман будет напечатан?

– Чтобы предложить рукописи трем издателям, я извела милю лент для пишущей машинки и обломала восемь ногтей. Зато, вы не поверите, один издатель, кажется, согласился купить мой труд!

– Поздравляю вас, Битти. Это здорово. Если роман будет иметь успех, вы, пожалуй, сможете устроиться в крупное периодическое издание.

– Это вряд ли, – вздохнула Битти.

– Не следует исключать такой поворот событий. Кстати, вы ведь можете написать и еще пару-тройку романов. Наверняка за время работы в мейдстоунской газете вы накопили достаточно ткани. То есть материала. – Мейси улыбнулась. – Вот мы и приехали. Чаринг-кросс.

Битти поблагодарила – за поездку и за то, что Мейси сдержала обещание. Она уже захлопнула дверцу и поспешила к поезду, когда Мейси спохватилась. Опустив оконное стекло, она окликнула журналистку:

– Битти! Как вы назовете роман? Чтобы я знала, какую книгу спрашивать в магазине!

Битти Драммонд сложила ладони рупором и что-то прокричала над деловитой толпой пассажиров. Развернулась и бегом бросилась к поезду. Название романа растворил вокзальный гул. Мейси уловила только одно слово – «месть».

* * *

На улицах Геронсдина не было ни души. Выехав за пределы деревни, Мейси остановила автомобиль, сменила туфли на резиновые сапоги, взяла зонтик и через опустевшие хмельники направилась к поляне. Вдруг она увидела джюклы. Собака стояла возле изгороди, сторожа каждый шаг Мейси.

– Джюклы, что ты тут делаешь?

Собака затрусила к Мейси, свесив голову и поджав хвост. Приблизилась, почти прижалась, словно хотела ощутить человеческое тепло.

– Зря ты со своими не ушла, – упрекнула Мейси.

Огляделась по сторонам. Вероятно, собака услышала шум мотора, узнала этот звук и следовала за автомобилем от самой деревни.

– Может, со мной поедешь, а?

Джюклы прижала уши к голове, Мейси наклонилась, погладила собачью холку и продолжила путь по хмельникам. Под сапогами чавкала грязь, пожухлые, остро пахнущие прелью плети валялись грудами. Мейси знала: скоро их сожгут. Миновав рощу, она вышла на луг, где цыгане пасли лошадей, и стала подниматься по склону холма к поляне.

Стояла звонкая тишина, серебристое небо сулило ливень.

Место сожжения Бьюлиной кибитки Мейси узнала по слою пепла; заодно с кибиткой огонь уничтожил следы пребывания Бьюлы на земле. От старой цыганки осталось лишь то, что можно уместить в сердце. Мейси потрогала землю, а собака принюхалась, поскребла лапами и вдруг стала красться к поляне, словно ее оттуда позвали. Мейси последовала за ней, почти готовая услышать голоса цыган. Однако на поляне было тихо, лишь ветер, теребя ветви, кропил светом буковые стволы. Дубы же сохраняли каменную неподвижность. Мейси ступила на то место, где горел костер, вспомнила, как плясала с цыганами. Снова в каждой клеточке запульсировала безудержная энергия, снова вызвали дрожь звуки, извлекавшиеся Веббом из скрипки, звуки, каких Мейси не слыхала прежде и едва ли услышит в будущем. Через минуту собака ткнулась носом ей в ладонь: мол, пойдем – здесь больше нечего делать и не о чем говорить.

Проводив Мейси до автомобиля, собака скрылась в зарослях – видимо, побежала в деревню напрямик. Мейси знала: скоро она снова увидит джюклы. Она заглушила мотор возле гостиницы, помахала Фреду Йомену, подметавшему крыльцо.

– Мисс Доббс! Я уж и не чаял снова вас увидеть!

– Как жизнь, мистер Йомен?

– Не жалуюсь. Сейчас не сезон, у нас тихо. И то сказать – кто ж в такую погоду в поход пойдет?

– Ишь как ветер дует сегодня, – подхватила Мейси. Поглядела вверх, на мрачные тучи. – Не знаете случайно, где поселилась собака старой цыганки?

Йомен прекратил уборку, оперся на метлу.

– Занятная животина, мисс Доббс. Считай, не отходит от хозяйской могилы. Там и спит, прямо на холмике. Будто ждет, что хозяйка проснется и пойдет с нею гулять. Пытался я ее приручить – то супчику плесну в миску, то косточек брошу. Вот тут, у дверей, оставляю. И что вы думаете? Придет, поест – и назад, на могилку. И ведь будто понимает, что мы по-божески хозяйку похоронили и ей добра желаем. Всякий раз, как она у меня поужинает, наутро непременно притащит зайца. Вроде как расплатится. – Йомен поежился. – Уайт хочет конуру для нее сколотить, чтобы на кладбище стояла. Говорит, ночи-то уже холодные, замерзает собака. Только, по-моему, ей не привыкать.

Мейси оглянулась на церковь.

– Пожалуй, вы правы. Ну а мне пора. Передавайте привет соседям. Скажите, я о них справлялась.

– Непременно передам, мисс Доббс. Кстати, раз уж вы в наших краях, наведайтесь на бывший пустырь. Мы там порядок помаленьку наводим. Так, на всякий случай – вдруг Пим вернется?

Мейси направилась к церкви, остановилась напротив участка, где погибли Мартины. Действительно, геронсдинцы скосили бурьян, разобрали обгоревшую кирпичную кладку и разбили клумбы, обложив их камешками. Специальные таблички указывали, какие посажены цветы. Мейси пригляделась, заулыбалась. Если луковицы прорастут, весной здесь будет целое поле тюльпанов. Потом она зашла на кладбище, приблизилась к памятнику павшим на войне геронсдинцам. Среди других имен значился Виллем ван Маартен. Мейси вспомнила о Саймоне, о тысячах юношей, вернувшихся – но искалеченных. «О них забыли», – с горечью думала Мейси. Да, они выжили, но лишь для того, чтобы многие годы влачить жалкое существование, пока смерть не заявит на них права или они по собственной воле не приблизят свой конец. Мейси подняла воротник плаща, двинулась дальше.

Собака, лежавшая на могиле, при приближении Мейси забила хвостом. На минуту Мейси остановилась у могил Джейкоба, Беттины и Анны, отметила, что надгробие теперь гранитное и вместо «Мартин» на нем выбито «Ван Маартен». Что это – очередной жест кающихся геронсдинцев? Или Вебб заказал новое надгробие на свои деньги? Мейси опустилась на колени рядом с собакой, потрепала мягкое ухо, заговорила тихо и нежно:

– Нельзя тебе здесь оставаться, джюклы. Твоя хозяйка не вернется. Она ушла навсегда. Поедем-ка лучше со мной. Ты достаточно времени провела на могиле. Бьюла была бы недовольна твоим упрямством.

Мейси встала, но собака продолжала лежать, хоть и потянулась мордой к человечьей ладони, прося ласки.

– Ладно, джюклы, вот тебе последняя приманка. Знаю я одного человека. Он добрый, он будет заботиться о тебе, пока жив. А ты сможешь заботиться о нем.

Собака не двигалась. Мейси напоследок потрепала ее по холке и пошла прочь с кладбища. Оглянулась на серые тучи. Брызнул дождь, и Мейси почти побежала к машине.

Она успела усесться за миг до того, как дождь превратился в ливень. Стряхнула капли с волос, завела мотор. Уже хотела ехать, глянула в зеркало заднего вида – вдруг из-за поворота выруливает какой-нибудь трактор? – и увидела, что к машине бежит джюклы. Мейси распахнула дверцу пассажирского сиденья. Собака прыгнула внутрь, расселась по-хозяйски.

– Вот и умница. А теперь поехали знакомиться с Фрэнки Доббсом.

Позднее, сидя у огня, Мейси украдкой наблюдала за отцом. Щурясь при свете масляной лампы, тот читал сводки со скачек. Джюклы устроилась у его ног, положила голову к нему на колени, таким способом признавая в нем хозяина. Фрэнки после недолгих колебаний принял ее сердцем и теперь, переворачивая очередной газетный лист, наклонялся, чтобы потрепать собачью холку.

* * *

В грантчестерском доме Линчей Мейси не бывала с пятнадцатого года, с вечеринки в честь Саймона. Отнюдь не надеясь на собственное самообладание, она специально ехала на минимальной скорости, репетировала разговор с Маргарет, старалась предугадать вопросы. Но когда Мейси наконец приехала, Маргарет просто схватила ее за обе руки и повлекла в дом. Здесь было уютнее, чем помнилось Мейси. Впрочем, прежнюю, восемнадцатилетнюю Мейси приглашение подобного уровня напугало бы до такой степени, что и меньший дом показался бы ей настоящим дворцом. Зал, где они с Саймоном танцевали, был достаточно просторным, однако Маргарет провела Мейси в небольшую гостиную окнами в сад.

Темой беседы был Саймон – живой, а не умирающий. Маргарет рассказывала о детстве и юности сына, о его мечтах стать врачом, о решении вступить в Королевский армейский медицинский корпус. Саймон тогда как раз получил диплом. Наговорившись, женщины вышли из дому, отомкнули калитку, что вела в поля и луга. Над равниной поднимался влажный туман, природа в лучах позднего солнца утратила краски и четкие очертания. Все стало размытым, как на старой фотографии с плохим разрешением.

Маргарет остановилась в рощице. Помедлила, вручила Мейси оловянную урну.

– Ты не против сделать это?

Мейси взглянула на деревья, чтобы определить, откуда дует ветер. Отвинтила крышку, положила на землю. Держась за сердце, зачерпнула прах Саймона и подставила ветру раскрытую ладонь.

* * *

Завершив дела, Мейси откинулась на стуле. Она была в своей квартире, в Пимлико, допоздна работала за обеденным столом. Мейси захлопнула журнал, завинтила колпачок чернильной ручки. Надавила на переносицу, отгоняя утомление, подошла к окну. Долго смотрела в темноту, непроницаемую из-за лондонского смога, терла озябшие руки. Вспоминала, как летел по ветру прах Саймона, как пылала кибитка Бьюлы. Почти слышала печальную мелодию, сыгранную в тот день Веббом. Вскоре Вебб сменил тему, и еще раз, и еще. Имея в распоряжении лишь скрипку и смычок, он поведал всю историю цыганки. Перед слушателями возникла сначала юная хохотушка, затем – взрослая, мудрая женщина. Вебб рассказал о полях, которые были для Бьюлы домом, и о скитаниях по стране. Таким образом, похороны не свелись к скорбным воплям, чувство утраты уравновесилось осознанием, что жизнь продолжается.

Мейси погладила полированную крышку граммофона, что подарила ей Присцилла. Почти неосознанно стала крутить рукоять. Взяла пластинку – ту, что выпустил ныне знаменитый в Париже цыган, человек, которому удалось соединить французскую страсть со страстью цыганской. Воздух завибрировал от скрипично-гитарных ритмов, пульсация проникла в кровь и плоть Мейси. Она вспомнила, как плясали у костра цыгане, как ходила ходуном земля от избытка их эмоций.

С таким же исступлением, одна в пустой квартире, танцевала Мейси Доббс.

Благодарности

Спасибо моей подруге Холли Роуз. Как всегда, ты первой прочла мою книгу; ты – мой самый важный читатель. Твои продуманные комментарии и неизменная моральная поддержка – бесценны.

Дорогие мои родители, Альберт и Джойс Уинспир! Спасибо за чудесные рассказы о поездках «на хмель». Папа и мама, вы снабдили меня информацией, которая сформировала мои собственные воспоминания об этих славных временах. Спасибо Веббам, где бы они ни были сейчас, за дружбу и помощь паре молодоженов, которые сбежали из Лондона после Второй мировой войны, задумав начать в Кенте новую жизнь. Мы вспоминаем о вас с любовью, я храню родительские рассказы о вашей доброте.

Выражаю благодарность сотрудникам библиотеки и архива Имперского военного музея за бесценные материалы, предоставленные для этого романа с той же любезностью, что и для предыдущих моих книг.

Спасибо Джону Стерлингу, Мэгги Ричардс и всей великолепной команде нью-йоркского издательства «Генри Холт»; спасибо Франсес Коуди и всем сотрудникам «Пикадора»; спасибо Роланду Филиппсу, Хизер Барретт и сотрудникам «Джон Мюррей паблишерс» в Лондоне. Вы всегда поддерживаете меня и любите мою Мейси Доббс.

Благодарю мою дорогую подругу, мудрую наставницу и потрясающего агента Эми Реннерт за поддержку, советы и интуицию. Мне повезло работать с таким удивительным человеком.

Спасибо моему мужу Джону Мореллу – за все.

Среди безумия

Посвящается моим замечательным крестникам: Шарлотте Суит Макэван, Шарлотте Пай, Грегу Белпомму, Александре Джонс

Будь верен мечтам своей юности.

Фридрих Шиллер, 1759–1805

– На что мне безумцы? – сказала Алиса.

– Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я.

– Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.

– Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась? [14]

Еще недавно смерть была грозным чужаком, гостем с бесшумной поступью… теперь же смерть – бешеный пес, поселившийся в доме. Привыкаешь есть и пить рядом с трупами, спать бок о бок с умирающими, смеяться и петь в окружении мертвецов.

Жорж Дюамель, французский врач и писатель.

Глава 1

Лондон, 24 декабря 1931 года

Мейси Доббс, психолог и детектив, взяла авторучку, чтобы подписать заключительный отчет, над которым она и ее ассистент Билли Бил трудились вчера до поздней ночи. Дело было простым – некий юноша мошенническим путем использовал доброе имя родного дяди ради получения всевозможных благ, и дядя намеревался вернуть племянника на стезю добродетели без участия полиции, – однако Мейси решила, что Билли пора активнее участвовать в составлении самого важного документа, а также в итоговой беседе с клиентом. Мейси знала, как сильно Билли жаждет перебраться в Канаду, увезти жену и детей подальше от темной лондонской пучины горя и скорби, в которую семью Бил повергла смерть дочурки Лиззи почти год назад. Если Билли хочет получить приличную работу на новом месте, ему необходимо обрести побольше уверенности в своих силах, и, поскольку Мейси втайне от помощника уже наводила справки о вакансиях, ей было ясно, что развитые навыки устной и письменной речи – немаловажный фактор успеха. Итак, отчет готов к отправке и попадет к заказчику до начала рождественских праздников.

– Одиннадцать часов. Успели вовремя, правда, Билли? – Мейси закрыла авторучку колпачком и передала отчет помощнику, который аккуратно положил бумаги в конверт и обвязал его шпагатом. – Как только закончится встреча, можете быть свободны. Проведите остаток дня с Дорин и мальчиками. В сочельник приятно быть в кругу семьи.

– Спасибо, мисс, – улыбнулся Билли.

Он подошел к двери и снял с вешалки оба пальто, свое и Мейси. Мейси уложила в портфель бумаги, затем вытащила из-под стола деревянный ящик рыжеватого цвета.

– Правда, сперва вам придется вернуться в контору, – добавила она.

– Что это, мисс? – Подойдя к письменному столу, Билли смущенно зарделся.

– Рождественские подарки ребятишкам и вам с Дорин. – Мейси достала из стола небольшой конверт. – А это – специально для вас. Летом у нас были кое-какие проблемы, но, к счастью, все уладилось, и в целом год выдался неплохой. К тому же после праздников нас ждут новые дела, так что это – ваша премия. Должна сказать, вы ее честно заслужили.

Билли еще больше покраснел.

– Вы очень добры, мисс. Премного благодарен. То-то Дорин обрадуется.

Мейси улыбнулась в ответ. Даже не расспрашивая Билли о жене, она знала, насколько глубоко та переживает утрату. Несколько недель в конце лета, проведенных на уборке хмеля в Кенте, добавили румянца бледному лицу Дорин, она слегка поправилась и уже не выглядела такой изможденной, однако, вернувшись в Лондон к работе портнихи, повседневным заботам о сыновьях и переменившейся жизни, вновь затосковала. Дорин не хватало тепла мягкого, пахнущего молоком тельца Лиззи.

Мейси бросила взгляд на каминные часы.

– Нам пора.

Они надели пальто, шляпы и, кутаясь в воротники от резкого ветра, продувавшего Фицрой-сквер, направились к Шарлотт-стрит. На улице было людно, прохожие сновали туда-сюда, втянув головы в плечи. Одни несли пакеты и свертки, другие просто торопились домой. Впереди Мейси заметила мужчину, который сидел на тротуаре, прислонившись к наружной стене лавки. Молод он или стар, сказать было трудно, но даже с расстояния в несколько ярдов Мейси различила пелену отчаяния, окутывавшую незнакомца, тревогу и уныние, владевшие им. Он сидел, сгорбив спину и вытянув одну ногу, так что людям приходилось огибать его. Мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам, одежда на нем была старая и мятая, он взирал на всех покрасневшими глазами, в которых сквозила глухая тоска. Один из прохожих подошел к полицейскому, что-то произнес и жестом указал на сидящего. Тяжелая аура мужчины вызвала беспокойство Мейси, однако, приближаясь к нему, она все же полезла в сумочку за мелочью.

– Бедняга. Оказался на улице в такую погоду, да еще и под Рождество… – Билли покачал головой и тоже пошарил в кармане в поисках монеток.

– Видимо, у него нет сил добраться до бесплатной столовой или ночлежки. Надеюсь, это поможет. – Мейси протянула руку с мелочью, собираясь вручить ее бездомному.

Через несколько шагов Мейси испуганно охнула: время вдруг растянулось, как в замедленной съемке, она почувствовала себя будто во сне, где люди говорят, но слов не слышно. Мужчина шевельнулся, сунул руку во внутренний карман своего ветхого пальто… Мейси, собиравшаяся заговорить с ним, внезапно очутилась в вакууме, где все звуки и движения казались ватными. Билли нахмурился и что-то произнес, но Мейси не могла объяснить, что только что видела. Затем ощущение, которое продлилось не больше одной-двух секунд, исчезло. Мейси посмотрела на незнакомца примерно в двадцати шагах от них и снова перевела взгляд на помощника.

– Билли, идите назад. Разворачивайтесь, идите обратно, слышите?

– В чем дело, мисс? С вами все в порядке? Мисс, что произошло?

Толкая Билли в спину, Мейси чувствовала, будто пробирается сквозь трясину.

– Назад, Билли, назад…

Поскольку Билли давно научился полностью доверять своей работодательнице, он повернулся и зашагал обратно в направлении Фицрой-сквер. Сдвинув брови, Билли Бил оглянулся как раз в тот момент, когда Мейси, двигаясь навстречу мужчине, вытянула перед собой руку в жесте, каким успокаивают агрессивного пса…

Взрыв потряс округу, всколыхнув праздничную суету сочельника, и через несколько мгновений наступила тишина. Просто треск в гуще обычного, каждодневного шума, треск – и пауза. Билли, солдат Первой мировой, знал и этот звук, и эту паузу, словно бы из самой земли вытрясло внутренности, а потом ее засосало в воронку другого дня, когда мелкий дождь и сухие листья, сорванные ветром, вдруг превратились в кровавый ад.

– Мисс, мисс… – Билли заставил себя подняться с твердой тротуарной плиты и, пошатываясь, побрел к тому месту, где в последний раз видел Мейси. Тишина сменилась звенящим хаосом: слышались резкие свистки полицейских, дым и пыль наполняли воздух, стена с витриной, у которой бродяга просил подаяния, превратилась в залитую кровью груду кирпича и стекла.

– Мейси Доббс!.. Мейси… мисс… – всхлипывал Билли, спотыкаясь на ходу. – Мисс! – крикнул он.

– Эй, приятель, сюда! Эту дамочку ищешь? – раздалось где-то рядом.

Посреди дороги на коленях стоял уличный торговец. Склонившись над Мейси, одной рукой он поддерживал ее голову, а другой при помощи своего шейного платка обтирал с лица пострадавшей кровь. Билли метнулся к ней.

– Мисс… мисс… – растерянно забормотал он.

– Я, конечно, не доктор, но ей, кажись, повезло, взрывом отшвырнуло. Правда, котелком она все ж таки треснулась.

Мейси закашлялась, сплюнула слюну пополам с пылью.

– Билли… Я хотела его остановить. Думала, успею… Если бы только мы оказались там раньше, если бы…

– Не волнуйтесь, мисс. Сперва нужно убедиться, что вы не ранены.

Мейси замотала головой, неуклюже села, опираясь на локти, и убрала с лица волосы.

– Все в порядке, меня просто отбросило в сторону. – Она прищурилась и обвела взором место происшествия, где по-прежнему царила неразбериха. – Билли, мы должны оказать помощь. Я… – Мейси попыталась встать, однако ноги ее не держали, и она вновь рухнула на землю.

Уличный торговец и Билли помогли ей подняться.

– Держись, голубушка, держись. – Торговец нахмурился и посмотрел на Билли. – Что она такое говорила? Хотела остановить этого чокнутого? Псих ненормальный, решил свести счеты с жизнью и нас с собой прихватить! Вы знали про это?

Билли отрицательно качнул головой:

– Нет, не знали. Эта женщина – моя начальница. Мы шли на встречу с клиентом. Только…

– Что «только»? Погляди по сторонам – кругом кровавое месиво, сколько людей пострадало, видишь? Ей заранее было известно, что он вытворит? Если так, я сейчас мигом копа приведу и…

Придерживая Мейси за талию, Билли начал пробираться между обломками взрытого тротуара, подальше от стонов и криков раненых, случайно оказавшихся рядом в тот момент, когда незнакомец самым чудовищным способом совершил самоубийство. Билли обернулся и посмотрел в глаза уличному торговцу:

– Она поняла это, только когда увидела его. Как увидела, так и поняла.

Мейси позволила Билли увести себя. Напоследок тот еще раз оглянулся.

– Она просто чувствует такие вещи… Понимаешь, чувствует. – Билли сглотнул слезы. – И спасибо за помощь, дружище. – Его голос дрогнул. – Спасибо, что помог ей.

– Заходите сюда, девушке нужно присесть, – окликнула их женщина из соседней лавки.

– Большое спасибо. – Билли завел Мейси внутрь и повернулся к хозяйке: – Я, пожалуй, схожу обратно, вдруг чем-то еще пригожусь.

Женщина кивнула:

– Передавайте там, у меня есть место. Я уже поставила чайник. Ужасно, ужасно, до чего докатился мир!

Вскоре лавка наполнилась людьми. Получивших более серьезные раны увезли на каретах «Скорой помощи». Мейси сжимала в ладонях кружку с чаем, ощущая, как уходит успокоительное тепло, и раз за разом мысленно прокручивала последние события. Вот они с Билли обогнули телегу с лошадью, вот перебежали дорогу перед приближающимся автомобилем. Они о чем-то говорили и глядели на прохожих, которые просто шли по улице, торопились успеть в магазины и лавки до закрытия. А потом она увидела мужчину, что сидел, вытянув ногу, будто она у него не сгибалась. Как обычно, Мейси полезла в сумочку, чтобы подать немного денег нуждающемуся. Она почувствовала металлический холодок монет, заметила полицейского, двинувшегося в их сторону с противоположной стороны улицы, и опять посмотрела на мужчину… Его темная аура начала разрастаться, пока не коснулась ее, и Мейси потеряла способность слышать и двигаться.

Она пригубила остывший чай. Да, именно в тот момент Мейси все поняла. Поняла, что мужчина намерен покончить жизнь самоубийством, однако решила, что у него с собой пистолет или даже яд. Мысленным взором Мейси вновь увидела свою вытянутую руку, жест, призванный усмирить искалеченный разум, а потом… ничего, только резкая боль в затылке и голос в отдалении: «Мейси Доббс!.. Мисс!» Голос, в котором слышалась паника, звал, становясь ближе.

– Мисс Доббс?

Мейси вздрогнула и чуть не выронила чашку.

– Простите, я не хотел вас напугать. Ваш помощник сказал, что вы здесь.

Детектив-инспектор Ричард Страттон посмотрел на Мейси, затем обвел взглядом помещение. Все стулья, что нашлись в лавке, уже были заняты. Страттон опустился на колени.

– Я сегодня дежурю, поэтому сразу прибыл на место происшествия. Кстати, на улице я случайно встретил мистера Била. По его словам, вы готовы засвидетельствовать, что этот человек свел счеты с жизнью. – Страттон умолк, словно оценивая душевное состояние Мейси. – Можете ответить на несколько вопросов? – Инспектор произнес это с неожиданной мягкостью, несвойственной ему в разговорах с Мейси. Порой их общение превращалось в словесную дуэль, если не сказать больше.

Мейси кивнула, осознав, что после взрыва не вымолвила почти ни слова. Откашлявшись, она сказала:

– Разумеется, инспектор. Я просто немного выбита из колеи. При падении я ударилась головой и, вероятно, на несколько секунд потеряла сознание.

– А, вы нашли ее! Очень хорошо.

Страттон и Мейси обернулись на дверь. В лавку вошел Билли Бил.

– Я принес ваш портфель, мисс. Все документы на месте.

– Спасибо, Билли, – отозвалась Мейси. На лице ассистента она прочла тревогу и явную решимость.

Война закончилась тринадцать лет назад, однако ее эхо по-прежнему звучало в сердце Билли, боль от ран хоть и утихла, но полностью не отпускала. Мейси знала: сегодняшние события вновь разбередят душу Билли, как если бы с кожи резко сорвали присохшие бинты, опять всколыхнут тяжелые воспоминания.

– У меня тут рядом машина, – сказал Страттон, – давайте я отвезу вас обоих на Фицрой-сквер, там и поговорим.

Инспектор поднялся на ноги, подставил руку Мейси и осторожно повел ее к выходу.

– Понимаю, вам сейчас нехорошо, однако времени терять нельзя. Я должен опросить вас, как только мы приедем в контору, пока вы ничего не забыли.

Мейси остановилась и посмотрела в глаза Страттону.

– Инспектор, на память я никогда не жаловалась. Наоборот, сложнее ужиться со всем, что помнишь.

Место взрыва теперь было оцеплено полицейским кордоном. Пронзительные крики, рикошетом бившие по ушам Мейси, прекратились, однако вокруг собралась толпа зевак. Полицейские заходили в лавки, записывали фамилии, помогали тем, кто в самый канун Рождества по роковой случайности оказался поблизости. Мейси не хотела больше смотреть на улицу, однако, глядя на очевидцев трагедии, невольно вообразила, как они возвращаются домой, к своим семьям, и рассказывают: «Даже не представляете, что я сегодня видел!» или «Слыхали о сумасшедшем, что взорвал себя на Шарлотт-стрит?» Сможет ли она, Мейси, вновь уверенно ходить по городу, не испытывая страха?

Детектив-инспектор Ричард Страттон и его помощник по фамилии Колдуэлл сели напротив Мейси, придвинув стулья вплотную к столу. Билли наполнил чаем три чашки и одну большую эмалированную кружку, в которую насыпал побольше сахара.

– Все в порядке, мисс? – осведомился он, поставив напиток перед начальницей.

Мейси кивнула и обхватила кружку ладонями, совсем как в лавке, словно стремясь впитать все тепло до последней капли.

– Осторожнее, мисс, горячо. Вы же не хотите обжечь руки?

– Нет, что вы. – Мейси поставила кружку на папку из манильской пеньки, и Билли сразу заметил на ее ладонях красные следы: Мейси все-таки обожглась и даже ничего не почувствовала.

– Как ваша голова? – Нахмурившись и не сводя глаз с Мейси, Ричард Страттон подался вперед и поставил чашку с блюдцем на стол.

Они познакомились почти три года назад, когда полиция в лице Страттона присоединилась к делу, расследование которого заканчивала Мейси. Инспектор, вдовец с сынишкой на руках, поначалу воспылал к Мейси романтическими чувствами, но она в корне пресекла его намерения: в личных вопросах девушка-детектив отнюдь не была таким знатоком, как в вопросах профессиональных. У них сложились сугубо рабочие отношения, хотя Билли Бил со стороны прекрасно видел, что Ричард Страттон относится к его начальнице с особым уважением. Правда, Мейси нередко доводила инспектора до белого каления – не в последнюю очередь по той причине, что обладала более тонким сыщицким «нюхом». Несмотря на это, Мейси также уважала Страттона и доверяла ему.

Мейси ощупала голову чуть выше затылочной кости.

– Шишка приличная… – Пальцы скользнули ниже, к рубцу на коже – ранение она получила во время войны, работая медсестрой. Шрам служил постоянным напоминанием об артобстреле, который не только нанес ей увечье, но и в конце концов забрал жизнь Саймона Линча, врача и любимого мужчины. – Хорошо хоть, старые раны не открылись. – Мейси встряхнула головой, сознавая иронию собственных слов.

– Вы точно в состоянии отвечать? – переспросил Страттон с искренней заботой в голосе.

Колдуэлл закатил глаза.

– Пора переходить к делу, сэр.

Страттон хотел возразить, но Мейси опередила его, поднявшись из-за стола:

– Да, конечно. Мистер Колдуэлл прав, перейдем к делу.

Билли опустил глаза на свой блокнот, пряча в уголках губ усмешку. Он знал, что Мейси и Колдуэлл друг друга не выносят. Едкое «мистер» вместо обычного «сержант-детектив» явно указывало на то, что Мейси Доббс, хоть и заработала шишку, по-прежнему в строю.

– Начну с самого начала.

Мейси принялась расхаживать по комнате, прикрыв глаза и вспоминая череду утренних событий с той минуты, когда она закрыла авторучку колпачком, и до момента, когда взрывом разорвало тело самоубийцы и ранило нескольких случайных прохожих.

– Граната…

– Ручная граната Миллса, – поправил Билли, рассеянно глядя на пол. Размеренный ритм шагов Мейси помогал ярче воскресить в памяти ключевую сцену.

– Осколочная граната Миллса? – Страттон вперил взгляд в лицо Билли.

Мейси замерла.

– Что? – Билли по очереди посмотрел на обоих.

– Вы сказали «ручная граната Миллса». Уверены? – Колдуэлл лизнул острый кончик карандаша, приготовившись продолжать запись с точностью до последнего слова.

– Дружище, что значит «уверен»? На войне я был сапером. Пусти очередями из полудюжины разных винтовок, и я не глядя назову модель каждой. Конечно, я могу отличить гранату Миллса от любой другой. Опасные штуки, черт возьми. Сам пару раз видел, как солдат вытаскивал чеку и взлетал на воздух. Самый распространенный тип ручной гранаты в войну.

Страттон вскинул руку:

– Колдуэлл, думаю, в этом вопросе мы можем положиться на мистера Била. – Он повернулся к Билли. – Гражданскому лицу не трудно раздобыть такой боеприпас?

– Совсем не трудно. Любители военных реликвий привозят эти «подарочки» из Франции. Там стоит лишь пройтись по полю, и мигом наберешь целую корзину. Ничего удивительного, как говорится, свинья грязь везде найдет.

– Кроме того, у этого человека имелся военный опыт. – Мейси опять села. – Он бывший солдат, если только не повредил ногу где-нибудь на фабрике. Возраст – примерно тридцать пять – тридцать шесть, на левой ноге – ортопедический аппарат. Она не сгибалась, поэтому люди и обходили его. А правая нога, видимо, ампутирована.

– Если не раньше, то сейчас, – хмыкнул Колдуэлл в ответ на последнее замечание Мейси.

– Инспектор, если у вас больше нет вопросов, я предпочла бы вернуться домой. Вечером мне предстоит поездка в Кент, нужно отдохнуть перед тем, как садиться за руль.

Страттон встал из-за стола, следом поднялся Колдуэлл. Сержант посмотрел на Мейси и наткнулся на ее ледяной взгляд.

– Конечно, мисс Доббс, – сказал Страттон. – Я хотел бы еще раз побеседовать с вами насчет этого дела, поподробнее узнать ваши впечатления о самоубийце. Разумеется, мы опросим и других свидетелей, однако вы рассмотрели его лучше остальных.

– Я никогда не забуду этого человека, инспектор. Его переполняло отчаяние. Я бы даже сказала, ему было не для кого и не для чего жить, а ведь сейчас, в сочельник, людям больше всего хочется именно этого – быть рядом с семьей, с близкими.

Страттон кашлянул:

– Вы правы.

Он пожал руку Мейси и Билли, поздравил обоих с грядущими праздниками. Мейси с улыбкой протянула ладонь Колдуэллу.

– Счастливого Рождества и вам, мистер Колдуэлл.

Стоя у окна, Мейси и Билли наблюдали, как детектив-инспектор и его подчиненный садятся в «Инвикту». Водитель захлопнул за ними дверцу и занял свое место. Автомобиль пополз в направлении Шарлотт-стрит, выехав на которую, прибавил скорости и, гудя клаксоном, двинулся к месту происшествия. Меньше двух часов прошло с того момента, как незнакомец на глазах у Мейси подорвал себя гранатой, спрятанной в кармане грязного, ветхого пальто цвета хаки.

Обернувшись к помощнику, Мейси разглядела в молодом мужчине глубокого старика. Сколько лет Билли? Судя по всему, он совсем немногим старше ее – лет тридцать семь. Иногда Билли казался мальчишкой, простым пареньком с кое-как приглаженными пшеничными волосами и задорной улыбкой. В другие же дни Билли горбил спину, словно склонялся под непосильной ношей, лицо его выглядело серым, шевелюра – тусклой, а хромота – последствие боевого ранения – усиливалась. В такие времена на него накатывали тяжелые воспоминания о войне, давил груз страданий, которые пережила семья. Мейси видела, что сегодняшние события разбередили раны Билли, как и ее собственные. Вместо того чтобы наслаждаться теплом и поддержкой родных, он лишь еще больше станет беспокоиться за жену и сыновей, за их будущее. К сожалению, Мейси мало чем могла ему помочь.

– Билли, ступайте домой. – Она достала из сумочки банкноту и протянула помощнику. – По дороге купите Дорин цветы, а мальчикам – сладости. Сегодня сочельник, надо проявлять заботу друг о друге.

– Мисс, вы и так выписали мне премию. Этого с лихвой хватит.

– Считайте, это надбавка за риск. Ну же, берите и отправляйтесь.

– С вами все будет в порядке?

– Не волнуйтесь, мне уже гораздо лучше. А когда доберусь до Челстона, почувствую себя вообще замечательно. Отец разведет большой огонь в камине, и на ужин у нас будет превосходное рагу. Это лучшее лекарство на свете.

– Все верно, мисс. – Билли надел пальто, водрузил на голову кепку. – Счастливого Рождества! – Махнув рукой на прощание, он покинул контору.

Как только хлопнула входная дверь и Билли вышел в сумрачный зимний день, Мейси, придерживаясь рукой за стену, направилась в уборную. Она обхватила себя за живот: к горлу подкатила тошнота. Мейси знала, что причиной тому не только мучительная головная боль и уличное самоубийство, до сих пор стоявшее перед глазами, но и неприятное ощущение, что за ней следят. Еще утром на плечо будто легла чья-то холодная рука. Эти ледяные пальцы не отпускали ее и на обратном пути в контору.

Усевшись за стол, Мейси сняла черную телефонную трубку и заказала разговор с отцом. Фрэнки Доббс все еще с подозрением относился к средству связи, которое дочь провела в дом два года назад, однако Мейси надеялась, что он ответит. Фрэнки подойдет к аппарату, недоверчиво взглянет на него, склонив голову набок – мало ли что? – через несколько секунд возьмет трубку, держа ее едва ли не на вытянутой руке, и со всей важностью, на которую способен, произнесет: «Челстон, три-пять-два-два. Мейси, это ты?» Конечно, это она, ведь мистеру Доббсу не звонил никто, кроме дочери.

– Мейси, это ты?

– Да, папа.

– Наверное, скоро выезжаешь? Рагу уже тушится, елку я поставил, осталось нарядить.

– Папочка, прости, я приеду только завтра. Сяду за руль пораньше и буду у тебя к завтраку.

– Что случилось, милая? Ты здорова?

Мейси покашляла.

– Слегка простыла. Ничего серьезного, просто голова побаливает и чуть-чуть тошнит. Уверена, к утру все пройдет.

– Я буду по тебе скучать!

Простое выражение отцовской нежности прозвучало как армейская команда. Фрэнки почему-то всегда кричал в трубку, как будто для того, чтобы в Лондоне его услышали, требовалось вопить во всю мочь.

– Я тоже, папа. Увидимся завтра.

Мейси подтянула кресло к газовой плите, открыла конфорки на полную мощность и немного посидела, рассчитывая, что тепло прогонит озноб. Заказав еще один телефонный звонок – на этот раз клиенту, с которым она и Билли должны были встретиться сегодня утром, – Мейси вновь опустилась в кресло. Может быть, головокружение прекратится, и она найдет в себе силы добрести до Тоттенхем-Корт-роуд, а там поймает такси.

Мейси потянулась за пальто и шляпкой. Неожиданно звонок колокольчика известил о посетителе у парадной двери. Мейси перекинула пальто через локоть, взяла шляпку и уже собиралась погасить свет, как вдруг увидела, что Билли в суете забыл забрать ящик с подарками для семьи. Она выключила газ на плите, положила портфель с документами поверх ящика и щелкнула выключателем. Уперев ящик в бок, Мейси заперла контору, осторожно спустилась по лестнице к парадной двери и открыла ее на себя.

– Решил, что вы еще не ушли, – сказал Ричард Страттон, приподняв головной убор.

Мейси повернулась к лестнице, чтобы подняться обратно.

– Уже накопились новые вопросы?

Страттон забрал у нее ящик и покачал головой:

– Гм, нет… дело не в этом, то есть… вопросы, конечно, накопились, но я здесь не поэтому. У вас был очень скверный вид. Боюсь, вы получили сотрясение мозга, а к этому не следует относиться легкомысленно. Я оставил Колдуэлла на Шарлотт-стрит и вернулся сюда. Мой водитель отвезет вас домой, только сперва заедем в больницу – пусть доктор проверит вашу голову.

Мейси кивнула:

– Кажется, инспектор, вы уже давно хотите, чтобы мою голову проверили.

Страттон придержал перед ней дверь «Инвикты».

– По крайней мере, мисс Доббс, ваше едкое чувство юмора явно не пострадало.

По дороге Мейси пристально смотрела в заднее стекло, прочесывая взглядом площадь, пока нарастающая головная боль не заставила ее повернуться и откинуться на спинку сиденья.

– Что-то забыли? – осведомился Страттон.

– Нет, нет, ничего.

Ничего… Лишь ощущение между лопатками, которое преследует ее с самого утра. Чувство, будто кто-то видел, как она протянула руку к самоубийце, как встретились их глаза, прежде чем он выдернул из гранаты чеку. Теперь Мейси казалось, что этот кто-то продолжает за ней наблюдать.

Глупец, глупец, глупец! И как я не понял, не догадался, что он на краю пропасти? Я и предположить не мог, что этот несчастный сведет счеты с жизнью. Идиот. Надо было подождать. Сколько раз я повторял, что мы должны набраться терпения, сколько раз говорил, что нужно усмирить пыл, пока кое-что не развяжет нам руки? Теперь обо всем знает лишь одно существо на свете: воробей. Невзрачная серенькая птичка, которая каждый день прилетает в надежде на несколько крошек. Воробей все знает. Он слушает меня, ждет, когда я поделюсь планами. О, это великие планы. Скоро все меня услышат. Услышат и узнают. Я назвал воробья Краучером. Маленький Краучер, звонкая, веселая птаха. Сегодня я поведаю ему о многом.

Человек закрыл дневник и отложил карандаш. Он всегда писал карандашом, утром и вечером затачивая его острым лезвием, ибо скрип тупого кончика, покачивание сломанного грифеля сводили зубы, заставляли содрогаться. Так же действовали и звуки. Они проникали под кожу, забирались внутрь тела. Стук лошадиных подков по мокрой мостовой, скрежет несмазанного колеса телеги, хруст газеты, когда мальчишка-разносчик сворачивает «Дейли скетч»… Поэтому человек всегда пользовался мягким карандашом с тонким, острым грифелем, чтобы не слышать слов, появляющихся на бумаге.

Глава 2

Доктор рекомендовал Мейси вернуться домой и лечь в постель. Сознавая, что с диагнозом «сотрясение мозга» неразумно отправляться в длительную поездку за рулем автомобиля, она изменила планы, решив выехать в Кент поездом сегодня же вечером, тем более что в Рождество поезда на Челстон ходить не будут. Будет сюрприз отцу, который ждет ее не раньше завтрашнего утра. Сперва, однако, Мейси вознамерилась отвезти подарки сыновьям Билли, поэтому по возвращении домой перегрузила ящик в «Эм-Джи» и осторожно двинулась через центр города в Шордич. В городе было сыро и промозгло, сумрачный свет навевал такое уныние, что пожелания счастливого Рождества казались почти неуместными.

В бедных районах голодные толпились у бесплатных столовых. Скудные пайки выдавались тем, кому праздники служили очередным напоминанием о нужде. Тем не менее кое-где в окнах золотистым пламенем горели красные свечи: обитатели трущоб бодрились как могли, отдавая дань торжеству.

Мейси остановила машину перед домом Билли и, вполне естественно, увидела в окне рождественскую елку, всю в свечках и бумажных гирляндах. Судя по силуэтам, семья собралась в гостиной, чтобы нарядить дерево. Приблизившись к двери с ящиком в руках, Мейси услышала резкий женский голос и засомневалась, стоило ли ей приезжать.

– Не трогай подарки, это для Лиззи! Я купила их специально для малышки. Не смей прикасаться к вещам сестры!

Раздался детский плач. Видимо, это маленький Бобби, решила Мейси. Она уже собралась повернуть назад, когда Билли, старший из мальчиков, воскликнул:

– Возле дома стоит машина мисс Доббс! Бобби, бежим скорее поглядеть на нее!

Прежде чем Мейси успела оставить ящик с подарками на ступеньках и вернуться в «Эм-Джи», парадная дверь распахнулась.

– Ох, мисс, напрасно вы брали на себя этакий труд, тем более что неважно себя чувствуете. – Билли вышел на крыльцо в рубашке с завернутыми рукавами, без пиджака, воротничка и галстука.

– Это нам? – Глаза юного Билли заблестели, когда он увидел подарки в красивой обертке.

– Да, дружок, тебе и твоему братишке, – улыбнулась Мейси. – Счастливого Рождества!

– Пожалуйста, мисс, зайдите в дом, выпейте с нами чашечку чая, – сказал отец семейства.

– Нет-нет, у вас и без меня много хлопот.

– Мы с Дорин и слышать ничего не хотим, вы ведь так расстарались. – Билли шагнул назад, пропуская Мейси в коридор, затем открыл дверь в гостиную. – Дорин, к нам зашла мисс Доббс!

Мейси с трудом удалось скрыть смятение, когда она увидела Дорин Бил. Жена Билли стояла возле елки и прижимала к груди потертого игрушечного барашка. Ее волосы были кое-как зачесаны назад, открывая землистое лицо. Кожа обтянула череп, под глазами резко выделялись скулы. Манжеты шерстяной кофты обтрепались, спереди на платье присохли остатки еды. Билли и Дорин трудились не покладая рук, чтобы накопить денег на переезд в Канаду и – как они надеялись – новую жизнь, и всегда были людьми достойными: Дорин особенно тщательно следила, чтобы вся одежда в семье, пусть даже старенькая, была чистой и отглаженной.

– Рада видеть вас, Дорин. – Мейси прикоснулась к ее руке. – Как поживаете?

Дорин посмотрела на пальцы Мейси, будто силясь понять, кто эта женщина и почему ее собственная рука вдруг стала тяжелой. Затем ее глаза наполнились слезами, а на губах появилась улыбка, полная надежды.

– Вы принесли подарок для моей дочурки? Она так любит своих кукол и этого барашка. Что вы ей подарите?

Мейси растерянно оглянулась на Билли, который поставил ящик с подарками под елку, подошел к жене, обнял за талию и бережно повел на кухню.

– Идем, Дорин, вскипятим чайник. Выпьем чайку вместе с мисс Доббс, потом сядем и будем смотреть на елочку.

– Хорошо, Билли. После чая мне станет лучше.

Билли вернулся в гостиную. Теперь, когда он был в одной рубашке, без пиджака, который неизменно носил в конторе, Мейси заметила, что Билли тоже сильно похудел.

– Простите, мисс, на нее опять нашло. Переволновалась, пока мы ставили елку. И… вы же знаете, скоро будет год, как мы потеряли нашу Лиззи. Наверное, в годовщину все обостряется.

Мейси хотелось задать несколько вопросов, узнать, чем можно помочь, однако близилось Рождество, и она сознавала, что Билли должен пораньше уложить жену и детей, чтобы завтрашний день в кругу семьи прошел спокойно.

– Билли, я, пожалуй, пойду. Мне еще нужно добраться до Кента, и я решила ехать поездом. С шишкой на затылке лучше за руль не садиться.

– Ох, мисс, ради нас вам пришлось ехать сюда на машине. – Билли повернулся к сыновьям, которые молча взирали на Мейси и – это было видно, – полностью понимали, что их мать нездорова. – Что нужно сказать мисс Доббс?

Мальчики в один голос поблагодарили Мейси, а она позволила обоим немножко посидеть на водительском сиденье. Отъезжая, она оглянулась: Билли стоял на пороге, держа младшего сынишку на руках; старший цеплялся за его пальцы. Дети помахали ей на прощание, потом все трое скрылись за дверью.

26 декабря 1931 года

Рождество прошло в покое и безмятежности. Мейси и ее отец провели день, беседуя и читая у камина, в компании Жилки, метиса шотландской овчарки и борзой. Собака на время сменила привязанность и постоянно сидела у ног Мейси. Угостившись жареным каплуном с можжевеловым соусом, отец и дочь прогулялись через поля, поседелые от ударившего ночью заморозка. Прогулка вышла недолгой: приходилось считаться с возрастом Фрэнки и сотрясением мозга, перенесенным Мейси. Неприятные симптомы почти исчезли, однако она все еще испытывала приступы головокружения, если находилась на ногах слишком долго.

Мейси планировала провести в Кенте и второй день Рождества, посвятить его общению с Фрэнки и восстановлению сил, а в Лондон вернуться утром 27 декабря. Поздно вечером в сочельник она сошла на железнодорожной станции в Челстоне, где уже ждала машина, присланная леди Роуэн Комптон, хозяйкой поместья, в котором трудился Фрэнки Доббс. Пожилая дама пришла в восторг, узнав, что Мейси приедет на праздники. Именно благодаря леди Роуэн, питавшей нежную любовь к своей подопечной, Мейси из простой домашней прислуги превратилась в образованную женщину. В свою очередь, Фрэнки Доббс не мог нарадоваться, увидев дочь на пороге в канун Рождества. Они вместе украсили елку и положили под нее подарки, как делали много лет назад, когда Мейси была еще ребенком.

Проснувшись в День подарков, Мейси протянула руку к небольшим часам на прикроватной тумбочке. Отец уже хлопотал внизу: готовил завтрак и разговаривал с Жилкой. Мейси не торопилась вставать с кровати, хотя обычно любила посидеть в приятном тепле кухни перед черной чугунной плитой, жар которой не уступал паровозной топке. Она обожала эти утренние минуты в обществе отца, когда в заварнике настаивался свежий чай, приятно потрескивали дрова в камине, а шипение яичницы с беконом на сковороде дразнило аппетит. Однако сегодня Мейси хотелось понежиться в постели, слушая звуки утра – трели одинокой птицы, не испугавшейся зимних холодов, и завывание ветра за окном. Мейси прикрыла глаза и, по-видимому, опять заснула, потому что разбудил ее резкий телефонный звонок. Она слышала, как отец, вздыхая себе под нос, прошаркал по полу, выложенному красной плиткой, из кухни в гостиную и остановился у аппарата, гадая, кто бы это мог быть. Телефон тем временем продолжал надрываться.

Сняв наконец трубку и забыв назвать номер, Фрэнки крикнул: «Чего вам нужно?» Воцарилась тишина. Мейси села в кровати. «Она плоховато себя чувствует, инспектор. Простуда, знаете ли…» Опять тишина. «Ладно, ладно, погодите, я за ней схожу».

Мейси выпрыгнула из постели и потянулась за шерстяным халатом, который висел на крючке за дверью.

– Папа, я иду!

Она сбежала вниз по лестнице, скользнула в гостиную и, послав отцу улыбку, взяла у него трубку.

– Мейси Доббс слушает.

– Мисс Доббс, это Ричард Страттон. Простите, что побеспокоил вас в праздник.

– Как вы меня нашли? – Мейси запнулась. – Ах да, глупый вопрос, инспектор. Я могу чем-то помочь? Да еще в День подарков?

– Ситуация не терпит отлагательства. Я бы хотел, чтобы вы прибыли в Скотленд-Ярд как можно скорее.

– Гм, я собиралась вернуться в Лондон завтрашним поездом, все-таки решила отказаться от поездки на автомобиле. – Мейси обернулась, проверяя, не слышит ли ее Фрэнки, и встала спиной к кухне. – Спасибо, что не рассказали отцу о происшествии в сочельник. Ему нельзя волноваться.

– Разумеется, я понимаю. Итак, сможете приехать сегодня? Я пришлю за вами машину к восьми часам.

– Вижу, дело действительно срочное.

– Иначе я не обратился бы к вам за помощью. Необходимо подтянуть все силы, мисс Доббс, и вы в данном случае – исключительно ценный ресурс.

– Буду готова к восьми.

– Спасибо. На обратном пути в Лондон я введу вас в курс дела.

– До встречи.

Мейси нахмурилась, сообразив, что Страттон лично приедет за ней. Она повесила трубку и направилась в кухню. Жилка поднялась со своей лежанки у плиты и дружелюбно ткнулась в руку Мейси мокрым носом.

– Извини, пап, мне придется вернуться в Лондон.

– Да я уж понял. Ребята из Скотленд-Ярда не звонят по пустякам на второй день Рождества. – Фрэнки умолк, снял с плиты сковороду и шлепнул на тарелку два жареных яйца с ломтиком бекона. – Я поел, так что марш к столу. Негоже пускаться в дорогу без плотного завтрака. Хоть посидим вместе напоследок.

Мейси приступила к еде. Отец налил чай, поставил кружку перед дочерью и уселся напротив.

– А меня вот нисколько не тянет в Лондон. – Фрэнки пожал плечами. – В войну, когда я только переехал в Челстон, думал, буду скучать, но вышло иначе. Порой мне не хватает рынка – ну, знаешь, шуток, компании других торговцев… За исключением этого Лондон мне совершенно безразличен. В мой последний приезд там все слишком переменилось к худшему. Вся эта суматоха просто меня ошарашила. Конечно, когда я был мальчишкой, в городе тоже было шумновато, но не так, как сейчас: автомобили, фургоны, экипажи едва не сталкиваются друг с дружкой. В магазинах звенят кассовые аппараты, в банках стрекочут пишущие машинки, собственных мыслей и то не услыхать. А сколько бездельников шляется по улицам! Вдобавок богачей развелось пруд пруди. Правда, так и раньше было, но все же… Не знаю, не знаю, по мне, так это гиблое место.

Мейси перестала жевать и посмотрела на отца. В такие моменты он удивлял ее больше всего. Хотя Фрэнки Доббс всегда начинал подобные речи с фразы: «Я человек простой…», Мейси всякий раз убеждалась, что он – личность весьма незаурядная.

– Согласна с тобой, папа, Лондон для многих – гиблое место. Ирония в том, что как раз по этой причине люди вроде меня не сидят без работы.

Фрэнки кивнул:

– То-то и оно. Теперь еще и детектив-инспектор, который знает, где найти тебя в День подарков. Гиблое, гиблое место.

Мейси сменила тему, хоть и знала, что ее маневр не укроется от Фрэнки. Он подыграет ей, станет говорить о том о сем, перебирать мелкие события в поместье Челстон – в общем, обсуждать что угодно, кроме того факта, что совсем скоро старший детектив Скотленд-Ярда увезет его любимую дочь, так как в «гиблом месте» опять стряслось что-то дурное.

– Ситуация следующая, – начал Страттон. Шофер, попетляв по узким проселочным дорогам Челстона и Тонбриджа, выехал на шоссе, ведущее в Лондон. – Министр внутренних дел получил письмо с угрозой. Письмо передано в Скотленд-Ярд. Дело поручили мне и еще двум старшим офицерам.

– Какая именно угроза содержится в письме?

– В том-то все и дело – ничего конкретного, лишь намек на последствия. Письмо пришло в Вестминстер, позже я вам его покажу. Написано на обычной веленевой бумаге, никаких марок, отпечатков или отличительных знаков, почерк тоже самый обыкновенный. Графолога, разумеется, мы уже привлекли.

– В письме изложены требования, – произнесла Мейси скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Да. Написавший – мужчина или женщина – настаивает, чтобы правительство незамедлительно приняло комплекс мер по улучшению жизни безработных, в первую очередь тех, кто служил родине во время войны. Затем идут разглагольствования о том, сколько эти люди сделали для своей страны и в каком ужасном положении находятся сейчас, а далее следует собственно угроза: если в течение сорока восьми часов (которые истекают завтра утром) не будет предпринято каких-либо действий, автор письма продемонстрирует свою силу. Мы допускаем, что риску может подвергнуться жизнь министра внутренних дел, премьер-министра или другого важного лица.

– А если это розыгрыш? Или попытка какого-нибудь ущемленного в правах сорвать злость?

– Как вам известно, мисс Доббс, некоторые люди, ущемленные в правах, могут быть опасны – возьмите, к примеру, ирландский вопрос, фашистов или профсоюзы. У крысы множество нор, скрываться она может в любой.

– Да, конечно. – Мейси помолчала, глядя в окно и переваривая сказанное Страттоном, затем вновь повернула голову к инспектору: – Послушайте, я должна кое о чем спросить, в особенности учитывая, что я еду с вами в Лондон, тогда как собиралась провести выходной день с отцом. Какое отношение все это имеет ко мне? Делом занялись главные детективы… Зачем понадобилась я?

– Вы могли бы принести пользу в нескольких качествах, мисс Доббс. Ваши таланты делают вас ценным членом команды. Само собой, в Скотленд-Ярде о вас наслышаны, и ваш вклад в обучение женщин-детективов не остался незамеченным. Помимо этого, ваше присутствие… – Страттон замедлил речь, подбирая слова, – сочли обязательным, поскольку автор письма с угрозой – кем бы он ни был – упомянул ваше имя. Так и написал: «Если сомневаетесь в моей искренности, спросите Мейси Доббс». В общем, вы причастны к этому делу, и, к сожалению, в первую очередь вам придется ответить на вопросы.

Мейси медленно покачала головой:

– Вот оно что… я подозреваемая, в Скотленд-Ярде меня будут допрашивать. Вам следовало с самого начала быть со мной честным.

– Не совсем так, мисс Доббс. – Страттон глубоко вздохнул. – С одной стороны, мы знаем вас и вашу репутацию, но в то же время нам необходимо с первых же шагов убедиться, что вы на нашей стороне, поскольку имеется подозрение о вашей сопричастности… тем или иным образом. – Сделав паузу, Страттон добавил: – И еще. Делом занимается Особая служба[15].

– Я могла бы и догадаться. А какая связь между вами и Особой службой?

Страттон посмотрел Мейси в глаза:

– Скажем так, я продвигаюсь в этом направлении. Расследование возглавляет старший суперинтендант Роберт Макфарлейн. Возможно, перед Пасхой я подам ему рапорт о переводе из убойного отдела в Особую службу, только это между нами.

– Мои поздравления, инспектор Страттон. – Мейси провела рукой по запотевшему стеклу и бросила взгляд на морозный пейзаж. – Расскажите поподробнее о Макфарлейне. Большой Робби – так ведь его прозвали? Морис Бланш работал с ним, он приходил к нам поговорить, когда я еще училась на кафедре судебной медицины в Эдинбурге. – Мейси улыбнулась и вздернула плечами. – По правде говоря, он мне понравился. Рядом с Робертом Макфарлейном чувствуешь себя уверенно, что ли, хотя, не буду врать, мне показалось, он большой любитель женщин.

Страттон коротко хохотнул:

– О да, если к тому же принять во внимание, что жена ушла от него несколько лет назад. Однако вы правы: от Робби не ждешь подвоха. Он всегда откровенен, говорит, что думает, и предоставляет своим людям определенную свободу действий. Тем не менее, должен предупредить, он рассчитывает на ваше полное содействие.

– Что ж, с нетерпением жду встречи. Интересно, помнит ли он меня?

– Помнит, мисс Доббс. Это еще одна причина, по которой вас подняли с постели чуть свет в праздничный день.

Первый визит Мейси в штаб-квартиру лондонской полиции на набережной Темзы состоялся, когда она работала помощницей Мориса Бланша. Массивное здание из красного кирпича с затейливо украшенными трубами, треугольными фронтонами и выступающими круглыми башенками по углам внушило ей робость. В последующие годы она относилась к своим посещениям Скотленд-Ярда более спокойно. Сегодня, однако, ее провели в ту часть здания, которую занимала Особая служба. Страттон оставил Мейси в скудно обставленной комнате, а сам пошел доложить о прибытии. Вскоре из коридора послышались раскаты громкого голоса, но, войдя в помещение вместе с инспектором Страттоном, Роберт Макфарлейн заметно смягчил свой тембр: в интонациях появился легкий шотландский акцент, маскирующий его ранг и серьезность дела.

Мейси встала и протянула руку для приветствия.

– Спасибо, что приехали, мисс Доббс. – Старший суперинтендант пожал ее ладонь и кивнул, указывая на стул: – Присаживайтесь, голубушка, присаживайтесь. Надеюсь, ваш отец не слишком расстроился из-за того, что дочке пришлось спешно покинуть семейный очаг?

– Он знает, чем я занимаюсь.

– Вот и хорошо, – кивнул Макфарлейн, усевшись за письменный стол, который сразу показался тесным для такого великана – ростом Большой Робби был больше шести футов и, на взгляд Мейси, обладал телосложением портового грузчика. В свои пятьдесят пять он отличался энергичностью и проворством движений. Наметившаяся лысина открывала шрам от шальной пули, угодившей ему в голову во время войны. Ходила легенда, что Макфарлейн просто стер кровь и разразился проклятиями в адрес противника за дырку, проделанную в его «котелке». Короткие, темные с проседью волосы, обрамлявшие лысую макушку, он укрощал с помощью капельки масла.

– Страттон, будьте добры, позовите Дарби.

Все четверо расселись за столом: Мейси, Макфарлейн, Страттон и Колм Дарби, который работал с Макфарлейном еще до войны и снова вошел в его команду после возвращения полицейского из Франции. Дарби был на добрых пять лет старше своего начальника. Мейси знала его как эксперта по анализу личности преступника на основе оставленных улик. Также Дарби считался опытнейшим графологом. Он находился рядом с Макфарлейном еще с тех пор, когда в основные задачи Особой службы входил сбор информации и защита страны от североирландских экстремистов[16]. Теперь сфера деятельности службы расширилась, и, судя по всему, выход на покой Колму Дарби не грозил. Макфарлейн представил ему Мейси и подался вперед, опираясь локтями о стол.

– Мисс Доббс, позволю себе обойтись без протокола. Во-первых, у меня есть такое право, а во-вторых, нельзя терять ни минуты. – Макфарлейн вздохнул, глядя в глаза Мейси. – Я знаком с Морисом Бланшем, в прошлом мы сотрудничали, и я помню вас по Эдинбургу – туда, как понимаю, вас отправил тоже он.

– Все верно, Морис послал меня в Эдинбург для прохождения подготовки, когда я была его ассистенткой.

Макфарлейн опустил взгляд на раскрытую папку из манильской бумаги, пробежал глазами по странице с записями, закрыл папку и вновь устремил пристальный взор на Мейси.

– Итак, прежде всего опишите своими словами события сочельника.

Мейси набрала в грудь воздуха и повторила все, что уже рассказывала Страттону, – как приблизилась к бродяге, сидевшему на Шарлотт-стрит, и как на ее глазах он покончил жизнь самоубийством, взорвав гранату Миллса.

– Уверен, зрелище было малопривлекательное.

– В свое время мне довелось повидать и не такое.

– Не сомневаюсь, мисс Доббс. Вряд ли кто-то из нас хотел бы стать свидетелем подобного в будущем, хотя, боюсь, надежды на это мало. – Макфарлейн кашлянул. – Можете ли вы объяснить, откуда человеку, который в завуалированной форме угрожает ни много ни мало безопасности нашей страны, может быть известно имя прелестной барышни вроде вас?

В душе у Мейси все вскипело, однако она сдержала себя, понимая, что ее провоцируют умышленно. С другой стороны, она и сама вполне могла применить ту же тактику. Мейси слегка наклонилась вперед, копируя позу Макфарлейна. Дарби, изогнув бровь, бросил взгляд на Страттона.

– Скажу со всей откровенностью: пока что я понятия не имею, почему оказалась упомянута в письме такого рода. Тем не менее направленность ваших вопросов о трагедии, свидетельницей которой я стала, указывает на то, что вы видите некую связь между двумя событиями, и я также собираюсь начать распутывать клубок с этой ниточки. – Мейси повернулась к Страттону и Дарби, вовлекая их в разговор. – Я находилась ближе остальных к жертве – кроме тех, кто получил серьезные ранения, – и, да, я рассматриваю его как жертву. Если – подчеркиваю, если – допустить, что сообщник самоубийцы находился где-то рядом, я бы его непременно заметила. Если оба случая связаны, автор письма может являться этим самым сообщником. Вероятно, он использовал мое имя, чтобы придать вес своим угрозам. Не исключено, впрочем, что это лишь способ отвлечь внимание.

Макфарлейн откинулся на спинку стула, Мейси сделала то же самое. Полицейский усмехнулся:

– Прямо как Морис Бланш, черт возьми! Я двигаюсь, вы двигаетесь, я изменил позу, вы тоже. Послушайте, мисс Доббс, я знаю – обратите внимание, знаю! – что между вами и этим чокнутым ничего общего, но вы могли когда-то раньше видеть его, говорить с ним или же просто вызвать у него интерес. – Макфарлейн провел ладонью по лбу. – Возможно, письмо – дело рук какого-то шутника, однако нюх подсказывает мне, что парень вовсе не шутит и готов привести угрозу в исполнение. У нас два варианта: либо занять выжидательную позицию и посмотреть, чем все обернется, либо приступить к поиску злоумышленника. Лично я – сторонник активных действий, поэтому и пригласил вас сюда. Вы причастны к делу, мисс Доббс, по душе вам это или нет, и я бы предпочел, чтобы вы работали здесь, под моим приглядом, и работали на меня.

– Я привыкла работать в одиночку.

– Значит, отвыкайте. В первую очередь позвольте осведомить вас о деятельности Особой службы. Кое-что вам, конечно, известно, но поскольку вы будете отчитываться непосредственно передо мной, лучше начать все по правилам. Итак, небольшой урок; постараюсь покороче. Юридически Особая служба входит в Департамент уголовного розыска, но, как вы могли слышать, мы ведем дела по-своему. Достаточно сказать, что на вопросы мы отвечаем только в тех случаях, когда у задающего хватает золота на погонах. Наша повседневная работа связана с защитой членов королевской семьи, министров, действующих и бывших, и высокопоставленных зарубежных дипломатов. Мы отслеживаем иностранцев, прибывающих в страну, расследуем террористические акты и другие преступления против закона, и потому нам приходится вести наблюдение за широким кругом лиц. Прежде чем продолжить, добавлю еще – собственно, тут может возникнуть проблема, – что время от времени на этой почве мы пересекаемся с Пятым отделом Управления военной разведки, и по вполне понятным причинам. Мы стараемся ладить между собой, и мы им нужны, поскольку полномочны производить аресты… На этом, пожалуй, я сниму профессорскую шапочку и перейду к делу. Есть вопросы?

– Нет, сэр.

– Отлично. Так вот, к делу. Давайте посмотрим, какие факты имеются в нашем распоряжении. Я хочу действовать, хочу, чтобы автора письма доставили мне как можно скорее. А вы, мисс Доббс, чем бы ни занимались, каждый день будете являться сюда с отчетом инспектору Страттону.

Мейси кивнула:

– В этом случае, старший суперинтендант, предлагаю обсудить мои условия – я имею в виду финансовую сторону.

– Не самая приятная музыка для ушей шотландца. – Уголки рта Макфарлейна дрогнули в усмешке.

– Именно поэтому не стоит откладывать обсуждение этого вопроса, старший суперинтендант.

– Инспектор Дарби, что вы думаете о нажиме грифеля вот здесь, где пишущий излагает свои требования? Линии жирные, их выводили с силой. – Не касаясь бумаги, Мейси пальцем указала на подмеченные ею особенности.

– Да, я тоже обратил внимание. Нажим очень явный.

– Как будто написано ребенком – не по внешнему виду, а по исполнению, словно автор водил рукой медленно, стараясь не сбиться. – Мейси закрыла глаза и повторила над деревянным столом неуклюжие движения писавшего.

Мужчины переглянулись между собой. Понизив голос, чтобы не мешать Мейси, Макфарлейн произнес:

– Страттон, я понимаю, вы не мальчик на побегушках, но все же высуньте голову за дверь и намекните там, что мы не в пустыне, а глотки у нас давно пересохли. – Он вновь обернулся к Мейси, которая открыла глаза и заговорила:

– Полагаю, у него или у нее имеются трудности с двигательными функциями и концентрацией. Вы так не считаете? – Она посмотрела на Дарби.

Колм Дарби кивнул в знак согласия.

– Считаю, а как насчет этого? – Он протянул Мейси лупу, указывая на два места в письме.

Страттон вернулся в кабинет и сел рядом с Мейси.

– Бумага намокла – вероятнее всего, от слюны. – Мейси подняла глаза, потом вновь вгляделась в листок. – Да. Человек, который писал письмо, был настолько напряжен, что не замечал, как изо рта у него капает слюна.

– И что это нам дает? Стране угрожает грамотей с трясущимися руками и головой? – Макфарлейн начал терять терпение.

Дверь опять открылась, в кабинет вошел юноша в штатской одежде с четырьмя чашками чая на деревянном подносе. Поставив поднос на стол, он удалился.

– Значит, у писавшего проблемы с мышечным контролем, ему сложно сосредоточиться. То есть перед нами человек ущербный, с теми или иными физическими отклонениями.

– Если только вы не ошибаетесь, мисс Доббс.

– Да, если мы с инспектором Дарби не ошибаемся.

В комнате воцарилась тишина. Страттон взял с подноса две чашки и поставил одну перед Мейси, которая уже чувствовала первые признаки головной боли. Поблагодарив инспектора, она осторожно пощупала шишку на затылке.

– С вами все в порядке?

– Просто еще одно напоминание о взрыве.

Макфарлейн и Дарби одновременно взяли свои чашки.

– Прелестно, черт возьми, – прогудел шотландец. – В Лондоне тысячи – как это вы выразились? – ущербных, а мы должны отыскать среди них одного-единственного. Ну прямо иголка в проклятом стоге сена! – Макфарлейн со скрежетом отодвинул стул и принялся расхаживать по кабинету.

– Личность погибшего установили? – осведомилась Мейси.

Страттон покачал головой:

– Сами знаете, не так-то это просто.

Мейси обвела глазами мужчин, затем посмотрела на часы над дверью. Макфарлейн проследил за ее взглядом.

– Да, пора пошевеливаться. Мисс Доббс, в четыре часа за вами в контору приедет машина. Мы вновь соберемся здесь и обсудим прогресс или, не дай бог, отсутствие оного. До этого времени вам предоставлена возможность работать тем способом, который вы назвали наиболее удобным: в одиночку. Однако к четырем будьте готовы, иначе мы приставим к вам сотрудника Особой службы, и он станет ходить за вами по пятам, пока дело не будет закрыто. Сорок восемь часов, любезно предоставленных автором письма, истекают завтра, примерно в шесть утра. Если к тому времени мы его не поймаем, то получим шанс проверить, шутил он или угрожал всерьез. При хорошем раскладе к завтрашнему дню нам станет известно и имя чокнутого, который взорвал себя на Шарлотт-стрит. – Макфарлейн протянул руку. – До встречи, мисс Доббс.

– До встречи.

– И не забывайте, что обо всех своих действиях в рамках этого расследования вы обязаны докладывать.

– Я вас поняла, старший суперинтендант.

Макфарлейн кивнул и опять взялся за письмо.

Страттон проводил Мейси к полицейской «Инвикте», ожидавшей на улице.

– Он немного чудаковат, но человек хороший и чертовски умен.

– Да, Морис рассказывал о нем. По всей видимости, меня привлекли к делу не только потому, что в письме упомянута моя фамилия. Скорее всего, Макфарлейн сначала обратился за помощью к Морису Бланшу.

– А тот посоветовал Большому Робби связаться с вами, его преемницей, и доверять вашей интуиции.

– Думаете, Макфарлейн мне доверяет?

– Он доверяет Бланшу, а значит, и вам.

– Полагаю, вы правы. Макфарлейн расспрашивал меня очень мягко.

У машины Мейси повернулась к Страттону и протянула ладонь:

– Надеюсь на продолжение сотрудничества, инспектор.

– Взаимно, мисс Доббс. Однако нам следует поторопиться.

– Я уже думаю об этом деле. – Она села в автомобиль. – Увидимся в четыре часа.

Хикори-дикори-док. Тик-так, тик-так. Часы-часики, время-времечко.

…И меч несут, чтоб с плеч твоих башку дурную снять! [17]

Карандаш начал царапать бумагу, поэтому человек, волоча ноги, пошел на кухню, достал из ящика нож и заточил грифель. Стружка сыпалась в раковину, на темное пятно ржавчины, куда день и ночь капала холодная вода из крана. Человек поморщился от неприятного звука, кончиком пальца проверил остроту карандаша, словно настраивая скрипку, прошаркал обратно к столу и продолжил писать.

Они-то ни о чем не знают, не держат ухо востро, у властей всегда с этим проблема. А я все помню. Правильно я сделал, что разослал часы. Это для того, чтобы мы могли сверять время с точностью до секунды, чтобы мы все – тысячи и тысячи – сделали решительный шаг в один и тот же момент, и…

Карандаш замер над страницей. У человека захватило дух, воспоминания быстро замелькали перед его мысленным взором, точно движущиеся картинки: застывшая гримаса смерти на лице убитого солдата, безмолвный крик товарища, с которым мертвец шутил всего несколько секунд назад, и безжалостный грохот боя в мозгу, заново погружающий в кошмар войны. Человек выронил карандаш и прижал ладони к глазам, крепко-крепко, как будто, надавливая пальцами на мягкие округлости, мог вытеснить картинки из головы, если бы только сумел выдержать боль… И если бы это принесло ему покой.

Через некоторое время призраки угомонились, затихли и вернулись в дальний уголок сознания, где обычно обитали, поэтому человек перечитал написанные строчки, взял карандаш и начал заново.

Так какой же смысл в том, чтобы угадать верное время, если ничего другого угадать не можешь? Время и результат, время и результат. Краучер знал про это. Бедняга. Бедный, бедный Краучер.

Человек заложил карандаш между страницами тетради в черном кожаном переплете, перетянул обложку резинкой, чтобы карандаш не затерялся и не выпал на пол. Потом встал и мелкими шагами засеменил к буфету, достал оттуда большой ящик с пустыми бутылками в оплетке, пробирками и резиновыми шлангами. В другом ящике находились склянки, наполненные различными жидкостями, жестяные банки всевозможных размеров – каждая была снабжена аккуратно приклеенным ярлыком с карандашной подписью. Если бы инспектор Дарби посмотрел на ярлыки через лупу, он заметил бы там и сям неровные пятна: бумага выцвела в тех местах, куда попала слюна, подтекавшая из открытого рта человека.

Человек поставил оба ящика на стол и принялся подсоединять шланг к одной из пустых бутылок. При взгляде на него сторонний наблюдатель наверняка вспомнил бы историю доктора Джекила и мистера Хайда и испытал смутное беспокойство. Закончив приготовления к чему-то вроде эксперимента, человек снял резинку, стягивающую страницы дневника, вновь раскрыл тетрадь в черной кожаной обложке и взялся за карандаш.

Некогда я был хорош кое в чем. Я умел делать только одно и делал это хорошо. Но теперь это им неинтересно. Значит, я должен показать свое умение. Я им покажу. Жарко, жарко, пламя ярко…[18]

Глава 3

Мейси вставила ключ в замочную скважину и отперла наружную дверь здания на Фицрой-сквер, на втором этаже которого размещалась ее контора, состоявшая из одной комнаты. Чувствуя изрядную усталость, Мейси поднялась по ступенькам и застыла, услыхав за дверью конторы шум. Сперва она встревожилась, затем по лестничному пролету эхом разнесся звонкий детский смех, и тоненький голосок воскликнул: «Догони нас, папа, догони меня и Бобби!» Мейси удивилась: что Билли делает на работе? По субботам они обычно закрывались после обеда, если только какое-нибудь важное дело не требовало круглосуточного присутствия, а сегодня к тому же второй день Рождества, официальный выходной. Вдобавок он привел с собой детей.

– Здравствуйте, Билли, и вы, молодые люди, Билли и Бобби. – Мейси с улыбкой вошла в кабинет. Шляпку и шарф она сняла, но осталась в пальто. – Здесь холодно, как бы мальчики не простудились! Отчего не разжечь газовый камин?

Билли занимался с сыновьями, сидя на полу, но при появлении Мейси встал и покраснел от смущения.

– Ребятки, поиграйте с игрушками, пока мы с мисс Доббс побеседуем. И давайте-ка еще раз вспомним, что надо говорить, когда вам дарят подарки?

Мальчики встали рядышком и в один голос промолвили:

– Спасибо, мисс Доббс.

– Мне очень понравилась пожарная машина, – прибавил юный Билли.

Мейси ласково взъерошила соломенные чубчики обоих непосед и посоветовала им играть там, где нет ковра.

– По доскам машина поедет быстрее, – объяснила она и повернулась к своему помощнику. – Давайте выпьем по чашечке чая и поговорим, – если хотите, конечно.

За чаем Билли рассказал, что с приближением праздников Дорин еще больше замкнулась в себе. И хотя семья Бил никогда не имела возможности отметить Рождество пышно, они, как правило, все же старались отложить немного денег на жареного цыпленка и подарки для детей. В этом году Дорин не проявила к подготовке торжества почти никакого интереса и только положила под елку несколько игрушек для Лиззи, которые Билли пришлось убрать, чтобы не расстраивать сыновей.

– Знаете, мисс, порой она похожа на тень, бледную тень. Летом мне казалось, что она пошла на поправку и мы как-нибудь выкарабкаемся. Я, конечно, тоже тоскую по нашей малышке Лиззи, но ведь у нас еще растут двое сорванцов, и им нужна мать. Верите ли, мисс, когда по вечерам я возвращаюсь домой, Дорин иногда просто сидит и смотрит в никуда. Плита давно остыла, в стороне лежит недошитое платье… Мне приходится тормошить ее, поднимать, заново учить, как делать то и это. Бывают дни, когда она выглядит совершенно здоровой, а потом опять такое. Она почти ничего не ест, хотя я забочусь, чтобы в доме была еда. Мы хоть и сроду не катались как сыр в масле – людям вон еще горше приходится, с крысами живут, – а только дом всегда содержали в чистоте, следили, чтобы ребятишки наши опрятно выглядели и ходили в школу. А теперь моя жена будто проваливается в какую-то бездонную черную пропасть, а я ее пытаюсь удержать…

– Билли, я вам искренне сочувствую.

– Вот я и подумал, вы вернетесь не раньше понедельника, а нам больше пойти некуда. Я решил дать Дорин маленько отдохнуть от нас, да и, по правде говоря, хотел вытащить мальчишек из дома, из этой обстановки. Музеи на Эксибишн-роуд сегодня закрыты – я, знаете, хотел сводить их в Музей науки, там специально для ребятни открыли зал с маленькими машинками, где можно посмотреть, как устроен паровоз, что делается в шахте и тому подобное. В общем, мы погуляли по улицам, поглазели на витрины и как раз шли мимо конторы… Пусть, думаю, поиграют тут немного, а потом уже домой, в Шордич.

– Все в порядке, Билли, вы с мальчиками можете оставаться здесь, сколько захотите. – После паузы Мейси осторожно спросила: – Дорин была у врача?

– Ходила, когда мы только потеряли нашу Лиззи, но теперь ее никуда не вытащить.

– Дорин нужно принимать какое-нибудь тонизирующее средство, микстуру, которая придаст сил. И она обязательно должна хорошо питаться.

– Я покупал ей тоник, а что до еды, говорю же, Дорин клюет по зернышку, как птичка. Она никогда и не была, что называется, в теле. – Билли потер лоб. – Иногда она меня просто пугает, мисс, напоминает меня самого, каким я вернулся с войны, и солдат – тех, которых не полагается видеть, которых увозят в особую больницу в черной карете «Скорой помощи». По временам в глазах у Дорин взгляд, будто она смотрит куда-то за океан. – Билли умолк. – И всякий раз, когда она такая, у меня перед глазами всплывает тот парень, самоубийца. Он точно так же глядел – в пустоту, где, кроме него, ни души.

– Билли, ей снова необходимо обратиться к доктору. Дорин больна, и ее должен осмотреть специалист.

– У меня есть деньги, мисс, – премия, что вы мне выдали. Хотел отложить их на переезд в Канаду, но теперь пущу на лечение Дорин.

– И как можно скорее.

– Да, мисс. – Билли посмотрел на сыновей, которые катали по полу машинки, подражая звукам автомобильного мотора, затем вновь перевел взгляд на Мейси. – Я не ожидал, что вы сегодня появитесь в конторе, мисс. Разве вы не собирались побыть с отцом до завтра?

– Собиралась, но детектив-инспектор Страттон вызвал меня в Лондон. Имейте в виду, это строго конфиденциально; расследованием занимается Особая служба.

Билли тихонько присвистнул.

– Да, именно так. Если привлекают Особую службу, значит, дело нешуточное. Министр внутренних дел получил письмо с угрозой, и в этом письме упомянуто мое имя. Кроме того, вероятно, существует связь между угрозой и человеком, который в сочельник взорвал себя гранатой.

– Он у меня прямо из головы не идет, мисс. Честно скажу, я немного струхнул. На минуту показалось, будто я – того, опять на войне очутился. Но у меня ведь жена и дети, надо о них думать, так что раскисать некогда, верно, мисс?

– Верно. – Мейси помолчала, вспоминая, как два года назад Билли сам едва не погрузился в темную бездну, когда усиливающаяся боль в ноге из-за старой боевой раны заставила его обратиться к наркотикам. – Мне поручено работать вместе с Особой службой, – продолжила она, – поэтому в остальных делах я полностью полагаюсь на вас. Я обязана ежедневно встречаться со Страттоном, но по утрам могу приходить в контору, чтобы обсудить текущие вопросы.

– Хорошо, мисс.

– Вернемся к самоубийце. Мы с вами полагаем, что он бывший солдат, воевал, получил ранение в ногу и, вероятно, шок в боевых условиях.

– Согласен.

– Итак, кто же он? Полиция не может ответить на этот вопрос, так что я намерена разузнать его имя как можно скорее. Установив личность погибшего, мы сможем отследить его знакомства и, если повезет, подберемся к автору письма с угрозой.

– А чем он угрожал?

– Не знаю, он выразился весьма туманно. Сказал, что дает сорок восемь часов на выполнение своих требований. У нас осталось совсем мало времени, чтобы разыскать в Лондоне этого человека, очень агрессивного либо очень несчастного, вероятно, психически больного.

– Не больно-то это сужает круг поисков.

– Знаю. Иногда мне кажется, мы все сошли с ума.

Разговор прервала шумная ссора мальчиков.

– Ну-ка, ну-ка, что это вы устроили? – Билли подошел к сыновьям и взял каждого за локоть. – Вы – родные братья и не должны ссориться. Вот так и начинаются большие войны, когда люди вступают в драку из-за ерунды.

Оба брата принялись доказывать, что виноват не он, а другой, но Билли уладил ссору, и мальчики заключили мир, обменявшись рукопожатием, как взрослые.

– Нам пора, мисс. Пока доберемся до дома, они проголодаются.

Мейси помогла Билли одеть ребят в пальтишки, завязать шарфы и натянуть варежки на маленькие ладошки, которые так быстро мерзнут. Надевая на Билли-младшего шерстяную шапку, она заметила, как его отец достал из кармана платок и вытер рот Бобби. Поймав ее взгляд, Билли виновато пожал плечами.

– Надеюсь, это пройдет. Бобби уже скоро пять, а слюни потекли совсем недавно, когда мы вернулись домой со сбора хмеля. Это у него, видать, из-за матери. Раньше-то она сынишек все обнимала да тискала, а сейчас перестала. Бобби к ней подбежит, а она его отталкивает, и старшего тоже, – вполголоса говорил Билли, пока дети собирали игрушки. – Если такое при мне случается, я стараюсь приласкать Бобби, да только меня дома нет, когда они из школы приходят. Он сидит, засунув пальцы в рот, глядишь – вся рубашка спереди уже и промокла от слюней.

Мейси задумалась.

– Сейчас лучше всего не обращать на это внимания. Следите только, чтобы кожа была сухой и не обветривалась на холоде. Вы правильно делаете, что стараетесь в чем-то заменить жену, однако это лишний повод не оттягивать ее визит к врачу.

Билли вздохнул:

– Мы пойдем. Увидимся в понедельник утром, мисс.

Мейси попрощалась с Билли и мальчиками и подошла к окну. Ребята вприпрыжку шли рядом с отцом через площадь, держа его за руки с обеих сторон. Мейси сознавала, что время уходит, и час, назначенный автором письма, все ближе, однако понимала и то, что Билли было необходимо поделиться своей тревогой о душевном здоровье Дорин, о том, что ее состояние угрожает благополучию семьи в целом. Мейси требовалось серьезно подумать. Она отошла от окна и придвинула кресло ближе к камину.

Глядя на веселые язычки пламени, Мейси размышляла о маленьком Бобби, страдающем из-за депрессии, в которую ушла его мать. Мейси хотелось оказать Билам всю возможную поддержку, хотя в этом вопросе была опасность перегнуть палку, поскольку ее и Билли связывали рабочие отношения, и она вовсе не желала уязвить самолюбие ассистента. Тем не менее мысли Мейси постоянно возвращались к мальчику и его физической реакции на эмоциональный стресс. Конечно, не стоило делать далеко идущие выводы на основании одного случайного проявления, и все же Мейси невольно вспоминала ту пору, когда сама оправлялась от ранения, полученного на войне. Как только самочувствие ее улучшилось, она испытала острое желание вернуться к работе медицинской сестрой. Так как в результате разрыва того же самого снаряда пострадал и ее возлюбленный – тело и разум Саймона оказались искалечены навсегда, – Мейси устроилась в психиатрическую больницу, где содержались бывшие солдаты, чей рассудок помрачила война.

По-прежнему устремив взор на раскаленное пламя, бившее из газовых рожков, Мейси вновь видела перед собой скрюченные тела, мышечные спазмы, причиной которых была не физическая, но душевная боль. Глаза – закатившиеся или уставленные в пространство, беспрерывные слезы, неуправляемые рефлексы… Пациенты были разные: одни рыдали, другие отказывались от пищи, третьи пытались нанести себе увечья, словно бы ради того, чтобы их тело ощутило раны, запечатлевшиеся в сознании. Были и такие, которые ритмично бились головой о стену, а изо рта у них текла слюна, и эта картина словно отражала бездонный ад, в который они вглядывались с утра – с момента пробуждения сознания – и до ночи, когда укол снотворного погружал их в забвение.

Мейси встала с кресла и подошла к шкафчику с многочисленными ящиками, какой можно встретить в аптеке. Открыв один из ящиков, она принялась перебирать карточки, пока не нашла нужную. Мейси задумчиво похлопала картонным прямоугольником по ладони, вернулась к столу, сняла трубку и набрала один из двух указанных на карточке номеров. Она не сводила глаз с карточки, ожидая ответа, и почти беззвучно шептала: «Пожалуйста, пусть он будет на месте, пусть будет на месте…» Мейси вздрогнула, когда в трубке раздался щелчок.

– Скажите, пожалуйста, доктор Энтони Лоуренс сегодня случайно не на дежурстве? – произнесла она. – Очень хорошо, спасибо. Не могли бы вы пригласить его к телефону?

Прошло несколько секунд. Мейси терпеливо ждала, крутя телефонный провод.

– Лоуренс слушает.

– Доктор Лоуренс, я очень рада, что застала вас на дежурстве, тем более в праздничный день. Не уверена, помните ли вы мою фамилию… Меня зовут Мейси Доббс, в восемнадцатом году я работала медицинской сестрой в Клифтонской больнице, вела палату «Дубы», потом палату «Ясени»…

– Вы – та самая медсестра, которая потом уехала доучиваться в Кембридж. Если не ошибаюсь, во Франции вы получили осколочное ранение в голову.

– Да, все верно.

– Чем могу помочь, мисс Доббс?

– Трудно объяснить по телефону, но вопрос срочный и конфиденциальный. Не могли бы вы уделить мне сегодня двадцать минут – скажем, в половине второго?

– В два часа у меня встреча и я должен буду уехать, так что вряд ли… Впрочем, хорошо, давайте поговорим, только подъезжайте чуть пораньше. В час дня вас устроит?

– Да-да, благодарю, доктор Лоуренс. Увидимся в час дня.

– Всего доброго, мисс Доббс.

Мейси с улыбкой повесила телефонную трубку на рычаг. Энтони Лоуренс и Роберт Макфарлейн были в чем-то схожи: оба – люди честные и прямолинейные, лишенные всяких сантиментов, профессионалы, преданные каждый своему делу. Однако в натуре доктора Лоуренса, который считался большим специалистом по лечению психологических травм, Мейси подметила еще одну черту: сострадание. Работая вместе с доктором в Клифтоне, Мейси видела, как Лоуренс спорил с чиновниками из пенсионной службы, которые хотели объявить пациентов с нервными расстройствами симулянтами, видела, как он часами не отходил от одного-единственного больного, пытаясь помочь ему произнести вслух собственное имя. Мейси не ждала от встречи слишком многого, но если беседа с доктором Лоуренсом поможет хоть на волосок приблизиться к раскрытию дела, это, безусловно, того стоит.

В больницу Принцессы Виктории Мейси прибыла в половине первого. После того как в привратницкой она назвала себя и ее фамилия нашлась в списке, вахтер взял увесистую связку ключей на медном кольце размером с браслет и велел следовать за ним. Больница, в которой теперь работал доктор Лоуренс, почти не отличалась от других ведомственных зданий, построенных в расцвете эпохи королевы Виктории. Массивное сооружение из красного кирпича своим горделивым видом символизировало промышленную и торговую мощь новой империи, подчеркивало общественную направленность, показывало, что создано для людей. Деревянные перила были отполированы до блеска, как и все медные ручки и украшения. Шагая по коридорам к кабинету доктора, Мейси ощущала слабый запах лаванды, которым веяло от начищенных полов. Ей стало любопытно, работает ли еще Шейла Кеннеди, сестра-хозяйка и почти легендарная личность. Судя по тому, как все блестело, эта суровая женщина по-прежнему стояла у руля. Чистота и безупречный порядок никак не вязались с названием «Дурдом», которое дали больнице местные обитатели: изначально спланированное как психиатрическая лечебница, заведение, как и госпиталь в Клифтоне, было переориентировано на лечение солдат с нервным истощением и другими душевными расстройствами, вызванными войной. И хотя основную часть пациентов, направленных сюда в военные и послевоенные годы, как правило, выписывали – некоторых уже через несколько недель терапии, – больница отнюдь не пустовала. В последнее время сюда поступало все больше таких, чья психика надламывалась из-за неспособности адаптироваться к мирной повседневной жизни после кровопролитных сражений на чужой земле.

В отличие от всегда открытых распашных дверей обычного госпиталя, в больнице Принцессы Виктории дежурный отпирал каждую дверь ключом и, миновав ее, снова запирал. В конце коридора между стенами, выкрашенными в кремовый цвет и выложенными понизу бордовой и кремовой плиткой, располагалась широкая винтовая лестница. Наверху лестница выходила в другой коридор с кабинетами по обе стороны. В каждый кабинет вела тяжелая дубовая дверь. Эта часть больницы охранялась не так строго, хотя дежурный не отходил от Мейси ни на шаг. Остановившись перед кабинетом доктора Лоуренса, он постучал и открыл дверь только после того, как изнутри раздалось звучное «Входите!»

– Сэр, к вам посетительница, мисс Доббс.

– Да-да, пусть войдет. И вот что, я сам провожу ее, когда буду уходить.

– Хорошо, сэр, только ей нужно будет расписаться в журнале.

– Не волнуйтесь, мы зайдем в привратницкую.

Дежурный отступил в сторону, пропуская Мейси в кабинет, затем коснулся ребром ладони лба, словно отдавая честь, закрыл дверь со стороны коридора и удалился.

Мейси и доктор Лоуренс обменялись рукопожатием. Волосы доктора, по-прежнему уложенные на прямой пробор, теперь были седыми, а не иссиня-черными, какими Мейси их запомнила во времена работы в Клифтонской больнице. Усы стали длиннее; Мейси заметила, что доктор вощит кончики, и это придает ему слегка надменный вид, хотя такого недостатка, как высокомерие, за Лоуренсом не водилось. На нем были круглые очки в проволочной оправе. Темные круги под глазами и глубоко залегшие морщины свидетельствовали о хроническом недосыпании и о том, что его работа связана с постоянными волнениями и тревогами. Воротничок плотно облегал шею, галстук едва не упирался в кадык. Доктор все еще был в белом халате – только что вернулся с обхода, догадалась Мейси.

– Присаживайтесь, мисс Доббс. – Он указал на простой деревянный стул.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Лоуренс, да еще так срочно.

– Пустяки, буду рад помочь, если смогу. Вы были хорошей медсестрой, мисс Доббс. Я всегда считал, что вам вполне по плечу медицинское образование. В наши дни женщины завоевывают все больше областей, не правда ли? Нужда научит, как говорится, тем более война стольких барышень оставила без мужей. Определенно сейчас гораздо меньше медсестер заводят семью и оставляют работу, и все из-за того, что попросту не хватает мужчин!

Слегка улыбнувшись, он сел за стол напротив Мейси. От нее не укрылись две плоские обтрепанные подушки на сиденье его стула – очевидно, доктор принес их из дома, желая создать хоть какое-то удобство.

– Ну а вы чем занимались после возвращения в Кембридж?

Рассказывая о событиях своей жизни за последние двенадцать лет, Мейси разглядывала окружающую обстановку. Кабинет был чистым и опрятным, книги расставлены по полкам в соответствии с предметом, везде царило ощущение порядка. Именно это импонировало Мейси в характере доктора: чувство порядка. Доктор Лоуренс обязательно пересчитывал инструменты до и после каждой медицинской процедуры, отпустив пациента, всегда сразу, пока не забылось, делал соответствующие записи, притом четким и разборчивым почерком. Однако так было десять лет назад. Сейчас, пока Мейси говорила, он рассеянно подравнивал стопки бумаг и папок на столе, поправляя края и следя, чтобы расстояние от одной стопки до другой не превышало двух дюймов. Затем доктор протянул руку и выложил ровным рядком карандаши и ручки, после чего достал из кармана чистый носовой платок и принялся натирать им столешницу.

– …поэтому, когда доктор Бланш ушел на покой, я стала его преемницей и открыла свое дело. Сейчас я принимаю клиентов на Фицрой-сквер.

– Гм, впечатляет, мисс Доббс, весьма впечатляет. – Лоуренс поднял глаза, спрятал платок, извлек из жилетного кармана часы, посмотрел на время и убрал часы обратно. – Мы всегда очень неохотно отпускаем хороших медсестер. – Кашлянув, он перешел к сути: – Итак, чем могу служить? Вы упомянули, что дело не терпит отлагательства.

– Именно. К тому же все это строго конфиденциально.

– Разумеется. Не забывайте, в этих стенах мы привыкли не разглашать информацию.

Мейси вздохнула:

– Видите ли, речь не идет о консультации по конкретным вопросам, однако с вашей помощью я рассчитываю продвинуться в одном очень серьезном расследовании. Достаточно сказать, что я работаю по поручению Скотленд-Ярда, и дело действительно крайне деликатное.

– Продолжайте.

– Вы читали о человеке, который совершил самоубийство на Шарлотт-стрит в канун Рождества?

– Да, конечно. Скверный, скверный случай. Чудо, что он не забрал с собой на тот свет еще кого-нибудь. Правда, в газетах пишут о раненых.

– По счастью, ничего серьезного, хотя, как нам с вами известно, у свидетелей подобного зрелища на всю жизнь могут остаться неизгладимые впечатления.

Доктор Лоуренс кивнул, вновь поправляя папки с документами.

– Именно. Если я правильно понял, самоубийство связано с вашим текущим расследованием?

– По всей вероятности, да, хотя подтверждений этому пока нет. Полагаю, этот человек – бывший солдат. Я как раз шла по Шарлотт-стрит и, оказавшись довольно близко, сумела разглядеть – одна нога у него была покалечена и не сгибалась в колене, а другую он либо подогнул под себя, либо ее ампутировали. Лично я склоняюсь к версии об ампутации. По результатам осмотра останков мы проверим, так ли это. У меня не было возможности заговорить с ним – в противном случае я просто не сидела бы здесь сегодня, – однако я заметила специфические движения головы и рук, указывающие на посттравматический шок.

– И чем же могу помочь я?

– Доктор Лоуренс, в психиатрических больницах и госпиталях до сих пор содержится немало бывших солдат, не излечившихся от невроза военного времени, но еще больше их выписалось в последние годы. Некоторые отправляются на попечение родственников, некоторые переезжают в приюты. Наш самоубийца может быть из их числа.

Энтони Лоуренс вздохнул, потирая подбородок:

– Мисс Доббс, правда о том, каким образом в этой стране осуществляется реабилитация солдат с посттравматическим шоком, просто ужасает, а для детектива вроде вас, который пытается установить личность погибшего – это ведь сейчас и есть ваша главная задача? – может стать серьезным препятствием. – Он опять тяжело вздохнул, взял ручку и положил обратно на стол, убедившись, что письменные принадлежности располагаются параллельно друг другу. – Во время войны и по ее окончании диагноз «боевой посттравматический синдром» был поставлен примерно семидесяти пяти – восьмидесяти тысячам человек. Это те случаи, в которых подтверждение диагноза не составляло труда, и пострадавших демобилизовали или отправляли на лечение. – Доктор устремил на Мейси взор синевато-серых глаз, цветом напомнивших ей небо в студеный день. – По моей оценке – а за такие комментарии меня не погладят по головке, так что, пожалуйста, используйте их с осторожностью, – в действительности количество больных исчислялось не десятками, а сотнями тысяч. Я убежден, что нет ни одного мужчины, – взгляд доктора Лоуренса стал еще более пронзительным, – или женщины, кто вернулся бы из Фландрии, не подорвав душевное здоровье.

– Я знаю, – тихо промолвила Мейси.

– Вам ли не знать. Но знаете ли вы, какое давление оказывалось на врачей в военные и послевоенные годы? – Не дожидаясь ответа, Лоуренс продолжил: – Мало того, что нас заставляли признавать пациента годным к службе, едва у него затягивались телесные раны, в придачу к этому в подавляющем большинстве случаев, за исключением самых очевидных, старшие армейские чины просто игнорировали наши рекомендации направить больного в психиатрическую лечебницу для прохождения реабилитации. Им гораздо проще было объявить солдата разгильдяем и трусом. Людей с полураздавленной психикой отсылали обратно на поле боя. – Он нервно передернул плечами. – Само собой, тому была и другая причина: пенсии. Если солдат получал в бою ранение, ему назначалась скромная пенсия. С ростом числа тех, чей рассудок повредила война, правительство испытывало все меньше желания делать выплаты – казна просто не могла позволить себе эти расходы, поэтому таких старались выписывать из госпиталей при первой возможности, ведь у многих не было ни видимых травм, ни рубцов и шрамов. Мисс Доббс, вынужден сказать, что вы ищете иголку в стоге сена. Даже если вы просмотрите медицинские карты всех до единого пациентов с психоэмоциональными расстройствами, истерическими неврозами и депрессией, все равно это будет лишь верхушкой гигантского айсберга.

– Вы очень откровенны, доктор Лоуренс.

– На каждого больного, который никогда не выйдет за ограду этого заведения, там, – Лоуренс указал на окно, – приходится пять, шесть, семь заключенных в тюрьму своего собственного разума. Они пытаются найти работу, прожить этот день и дотянуть до следующего. У некоторых есть семьи и дети, но часовой механизм в их головах ведет обратный отсчет, и однажды, когда, например, младенец зайдется в особенно пронзительном плаче, такой человек от ужаса скорчится в углу или, того хуже, причинит себе вред. Многие из них каждое утро собираются с духом и только так живут, работают, дышат, завязав себя узлом, чтобы окружающие не узнали об их искалеченных душах – переломанных так же, как ломают ребра и конечности.

– Простите, если…

Лоуренс вскинул руку:

– Не надо. Вы пришли задать вопросы и получили больше, чем рассчитывали. – Доктор аккуратно вытащил одну из папок и постучал пальцем по картонной обложке. – Здесь собраны распоряжения властей, в которых мне предписано сократить количество ветеранов войны, содержащихся в больнице. Посреди зимы они окажутся в суровой лондонской реальности, без каких-либо шансов найти работу или поддержку. Куда они пойдут? Кто о них позаботится? Я веду эту нескончаемую битву и теперь, когда все стремятся забыть о войне.

Мейси кивнула:

– Доктор Лоуренс, вы проявили необычайную любезность, согласившись уделить мне время. И все же позвольте задать несколько вопросов. Существуют ли какие-то стереотипы поведения ваших пациентов, отпущенных, так сказать, на волю? Держатся ли они поблизости или пропадают? – Мейси набрала в грудь воздуха. – Постараюсь дать вам более ясное представление о ситуации… в свою очередь, напомнив о необходимости держать наш разговор в тайне. Так вот, один из высокопоставленных правительственных чиновников получил письмо с угрозой. Пока другие разбираются, можно ли успокоить угрожавшего, частично выполнив требования, и тем самым выиграть время, я должна его отыскать. Фраза насчет иголки в стоге сена приходила и мне в голову – по опыту войны и работы в Клифтоне я понимаю, насколько трудна задача. Однако я обязана использовать каждую зацепку – хвататься за соломинку, если хотите. Итак, если рискнуть и предположить, что человека, который свел счеты с жизнью на Шарлотт-стрит, год-два назад выписали из психиатрической лечебницы, как бы я могла найти сведения о нем?

Лоуренс положил папку на место и вновь выровнял края стопки.

– Начать с Пенсионной службы? Сразу скажу, что эта дверь накрепко заперта. Я постараюсь добыть для вас разрешение на просмотр записей о бывших пациентах Клифтона, а также допуск в другие психиатрические лечебницы. Когда люди выходят на волю из закрытого заведения, будь то больница или тюрьма, они порой испытывают потребность сохранять некую связь с этим местом. Подыскивают комнату с видом на больничные трубы, ходят на амбулаторный прием или за рецептами на лекарства. Им просто хочется знать, что их «гнездо», пусть даже оно было самым отвратительным местом на Земле, где-то рядом. Впрочем, это мое частное мнение. Мои коллеги, вероятно, считают иначе.

Мейси взяла в руки перчатки и шарф.

– Благодарю, доктор Лоуренс. – Она бросила взгляд на настенные часы. – Мне пора. – Достав из черного портфеля визитную карточку, Мейси положила ее на стол перед доктором, который отодвинул стул и встал. – Сообщите, пожалуйста, как только мне будет позволено изучить записи. Неловко говорить об этом, но все же визиту по официальному пропуску я бы предпочла посещение в частном порядке. Уверена, сестра-хозяйка скорее по раскаленным углям пройдет, чем допустит такое во вверенной ей больнице.

Лоуренс расхохотался.

– Я с вами свяжусь. А теперь идемте, провожу вас в привратницкую.

Спускаясь по лестнице, доктор и Мейси вспомнили прежние времена, поговорили о переменах в Клифтонской больнице, произошедших после ее ухода, о детях Лоуренса, уже взрослых. Он отпер и запер несколько дверей, и вскоре они подошли к выходу.

– Ну вот. – Лоуренс остановился у привратницкой и постучал в дверь. – Дайте знать, если я еще чем-то смогу быть полезен, мисс Доббс.

Мейси пожала протянутую руку и повернулась к вахтеру, открывшему на стук.

– Доктор Лоуренс, вы сегодня еще вернетесь? – осведомился привратник, подавая Мейси регистрационный журнал.

– Да, – кивнул доктор. – Будьте добры, Краучер, проследите, чтобы мисс Доббс не пришлось ждать такси слишком долго.

– Непременно, доктор Лоуренс. Посажу даму в такси в лучшем виде. – Дежурный посмотрел на Мейси и улыбнулся.

Глава 4

Человек открыл глаза и подождал несколько мгновений, пока спадет дымка сна, окутавшая разум, – так волна накатывает на берег, затем отступает, вновь накатывает и вновь отступает. В первые секунды после пробуждения его иногда охватывала паника, парализовывал страх. Бывало, он ложился в постель не потому, что наступала ночь и время отдыхать, а потому, что не мог выносить бодрствования – даже днем. Он постоянно мерз, и хотя в комнате было довольно сухо, одежда отсыревала, а пальцы на ногах леденели от холода.

Он натянул одеяло поверх тужурки, закрыл глаза и облизнул губы – может быть, это поможет ему расслабиться, он опять заснет и будет избавлен от кошмаров наяву, более страшных, чем те, с которыми он сражался в сновидениях. Порой он просыпался и лежал, затаив дыхание, не помня, отчего погрузился в пучину депрессии, откуда тяжесть на сердце и боль во всем теле. Затем перед мысленным взором начинали проступать картинки, в ушах возникали звуки, настолько мучительные, что он хватал себя за голову, словно желая оторвать ее от туловища. В такие дни он с радостью встретил бы смерть, если бы она сулила ему избавление.

Человек очнулся от забытья, провел рукой по шершавому от щетины подбородку, прижал пальцы к утомленным, глубоко запавшим глазам. Перевернулся посмотреть на часы на каминной полке. Назначенный час вот-вот пробьет. Человек сел, собрался с силами, рывком спустил ноги с узкой железной кровати, встал и потянулся за тростью. Покачнулся, зашаркал к радиоприемнику на столе, включил его. За сигналами точного времени последовали новости.

Он слушал, склонив голову к радиоприемнику. Ничего. Никаких признаков того, что его услышали, никаких неожиданных известий о раздаче бесплатных продуктов по указанию Вестминстера, ни слова о внеочередной парламентской сессии для обсуждения бедственного положения тех, кто пожертвовал собой ради своей страны и остался за гранью нищеты. Правительство так и не признало их страданий.

В горле у человека пересохло, как после дневного сна, когда охватывает жажда, и он, хромая, направился к плите, проверил, хватает ли в чайнике воды, поставил его на конфорку и чиркнул спичкой. Этого стоило ожидать, подумал он, отступив на шаг назад. Он вспомнил, какие вещества использовал в прошлом, какую изобретательность и умение проявлял, стремясь избежать роковой ошибки. Конечно, он полностью очистил лабораторию, однако осторожность никогда не бывает лишней. Существовал правильный способ, и он применял его – делал все как полагается, следовал правилам.

Когда чайник вскипел, он залил водой разбухшую влажную массу, оставшуюся в заварнике с утра. С чашкой слабого, но горячего напитка сел за стол и подтянул к себе дневник. Отхлебнув чаю, отставил треснутую чашку в сторону и раскрыл тетрадь на чистой странице.

Мой голос остался неуслышанным. Меня не восприняли всерьез. Я думал, Доббс поверит мне, если ее вызовут. Я видел, как полиция подъезжала к ее дому, значит, письмо дошло по адресу.

Он ненадолго прервался, затем продолжил.

Когда она шла к Иэну, в ее глазах я заметил участие. Не жалость, не отвращение. И она не перешла на другую сторону улицы, чтобы не смотреть на калеку. Она проявила…

Он постучал карандашом по столу, поморщился от звука.

…неравнодушие. Вот все, о чем я просил столько лет. Я лишь хотел, чтобы люди проявляли заботу, чтобы их поступки свидетельствовали о неравнодушии. Эта женщина не ждала, что на Иэна обратит внимание кто-то другой, она не прошла мимо, а направилась прямо к нему, не глядя по сторонам. Я это заметил. Я давно замечаю, что люди избегают смотреть на иэнов этого мира, пялятся куда угодно, только не на них.

Человек потер грудь, сделал несколько вдохов – неглубоких, чтобы холодный воздух не обжег легкие и не вызвал кашель. Если он начнет кашлять, то не сможет остановиться, и тогда появится кровь. Он зажал рукой рот, расслабился и вновь начал писать.

Глупец, ох, глупец. Почему он меня не послушал! Теперь, когда я уже почти прижал их, ждать пришлось бы недолго. «К убийству призывая гласом мощным И псов войны спуская…»[19] Да, спустим их, бедных, никому не нужных тварей.

Мейси расплатилась с таксистом и поспешила через площадь, завидев у крыльца конторы «Инвикту» Страттона.

– Черт! – Перед тем как возвращаться в Скотленд-Ярд на очередную встречу с Макфарлейном, Мейси хотела побыть одна, чтобы в тишине обдумать свой разговор с доктором Лоуренсом.

– Готовы? – осведомился Страттон, когда она приблизилась к машине.

– И да, и нет. Времени маловато.

– Согласен, однако давайте смотреть фактам в лицо: по крайней мере, нам известно, на чьей вы стороне.

Мейси закатила глаза.

– Мне уже начинают надоедать все эти намеки и выпады, вызванные лишь тем, что в письме упомянуто мое имя. Макфарлейн допросил меня и дал понять, что доверяет. Я свое мнение высказала – к угрозам стоит относиться всерьез, – и буду весьма признательна, если вы, Колм Дарби и все остальные прекратите меня изводить. Да, вы знаете, на чьей я стороне.

Страттон, не ожидавший от Мейси такого резкого ответа, опешил:

– Простите, если оскорбил вас, мисс Доббс. Я лишь хотел разрядить ситуацию, учитывая, что дела идут не слишком хорошо. Не знаю, как вы, а я сегодня не продвинулся ни на шаг.

– У меня сегодня тоже не лучший день, – вздохнула Мейси, смягчившись. – Извините, что сразу ушла в оборону. Тем не менее я нашла ниточку, за которую можно потянуть. Не исключено, что самоубийца – бывший солдат, страдавший неврозом военного времени.

Страттон покачал головой:

– Невероятно, нам даже не удалось установить его личность! Мы опросили лавочников, жителей окрестных домов, но никто не знает этого человека, он явно не местный.

– Неизвестный солдат, – вполголоса проговорила Мейси. Образ калеки вновь всплыл перед ее мысленным взором.

– Что вы сказали?

– Прошу прощения, инспектор. «Неизвестный солдат. Воевал и погиб в Первую мировую». Такие надписи можно увидеть во Франции, на могилах тех, кого не удалось опознать.

– Лучше бы нам раздобыть хоть какую-то информацию, иначе Макфарлейн сильно разозлится.

– Ох, представляю.

– Да что же это такое! Можно подумать, вас всех с улицы набрали! Прошло два дня, а имя бедолаги до сих пор неизвестно! – кричал Макфарлейн, ничуть не смущаясь присутствием женщины и подкрепляя свои слова ударами ладонью по столу.

Мейси сидела с невозмутимым лицом, а вот Страттон беспокойно ерзал на стуле. Придется ему привыкать, если к весне он рассчитывает перейти под начало Макфарлейна, подумала она.

– Мисс Доббс, не будете ли вы так любезны доложить, что вам удалось выяснить за день?

– Конечно, старший суперинтендант Макфарлейн.

Мейси встала из-за стола и извлекла из портфеля свернутый в трубку кусок обоев и несколько канцелярских кнопок. Развернув лист, она принялась крепить его к стене кнопками. Макфарлейн недоуменно вздернул бровь.

– Мисс Доббс, если бы мне понадобился оформитель, я бы обратился в соответствующую фирму, – недовольно прогудел он.

– Немного терпения. – Мейси достала из портфеля несколько толстых восковых карандашей, вооружилась одним из них, положив остальные на стол, и посмотрела на мужчин.

– Мы с моим помощником используем подобную схему в каждом расследовании. Если хотите, ее можно называть картой прогресса. Любые выводы, догадки, предположения, какими бы фантастическими или незначительными они ни казались, фиксируются здесь. По мере продвижения в деле карта дополняется. Польза в том, что на ней проще вырисовываются связи, недостающие звенья и варианты развития событий, которые не всегда можно увидеть, если делать заметки обычным способом.

– Мы предпочитаем работать с фактами, – хмыкнул Макфарлейн.

– Возможно, вы сочтете мое утверждение спорным, но, боюсь, у нас нет времени оперировать одними фактами. Следует расширить поле деятельности – по крайней мере, на начальном этапе.

– Что ж, мисс Доббс, расширяйте, – неохотно кивнул Макфарлейн.

Мейси сделала паузу, обведя взглядом свою аудиторию. Раз уж она работает не в одиночку, а в команде, необходимо убедиться, что ее не только слушают, но и слышат.

– Допускаю, что самоубийца с Шарлотт-стрит – бывший солдат, получивший на войне тяжелые ранения.

– Тяжелые? – усомнился Макфарлейн. – Он явно добрался до места своим ходом. Можно ли считать его увечья тяжелыми?

– Сэр, как мы знаем, одна нога у него была ампутирована, а другая не сгибалась, вдобавок он, скорее всего, подвергся воздействию отравляющих веществ, хлора или горчичного газа, не говоря уже о психологической травме, поэтому я определенно назвала бы увечья тяжелыми. Скажу больше, после того как пострадавшие в этой ужасной войне сделались для нас привычным зрелищем, мы очерствели душой, перестали воспринимать их положение как бедственное. Вопреки убеждению высших военных чинов, одного только свежего воздуха и недели отдыха в сельской местности недостаточно, чтобы вылечить солдата, прежде чем отправить его обратно на поле боя или, в данном случае, в агрессивную суету повседневной жизни.

– Понятно. Продолжайте, мисс Доббс.

– Благодарю. – Мейси начала писать на листе обоев. – Я побеседовала с доктором Энтони Лоуренсом, это один из ведущих психиатров и специалист в лечении пациентов, чье состояние требует пребывания в стационаре.

– Проще выражаясь, тех, кого не выпускают из дурдома?

– Я сама была сестрой милосердия в психиатрической лечебнице и ухаживала за больными военным неврозом, поэтому стараюсь относиться к этим людям с уважением, старший суперинтендант. Однако вы правы, их держат взаперти. Им необходим надзор, которого не обеспечат в домашних условиях, если, конечно, вообще у бедняг есть дом. Но вернемся к моей беседе с доктором Лоуренсом. Меня интересовали особенности поведения пациентов, которых все-таки выписывают. Я хотела найти какие-либо признаки, указывающие на то, что самоубийца с Шарлотт-стрит либо автор письма, или оба, недавно покинули стены больницы и, возможно, испытывают чувство одиночества, образно говоря, свою оторванность от берега. Признаюсь, это был выстрел наугад, но ведь надо же с чего-то начинать.

– Мы все стреляем наугад, – заметил Макфарлейн. Он взял со стола красный восковой карандаш и принялся крутить его между пальцами, точно барабанную палочку. – Ваш выстрел не хуже прочих. Что-нибудь удалось выяснить?

Мейси покачала головой:

– Если честно, практически ничего. Доктор Лоуренс сказал, что число пациентов с подобным диагнозом значительно превышает официальные цифры. Кроме того, рецидив после выписки может случиться в любой момент – спустя месяц, год или пять лет.

– И каков будет ваш следующий шаг?

– Пока не знаю. Я была бы весьма признательна, если бы мне позволили докладывать о результатах по менее суровому расписанию. Приехав сюда, я лишилась ценного времени. У меня нет строгого графика. Могу ли я, скажем, связываться с инспектором Страттоном по телефону каждый день в определенное время?

Макфарлейн посмотрел на коллег.

– Ричард? Колм?

Оба согласно кивнули.

– Хорошо, мисс Доббс.

Мейси поблагодарила мужчин и вернулась на место. По крайней мере, ей удалось уйти от ответа на вопрос о следующем шаге, хотя она понимала, что Макфарлейн задаст его снова. Между тем она очень постарается не раскрывать своих планов. Пусть она и член команды, но все же добьется большего успеха, если будет использовать собственные методы.

Следующим рапортовал Страттон. Взяв толстый черный карандаш, он повернулся к листу, закрепленному на стене.

– Чувствую себя учителем у школьной доски.

– Не искушайте меня, – усмехнулся Макфарлейн и жестом велел Страттону начинать.

– Мы действовали предельно просто: продолжили опрос владельцев магазинов и лавок по всей Шарлотт-стрит и до самой Оксфорд-стрит. Поскольку магазины сегодня закрыты, пришлось разыскивать хозяев по месту жительства. Мы рассчитываем восстановить ход действий самоубийцы. Разумеется, нельзя исключать, что два эпизода не связаны между собой, и в этом случае максимум, чего мы достигнем – установим личность погибшего.

– Что еще?

– Продавщица из магазина «Борн и Холлингсворт» сказала, что видела мужчину, подходящего под описание самоубийцы. По ее словам, он сошел с тридцать шестого автобуса. Продавщица ездит на работу из Камберуэлла и всегда занимает одно и то же место у двери, так вот она не помнит, чтобы этот человек входил в автобус. Получается, он сел раньше, например, где-то между Льюисхэмом и Камберуэллом. В понедельник мы расставим полицейских на всех остановках по маршруту в тот промежуток времени, когда женщина из «Борна и Холлингсворта» добирается на работу. Опросим пассажиров, не видел ли кто нашего героя в сочельник.

Мейси кашлянула и обратилась к Макфарлейну:

– Тот, кто отправил письмо, рассчитывает завтра утром получить ответ. Мы забываем про угрозу. Запланировано ли какое-то сообщение по радио от имени министерства внутренних дел, или мы будем просто сидеть и ждать, пока он продемонстрирует серьезность своих намерений?

– К моему большому сожалению, мисс Доббс, учитывая отсутствие прогресса, нам остается лишь выжидательная тактика.

– Боюсь, ждать придется недолго.

– Горячо надеюсь, что вы ошибаетесь. – Макфарлейн вздохнул, потом повернулся к Страттону: – Проследите, чтобы мисс Доббс доставили домой. И решите между собой, в какое время свяжетесь по телефону. Понимаю, завтра воскресенье, но едва ли премьер-министр станет делать заявления в связи с письмом, так что в любом случае мы обязаны продолжать расследование. Кстати, премьер-министр прервал рождественский отпуск в кругу семьи и вернулся из Чекерса в Лондон. – Макфарлейн перевел взгляд на Мейси. – Имейте в виду, в ближайшие несколько дней нас могут срочно вызвать сюда в любое время дня и ночи. Помните, что вам предоставлена самостоятельность, однако вы нам подотчетны.

Мейси протянула Макфарлейну руку:

– Я буду на связи, старший суперинтендант.

Страттон усадил Мейси в «Инвикту» и поехал вместе с ней. Когда впереди показался многоквартирный жилой дом в Пимлико, Мейси сказала Страттону:

– Отсюда я дойду пешком.

– Вы уверены?

– Главный вход виден с этого места, так что, если хотите, можете подождать и убедиться, что я доберусь до дверей в целости и сохранности.

– Так и сделаю. – Страттон вышел из машины, открыл дверцу со стороны Мейси и подал ей руку. – Не забудьте ваши вещи, – добавил он, заглянув в салон.

– Спасибо, инспектор. – Мейси забрала с сиденья кожаный портфель. – Как вы смотрите, если я позвоню вам в Скотленд-Ярд завтра, часов в шесть, не раньше?

– И во сколько же мне вызывать подкрепление, если я не дождусь звонка?

– До восьми я обязательно позвоню. Так что скажете?

– Нисколько не возражаю. Позвольте поинтересоваться, что вы намерены делать дальше?

Мейси уже повернула к современному зданию с парадным входом из стекла.

– Честно говоря, еще не знаю. В любом случае буду и думать, и заниматься практическим расследованием.

– Ну а я со своими людьми завтра буду стучаться во все двери между Льюисхэмом и Камберуэллом. Если появится информация, я с вами свяжусь.

Мейси попрощалась со Страттоном, махнув ему рукой из небольшого вестибюля, потом вошла в свою квартиру. Несмотря на работающее отопление, от дыхания шел парок. Она сильно устала и хотела сразу лечь в постель, поэтому, не снимая пальто, оставила портфель в спальне и направилась на кухню, чтобы нагреть воды для грелки.

Она легла в кровать и накрылась одеялом, однако сон не шел. Мейси лежала, вслушиваясь в ночные звуки. Со стороны реки доносились гудки ревунов, вдалеке протарахтел автомобиль. Тихая ночь второго дня Рождества. Скоро этот год подойдет к концу и начнется новый, 1932-й. Засыпая, Мейси гадала, какие повороты в деле принесет утро. Еще одно письмо? Или продолжения не будет, угроза окажется розыгрышем, и ее сотрудничество с Особой службой и Макфарлейном закончится? Обнимая грелку и все же дрожа от холода, Мейси вдруг испытала отчетливое предчувствие, что утро начнется с новостей, причем с дурных.

27 декабря 1931 года

Когда следующим утром Мейси вошла в контору, Билли уже сидел за письменным столом. Она не ожидала увидеть его, однако измученный вид помощника сразу бросился ей в глаза. Билли выглядел хуже, чем накануне.

– Билли, что вы тут делаете? Сегодня воскресенье. Не стоит жертвовать выходными только из-за того, что я работаю над срочным делом.

– Я подумал, может, вам потребуется помощь – ну, там, одно, другое… – Он сложил бумаги в папку и пожал плечами.

Мейси решила не приставать с расспросами, подозревая, что ситуация дома, вероятно, еще более осложнилась. Снимая шляпку, пальто и перчатки, она заговорила о деле:

– Билли, вы помните торговца, который пришел мне на помощь после взрыва на Шарлотт-стрит?

– Лицо запомнил, мисс, а вот имя не спросил. Не до того было, я ведь за вас испугался. Если хотите, я его разыщу.

– Да, именно этого я и хочу. Возможно, он видел самоубийцу раньше, знает, как его зовут, или на худой конец даст нам хоть какую-то зацепку.

– Мне припоминается, когда я пошел искать ваш портфель с бумагами, этот тип уже куда-то делся. Полиция велела людям не задерживаться, а он что-то говорил про свою лошадь – дескать, хорошо, что взрывом не зацепило, и надо бы увести животину подальше, только он не хотел тянуть ее силой – лошадка-то хоть и не понесла, но все же струхнула, и характер у нее норовистый.

– Как думаете, есть сегодня кто-нибудь на рынке? Сторож или дворник – кто-то, кто может знать нашего торговца? – Мейси уселась за свой стол.

– Я, пожалуй, сбегаю погляжу. Вдруг да и правда сторожа повстречаю или кого другого, а то и полицейского на дежурстве. Может, описание с фамилией и сойдется. – Билли снял с крючка пальто. – Думаю, к полудню вернусь – надо позаниматься делом Баркера. Вы будете здесь, мисс?

– Сомневаюсь. Что-то мне подсказывает, что сегодня меня ждет встреча с Макфарлейном – с тем, из Особой службы, я вам про него говорила. А пока посижу, прикину, кто бы мог отправить письмо с угрозой.

– Как же это вы сделаете, мисс?

– Составлю психологический портрет человека, который отважился бы на подобный шаг, если, конечно, его намерения серьезны. Кроме того, не забывай о возможной связи автора письма с самоубийством на Шарлотт-стрит.

– Мисс, с чего вы взяли, будто эти двое связаны?

– Хороший вопрос, Билли, я и сама им задаюсь. Писавший упомянул мое имя, и письмо пришло сразу же после инцидента на Шарлотт-стрит; то есть кто-то наблюдал, как я приблизилась к человеку, совершившему самоубийство. Сложите эти два факта и увидите связь.

– Верно, – кивнул Билли, оборачивая вокруг шеи шарф. – И каков же, по-вашему, этот тип?

– Одно то, что он выступил с угрозой, свидетельствует о явной оторванности этого человека от повседневной реальности. В письме он привлекает внимание к тяжелому положению бывших солдат и хочет добиться, чтобы оно улучшилось. Как известно, тысячи людей до сих пор страдают от ранений, полученных во время войны, а работу сейчас нелегко найти даже здоровым, но не всякого нужда заставит прибегнуть к такому способу, как письмо с угрозой.

– Да, мисс, в очередях в бюро по найму много калек да хромоногих… Большинство из них не пытаются что-то изменить, только жалуются друг дружке да своим женам или вступают в разные там общества.

– После войны прошел уже не один год, и все же автор письма решился на решительный шаг только теперь. Недовольство зрело в нем давно, это ясно, однако рискну предположить, что человек, которого мы ищем, либо потерял семью, либо покинул психиатрическую лечебницу не более двух лет назад. Откровенно говоря, если мы имеем дело с первым, установить его личность практически невозможно, зато при втором варианте я бы могла как минимум очертить круг подозреваемых.

– Это же все равно уйма народу, мисс.

– Поиск разумно ограничить Лондоном. Судя по той информации, которую сообщил доктор Лоуренс, автор письма испытывает потребность находиться вблизи от места своего недавнего пребывания, если только у него нет дома где-то в другом районе. – Мейси умолкла, теребя колпачок автоматической ручки и обдумывая план действий на день. – Понимаете, Билли, если этот человек приведет свою угрозу в исполнение, у нас будет больше данных, от которых можно отталкиваться. Причем в письме он упомянул меня. С какой целью? Откуда он меня знает?

– Считаете, он может представлять для вас опасность? Если да, то я…

Билли замер у стола Мейси, словно колеблясь – уйти или остаться с ней. Мейси откинулась на спинку стула.

– Не стану ничего утверждать, но в день самоубийства, когда мы уходили с Шарлотт-стрит вместе с инспектором Страттоном, я остро ощущала, что за мной следят.

– Знаете, мисс, мне тоже не хотелось об этом говорить, но я и сам поминутно оглядывался, меня аж мороз по коже подирал. Я списал это на шум и крики, от которых казалось, будто я опять на войне, и все же чувство было странное.

– Значит, следует допускать, что нас «вели» до самой площади, а за мной следили и потом. Есть еще кое-что.

– Что именно, мисс?

– Известно, что такие люди – те, что выступают с угрозами или приводят их в действие, – как правило, хотят, чтобы их заметили и даже поймали. Они жаждут быть пойманными, дабы окружающие услышали и увидели их. В общем, они хотят привлечь к себе внимание.

– Еще один преступник, который прячется на самом виду? Нет, мисс, хватит с нас этаких.

– Не уверена, прячется ли он на виду, однако он может оказаться ближе, чем мы предполагаем. Ну а я пока составлю психологический портрет и посмотрю, кто под него подходит.

– Тогда я отправлюсь на рынок.

– Держитесь начеку, хорошо?

После ухода Билли Мейси взялась за работу. Она намеренно не стала спрашивать своего помощника о Дорин. Если приставать с вопросами каждый день, может сложиться впечатление, что она сует нос в семейные дела. Несмотря на близкое знакомство и теплую привязанность, которую Мейси питала к Билам, в этой ситуации риск уязвить гордость Билли мешал ей протянуть руку помощи. По всей видимости, ее помощник полагал, что Мейси и так сделала для его семьи более чем достаточно. И все-таки Мейси беспокоилась за них; в особенности ее тревожила депрессия Дорин, которая самым неблагоприятным образом сказывалась на детях. Мейси слишком хорошо знала, что горе и отчаяние могут завести куда угодно, и этот путь каждый проходит в одиночестве, даже если его окружает семья.

В половине одиннадцатого зазвонил телефон. Билли затараторил, едва Мейси сняла трубку:

– Мисс, может, конечно, это и не важно, то есть полиция не в курсе, но мне это показалось немного странным, вот я и решил вам рассказать.

– О чем вы, Билли?

– Я болтал с одним своим знакомым, он работает здесь, на рынке. Мы встретились по счастливой случайности: он малость повздорил с женой и пришел на рынок, чтобы немного успокоиться, а тут я ему навстречу. В общем, слушайте. Его сын подрабатывает в Баттерси, в приюте для животных, и сегодня утром, когда он пошел их кормить, то обнаружил, что сразу шесть псов издохли. Он сказал, никогда в жизни такого не видел. Лежат, морды все в пене, точно во взбитом белке, глаза выпучены, кровь горлом вытекла. Задохнулись они, значит. Жуткое зрелище для паренька.

– И что потом, вы не выяснили?

– Вроде бы должен прийти ветеринар, осмотреть трупы – мало ли, вдруг какая эпидемия, только когда мой знакомый про этот случай рассказал, знаете, что мне вдруг пришло в голову?

По спине Мейси поползли мурашки.

– Билли, я поняла, о чем вы подумали. Хлор-газ.

– Я знал, что вы догадаетесь, мисс. Вы ведь видели, как он действует, хлор-газ.

– Оставайтесь на месте. Через двадцать минут я подхвачу вас у метро «Ковент-Гарден». Поедем в Баттерси, попробуем с кем-нибудь поговорить. Хочу узнать, можно ли пробраться в приют после закрытия и был ли он открыт вчера, в День подарков. Вполне возможно, приют работал – в это время года на улицах почему-то всегда много бездомных собак и кошек.

– Если мы правы насчет хлор-газа, это ведь ужасно, правда? Получается, кто-то способен на такое – сегодня псы пострадали, а завтра – люди?

– Вы правы.

– Да, чуть не забыл, мисс.

– Что?

– Торговца зовут Берт Шортер. Часто бывает в пивной на Олд-Кент-роуд, я знаю название.

– Отличная работа, Билли. Ну, я уже выхожу. Встретимся у метро, со стороны Лонг-Эйкс.

Глава 5

– Мисс Доббс и мистер Бил? – Из операционной, откуда пахнуло дезинфектантом и хлоркой, вышел ветеринарный хирург, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Спасибо, что согласились уделить нам время, мистер Ходжес, – сказала Мейси.

– Не понимаю, какой интерес для вас могут представлять шесть издохших псов. – Ветеринар бросил использованное полотенце в корзину у стены.

Мейси шагнула вперед.

– Нам стало известно, что смерти предшествовали патологические симптомы, и… признаюсь по секрету, этот случай заинтересовал меня с профессиональной точки зрения, как я и объяснила сотруднику в регистратуре. Прежде я уже видела сходную симптоматику, и она указывает на определенную причину, поэтому мне стало любопытно…

– Да-да, это интересно, потому что я тоже сталкивался с подобными симптомами. Во время войны я служил в Королевском ветеринарном корпусе, и едва ли не самое страшное, что мне довелось наблюдать, – это воздействие отравляющих газов как на людей, так и на животных. Если говорить о заболеваниях, характерных для собак, я просто ума не приложу, какая инфекция или вирус маскирует себя под отравление хлор-газом.

– Вы имеете в виду отек легких, повышенное слезотечение и слюноотделение, тяжелые химические ожоги с образованием пузырей…

– В точности.

– Мистер Ходжес, я могу осмотреть одну из погибших собак? – попросила Мейси.

– Хм, вообще-то присутствие посторонних в медблоке запрещается, но… – Он заколебался, потирая подбородок. – Ладно. Вы сделали неплохое пожертвование нашему приюту, так что, думаю, вам можно войти.

– Мисс, если не возражаете, я подожду здесь, – пробормотал Билли.

– Хорошо. – Мейси обернулась к ветеринару: – Идемте?

На металлическом операционном столе, от которого веяло холодом, лежал метис спаниеля со вскрытой брюшной полостью. Голова была повернута набок, вокруг рта запеклась кровь и корка пены; пенистая слюна капала и на стол. Ветеринарный хирург скальпелем указал Мейси на легкие пса.

– Не знаю, насколько вы знакомы с физиологией собак, но в данном случае легкие увеличены в четыре раза по сравнению с нормальными размерами. Расширение вызвано давлением мокроты, образовавшейся вследствие химических ожогов и изъязвлений. Пес изо всех сил пытался дышать, чтобы выжить. Посмотрите сюда. – Ветеринар указал на ту часть разреза, которая подходила к горлу. – Пузыри от ожогов слизистой перекрыли трахею.

– То же самое происходило и с солдатами в войну. – Мейси подняла глаза на Ходжеса. – Я служила во Франции, была медсестрой, так что насмотрелась отравлений газами.

– Да, разумеется. – Врач убрал скальпель, натянул резиновые перчатки, одной рукой взялся за голову пса, другой вытащил наружу язык. – И тут пузыри, с пеной и гноем. – Он аккуратно уложил голову собаки на стол, погладил ухо, затем направился к раковине. Сняв перчатки, Ходжес подался вперед и стал мыть руки, тщательно втирая мыло в кожу. – Просто не понимаю, что могло дать такую картину. Ничего похожего раньше не встречал, хотя у нас тут есть несколько доходяг. Нет, нет, весьма необычный случай.

– Мой вопрос, вероятно, покажется вам странным – поэтому, собственно, я и просила соблюсти конфиденциальность, – и все же не могли бы вы провести тест, подтверждающий отравление хлор-газом?

– Сказать откровенно, я не вижу в этом необходимости. Скорее, наоборот, я пытался найти признаки, которые опровергали бы диагноз, потому что первой моей мыслью при виде этих собак было: «Черт, их же отравили газом!» Потом я взял себя в руки и начал искать иные причины, ведь никто не стал бы травить бедных невинных тварей, да и как бы злоумышленник проник сюда? – Ходжес вздохнул. – Однако правда заключается в том, что я знаю: собаки погибли от отравления хлор-газом, и, хотя можно провести соответствующую экспертизу, в результатах я уверен заранее.

Мейси кивнула:

– Вы правы, прежде чем сделать заключение, нужна экспертиза.

– Да кто бы совершил такой чудовищный поступок? Какой безумец наказал бы ни в чем не повинное животное оружием войны, притом особо ужасным? Наш приют – место, где брошенные собаки и кошки обретают временное убежище, а затем, как мы все рассчитываем, и хороший дом. – Ходжес задумался, обводя взглядом распластанный на операционном столе труп пса. – Огромное количество собак используется на военной службе, и это очень печально. Немало их участвовало и в войне – доставляли ценные сведения, перевязочные пакеты, работали в патруле и в целом поднимали боевой дух солдат. Я бы лично разобрался с тем, кто совершил это преступление!

Лицо ветеринара выражало боль, вокруг глаз собрались морщинки. Мейси коснулась его рукава.

– Не волнуйтесь, я найду преступника. Пожалуйста, постарайтесь, чтобы новость об этих смертях не вышла за пределы приюта, и проведите экспертизу. Надеюсь, вы не будете против, если я попрошу вас пока что подобрать другой диагноз, дающий сходные симптомы.

– Да, я понимаю, о чем вы. Видимо, придется заявить в полицию, – сказал Ходжес, укрывая труп животного пеленкой.

– Я сама проинформирую полицию, мистер Ходжес. Обычно я работаю частным образом, но в настоящий момент сотрудничаю со Скотленд-Ярдом. – Мейси достала из кармана визитную карточку и протянула ее ветеринару. – Можете связаться со мной по этому телефону, если у вас возникнут еще какие-нибудь интересные соображения, ну а если не застанете меня в конторе, шлите открытку или телеграмму на мой адрес. И прошу, помните: инцидент необходимо сохранить в тайне.

Постукивая ребром визитной карточки о стол, Ходжес посмотрел в глаза Мейси.

– Если кто-то умертвил таким способом животное, то в следующий раз способен сделать то же самое с людьми, верно?

– Очень надеюсь, что до этого не дойдет. Скотленд-Ярд привлечет к расследованию лучших детективов. Они обязательно побеседуют с вами после того, как я представлю рапорт. – Мейси повернулась к выходу. – Пожалуйста, не рассказывайте никому о своих подозрениях. В Лондоне и в лучшие времена было небезопасно, не стоит усугублять риск.

– Не беспокойтесь, я буду держать рот на замке.

– Ну и запахи в этом приюте, – заметил Билли, когда они вышли.

– Люди в нем занимаются благородным делом, стараются, как могут.

– А по мне, чудно́ это, мисс, когда в стране столько ртов недоедает, заботиться о котах да собаках.

Они шли по улице к машине Мейси, защищенные от стужи и ветра теплой одеждой: пальто, шарфами и головными уборами.

– Согласна, так может показаться со стороны… – Мейси собиралась развить мысль, но одернула себя. Она хотела сказать, что проявление заботы о тварях божьих и любви ко всему живому вообще – особенно когда сам испытываешь нужду, – помогает сохранять собственное достоинство, не терять уважения к себе, что нередко происходит в тяжелые времена, однако она понимала, что сейчас подобные рассуждения неуместны, тем более в обществе человека, который ежедневно добирается на работу из лондонских трущоб и едва сводит концы с концами. – Думаю, люди, которые добры к животным, склонны проявлять больше сочувствия и к своим собратьям.

– Только это ничего нам не дает насчет убивца собак, так ведь?

– Так, Билли.

– Вы, помнится, говорили, что в каждом преступнике сидит жертва, но мне, уж извините, как-то трудно это переварить.

Мейси понимающе кивнула:

– Во время работы с доктором Бланшем я всего раз или два встречала законченных негодяев. У них и во взгляде что-то особое… Они словно инвалиды от рождения, как будто явились с этим пороком на свет, а не стали такими.

– Мисс, у меня от ваших слов прямо мурашки по коже.

– И не только у вас. Скажу больше: черную натуру не переделать, не исправить.

– А как же все остальные, что творят ужасные вещи, – у них, выходит, натура не черная? Что их толкнуло на скользкую дорожку?

Мейси вновь пожала плечами и на секунду остановилась.

– В каждом случае все по-разному, но если смотреть в корень, мне кажется, дело… во внимании. Люди не чувствуют, что они нужны, не ощущают себя полноправными личностями. Чаще всего они просто невидимы. Впрочем, это лишь мое мнение, а не истина в последней инстанции. – Мейси нетерпеливо топнула. – Идемте же, а то совсем замерзнем.

Мейси снова высадила Билли у метро «Ковент-Гарден». Поручив помощнику заняться поиском Берта Шортера, она прибавила, что позже увидится с Билли в конторе. Сама же Мейси собиралась вернуться на Фицрой-сквер и позвонить Страттону, а если того не будет, попросить к телефону Макфарлейна. После этого она позвонит Морису Бланшу. Да, Мейси хотела поговорить с Морисом, потому что ей требовалось попасть в одно очень закрытое заведение. Только там ее просветят, где штатский мог раздобыть боевое отравляющее вещество и, более того, научиться его применять. Мейси много слышала об этом месте, но ни разу в нем не была: Малберри-Пойнт, военная лаборатория, в которой проводят испытания химического оружия, неподалеку от деревушки Литтл-Малберри в Беркшире.

– Морис?

– Мейси, как я рад! Жаль, что в Челстоне у тебя не было времени заглянуть ко мне. Твой отец сказал, что наши друзья из Скотленд-Ярда вызвали тебя в Лондон еще вчера утром, в самую рань.

– Да. Кажется, Рождество прошло давным-давно. В следующий приезд я непременно вас навещу.

– Что ж, ловлю на слове. Ну-с, перейдем к делу. Едва ли ты позвонила, чтобы рассказать, как соскучилась по старику. Чем могу помочь?

– Морис, у вас есть знакомства в Малберри-Пойнт?

На другом конце провода повисла пауза.

– Мейси, это одна из самых секретных лабораторий в стране, и, учитывая характер исследований, которые там проводят, меня беспокоит, что ты желаешь пообщаться с кем-то из сотрудников.

– Морис, дело не терпит отлагательства. Я разыскиваю, скажем так, очень непредсказуемого человека, у которого в придачу имеется доступ к одному из самых серьезных видов оружия.

– Ты говоришь об угрозе массового поражения?

– Да. Я действительно опасаюсь, что такая угроза существует, хотя не могу оценить ее степень.

Сейчас Морис достанет курительную трубку и постучит ею о каминную трубу рядом со своим любимым вольтеровским креслом. Он положит трубку на колено, свободной рукой возьмет кисет. Мейси прекрасно знала, что во время разговора Морис Бланш набивает трубку табаком, готовясь раскурить ее, как только закончит беседу по телефону.

– Вот как… Понимаю, все сложно. Что ж, тогда тебе лучше всего позвонить в Оксфордский университет и поговорить с профессором Джоном Гейлом, он и химик, и физик. Вдобавок в Малберри-Пойнт у него есть контактное лицо – пожалуй, назовем это так. Можно рассчитывать, что он сохранит ваш разговор в тайне. В войну он был связан с бригадами специального назначения. – Морис кашлянул. – После того как Германия впервые применила хлор-газ на поле боя, военные изрядно проредили ряды университетских специалистов, отбирая лучших физиков и инженеров-исследователей не только для того, чтобы разработать противоядие, но и ради создания собственного химического оружия. В этой области Британия катастрофически отставала от врага. У Джона – мы с ним старые друзья – также есть связи в «Импириэл кемикл индастриз»[20]. Как тебе известно, концерн был основан пять или шесть лет назад, в некотором роде, по следам применения химических веществ на войне.

– Благодарю, Морис. Можно мне сослаться на вас в разговоре с профессором Гейлом?

– Я наберу его номер прямо сейчас, так что он будет ждать твоего звонка.

– Еще раз спасибо.

– Прошу, будь осторожна. Если у твоего злоумышленника, кем бы он ни был, хватает ума применять газ, на этом он не остановится. Принимай все меры предосторожности, Мейси, закрывай руки перчатками, лицо – маской, все как в операционной.

– Не волнуйтесь, Морис, я не забыла, как пользоваться средствами защиты.

– Макфарлейн слушает!

Голос был резкий, и Мейси представила, что старший суперинтендант снял трубку в спешке, гаркая на подчиненных.

– Это Мейси Доббс.

– А, мисс Доббс. – Тон Макфарлейна смягчился. – Что у вас есть для меня?

– Нечто важное, старший суперинтендант. К сожалению, я не смогла связаться с инспектором Страттоном.

– Выкладывайте.

Мейси рассказала, как информация от Билли привела ее в приют для животных в Баттерси, воспроизвела разговор с доктором Ходжесом и добавила собственные комментарии по поводу трупа собаки, увиденного на операционном столе.

– И другого объяснения этим смертям нет?

– Доктор Ходжес проводит экспертизу, однако он заранее уверен, что это хлор-газ либо похожее вещество. Во Франции он служил в Королевском ветеринарном корпусе, поэтому знает, о чем говорит. Работая медсестрой, я тоже насмотрелась на солдат, отравленных газами. Правда, в физиологии собак я ничего не понимаю.

– Так-таки и не понимаете?

Уловив намек на сарказм, Мейси покачала головой, хотя и чувствовала, что Макфарлейн всего лишь добродушно поддразнил ее, просто чтобы разрядить обстановку.

– Вы объяснили Ходжесу, что он должен молчать?

– Попросила его указать в заключении какой-нибудь диагноз, дающий похожую симптоматику.

– Отлично. Так, я немедленно еду туда. На первый раз обойдусь без роты сопровождения, возьму с собой одного сержанта. Не подъедете в Скотленд-Ярд часиков в шесть?

Мейси посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке.

– Хорошо, но прежде я должна сделать еще несколько звонков. Меня свели со специалистом – он, вероятно, ответит на вопрос, где реально раздобыть отравляющие вещества. Это поможет нам определить психологический тип человека, которого мы разыскиваем.

– Мейси, мы разыскиваем подлого ублюдка.

Мейси смутилась. Грубая манера и бранные слова – это «испытание на прочность»? Макфарлейн проверяет, способна ли она работать с Особой службой, стать «своим парнем» в команде? А главное, позволял ли он себе подобное с Морисом, который требовал от Скотленд-Ярда самого уважительного отношения к себе и в полной мере его получал?

Мейси вздохнула. Если она попытается отстаивать свое мнение, то рискует прослыть неженкой, однако оставлять реплику Макфарлейна без ответа тоже нельзя.

– Сэр, я сознаю, что убийство невинных созданий – это крайняя подлость, однако предпочту воздержаться от суждений о преступнике. Поспешные выводы могут сбить с правильного пути.

– Хорошо сказано, мисс Доббс, и все же не забывайте: возможно, мы имеем дело с ирландцами или фашистами – не доверяю я этому Мосли[21] и его развеселой компании, – или большевистскими диверсантами, искушающими судьбу. Да кто угодно из них способен на такое, хоть бандит, хоть мятежник – любой родную бабушку укокошит. Жду вас в шесть. – Макфарлейн, не попрощавшись, оборвал разговор, оставив Мейси растерянно глядеть на телефонную трубку.

– И вам всего хорошего, старший суперинтендант, – ответила она длинному гудку.

Мейси нажала рычаг отбоя и задержала его в таком положении на несколько секунд, чтобы разъединить линию, затем отпустила руку и принялась набирать домашний номер профессора, который ей дал Морис Бланш.

– Профессор Гейл? Меня зовут Мейси Доббс. А, он говорил?.. Простите, что беспокою вас в воскресный день, я лишь хотела узнать, могу ли завтра приехать в Оксфорд… У вас найдется для меня час времени? К одиннадцати? Да, превосходно. Значит, до встречи. Большое спасибо, профессор.

Мейси не хотела обсуждать рабочие вопросы по открытой телефонной линии. Она знала, что телефонисты частенько перехватывают чужие разговоры, сигнализируют друг дружке, поймав что-то особенно интересное, и все вместе подключаются и слушают. У Мориса, разумеется, установлена закрытая линия, звонки на его номер поступают по специальной правительственной связи. Телефонные номера Скотленд-Ярда наверняка защищены не хуже, однако вести разговор с профессором Оксфордского университета из конторы на Фицрой-сквер небезопасно: меньше всего сейчас нужны беспорядки и неразбериха, вызванные массовой паникой. За годы своей работы Мейси уже видела, к каким тяжелым последствиям приводит эпидемия страха.

Хлопнула входная дверь, с лестницы донеслись неровные шаги Билли.

– Добрый день, мисс.

– Нашли Берта Шортера?

– Нашел, где найти, только там его не оказалось. Поболтался вокруг немного, но он не появился, так я и повернул назад.

Помощник снял пальто, уселся за свой стол, заглянул в ежедневник и начал просматривать бумаги. Мейси закусила губу, раздумывая, уместно ли сейчас справиться о здоровье Дорин, и в конце концов решила, что момент подходящий.

– Билли, как дела у Дорин? Она была у врача?

Билли вздохнул и помотал головой:

– Признаюсь кое в чем, мисс… – Он подался вперед, положил локти на стол перед собой и, не поднимая глаз, заговорил: – В первый-то раз она ходила к доктору через месяц или два после того, как мы потеряли нашу Лиззи. Я видел, что с женой творится что-то не то, и подумал, надо бы показать ее врачу.

– Ох, Билли, значит, это продолжается уже давно?

– Поначалу все было не так плохо, особенно когда мы уехали в Кент, но едва мы вернулись, бедняжку Дорин опять накрыло. Это я во всем виноват, я.

– О чем вы? – Мейси переставила стул к столу Билли и села напротив него.

– Ну что у нее за жизнь рядом со мной? Сперва я не спал по ночам, год за годом вставал и шел гулять по улицам, чтобы только не закрывать глаза и не видеть ужасов. Потом, вы тоже помните, меня начала донимать нога, и я стал употреблять белый порошок. О чем я только думал, дурень этакий!

– Не нужно себя винить. Сколько мужчин переживают то же, что и вы, сколько семей с этим сталкиваются!

– А потом Лиззи умерла, и все, Дорин не выдержала… В общем, вы знаете. Я взял часть тех денег, что мы откладывали на переезд в Канаду, и отвел жену к врачу. А теперь… – Билли сжал губы, стараясь овладеть собой.

– Что теперь? Что случилось?

– Я не хотел говорить, не хотел вас волновать…

– Билли!

– Сегодня утром ее забрали в больницу. – Он уронил голову в руки и надтреснутым голосом продолжил: – Ночью стало совсем худо. Я собрался напоить ее на ночь горячим молоком, чтобы крепче спалось. – Билли тяжело дышал и держался за грудь, точно после пробежки. – Молоко в кастрюле почти закипело, и я повернулся к Дорин спросить, не добавить ли сахару, глядь, а она стоит с ножом в руке и уже поднесла его к запястью. Понимаете, мисс, она собралась вскрыть себе вены! Я сам чуть не поранился, пока отбирал у нее нож. – Билли опять поджал губы, словно удерживая рыдания. – Я давай стучать в стену соседям, крикнул, чтобы бежали за доктором. В чем дело, не стал объяснять, да они не дураки, сами все видят. Доктор только глянул на нее и сразу велел отправлять в больницу, тем более в семье детишки. Он сделал Дорин успокоительный укол и сказал, что если она и дальше будет пытаться себе навредить, то потом может кинуться на детей. В общем, забрали ее. Увезли в лечебницу Уичетт-Хилл, неподалеку от Эпсома. Только представьте, забрали мою жену в психушку!

– Билли, если бы Дорин осталась дома, ситуация могла ухудшиться еще больше.

– Да и так все скверно было, мисс. А Дорин-то теперь как разозлится, уж я знаю.

– Что с детьми?

– Мы вчера как вернулись с прогулки, я и отправил их на ночь к моей матери, чтобы Дорин немного передохнула, – ну, праздники, суета, знаете, ребятишки гомонят… Они и сейчас там. А когда Дорин увезли, в доме сразу стало так тихо… Я потому и пришел на работу. Вечером заберу мальцов от бабушки. – Билли вздохнул и медленно покачал головой. – Часть меня думает, что в больнице Дорин приведут в порядок и она вернется домой, не успеем мы и глазом моргнуть, а другая моя часть рвется в лечебницу – хочу обнять жену и привезти домой. А еще…

– Что?

Голос Билли дрогнул:

– Еще где-то там, в душе, мне прямо полегчало. Не надо волноваться за Дорин, не надо гадать, накормила она ребят или они пошли спать с пустыми животами. Ну, и еще одно…

– Что же?

– Дорин обязательно должна поправиться, ведь если у нее с мозгами будет не все в порядке, – Билли постучал себя пальцем по виску, – мы не попадем в Канаду.

Мейси откинулась на спинку стула.

– Ох, и вправду.

– Порой я думаю, на нашу долю выпало больше горестей, чем мы заслужили, а потом гляжу на других людей – сидят без работы, без пенсии, мучаются от старых ран, детишки их голодают, а то еще один-два и померли.

Мейси встала и подошла к окну.

– Говорите, Дорин отправили в Уичетт-Хилл? Почему не в Клифтон, где я когда-то работала, или не в больницу Принцессы Виктории? Клифтон ближе, туда удобнее ездить с посещениями, и для Дорин там было бы гораздо лучше.

– Доктор говорил, это как-то связано с ее состоянием и свободными местами. – Билли пожал плечами. – Я не слишком разбираюсь. По мне, сумасшедшие дома все одинаковые.

– Нет, нет, – возразила Мейси. – С самого начала предполагалось, что в Клифтоне будет более уютная атмосфера, чем в старых лечебницах. В палатах больше света, устроены гостиные, где пациенты могут собраться, поиграть в настольные игры или почитать. Есть отдельное крыло для приема амбулаторных больных, так что если бы Дорин положили туда, то после первого этапа лечения ее вполне могли бы отпустить домой с условием регулярно являться на прием. Учреждение самое современное, ничего общего с психиатрическими лечебницами старого типа. Более того, это клиническая больница, там внедряются самые новые методы терапии, и вдобавок она расположена в Камберуэлле, а не где-то в глуши, куда трудно добираться. Пациенты в Клифтоне не чувствуют себя изолированными от цивилизации и привычной обстановки.

– Ничего не поделаешь, она ведь уже в Уичетт-Хилле, – помотал головой Билли. – Мне словно руки за спиной связали, и мысли путаются. Такая кутерьма была, Дорин еле усадили в санитарную машину… Честно говоря, мне даже не верится, что все это происходит на самом деле.

– У меня есть знакомая в Клифтоне, – сообщила Мейси, подойдя к картотеке. Она выдвинула ящичек и начала перебирать карточки. – Скоро я с ней увижусь и поговорю насчет Дорин. Сейчас позвоню и узнаю, что можно сделать. – Мейси прошла в другой конец комнаты к телефонному аппарату и сняла трубку. – А еще переговорю с Морисом, возможно, он тоже использует свои связи.

– Мисс, мне так неудобно. Опять я влип в передрягу, а вы меня вытаскиваете.

– У всех бывают сложности. – Мейси подняла указательный палец, показывая, что на другом конце ответили.

Когда выяснилось, что доктор Элсбет Мастерс занята, Мейси попросила секретаря передать, что перезвонит позже. Она положила трубку и вновь села напротив Билли.

– Идите-ка вы домой, побудьте с сыновьями. Берта Шортера найдете завтра. Надо постараться перевести Дорин в Клифтонскую больницу. Ну а после этого ваша жена вернется домой в полном здравии.

Лицо Билли просветлело, он поблагодарил свою работодательницу, оделся и, махнув на прощание, ушел.

Как только хлопнула парадная дверь, Мейси потерла глаза и ущипнула себя за нос, чтобы стряхнуть усталость. Шишка на затылке по-прежнему болела, однако до поездки в Скотленд-Ярд и очередной встречи с сотрудниками Особой службы ей еще многое предстояло сделать. Самое важное сейчас – вытащить Дорин Бил из психиатрической больницы, где пациентов лечат по старинке, считая это благом. В действительности же допотопные методы способны привести к смерти или окончательно свести с ума даже почти здорового человека.

Время не ждет, никого не ждет… Напишем новое письмо господину министру внутренних дел. И второе – господину премьер-министру. И тому, и другому. А может, стоит написать мистеру Роберту Льюису Макфарлейну или даже мисс Мейси Доббс? Нет, пожалуй, не надо. Еще один кролик угодил в силки, еще одна мышка попалась в мышеловку, еще одна птичка свалилась с дерева. Теперь-то меня услышат? Услышат ли они мой голос, наши голоса? Голоса, голоса, голоса. Я не один, имя мне – легион. Вспомнят ли они, кто мы такие и чем они нам обязаны?

Человек прервал запись. Склонил голову набок, прислушиваясь. Огляделся по сторонам и заметил на лестнице тень, приближавшуюся к его двери.

Несут подсвечник со свечой, путь осветить в кровать, И меч несут…[22] Меч несет… Краучер.

Глава 6

Мейси прибыла в штаб-квартиру Особой службы в лондонском Скотленд-Ярде, и ее сразу же проводили в кабинет Роберта Макфарлейна. Когда она вошла, Макфарлейн беседовал с кем-то по телефону. Завидев посетительницу, он махнул ей рукой в знак приветствия, указал на стул и продолжил разговор. Окинув взглядом помещение, Мейси отметила, что кабинет чище и опрятнее, чем она могла предполагать. Папки и документы сложены в аккуратные стопки, блокнот на столе открыт на чистой странице. По стенам развешаны фотографии в рамках, запечатлевшие путь Макфарлейна от молодого полицейского в униформе до начальника серьезного департамента. В центре – единственное фото, свидетельствующее, что Макфарлейн участвовал в войне.

– Бомон-Гамель, тридцатое июня 1916 года, – раздалось за спиной Мейси.

Она обернулась. Закончив телефонный разговор, Макфарлейн придвинулся к столу, сделал короткую запись на листке бумаги, затем убрал его в папку и устремил взгляд на фотографию.

– А назавтра был худший день в моей жизни[23].

– Представляю.

– За все годы службы в полиции сильнее всего я мечтал отправить за решетку тех, кто решил, будто наступление в долине Соммы фронтом в семнадцать миль – это хорошая идея.

Мейси кивнула:

– До них не дотянуться, суперинтендант. Запретная территория.

– Знаю, знаю, – вздохнул Макфарлейн, – но все равно не перестаю думать. Там, в Вестминстере, скрывается больше преступников, чем в закоулках Майл-Энд-роуд, только это между нами, ладно?

– Считайте, я ничего не слышала.

– Страттон и Дарби явятся через минуту-другую, а мы пока можем немного поговорить об инциденте в Баттерси. Никогда не думал, что заинтересуюсь собачьими смертями.

– Возможно, это только начало.

– Да уж, начало чего-то дьявольски скверного. – Макфарлейн на секунду умолк и поджал губы, затем продолжил, глядя на Мейси: – Страттон сомневается, что отравление в приюте связано с самоубийством на Шарлотт-стрит.

– Если помните, – Мейси решила, что ей следует тщательнее подбирать слова: старший суперинтендант явно не забывает ни одной мелочи, – связь с самоубийством в сочельник была установлена на основе того, что автор письма упомянул мое имя.

Макфарлейн вздохнул, показывая свое недовольство, но не словами Мейси, а застопорившимся расследованием.

– Да, и это могло нас отвлечь. Такая мысль вам не приходила? – Не дожидаясь ответа, Макфарлейн продолжил: – Я хорошо знаю вашу работу, мисс Доббс, и некоторые наиболее известные дела, которые вы вели. Аналогично, вас могут знать обитатели преступного мира – а учитывая ваши контакты, и другие подозрительные личности, в том числе последователи Освальда Мосли.

– Должна заметить, я вовсе не знакома с Освальдом Мосли.

– Зато в вашем кругу есть те, кто знаком. К примеру, Мосли видели в доме мистера и миссис Партридж, где за ужином он весьма красноречиво призывал всех и каждого под свои знамена. Если не ошибаюсь, вы тоже там присутствовали.

– Мне было семнадцать, когда я познакомилась с миссис Партридж. В войну она водила машину «Скорой помощи», трудилась сутки напролет, не зная ни сна, ни отдыха. Тот факт, что некая персона оказалась под ее крышей, нисколько не запятнает миссис Партридж в моих глазах. И если уж говорить начистоту, вы правы – ужин был, но Освальд Мосли не входил в число приглашенных. Он присутствовал только на аперитиве, до того, как гости сели за стол, и привели его люди, которые хотели познакомить Мосли с Партриджами. На ужин он не остался и хозяев особо не заинтересовал, в дальнейшем Партриджи его не приглашали. Наконец, меня в тот вечер задержала работа, и я к ужину опоздала. Мосли уже не было, мы разминулись. Я общалась с ним не больше вашего, старший суперинтендант.

– А вдруг я близко знаком с Томом Мосли?

– Вполне возможно, если называете его Томом, а не Освальдом. Так почему же вы подозреваете меня в несуществующих связях?

Макфарлейн тряхнул головой:

– Я ни разу в жизни лично не разговаривал с Мосли, хотя мне известно, где он находится, с кем встречается, что делает, кто на него работает. Я также знаю о его женщинах. Однако вы правы: у меня нет повода подозревать вас в связях с его последователями.

– Тогда зачем вы задаете эти вопросы?

– Потому что должен и потому что пока сам не понял, с чем мы имеем дело. Есть письмо, в письме упомянуто ваше имя, требования писавшего не выполнены, правительство работает в обычном режиме, то есть практически не работает по причине рождественских каникул, – и вдруг ни с того ни с сего полдюжины псов найдены убитыми. Нечто новенькое для Особой службы – выступать на защиту малых сих; пускай бы этим занималось Королевское общество по борьбе с жестоким обращением с животными. Тем не менее собак умертвили при помощи хлор-газа, и мне самому от этого становится жутко. Во имя всего святого, чего ждать дальше?

Как будто по условному знаку, в дверь резко постучали.

– Входите! – рявкнул Макфарлейн.

– Сэр, для вас сообщение. – Молодой детектив в штатском передал начальнику листок бумаги.

Макфарлейн прочитал содержимое и нахмурился:

– Мне нужна машина, Бриджес, и поскорее. – Он поднялся из-за стола, подошел к вешалке и, оглянувшись на Мейси, произнес: – Надеюсь, мисс Доббс, сегодня вечером вы не собирались на вечеринку с танцами? Нас ждет работа.

– Новое письмо?

– Да. И поскольку Колм Дарби занят со своими информаторами, а Страттона нет на месте, со мной поедете вы.

– Куда именно?

– Даунинг-стрит, десять.

– Боже милостивый!

– Я бы сказал, в отличие от Господа нашего, сей достопочтенный джентльмен отнюдь не так милостив. Только посмотрите, что творится в стране. А чего стоит кавардак в правительстве!

Мейси взяла портфель, обернула вокруг шеи шарф, достала из кармана пальто перчатки и подошла к двери, которую Макфарлейн открыл перед ней.

– Не сомневаюсь, старший суперинтендант, он о вас тоже очень высокого мнения.

Полицейский автомобиль остановился перед парадным входом в резиденцию премьер-министра. Над крыльцом горел один-единственный фонарь. Шофер, одетый в униформу, и человек в штатском вышли из машины первыми. Только после того, как эти двое осмотрели улицу и кивнули констеблю, которым в сочельник заменили ночного сторожа, Макфарлейна и Мейси выпустили из авто и проводили внутрь через уже распахнутую дверь.

– Старший суперинтендант Макфарлейн и… – Секретарь перевел взгляд с Мейси на Макфарлейна.

– Мисс Доббс, психолог и детектив. Тоже работает со мной по этому делу. Я попросил ее присоединиться к нашей встрече.

– Очень хорошо. Сюда, пожалуйста. Премьер-министр ждет вас вместе с лордом-председателем совета мистером Болдуином и министром пенсионного обеспечения мистером Трайоном. С ними также Джеральд Эркарт из Пятого отдела военной разведки и комиссар полиции.

– Да, знаю, он меня сюда и вызвал.

– Хорошо. Мы уже пришли.

Мейси привыкла к встречам с важными клиентами, однако неожиданно почувствовала, что сердце вдруг заколотилось, а руки дрожат. Перед дверями комнаты для совещаний она буквально на три секунды закрыла глаза и представила отцовский садик в Челстоне. Много лет назад, когда Мейси была еще совсем юной, Морис Бланш привез ее к своему другу и учителю Бэзилу Хану, который научил девушку искусству медитации. Из уроков Хана Мейси узнала, что, овладев умением приводить в покой мысли, можно достичь более глубоких уровней познания, доступных только тем, кого не страшит истинное безмолвие. Хан объяснил ей, что в ситуациях, когда страх или усталость нарушают душевное равновесие, надо всего лишь перенести мысленный взор в то место, где тобой владел покой. Мейси представила отцовский сад, теплую улыбку Фрэнки Доббса, его распростертые для объятия руки, и расслабилась.

По пути к комнате для совещаний Мейси почти не смотрела по сторонам и теперь, пока прибывших представляли друг другу, с интересом оглядывалась.

Впервые вступив в должность премьер-министра в 1924 году, Рамси Макдональд[24] пришел в ужас, обнаружив в резиденции на Даунинг-стрит явный недостаток как книжных шкафов, так и самих книг. Сейчас по обе стороны от камина располагались ряды стеллажей с книгами и картами – последние использовались при обсуждении международных вопросов. Сегодня, впрочем, все присутствующие имели достаточное представление о географии Лондона.

Макфарлейн еще раз представил Мейси. Она поприветствовала каждого из мужчин крепким рукопожатием. Посмотрев на премьер-министра, Мейси пришла к выводу, что он выглядит именно так, как на фотографиях из газет, и ей стало ясно, почему этого политика часто изображают в карикатурном виде. Седые волосы премьер-министра, зачесанные на левую сторону, непослушными завитками выбивались из пробора – масла для волос, судя по всему, суровый шотландец избегал. Маленькие глазки прятались за круглыми очками, между кустистыми бровями залегли глубокие складки. Усы были широкие и пышные, а выбор одежды – несколько странный: черный галстук под воротником-бабочкой и длинный сюртук, более уместный в эдвардианской гостиной. Из кармана свисала длинная цепочка для часов, в зубах мистер Макдональд сжимал почти потухшую трубку. Несмотря на это, Мейси им восхищалась, ибо все знали, что первый премьер-министр от Лейбористской партии, незаконнорожденный ребенок прислуги, в двенадцатилетнем возрасте оставил школу и самостоятельно получил образование.

Рамси Макдональд занял свое обычное место напротив камина. Секретарь жестом показал остальным, что можно садиться.

– Сегодня я получил письмо, – сообщил премьер-министр, – так же, как мистер Болдуин и мистер Трайон. Все три письма идентичного содержания, и в них сказано, что Лондон столкнется с неслыханным террором, если не будут выполнены определенные требования.

Секретарь разложил письма на столе перед Эркартом, Макфарлейном, комиссаром полиции Робинсоном и Мейси. Не обращая внимания на протокол, Мейси первой взяла письмо, адресованное премьер-министру. Если уж Макфарлейн привел ее сюда, она будет выполнять свою работу. Начальник Особой службы посмотрел на Мейси и вроде бы подмигнул – или ей только показалось?

– Что скажете, мисс Доббс?

Мейси откашлялась и, обращаясь к Макдональду, начала:

– Манера письма позволяет во многом судить об авторе. Это материал для составления психологического портрета писавшего: кто он, где примерно живет, каковы его привычки. Сделанные заключения также помогут сузить круг поиска. Сразу отмечу, что в почерке прослеживаются те же особенности, которые мы с детективом-инспектором Дарби выявили в первом письме, полученном министром внутренних дел. – Мейси повернулась к комиссару полиции. – Сэр, учитывая, что все три письма одинаковы по содержанию, не зачитать ли мне одно из них вслух?

– Да, мисс Доббс, будьте так добры. – Робинсон гневно сверкнул глазами на Макфарлейна.

Мейси встала. Она очень надеялась, что дрожь в голосе не будет слишком заметна.

– «Вы меня не услышали, так? Сытые толстяки, в Рождество вы сидели у своих каминов, переваривая индейку и сливовый пудинг. Моему предупреждению вы не вняли». – Мейси на мгновение подняла глаза – убедиться, что текст письма всем понятен, затем откашлялась и продолжила: – «Пока вы ели и пили, другие люди мерзли на улице. Да, на улицах полно бездомных, и среди них те, кто ради вас отдал руку, ногу или рассудок. Оборотитесь на себя – вы, считающие меня пустым местом, ничтожеством. Теперь-то вы примете меры? Вы, достопочтенный господин премьер-министр, соизволите хоть что-то предпринять? А вы, господин министр пенсионного обеспечения? А как насчет вас, мистер Болдуин? Не передеретесь ли вы между собой за власть? Полагаю, вам известно, на что я способен, какой силой обладаю. Или гибель невинных животных не заставила вас задуматься? Я не допущу страданий тех, кто уже вдоволь настрадался, а вы, в свою очередь, знаете, чего я хочу и что могу. Если мои требования не будут исполнены, я устрою вам кромешный ад. Я требую, чтобы все бывшие солдаты, имеющие ранения и не имеющие их, получали полное обеспечение – пенсию, на которую можно прожить. Начнем с этого, высокочтимые джентльмены, да, с этого. Даю вам еще день и надеюсь, что вы возьметесь за ум».

Мейси положила письмо на стол и села, разгладив юбку. Она порадовалась, что с утра надела элегантный бордовый ансамбль, а не старенький повседневный костюм.

– Благодарю, мисс Доббс, – произнес Макдональд. Он посмотрел на Робинсона с Эркартом, затем на Макфарлейна. – Джентльмены, насколько серьезно вы оцениваете угрозу? Есть ли риск для жителей Лондона? Как скоро мне доложат, что злоумышленник задержан, и какие меры безопасности вы намерены предпринять до этого времени? – Премьер-министр взглянул на часы, потом на своего личного секретаря.

– Пять минут, премьер-министр.

Комиссар полиции кашлянул:

– По информации старшего суперинтенданта Макфарлейна, степень риска оценивается как средняя, злоумышленника мы рассчитываем задержать в течение двадцати четырех часов, а в настоящее время увеличиваем количество патрульных на улицах города.

Мейси удивленно вздернула брови.

– С вашего позволения. – Болдуин подался вперед. Он держался свободнее, чем премьер-министр, и говорил более звучным голосом. – Спасибо, что сообщили о планах, комиссар, однако я хотел бы обратиться к старшему суперинтенданту. – Он в упор посмотрел на Макфарлейна. – Что означает «средняя степень риска» и реален ли названный срок поимки преступника? Мы привыкли ожидать нападения, но, может быть, нам заранее стоит запастись шейными корсетами?

– Сэр, оценив степень риска как среднюю, мы не ожидаем, что весь Лондон к полуночи превратится в руины. Тем не менее уже известно, что этот человек при желании может нанести определенный вред. Исходя из того, что потенциал его все же ограничен, зона поражения – и будем говорить без обиняков, речь идет о химическом оружии – не превысит четверти мили, при условии, что день, когда он решит распылить свою смесь на территории большей, нежели собачий приют в Баттерси, выдастся не слишком ветреным. – Макфарлейн прочистил горло, сделал паузу и посмотрел сперва на Болдуина, затем на премьер-министра. – Что касается объявленного срока в двадцать четыре часа, он вполне реален. Мы ищем автора письма среди ирландцев, фашистов, рассматриваем вероятность, что им может быть какой-нибудь разгневанный большевик. Мы также ведем наблюдение за криминальными элементами, особенно за недавно выпущенными из тюрьмы. Разумеется, не исключаем и варианта, что перед нами психически больной человек.

Ощутив сухость в глотке, Мейси прикрыла рот ладонью и кашлянула. «Интересно, всегда ли напряженная ситуация вызывает першение в горле?» – подумалось ей, поскольку все, кто сейчас сидел в кабинете премьер-министра, взяв слово, непременно откашливались.

– Позвольте добавить…

Взоры присутствующих обратились на нее, и на долю секунды Мейси показалось, будто стрелки часов увязли в патоке: она увидела медленно поворачивающиеся головы, расслышала стук собственного сердца.

– Пока шло обсуждение, я еще раз взглянула на письма. Совершенно очевидно, что они требуют более глубокого изучения, однако, по моему мнению, характер почерка указывает на то, что писавший находится в более тяжелом положении, чем двумя днями ранее. Предположительно он болен и, судя по буквам, сильно мерзнет или испытывает озноб. Физическое недомогание усиливает его эмоции; я бы сказала, этот человек на грани срыва и вот-вот приведет свою угрозу в действие.

Мужчины переглянулись. Макдональд поблагодарил Мейси за комментарий, отодвинул кресло и обратился ко всей группе:

– Через двадцать четыре часа жду доклада. Я хочу быть уверен, что Лондон в безопасности, как и мой кабинет министров. Делайте, что должно, комиссар.

Мейси вместе с остальными поднялась, когда премьер-министр в сопровождении Болдуина и Трайона покинул помещение.

– Джентльмены. – Секретарь жестом указал на дверь и повел посетителей к выходу.

Мейси потянулась за письмами, намереваясь отдать их Макфарлейну, однако Эркарт попытался перехватить бумаги.

– Если не возражаете, я их заберу. Военная разведка главнее полиции.

– Но…

– Нет-нет, мисс Доббс, не отдавайте документы, – прогудел Макфарлейн. – Мы же не позволим этим выскочкам задирать нос, верно?

– Послушай, Робби…

– Давайте-ка поторопимся. Лично я не хочу, чтобы меня заперли тут на всю ночь. Мистер Эркарт, берите одно письмо из трех и делайте с ним все, что считаете нужным.

Мейси передала Эркарту письмо, лежавшее сверху, а два других спрятала в портфель, проворно шагая к двери, которую отпер секретарь. Макфарлейн и Эркарт шли следом.

Дверь за ними с глухим стуком захлопнулась, все трое вышли на улицу. Робинсон, уже усевшийся на заднее сиденье полицейского автомобиля, опустил стекло.

– Увидимся в Скотленд-Ярде, Макфарлейн, как только вы вернетесь.

Стекло поползло вверх, водитель завел двигатель, и машина скрылась из виду.

– Эй, Джерри, тебя подвезти?

– Не откажусь, Робби.

Автомобиль Макфарлейна, медленно ехавший вдоль тротуара, затормозил. Эркарт открыл дверцу, помог Мейси ступить на подножку и забраться в салон. Макфарлейн сел рядом с ней, а Эркарт плюхнулся на пассажирское сиденье впереди.

– А я удивился, Робби, когда ты пришел вместе с мисс Доббс. Поэтому-то босс и велел тебе явиться к нему поскорее, а?

– Дружище, я не стану отвечать на этот вопрос, тем более в присутствии мисс Доббс, которую считаю наиболее ценным членом моей группы.

– Но она ведь не в штате, так?

– Джерри, прекрати.

Мейси собралась что-то сказать, но передумала и откинулась на спинку сиденья. Как уже упоминал Макфарлейн, поскольку Особая служба и военная разведка часто возделывали одну и ту же почву, избежать трений порой не удавалось, и Мейси меньше всего хотела оказаться между их жерновами. Она не вполне понимала, зачем Макфарлейн взял ее с собой на эту встречу, которая, по сути, вылилась в служебный разнос. Совершенно очевидно, министры не склонятся перед угрозой, однако Мейси видела этот почерк, видела пятна на бумаге и сознавала, что ей предстоит беспокойная ночь. Ее ждет работа, а утром нужно ехать в Оксфорд.

28 декабря 1931 года

К своему удивлению, Мейси отлично выспалась, несмотря на то, что допоздна пробыла в Скотленд-Ярде на довольно жарком совещании с Макфарлейном, Страттоном и Дарби. Все четверо собрались сразу после возвращения в штаб-квартиру старшего суперинтенданта. Она знала, что от Макфарлейна потребовали объяснений, зачем он привел Мейси на встречу с премьер-министром. Она и сама хотела в подходящий момент задать ему этот вопрос. Ясно было одно: следующие двадцать четыре часа станут гонкой на время.

Половина седьмого утра, пора выезжать из Лондона. Воздух был пропитан сыростью, над городом висел смог – такой густой, что поезд показался Мейси самым лучшим средством передвижения. Доехав по кольцевой линии до Паддингтона, она поднялась из метро на оживленную станцию, где люди торопливо сновали туда-сюда или стояли на месте, ожидая, пока объявят их поезд, и похлопывали себя по бокам, пытаясь согреться. Мейси купила билет в третий класс и двинулась к платформе. Зажав портфель в левой руке, правой она проверила застежку на сумочке, висевшей через плечо.

Протянув билет контролеру, Мейси повернула голову и мельком увидела на соседней платформе доктора Энтони Лоуренса. Она задержалась, чтобы присмотреться повнимательнее – мало ли похожих мужчин, – но подъехавший поезд закрыл ей обзор.

Мейси подошла к контролеру.

– Извините…

– Проходите поскорее, мисс, не задерживайте других пассажиров.

– Не подскажете ли, куда идет вон тот поезд?

– Тот, что на шестой платформе?

– Да-да.

Контролер вытащил из кармана часы.

– Это поезд на Пензанс, отправление в восемь двадцать.

Оксфордский поезд подошел к станции, выпуская клубы пара; локомотив с лязгом остановился перед заградительным барьером. Мейси заняла место у окна, поближе к печке, и настроилась на путешествие. Вскоре она так глубоко погрузилась в свои мысли, что уже не замечала ни пассажиров, ни свистка кондуктора, ни громыхания и покачивания, с которым тронулся состав. Мейси недоумевала, куда мог отправиться доктор в будний день. Она знала, что поезд на Пензанс делает остановки в Беркшире и Уилтшире, а затем идет через всю западную часть Англии в Корнуолл. На его пути расположены несколько психиатрических лечебниц – они специально построены в сельской местности, вдали от шума и суеты городов, больших и малых. С другой стороны, размышляла Мейси, даже если это действительно был доктор Лоуренс, ее не должно касаться, куда он едет.

В Сент-Эдмундс-Холле швейцар провел Мейси по коридору средневекового колледжа, постучал в лабораторию Джона Гейла, назвал имя посетительницы и только после этого разрешил войти.

– Мисс Доббс! Прибыли минута в минуту, очень рад. Терпеть не могу, когда люди опаздывают и комкают мое расписание, тем более что через час у меня лекция.

Джон Гейл оказался высоким, шести футов ростом, и довольно худым – преподавательская мантия болталась на его плечах, как на вешалке. Волосы, посеребренные сединой и зачесанные назад, были длиннее, чем принято. Наверное, профессор просто забывал вовремя постричься и вспоминал об этой необходимости, только когда волосы начинали щекотать шею вокруг воротничка.

Мейси пожала руку Гейла и села, как ей было предложено, в низкое кресло с высокой спинкой, обитое алым бархатом и расположенное у камина, в котором не мешало бы раздуть огонь. Словно прочитав ее мысли, Джон Гейл опустился на колени перед тлеющими углями и принялся раздувать мехи, а затем подбросил в камин немного угля из ведерка. Покончив с этим занятием, профессор поднялся на ноги и сел в кресло напротив.

– Ну вот, так-то лучше. Скоро разгорится как следует. Я, видите ли, готовлю доклад для конференции физиков и забываю подтапливать, а потом сам удивляюсь, отчего же я мерзну. Как бы там ни было, Морис сказал, что вы хотели меня видеть и что это как-то связано с моей деятельностью во время войны.

– Все верно. Меня интересуют отравляющие вещества, которые применялись на войне. Я была медсестрой и знаю, как действуют различные газы: хлор, фосген и, конечно, горчичный газ – иприт, – однако меня в первую очередь интересует, как отреагировало наше правительство на немецкие газовые атаки. Я надеялась, вы сможете просветить меня в этом вопросе, так как работали в Малберри-Пойнт.

– По правде сказать, мне не следовало бы распространяться на эту тему. Это было давно, тогда я работал там на полную ставку.

– Насколько я понимаю, разработки в Малберри-Пойнт продолжаются по сей день?

– Разумеется. Сейчас, однако, в лабораториях больше порядка. В мое время, признаюсь, все это больше напоминало светскую вечеринку. На первых порах мы пытались разработать противоядия и… Пожалуй, лучше начать с самого начала.

– Если можно, пожалуйста.

В дверь постучали. Вошел швейцар с подносом, на котором стояли чайные приборы на две персоны и тарелка печенья. Гейл поблагодарил его, а Мейси взялась разливать чай. Профессор продолжил свой рассказ:

– Первые химические атаки с использованием хлор-газа стали для военного командования полной неожиданностью, как удар обухом по голове. Нужно было действовать, и как можно быстрее, чтобы обеспечить армию средствами защиты и найти противоядие. Очень скоро военные наводнили все университеты в стране; они прочесывали каждый факультет, отбирая лучших физиков, химиков, инженеров и биологов.

– И вы были одним из них.

– Да. Я продолжал преподавать, так как из-за жуткого плоскостопия на военную службу меня не взяли, но для той, особой работы мой физический недостаток не имел значения. – Гейл задумчиво посмотрел на огонь в камине, обмакнул печенье в чай и откусил кусочек, который грозил вот-вот упасть в чашку. – В составе спецгруппы меня отправили во Францию. Мы находились рядом с врачами на осмотре пострадавших, собирали образцы кожи, посевы бактериальных культур и все такое прочее. Вскоре некоторые из нас вернулись домой, обратно в лаборатории. Лучшие студенты ушли на войну, и разработки предстояло вести тем, кто остался. Честно говоря, организовано все это было бестолково.

Профессор Гейл устремил взгляд на уголек, выпавший из общей кучи и подкатившийся к решетке. Он не убрал уголек щипцами, а просто смотрел, как тот мерцает.

– Я впервые столкнулся с этим зрелищем. Пострадавших в химических атаках свозили в Ле Тукет, в бывшее казино, переоборудованное под больницу. Просто не верилось, что еще год назад в этих залах крутилась рулетка, мужчины и женщины смеялись, играли в блек-джек и покер, ставили на красное и черное. Теперь же все ставки были сделаны, и отовсюду слышались лишь душераздирающие вопли солдат, которые умирали в чудовищных муках. Газ разъедал легкие несчастных, в них пузырилась пена, похожая на взбитый белок… Представьте, это место раньше называлось «Павильоном удовольствий».

– Чем вы занимались? Что входило в вашу работу?

Гейл встряхнул головой, словно прогоняя воспоминания, и посмотрел на Мейси.

– Я не имею отношения к медицине, но, как и другие ученые, собирал образцы кожи и расспрашивал пациентов, которые могли говорить. Нас интересовало, что они видели, какие запахи ощущали, каковы были первичные симптомы. – Профессор со вздохом поставил чашку и блюдце на поднос. – Подобное вообще не должно было произойти. Декларация Гаагской конференции 1899 года четко запрещает применять удушающие или вредоносные газы в военное время, и посмотрите, как все вышло на самом деле. Мы пытались найти противоядие, тыкались, как слепые котята, и лучшее, что могли предложить солдатам – во время атаки хлором закрывать лицо тряпками, пропитанными мочой.

Мейси бросила взгляд на часы и задала следующий вопрос:

– Так вы оказались в Малберри-Пойнт – испытательной лаборатории при военном министерстве, правильно?

– Да. Правительство выкупило что-то около трех тысяч акров земли, обнесло их забором и поставило внутри несколько бараков. Там были лаборатории, газовая камера и прочее оборудование. Между нами говоря, все, кто там трудился, от уборщиков и санитаров до ученых и военных, принимали участие в экспериментах. Если требовалось провести испытание на человеке, мы просто хватали первого попавшегося работника или ставили эксперимент на себе. Понимаете, время не ждало, результат был нужен как можно скорее. Как ни странно, притом что каждый день тысячи людей гибли или пропадали без вести, в прессу просочились слухи, будто мы проводим эксперименты на животных, и журналисты подняли шум. Нас, конечно, это не остановило, но ведь если испытывать противоядие только на собаках, невозможно предсказать, как оно подействует на человека. На животных мы проводили лишь первичные испытания, исключительно для подстраховки.

– Вы трудились и над созданием химического оружия?

– Яды и противоядия – две стороны одной медали.

Мейси задумалась:

– Профессор Гейл, легко ли дилетант может применить отравляющее вещество?

– Все зависит от самого вещества. Риск тем выше, чем более ядовит газ, чем больше его летучесть. Тем не менее, в общем и целом, обращаться с отравляющим веществом весьма и весьма сложно. В случае с горчичным газом, например, безумие даже думать об этом. Достаточно просто постоять рядом с телом погибшего от отравления ипритом, и вы моментально покроетесь гнойными нарывами с головы до ног. Впрочем, раз вы были медсестрой, в войну вам наверняка приходилось использовать средства защиты от вторичного поражения.

– Да, помню такое, – кивнула Мейси. – Вы ведь продолжаете работать в лабораториях Малберри-Пойнт? Понимаю, ваша работа в высшей степени секретна, и все же не могли бы вы сказать – кстати, этот вопрос только что пришел мне в голову, – сколько людей, по вашему мнению, занимались этой деятельностью в войну? Десятки? Сотни? Много ли осталось в Малберри-Пойнт специалистов, которые были там в 1918-м?

– Ну, во-первых, я появляюсь там нерегулярно, а во-вторых, конечно, остался кое-кто из старой команды. Но, как и у меня, у них это не основное место работы. Я тружусь здесь, я ученый. Однако если в ходе научных разработок я сделаю открытие, способное принести практическую пользу стране, так тому и быть. Что же до ответа на ваш вопрос, военные прошлись частым гребнем по всем университетам, не пропустили ни один храм высшего образования и науки: Оксфорд, Кембридж, Бристоль, Дарем, Бирмингем, Лондон, Эдинбург, Глазго… Часть студентов даже не знала, что работает для нужд фронта, и это были самые лучшие, самые светлые головы. Некоторых в буквальном смысле призывали в армию с университетской скамьи и зачисляли в спецбригады для руководства химическими атаками наших войск во Франции и Бельгии. Да, таких было много. Разумеется, сейчас всех нас раскидало по разным городам.

Мейси вновь опустила глаза на часы.

– Профессор Гейл, я отняла у вас уйму времени. Ваша лекция начнется через десять минут.

Гейл сверился с карманными часами.

– Ах ты господи, спасибо, что напомнили. Вы правы, мне пора. Время никого не ждет, верно?

Мейси улыбнулась и протянула руку:

– Большое спасибо за помощь.

Гейл нахмурился:

– Боюсь, я не совсем понял, к чему вы задавали все эти вопросы, но в любом случае Морису Бланшу, моему старому приятелю, я доверяю.

– И он это высоко ценит. Всего доброго, профессор.

Пожав на прощание худую руку Джона Гейла, Мейси надела перчатки, дождалась, пока ученый откроет перед ней дверь, еще раз поблагодарила его и удалилась.

Приходил Краучер. Принес яблок и сказал, что мне необходимы фрукты. Еще он принес супа, хлеба, холодного мяса, коробочку черного чая, чтобы я заваривал свежий напиток, и спички. Посидел немного, поговорил, даже рассмешил меня. Краучер умеет рассмешить других, всегда таким был. Воробей за окошком напомнил мне Краучера: неутомимый живчик, хлопотун. Да, Краучер за мной присматривает. Он сходил за углем и разжег огонь в камине, обогрел меня. Чуточку того, чуточку сего, немного чая, немного угля – всего помаленьку для маленького человека. Краучер добр. Правда, он уже ушел, и я должен действовать дальше. По радио никаких новостей, так что мне, видимо, придется сдержать обещание.

Человек оставил карандаш между страницами, закрыл тетрадь и обвязал бечевкой. Отложил дневник в сторону, убрал со стола, доковылял до буфета и обеими руками достал с полки большой пустой аквариум. Поставил его на стол, вернулся за металлической крышкой, приладил ее поплотнее и пошаркал в дальний угол своей конуры. Согнулся в приступе кашля, хриплого и влажного. Чтобы прокашляться, пришлось постучать себя по груди. Отдышавшись, человек открыл щербатую дверь, которая вела в крохотный, размером с почтовую марку, задний дворик. За порогом он наклонился и сплюнул желтоватую с кровью мокроту, скопившуюся в легких. Постоял и неторопливо двинулся по тропинке к странному, похожему на клетку сооружению, затянутому сеткой. В клетке сидели птицы. Когда человек открыл дверцу и сунул руку внутрь, воробьи, синицы, дрозды, голуби и скворцы испуганно забились и подняли страшный галдеж. Человек поморщился от неприятного шума, вытащил сачок, прислоненный к стене клетки, и старый мешок, а затем одну за одной достал всех птиц. Вскоре громкий щебет прекратился, прекратились и нападки более сильных особей на более слабых. Человек занес чуть трепыхающийся мешок в квартиру, аккуратно переместил всех птиц в аквариум на столе и закрыл стеклянный шар металлической крышкой. Нужно соблюдать осторожность, действовать еще осмотрительнее, чем в прошлый раз. Нельзя допустить ни единого промаха.

Глава 7

В контору на Фицрой-сквер Мейси вернулась только во второй половине дня. Билли уже ждал ее.

– Какие новости? – Размотав шарф, Мейси повесила его поверх пальто на крючок за дверью. Усевшись за свой стол, она достала из сумочки тонкую стопку карточек, на которых по пути из Оксфорда делала пометки. – Удалось найти Берта Шортера?

Ножки стула проехались по ковру, скрипнули по деревянным половицам – Билли встал и подошел к столу Мейси с блокнотом в руке.

– Да. Похоже, мистер Шортер видел нашего самоубийцу с Шарлотт-стрит и раньше, только в другом месте, в районе Сохо-сквер. Вроде как этот человек сидел в парке, и, хоть никогда не протягивал шляпу, люди подходили к нему и давали по нескольку монеток. Шортер как-то раз тоже остановился, заговорил с ним. Бедолагу ранили на войне: одну ногу оторвало, а вторая не сгибалась. Пенсия, какая-никакая, у него была, а вот жизни не было, так Берт сказал.

– Он узнал, как его зовут?

– В том-то вся и штука, Шортер представился, а тот что-то буркнул в ответ, он и не расслышал. Кажется, Иэном назвался или как-то так. Еще Шортер сказал, у ветерана этого с легкими совсем скверно было, он то появлялся в парке на своем обычном месте, то пропадал на месяц. Берт решил, что его возят к морю подлечиться. Меня тоже раз так возили, когда грудь заложило.

– Тогда этого человека должны знать в какой-нибудь больнице, возможно, он наблюдается у врача. – Мейси потерла лоб. – Интересно, его уже хватились, если он пропустил очередной прием? – Она посмотрела на помощника. – Берт не знает, где приблизительно он мог проживать?

– Говорю же, мисс, Берт только строил догадки, ничего определенного ему не известно, хотя он предположил, что этот ветеран из местных, скорее всего из Сохо, там много комнат сдается. Наверняка получал пенсию, хотя, бьюсь об заклад, не шибко большую. И вроде как работать он тоже не мог, даже если бы устроился.

– Получается, у нас есть ветеран войны, калека, которого предположительно звали Иэн и который мог ютиться где-то в Сохо. Берт не обратил внимания на какие-нибудь особенности?

– Поначалу этот Иэн показался ему странным, потому что всегда сидел с книжкой и читал.

– Может быть, Шортер заметил, как он с кем-то встречался?

Билли кивнул, послюнил палец и начал перелистывать страницы своего блокнота.

– Однажды он видел его с каким-то мужчиной. Невысокого росточка, хорошо одет – не то чтобы франт, но такой, опрятный, наглаженный. Знаете, вот как швейцар из отеля у Гайд-парка, когда он смену закончит и выходит через заднюю дверь. В общем, этот незнакомец о чем-то говорил с нашим Иэном, а потом сразу двинул прочь, как только появился Берт со своей телегой, и Иэн – или как там его – махнул ему рукой, мол, здравствуй.

– Давайте-ка еще раз перечислим, что у нас есть. Мы говорим о мужчине, вероятно, по имени Иэн, так же вероятно, проживавшем в Сохо или, скажем, где-то между Олд-Комптон-стрит и Сохо-сквер. Иэн был инвалидом, на войне потерял ногу, страдал заболеванием легких и любил читать. Даже если он получал пенсию, на покупку книг денег ему все равно бы не хватало, значит, он наверняка брал их в библиотеке. Кроме того, если помните, свидетели видели этого человека в тридцать шестом автобусе, идущем из Льюисхэма. Предположу, что этот факт немного увел нас в сторону, не позволив сузить рамки поисков.

Мейси оглянулась на часы.

– Билли, как вы думаете, сколько в Сохо библиотек с выдачей книг на дом? Разумеется, Сохо включает в себя большую часть Чаринг-Кросс-роуд, и если мы на верном пути, у нашего Иэна могли быть знакомства в книжных лавках.

– Кажется, я знаю две библиотеки, которые выдают книги.

– Прекрасно, отправляйтесь туда. Опишите Иэна, посмотрим, бывал ли он там. А я пройдусь по Чаринг-Кросс-роуд, загляну во все книжные лавки. Встретимся в кафе на Тоттенхем-Корт-роуд – знаете, в том, где никогда не извиняются, если поднимают твою чашку с блюдцем, чтобы протереть стол. Скажем, в половине шестого, договорились?

Билли кивнул:

– Хорошо, мисс.

Двинувшись от начала улицы, Мейси пошла вперед, не пропуская ни одной книжной лавки. Заведя любезный разговор с хозяином или продавцом, она справлялась о книге, якобы рекомендованной ей другом по имени Иэн, которому в последнее время нездоровилось. В магазинчике «У. и Дж. Фойл» Мейси изучила перечень новых поступлений и пролистала каталог под названием «Солнечная энергия и физическая культура», предлагавший приобрести гребной тренажер за сорок восемь шиллингов и шесть пенсов. Сочтя эту сумму просто грабительской, Мейси пожала плечами и пошла по другим отделам.

Она продолжила обход Чаринг-Кросс-роуд и уже почти разуверилась в успехе своего плана – ей подумалось, что она собрала почти энциклопедический объем сведений о торговле подержанными книгами в этом районе, – когда на ее пути оказалась лавка под вывеской «Тинсли и сыновья, продажа книг». В лавке было темно и тесно: стопки книг громоздились на всех горизонтальных поверхностях и даже на ступеньках чугунной винтовой лестницы в дальнем конце магазинчика. Мужчина лет сорока пяти стоял на стремянке и вытирал пыль со стеллажей.

– Просто заглянули или ищете что-то конкретное? Могу ли я вам помочь? – обратился он к Мейси.

– Нет-нет, спасибо, я просто осматриваюсь. Один приятель посоветовал зайти к вам.

– Всегда приятно, когда нас рекомендуют друзьям, – сказал мужчина, продолжая вытирать пыль. – Как зовут вашего знакомого?

– Иэн. Он…

– Иэн? – Мужчина прекратил свое занятие и начал спускаться по шаткой стремянке. – Вы его знаете? Того самого, который на войне лишился одной ноги и хромал на другую?

Мейси кивнула и опустила глаза:

– Отчасти я пришла сюда в память о нем.

– В память? С ним все в порядке? В последний раз он заходил еще до Рождества, а ведь раньше был нашим постоянным клиентом.

– Он умер, мистер…

– Тинсли. Это моя лавка. – Хозяин пододвинул Мейси стул, взял другой для себя и сел у пузатой плиты, занимавшей центр помещения. – Умер, говорите?

– К сожалению, покончил жизнь самоубийством.

– О, какое несчастье, какое жуткое несчастье. – Мистер Тинсли покачал головой. – Знаете, а я не сильно удивлен. В конце концов, он так мучился, терпел сильную боль, в том числе и душевную. Книги помогали ему отвлечься, на время забыть о повседневности. Чтение многим помогает…

– Вы правы. – Мейси сняла перчатки: уличный холод, пробравший ее до костей, рассеялся в теплом помещении. – Он очень любил вашу лавку.

– Я делал, что мог. С деньгами-то у него было туго, а читал он запоем, так что я давал ему книги в обмен на составление каталогов. – Тинсли потянулся назад за гроссбухом. – Смотрите, сколько он прочел за ноябрь.

Мейси взяла из рук хозяина лавки толстый регистрационный журнал в обложке из кожи и взглянула на страницу, подписанную «Иэн». Фамилию она разобрала с трудом; кажется, Дженнингс. В графе «адрес» значилось: Кеннингтон, Веллингтон-стрит, дом пятнадцать А. Мейси отметила, что это место находится неподалеку от маршрута тридцать шестого автобуса, идущего по Кеннингтон-Парк-роуд.

– Его фамилия Дженнингс?

Тинсли извлек из кармана вязаного свитера очки.

– Должен признаться, я никогда не смотрел на фамилию. Я считал Иэна порядочным человеком и не проверял книги, которые он брал. Давайте-ка взглянем… Да, Дженнингс. Последнюю книгу вернул в начале декабря. Потому-то я и встревожился – его просто нельзя представить без книги! Уверен, он еще и в библиотеку ходил. Проглатывал книгу за два дня и брал следующую.

Мейси провела пальцем по странице.

– До декабря, за который он прочел всего две.

– Да, в декабре я его почти не видел, вот и забеспокоился. Хотел даже пойти к нему домой, но решил, что он сочтет это нахальством, ну и, сами понимаете, декабрь – суетной месяц… – Тинсли взял у Мейси гроссбух и положил обратно на стол.

– Не припомните ли, в конце ноября он не говорил о чем-то таком, что объясняло бы его отсутствие?

Тинсли снял очки и спрятал их в карман.

– Вроде бы он упоминал, что встретил бывшего сослуживца и между ними, так сказать, образовалась дружба.

– В последнее время меня не было в Лондоне, я тоже давно не видела Иэна, – промолвила Мейси. – Интересно, кто этот сослуживец?

– По имени Иэн его не называл. Что-то рассказывал, да я не помню. Я просто надеялся, он придет за книгой, как обычно, выполнит для меня кое-какую работу и все будет по-прежнему. Ему нравилось говорить о литературе, а я был рад компании. Здесь порой бывает так тихо.

Дверной колокольчик возвестил о приходе покупателя, Тинсли встал. Мейси поблагодарила его, не дожидаясь ответа выскользнула из лавки и направилась к Тоттенхем-Корт-роуд.

– Мисс, я его нашел! – Билли уже сидел за столиком в кафе и, завидев Мейси, радостно помахал ей рукой.

У столика она склонилась над ухом помощника и шепнула:

– Иэн Дженнингс, верно?

– Кеннингтон, Веллингтон-стрит, дом пятнадцать А, – добавил Билли. Он встал, чтобы принести две чашки чая. – Я сообразительный, да, мисс? Раздобыл сведения о нем в Бутсе, в тамошней библиотеке. Он туда постоянно ходил, брал по одной-две книжки в неделю.

– И еще брал по одной примерно каждые два дня в лавке на Шарлотт-Кросс-роуд.

– Батюшки, ну и умник он был!

Мейси кивнула:

– Это так. Билли, я сейчас умру, если не выпью чаю.

Чтобы не опоздать, Мейси бежала всю дорогу от метро до штаб-квартиры Особой службы в Скотленд-Ярде. Она так торопилась, что в дверях налетела на Страттона.

– Эй, эй, не спешите так. Бегуны тут обычно заканчивают тюремной камерой.

– Прошу прощения. Я слегка опоздала и не хотела бы навлечь на себя гнев Макфарлейна.

– Сильно сомневаюсь, мисс Доббс, что у вас это получится. Дарби – тот просто уверен, что в глазах Робби Макфарлейна вы безупречны.

Мейси резко остановилась.

– О чем вы?

Страттон сдвинул манжет и взглянул на наручные часы:

– А вот я запросто получу головомойку. Идемте скорее.

Войдя в кабинет Макфарлейна, Мейси и Страттон обнаружили лишь Колма Дарби, который исписал уже несколько листов бумаги.

– Добрый вечер, Дарби, – кивнул Страттон.

– Страттон, мисс Доббс, добрый вечер. Успехи есть?

Не успела Мейси открыть рот, как дверь распахнулась, грохнув о стену, и в кабинет ввалился Макфарлейн. Он был чернее тучи, глаза метали молнии. Начальник Особой службы любой ценой намеревался поймать человека, доказавшего, что готов пойти на убийство, если его не услышат.

– Страттон! Что у вас?

– Сэр, наши информаторы в рядах Мосли почти ничего не сообщают. Правда, они подтвердили, что внутри партии существует закрытая группа, в которую входят весьма сомнительные личности.

– Можете ли вы внедриться глубже?

– Потребуются деньги. Да, из известного: сегодня вечером в килбернском приходском клубе пройдет собрание потенциальных сторонников партии Мосли. Члены закрытой группы тоже будут там присутствовать, эти настроены наиболее агрессивно.

– Гм. – Макфарлейн взял в руки перочинный ножик, лежавший рядом с подставкой для карандашей, открыл лезвие, закрыл и опять открыл. Захлопнув его с резким щелчком, он отложил нож и посмотрел на Дарби. – Колм, что у тебя?

– Все тихо, шеф. Я поговорил с осведомителями, но ИРА в последнее время немного ослабела. Единственная ниточка, за которую можно потянуть, – это информация, что ирландцы сейчас набирают в свои ряды таких, у кого не все дома, – например, недавно выписавшихся из психиатрических лечебниц. Принимают их как братьев, дают почувствовать себя нужными, потом заставляют принести клятву и отправляют на грязную работу. Видимо, лидеры ИРА считают, что психи легко управляемы и в отличие от здоровых не испытывают мук совести, совершив убийство.

Мейси поежилась. Мысль о том, что для убийства можно использовать психически больных людей, не приходила ей в голову.

– Что касается сторонников профсоюзов, – продолжил Дарби, повернувшись к Страттону, – в британской Партии красных тоже есть наиболее ярая группа, настоящие большевики, готовые поднять ставки. Однако эти никогда не скрывали намерений. Сейчас у меня тоже там есть свой человек.

Макфарлейн в десятый раз открыл и закрыл перочинный нож и поднял глаза на Мейси. Пришла ее очередь отчитываться.

– Мне удалось установить личность самоубийцы. – Мейси заметила напряженное внимание, с которым на нее смотрели все трое. – Я отправила моего помощника на квартиру этого человека. Если он выяснит что-либо существенное, то позвонит сюда. Думаю, мистер Бил вот-вот свяжется с нами.

Макфарлейн в упор посмотрел на Мейси.

– Имя?

– Иэн Дженнингс. По крайней мере под этой фамилией он был записан в лавке книготорговца, с которым успел подружиться, и в одной из библиотек Сохо, где тоже брал книги на дом. Дженнингс страстно любил читать. По свидетельству знакомых, на войне он потерял одну ногу и получил шрапнельное ранение другой, что привело к инвалидности. Судя по рассказам, у него также присутствовали симптомы поражения отравляющими веществами. – Мейси отодвинула стул, достала из портфеля цветные мелки и подошла к импровизированной карте-схеме, которая все еще висела на стене.

Макфарлейн, откинувшись на спинку, наблюдал, как она делает пометки, связывает отдельные факты красными линиями и рисует вопросительный знак рядом с фигуркой, подписанной «Отравитель».

– В декабре Иэн Дженнингс начал проводить время с приятелем – вероятно, бывшим сослуживцем. Может ли этот человек быть автором писем с угрозами? Связан ли он со сторонниками Мосли, ирландцами или большевиками? – Мейси повернулась к Дарби. – Я согласна с вами, слежку за этими группами можно ослабить, продолжая поддерживать связь с информаторами. – Она перевела взгляд на Страттона. – Допускаю, что Дженнингса привлекли к сотрудничеству фашисты – их лозунги вполне могли найти отклик в душе инвалида, живущего на грани нищеты…

В этот момент зазвонил телефон.

– Макфарлейн слушает! – рявкнул в трубку шотландец. Акцент, как правило, почти незаметный, от волнения прозвучал очень резко. – Ваш сотрудник. – Он протянул трубку Мейси.

– Билли?

– Мисс, я выезжаю из Кеннингтона.

– Хорошо. Что-нибудь узнали?

– Дом – старая развалюха, хозяин сдает с полдюжины комнат, сам проживает тут же. Обстановка страшноватая. Если приставить кувшин к стене, через минуту натечет воды на чашку чая. – Билли закашлялся. – Ох, мисс, тут сегодня такой туман… – Он опять начал кашлять, и Мейси услышала, как он стучит себя по груди кулаком. – В общем, я поговорил с домовладельцем, сунул ему пару шиллингов, и он отвел меня наверх, в комнату Дженнингса. Сказал, что сам хотел заглянуть к жильцу, но срок уплаты ренты еще не подошел. Дескать, в последний раз он видел Дженнингса еще до Рождества, но мало ли, тот ведь мог приходить и уходить незаметно. Честно говоря, мисс, я не представляю, как этот одноногий бедолага одолевал ступеньки, пусть всего-то и пролет. – Билли опять кашлянул. – Привел меня, значит, хозяин наверх, и мы оба вытаращили глаза: в комнате как будто и не жил никто! Кругом полный порядок, если, конечно, не считать плесени на стенах. Постельное белье снято и аккуратно сложено на кровати, на мебели никакой пыли, прямо хоть сейчас сдавай комнату новому жильцу. Может, хозяин уже и сдал.

– И ни одного клочка бумаги – ни записей, ни старых фотографий?

– Нет, только когда заглянул за комод, нашел листовку с агитацией за этого типа, Мосли. Наверное, случайно завалилась туда, никто ее не прятал.

– Судя по вашему описанию, так и есть. Однако чистота в комнате наводит на размышления.

– Мне прямо не по себе сделалось, мисс.

Мейси вздохнула:

– Спасибо, Билли. Отправляйтесь домой, а завтра утром принесите листовку в контору.

– Мисс…

– Да, Билли? – Мейси посмотрела на мужчин, ожидающих, когда она закончит разговор.

– Перед тем как вас набрать, я звонил в Уичетт-Хилл. Мне сказали, Дорин отдыхает, как это у них называется, после процедуры.

– Какой именно процедуры?

– Я спросил, только все равно не понял ответа. Вроде бы Дорин погрузили в сон, а еще ей вводят инсулин.

– Инсулин? – Мейси сознавала, что повысила голос и все в кабинете смотрят на нее.

– Это плохо, мисс? У нее никогда не было диабета, я даже испугался…

– Нет-нет, не волнуйтесь. Просто вы меня слегка удивили, но беспокоиться не о чем. Я вернусь в контору, проверю, не пришел ли ответ из Клифтонской больницы, от той самой женщины-доктора, которой я звонила утром. Завтра мы с вами встретимся и поговорим. Возвращайтесь к мальчикам, Билли. За ними присматривает ваша мать?

– Да, мисс. Хорошо, я понял, увидимся завтра.

Мейси передала телефонную трубку Макфарлейну, который положил ее обратно на рычаг.

– Все в порядке? – осведомился Страттон.

– Э-э, да… то есть нет – я имею в виду нашего мистера Дженнингса. Видимо, его самоубийство или, по крайней мере, отход были тщательно спланированы заранее. Комната выглядит так, будто в ней никто не жил. Держу пари, если вы отправите туда людей, чтобы снять отпечатки пальцев, они вернутся ни с чем, потому что жилец вытер все поверхности. Тем не менее мой помощник вместе с домовладельцем осмотрели комнату и нашли лишь одну улику – завалившуюся за комод листовку Новой партии Мосли.

– Гм, я по-прежнему считаю, что самоубийство служило отвлекающим маневром, – заявил Макфарлейн, – однако Мосли – тот еще тип. Якшается с итальянцами, сторонниками Муссолини, и собирается основать в Британии фашистскую партию, а это верная дорожка к террору. Вот что: сегодня вечером вы, Страттон, вместе с мисс Доббс отправитесь на это сборище оголтелых фашистов. Оденьтесь прилично, но без шика, если понимаете, о чем я. Смотрите, слушайте и попытайтесь выяснить, кто входит в закрытую группу и чем они занимаются. А вас, мисс Доббс, ждет еще кое-что.

– Что именно?

– Существует узкий женский кружок, этакий шабаш, члены которого выступают за назначение женщинам пенсий.

– Знаю, сэр, я сама поддерживала их выступления. Не соглашусь с определением шабаша. Надеюсь, ваше предубеждение против женского пола не дошло до того уровня, когда вы станете обвинять их в ведьмовстве?

– Вы сказали, что поддерживаете их?

Мейси пожала плечами:

– Почему бы незамужней женщине не получать пенсию, если она всю жизнь платит те же налоги, что и женатый мужчина?

– Вы же не…

– Что?

– В общем, ходят слухи, что среди этих агитаторш есть такие, которые не намерены ждать, – как и в любой другой организации. Всегда найдутся отщепенцы, рассчитывающие добиться своего силой. В этот дамский кружок входят фабричные девушки, готовые выполнить любой приказ предводительницы, и, уверен, некоторые из них умеют обращаться с отравляющими веществами.

– Сэр, осмелюсь заметить, что вы ошибаетесь, – вставила Мейси. – Мы не можем позволить себе отвлекаться на заведомо слабые версии.

– Поскольку вы женщина, мисс Доббс, это задание для вас. Барышни встречаются завтра около полудня. Будьте добры в это время оказаться в… вот адрес. – Макфарлейн протянул Мейси клочок бумаги. – Страттон, займитесь группой Мосли. А ты, Колм, – профсоюзами. – Макфарлейн, проработавший бок о бок с Дарби много лет, всегда обращался к нему по имени и на «ты».

– Но… – Мейси попыталась скрыть раздражение.

– Вам необходимо вернуться в контору?

– Да.

– Страттон, заедете на Фицрой-сквер, потом на квартиру к мисс Доббс. Мисс Доббс, пока Страттон будет ждать, вам как раз хватит времени примерить образ богатой дамы. Вечером вас доставят домой. Все ясно?

– Да, сэр, – в один голос ответили Страттон и Дарби.

– Мисс Доббс?

– Да, и все же я бы…

В дверь коротко стукнули. Сержант сыскной полиции вошел в кабинет, склонился над ухом Макфарлейна и что-то зашептал. Макфарлейн кивнул, после чего сержант вышел. Надевая пальто, Макфарлейн обернулся к Мейси, Страттону и Дарби:

– По указанию премьер-министра я должен был доложить комиссару о ходе расследования, но ситуация еще более осложнилась. Мне только что сообщили, что полицейский, дежуривший в Гайд-парке, обнаружил на дорожке неподалеку от Уголка ораторов около пятидесяти мертвых птиц. Подозреваю, это наш отравитель, и если так, значит, он сделал следующий шаг. Известно, что во время войны хлор-газ не оказывал действия на птиц, а вот от смеси хлора с фосгеном все птицы в долине Соммы замолчали. Как вы поняли, степень угрозы уже гораздо выше средней. Этот человек знает, что делает. Полагаю, скоро придет очередное письмо. Все за работу. – Макфарлейн покинул кабинет.

Страттон оставался в «Инвикте», пока Мейси бегала в контору, по пути забрав почту. Доктор Элсбет Мастерс прислала открытку, в которой выражала радость от звонка Мейси и предлагала ей завтра приехать в Клифтонскую больницу, уточнив, что она освободится после часа дня. Мейси надеялась, что сумеет договориться о переводе миссис Бил в Клифтон, а до тех пор у Дорин хватит сил выдержать пытки в Уичетт-Хилл. После разговора с Билли тревога Мейси возросла. Большинство старых способов лечения депрессии и душевных расстройств у женщин не отличалось гуманностью. Мейси с ужасом наблюдала за применением электрошоковой терапии, когда врачи пытались восстановить речь или избавить от заикания пациентов, переживших психическую травму: например, на глазах у одного молодого солдата разорвало снарядом товарища. Однако были и другие методы шоковой терапии, и женщин в психиатрических больницах лечили инсулином уже много лет. Пациенткам вводили огромные дозы инсулина, искусственно вызывая гипогликемическую кому. Считалось, что шок служит встряской для мозга, в результате чего человек возвращается к нормальному поведению. Мейси расценивала этот метод как варварский, и мысль о том, что Дорин Бил приходится терпеть подобные ужасы, лишь укрепила ее в намерении как можно скорее передать жену Билли в более заботливые руки. Мейси возлагала большие надежды на встречу с доктором Мастерс, а до этого ей предстояло еще посетить сегодняшнее собрание Новой партии.

Страттон высадил ее возле дома, а сам опять остался в машине. Мейси надела строгую черную юбку, элегантный жакет от бордового костюма, черную шляпку с бордовой лентой и черные туфли. В одежде последователей Мосли явно прослеживалась мода на темное. Волосы у Мейси заметно отросли с лета, и хотя стрижку уже нельзя было назвать короткой, она как раз подходила под современную моду, хотя Мейси, как правило, такие вещи не интересовали.

Она сомневалась, что на эту ветвь расследования стоит тратить время, однако допускала, что Иэн Дженнингс присутствовал на подобных собраниях. В конце концов, она сама утверждала, будто связь между самоубийцей и автором писем выведет полицию на этого человека, уже доказавшего серьезность своих намерений.

Мейси вышла из подъезда, и Страттон распахнул перед ней дверцу автомобиля.

– Считаете наш поход бесполезной тратой времени, мисс Доббс? – спросил он, когда Мейси уселась в машину.

– Признаюсь, да. Даже с учетом листовки, найденной в комнате Дженнингса, мне кажется, мы теряем драгоценные часы, идя по ложному пути, вместо того, чтобы прокладывать верный. И, если уж говорить со всей откровенностью, до сих пор не понимаю, при чем тут я.

– Вашим наставником был Морис Бланш, с вами консультируется Скотленд-Ярд, вы успешно раскрыли немало дел. Макфарлейн, конечно, весьма своеобразная личность, и, если хотите знать мое мнение, он привлек вас к расследованию именно для того, чтобы бросить вызов старым методам работы, встряхнуть нас, вдохновить на новое видение той или иной задачи.

– Тогда почему он отвергает мои заключения?

– Такова его манера – он любит, чтобы детектив постоянно задавался вопросами. Помнится, вы как-то сказали, что вопрос имеет наибольшую силу перед тем, как мы на него ответим, в тот момент, когда он заставляет нас мыслить.

– Да, я повторяла это не раз, особенно когда читала лекцию следователям-новобранцам. Туше́, детектив-инспектор Страттон. – Мейси стерла с запотевшего стекла влагу. – По-моему, мы приехали.

Собрание проходило в здании приходского клуба, выстроенного из серого гранита. Вход располагался под двускатной крышей с резными парапетами, едва заметными из-за густого смога. Парадные двери – такой же формы, как в соседней церкви, – были распахнуты, по обе стороны от них стояли двое мужчин. Еще один сидел за столом в дальнем конце зала. Страттон представил себя и Мейси как мистера и миссис Хатчинсон, и, войдя в помещение, Мейси непроизвольно взяла его под руку. Страттон улыбнулся. Мейси покраснела, надеясь, что он не заметил ее реакцию. Нежных чувств к Страттону она не питала, скорее вспомнила ощущение теплой привязанности, которого не испытывала с тех пор, как разорвала отношения с Эндрю Дином, хотя и тогда это ощущение неизменно сопровождалось некоторым отчуждением. Может быть, смерть любимого Саймона, которая случилась всего несколько месяцев назад, отчасти освободила ее?

– Давайте присядем, пока все не заняли. – Страттон указал на два свободных места в конце длинного ряда деревянных стульев с прямой спинкой. – Если сядем с краю на заднем ряду, сможем при желании улизнуть пораньше.

– Полагаю, тут есть еще ваши люди – на всякий случай?

– Да. Готовы по моему сигналу задержать главарей.

Мейси кивнула и, войдя в зал, начала изучать врученную ей брошюру. Вслед за приветственным обращением в брошюре излагался манифест Новой партии. Основу манифеста составляла программа действий, известная как «Меморандум Мосли». Эта программа предполагала расширение полномочий правительства и ужесточение государственной политики для преодоления экономического кризиса в стране. На всеобщих выборах в октябре партия Мосли не достигла того результата, на который рассчитывала, и теперь в ней происходила перестановка сил. Судя по содержанию программы, фашистская направленность партии усиливалась. Мейси закрыла брошюру – ей хватило и того, что она прочла.

Участники собрания прибывали. Многие были хорошо одеты – к ним скорее всего устроители обратятся с просьбой о пожертвованиях. Однако были и другие, в плохонькой одежде, с запавшими глазами и ввалившимися щеками. Такие мечтали лишь о сытном ужине и теплом углу.

Мейси повернулась к Страттону, собираясь прокомментировать разношерстность сторонников партии, но в этот момент в зале завязалась потасовка. Со стороны входа доносились крики: двое схватили какого-то мужчину и принялись мутузить.

– У меня столько же прав находиться здесь, как и у вас! – кричал он.

Шум привлек внимание других посетителей собрания; на глазах у Мейси и остальных двое рьяных последователей Мосли вытолкали мужчину взашей.

Страттон посмотрел на Мейси, и та поняла его без слов: не вмешиваться. Оба продолжала наблюдать. Мейси то и дело бросала неприметные взгляды на вход, Страттон обводил зал рассеянным взором. Со стороны казалось, что супруги ждут начала собрания.

– Кажется, я поняла, что они делают, – шепнула Мейси.

– Сперва я думал, они избавляются от всякого хулиганья, но нет, верно?

– Если не ошибаюсь, они не пускают сюда людей с еврейской наружностью. Это отвратительно.

Страттон кашлянул:

– Начинается.

На небольшую сцену поднялся ведущий. Он коротко рассказал о Новой партии и ее лидере. Попросив присутствующих встать, ведущий звучным голосом представил сэра Освальда Мосли. Мейси видела этого политика лишь раз, однако при виде его ей сделалось не по себе. Глаза Освальда Мосли были черными, волосы, гладко зачесанные назад и открывающие высокий лоб, тоже. Короткие подстриженные усы выглядели строго, как и манера одежды. На нем был хорошо пошитый черный костюм, белая сорочка и черный галстук – ничего лишнего.

Когда Мосли начал свою речь, Мейси закрыла глаза. Ею вновь овладело зловещее предчувствие. Хотя манифест Мосли провозглашал именно то, что многим хотелось слышать, Мейси сознавала: перед ней человек, чьи идеи – если их не запретить – превратят правление страной в жестокий режим. Обводя взглядом зал, Мейси видела, что глаза слушателей, вдохновленных красноречием оратора, горят энтузиазмом.

– Мы должны создать внутренние рынки, защититься от остального мира с его нынешней обстановкой и сделать Британию лучше. Нельзя выйти на следующую ступень развития и достичь уровня жизни, отражающего всю мощь современной промышленности, если не устранить такие факторы влияния, как колебания мировых цен, постоянно бьющие по индустрии, и конкуренцию с другими странами на буквально рабских условиях.

Мосли бодро продолжал, перечислив все политические аспекты, от обороны страны и применения военной силы исключительно для защиты британских берегов до централизации власти. Затем он подвел свое выступление к финалу:

– Гораздо больше, чем внезапного кризиса, я опасаюсь многолетнего, мучительного распада, который опустит нас до уровня Испании. Постепенный паралич вытянет из страны все соки и лишит последних сил.

В глубине зала опять возникла суматоха. Мейси увидела на полу еще одного избитого. Его жена склонилась над ним, помогая подняться на ноги, а потом оба покинули здание. В душе Мейси знала, что в этом месте не найдет подсказок, которые приведут их к автору писем, угрожающему смертями, однако вечер не прошел даром, потому что здесь она увидела другого человека, готового перешагнуть через что угодно на своем пути к власти. Такого нужно остановить любой ценой.

Мейси легонько подтолкнула локтем Страттона.

– По-моему, достаточно. Мосли сейчас пеной изойдет.

– Вы правы, – прошептал Страттон. – Нам тут больше делать нечего, все слишком очевидно. Для Мосли и его сторонников угрозы и подброшенные трупы – не метод. Они позеры и жаждут открыто демонстрировать свою власть, несмотря на все разговоры о закрытости. – Страттон оглянулся. – Идемте отсюда.

Мейси вслед за ним тихонько пробралась к выходу и отодвинула тяжелую штору, отделявшую помещение от главного зала.

– Уже уходите? – осведомился мужчина у дверей.

– Боюсь, да, – сказал Страттон. – Жене что-то нездоровится. Жаль, не удалось дослушать до конца. Потрясающая личность, не правда ли?

Охранник подозрительно посмотрел на Мейси, которая прижимала руку к животу, и отошел в сторону, пропуская их.

– Всего доброго, мистер и миссис Хатчинсон, надеемся увидеть вас снова.

– Разумеется. Доброй ночи.

Оставив позади приходской клуб, они двинулись вдоль дороги. Мейси все еще держала Страттона под руку. Оба молчали, пока не убедились, что охрана Мосли на крыльце их не слышит.

– Как по-вашему, то, что мы сейчас видели, произошло с личного одобрения Мосли? – поинтересовалась Мейси.

Страттон покачал головой:

– Вряд ли он давал свое благословение. Скорее просто смотрит на подобное сквозь пальцы. Знаете, как в поговорке: «Чего глаз не видит, о том сердце не болит».

– И все равно это равнозначно молчаливому согласию. Интуиция подсказывает мне, что, если молодчики Мосли будут и дальше распускать руки, его попустительство приведет к еще большему насилию. И тогда ему не избежать проблем.

– Вы совершенно правы. – Страттон посмотрел на дорогу, где вспыхнули фары «Инвикты». – А, вот и машина.

Он негромко свистнул, и из тени выступили четверо. Страттон отошел поговорить с ними.

– Знаете, кого брать?

– Да, сэр.

– Отлично. Можно не ждать до конца. Идите сейчас, только потихоньку. Бакман и Смит – с другой стороны здания, фургон – за углом. Берите этих мерзавцев по одному, предъявите им нападение с нанесением побоев, и это только для начала. Имена пострадавших зафиксировали?

– Да, сэр.

– Хорошо. Встретимся в Скотленд-Ярде.

Один из четверых кивнул и открыл дверцу «Инвикты». Страттон подал руку Мейси, она забралась в машину. Он сел рядом и посмотрел в заднее окошко. Автомобиль тронулся.

– Едем домой, мисс Доббс? Завтра вас ждет встреча с вашими дамами-активистками.

– Еще один ложный след.

– Ну, тут уж вы пойдете своим путем.

Мейси улыбнулась, но промолчала.

Когда они подъехали к многоквартирному дому в Пимлико, Страттон помог Мейси сойти на тротуар. Ей показалось, что он задержал ее ладонь в своей на секунду дольше, чем следовало. Мейси шагнула в сторону и достала из сумочки ключи.

– Спокойной ночи, инспектор. Завтра я вам позвоню.

– Спокойной ночи, мисс Доббс.

Мейси подошла к стеклянной двери и обернулась. Страттон стоял у «Инвикты», ожидая, пока она войдет внутрь и запрет замок. Она еще раз махнула ему на прощание и с ключом в руке направилась к своей квартире.

Позже, одетая в халат поверх свободной пижамы, Мейси села перед камином, скрестив ноги и закрыв глаза, чтобы осмыслить прошедший день, помедитировать и очистить разум перед днем грядущим. Она уже знает имя человека, взорвавшего себя гранатой в канун Рождества, однако почти ничего больше о нем не известно, кроме того, что он любил читать, а в войну был ранен и получил отравление газами. На Сохо-сквер он встречался с каким-то опрятно одетым мужчиной, а незадолго до смерти возобновил дружбу со старым знакомым, вероятно, сослуживцем. Кто эти двое, связаны ли они? И кто такой Иэн Дженнингс? Откуда приехал? Кто оплакивает его гибель?

Мысли о смерти воскресили память о Саймоне и его уходе, таком недавнем. Эта кончина все еще была для Мейси незажившей раной. Любовь к Саймону Линчу, военному хирургу, долгие годы не угасала в ее сердце, хотя от прежнего Саймона давно осталась лишь тень. Странная смерть: проведя двенадцать лет в больнице, он тихо умер во сне. Мейси чувствовала себя так, будто носила траур еще с войны, но позволила горю вылиться наружу лишь в последние месяцы. Конечно, между ними стояли годы разлуки, когда Мейси не находила в себе сил вернуться к прошлому и страшным воспоминаниям о разорвавшемся снаряде, который ранил обоих. Она тряхнула головой: образы войны во Франции смешивались с картиной предрождественской трагедии, застилали мысленный взор.

Где-то, скорее всего в Лондоне, отчаявшийся человек готовит следующий шаг – в этом Мейси не сомневалась. Мертвые животные и птицы – только начало, он будет действовать, пока не выполнят его требования или же его самого не арестуют. Второй вариант – единственно возможный, и это Мейси тоже понимала слишком хорошо, потому что правительство ни за что не пойдет на поводу у безумца. Мейси подумала о своем отце, который имел на этот счет четко определенное мнение.

«Когда ты смотришь на политика, Мейси, знай: перед тобой вор, лжец и убийца. Только такими я их и вижу». – «Брось, папа, это на тебя совсем не похоже». – «Я вполне серьезно. Они забирают чужие деньги, бесстыдно врут и отправляют наших парней на смерть, а сами катаются как сыр в масле, ни в чем не испытывая нужды, не подставляясь под пули».

Глава 8

29 декабря 1931 года

Мейси уже доводилось бывать в Уичетт-Хилле. Сворачивая на подъездную аллею, она покосилась в сторону своего помощника на пассажирском сиденье «Эм-Джи» и заметила, как напряглось лицо Билли при взгляде на башню с часами. Мейси осознала, что за прошедшее время здание ничуть не изменилось, как не стерлись и ее воспоминания о больнице. Лечебница Уичетт-Хилл представляла собой яркий образчик викторианского стиля в архитектуре, одновременно и строгого, и витиеватого. В этом она, безусловно, походила на многие другие медицинские учреждения, открытые в середине девятнадцатого века, в том числе на больницу Принцессы Виктории, вотчину доктора Энтони Лоуренса. Однако внешний вид этой больницы внушал какое-то особое, дурное предчувствие. Расположенная в Суррее, лечебница стояла на холмистой гряде Норт-Даунс, над которой слишком часто собирались свинцовые тучи и задували холодные ветра, а воздух наполнялся неприятной изморосью.

– Жутковатое место, правда, мисс?

– Меня даже озноб пробирает.

Мейси сделала последний поворот и подъехала к территории, отведенной под автомобильную парковку.

– Спасибо, что привезли меня, мисс. Своим-то ходом я бы долго добирался, сперва поездом, потом пешком от Тоттенхем-Корнер. Еще затемно пришлось бы вставать.

– Вы же знаете, Билли, меня тоже волнует благополучие Дорин.

– Да, мисс, знаю. – Билли закусил губу и посмотрел в окошко, затем опустил взгляд на стену здания. – Вы очень добрая, мисс. На небесах вам это зачтется.

Мейси остановила машину и заглушила двигатель.

– Надо же как дождь разошелся. Хорошо, что у нас есть зонтики. Давайте поторопимся.

– Погодите, мисс. – Билли поднял воротник непромокаемого плаща, нацепил кепку и вышел из автомобиля. Раскрыв зонтик, он подошел к водительской дверце и распахнул ее. Мейси тоже вышла, замотав шею шарфом и спрятав его концы под воротник макинтоша.

– Спасибо, Билли.

Она взяла с заднего сиденья черный портфель, заперла «Эм-Джи» и кивнула Билли. Добежав до парадного входа, они вошли внутрь, – и сразу же им в нос ударили знакомые запахи мочи и дезинфектанта.

Мейси стряхнула капли дождя с макинтоша, со вздохом огляделась по сторонам. За какие такие грехи она столько времени проводит в больницах? Впрочем, она сама выбрала профессию, в которой зачастую решаются вопросы жизни и смерти, а они нередко бывают связаны с местами, где о людях заботятся во время болезни, будь то недуг телесный, психический или оба вместе.

– Тяжеленько вы вздыхаете, мисс.

– Ох, Билли, я просто подумала, в скольких больницах побывала за свою жизнь. Если помните, у меня ведь сегодня еще встреча с доктором Мастерс в Клифтонской лечебнице. – Мейси повела плечами. – У каждого такого заведения своя атмосфера. Даже с завязанными глазами можно понять, что ты в больнице. Звуки, запахи, кирпичная кладка снаружи, штукатурка внутри – ощущения всегда одинаковые, как будто горе, страдания и надежды впитались в стены.

– И еще запах капусты! Капусту во всех больницах варят и варят, пока она не превратится в безвкусное месиво.

Мейси рассмеялась.

– Точно! Запах переваренных овощей. – Она покрутила головой. – Ну, куда нужно идти?

– Сюда, мисс. – Билли бросил взгляд на часы и повел Мейси вверх по лестнице, обрамленной резными коваными перилами, неприятно холодными на ощупь.

Откуда-то донесся крик, потом стон. Раздались торопливые шаги. Звуки из многочисленных палат эхом отражались от кирпичных стен, скользили по перилам, отчего казалось, будто все здание приобрело подвижность и лестницу вот-вот начнет трясти. Билли уверенно прошел по коридору женского отделения и остановился перед двойными дверями с окошечками из шероховатого матового стекла на уровне глаз. Он потянул за шнурок, висевший сбоку. Санитарка отперла двери и впустила посетителей в палату.

– Моя фамилия Бил, я пришел навестить миссис Дорин Бил.

Санитарка кивнула, быстро окинув глазами Мейси.

– А это наша близкая знакомая, мисс Мейси Доббс. – Представив ее, Билли обвел взором ряды кроватей. – Где моя жена?

– Мистер Бил, не волнуйтесь, она в восстановительной палате. Состояние вашей жены удовлетворительное, но разговаривать она не может.

На левом виске Билли запульсировала синяя жилка – его тревога возрастала с каждой секундой.

– Что значит, не может разговаривать? Что с ней такое?

Мейси коснулась руки Билли и улыбнулась санитарке.

– Как вы понимаете, мой друг очень беспокоится за супругу. Может быть, вы проводите нас к ней и по пути расскажете, как она себя чувствует? Ее, случайно, не поместили в отдельную палату?

Напряженные плечи санитарки немного расслабились, она недовольно посмотрела на Билли, поджав губы, однако к Мейси проявила больше любезности:

– Ей делали небольшую процедуру, а она потом начала… буянить, поэтому пришлось ее ненадолго положить отдельно от остальных, чтобы она их не будоражила.

Двигаясь между кроватями, Мейси мельком разглядывала пациенток. «Остальные» пребывали в ступоре – неподвижно сидели, открыв рот или уставясь в стену. Судя по всему, тишину и покой здесь обеспечивали посредством сильных лекарств. Кислый запах свидетельствовал о том, что некоторых держали на молочной диете – Мейси была уверена, что ее отменили еще десять лет назад.

Когда они приблизились к третьим по счету двойным дверям, санитарка достала из кармана тяжелую связку ключей, выбрала один, вставила его в замочную скважину, дернула левую половину двери на себя и только после этого смогла повернуть ключ.

– Всегда заедает, – пожаловалась она.

Мейси кивнула, не глядя на ассистента. Она понимала: Билли опять готов сорваться, видя, что жену держат под замком, за тремя дверями в настоящем дурдоме.

– Если не ошибаюсь, миссис Бил проводят инсулиновую терапию? – небрежно поинтересовалась Мейси.

– Да, вчера была вторая процедура.

– Не знаете ли, зачем?

– Доктор считает, это вправит ей мозги, даст толчок, чтобы побороть депрессию.

– Наверное, возникли трудности?

– Да нет, все как обычно. Правда, когда стала отходить, у нее сделалась небольшая истерика, вот ей и ввели успокоительное.

– Понятно. Значит, лечение инсулином результатов не дало?

Санитарка не удостоила Мейси ответом. Они подошли к очередной двери. Через крохотное окошко Мейси разглядела, что это и есть палата Дорин Бил. Санитарка отперла дверь ключом и повернулась к Билли:

– Имейте в виду, ее нельзя тревожить. Она еще не совсем в себе, поэтому должна находиться в покое.

На чугунной кровати лежала Дорин. Глаза больной были широко распахнуты, лицо искажено гримасой. Ее голова металась по подушке, руки и ноги были привязаны. Грубые кожаные ремни врезались в прозрачные запястья, тонкие, словно воробьиные лапки. Дорин невероятно исхудала: казалось, что между простыней и одеялом ничего нет, лишь едва заметно выступали ступни, колени и бедра.

– Ох, девочка моя, моя девочка! – Билли бросился к кровати, накрыл ладонью влажный лоб жены, затем склонился над ней и поцеловал в щеку.

Дорин прекратила метаться и заплакала; слезы покатились по лицу.

– Тут плохо, Билли, так плохо. Прошу, забери меня домой. Я хочу к мальчикам, к моей Лиззи. Забери меня, пожалуйста.

– Мы обязательно вытащим тебя отсюда, родная. Потерпи совсем чуть-чуть.

– Скажи им, чтобы в меня больше не втыкали иголки. Не давай им делать это.

Дыхание Дорин сделалось частым и прерывистым, она со свистом хватала ртом воздух.

Медицинская сестра вошла в палату и встала по другую сторону кровати.

– Ну-ну, миссис Бил, вы же не хотите еще один укол, а? Успокойтесь, сделайте глубокий вдох.

– Я сам присмотрю за женой. Пожалуйста, уйдите, – натянутым голосом попросил Билли.

– Послушайте…

Мейси шагнула к женщине:

– Сестра, я позабочусь о пациентке в ваше отсутствие. Не сомневаюсь, через минуту-другую с миссис Бил все будет в порядке. Я сама работала медсестрой в закрытой лечебнице, поэтому понимаю, как важно вовремя позвать вас, если потребуется помощь.

Дорин затихла, прислушиваясь к разговору, дыхание стало более ровным. Билли продолжал ласково гладить ее по голове.

Медсестра покачала головой.

– Десять минут, не больше, – сказала она и вышла.

– Десять минут, и все? – возмутился Билли. – Да кто она вообще такая?

– Билли, от вашего поведения Дорин не станет лучше, – шепнула Мейси, обойдя кровать.

Она достала из кармана чистый льняной платок и вытерла слюну в уголках рта Дорин, потом повернулась к тумбочке, где стоял кувшин и миска, а также лежал кусок мягкой хлопчатобумажной материи. Мейси наполнила миску холодной водой, окунула туда ткань и хорошо отжала. Встряхнула салфетку, свернула ее в полоску и улыбнулась Дорин.

– Давайте немного охладим вас, если Билли не будет против и уберет на минуточку руку.

Дорин кивнула и посмотрела на мужа, который пытался развязать ремни, стягивающие ее руки. Когда Мейси аккуратно обтерла лицо больной, еще раз намочила салфетку и занялась шеей, Дорин опять заплакала.

– Я хочу к сыновьям, к моей дочурке.

– Солнышко, Лиззи больше нет, она умерла. Поэтому тебя и положили в больницу – здесь тебе помогут справиться с горем.

Дорин вновь стала задыхаться, Мейси предостерегающе покачала головой, глядя на Билли.

– Не надо ее тревожить. Если мы договоримся о переводе в Клифтон, доктор Мастерс найдет верный путь лечения. Сейчас нужно только успокоить Дорин, чтобы ее можно было отвязать и перевести обратно в общую палату.

– Не хочу, чтобы над ней измывались.

Мейси продолжала обтирать прохладной салфеткой лоб Дорин, и вскоре веки у той отяжелели, она задышала ровнее и начала засыпать.

– Только поглядите, от моей бедняжки почти ничего не осталось. Она сама точно как ребенок. – В глазах Билли стояли слезы.

– Ей проводят стандартный набор процедур, пытаются подобрать то, что подействует, – шепотом пустилась в объяснения Мейси. – Уверена, ее лечат электротоком, а что до инсулинотерапии… – Она не договорила. Хорошо хоть, врачи давно отказались от удаления яичников – лет тридцать назад этот метод лечения депрессии у женщин был широко распространен.

– Как по-вашему, мисс, что ей поможет? – Билли снова положил руку на лоб жены.

Мейси тем временем прошлась влажной салфеткой по рукам и ладоням Дорин, удаляя с открытых частей тела липкий пот, выступивший у несчастной женщины от страха. Несколько секунд Мейси не отвечала, водя прохладной тканью по внутренней части левой руки Дорин, разглядывая толстый кожаный ремень с металлической застежкой, крепившийся к кровати.

– Время – великий лекарь. Один мой знакомый доктор говорил, что его главная работа – занимать пациента, пока время и природа сделают свое дело. Горе вашей жены, Билли, засело так глубоко, что с ним она просыпается и засыпает. Горе пропитало каждую клеточку ее организма, отсюда проявления и телесной, и душевной болезни. – Мейси помолчала. – Я не вправе говорить за врачей, но предполагаю, что Дорин потребуется провести некоторое время в больнице, чтобы частично уменьшились симптомы нервного истощения и депрессии. Кроме этого ее, несомненно, мучают головные и невралгические боли, поэтому доктора захотят сначала подлечить тело, а затем уже обратиться к психике, вывести Дорин из состояния подавленности, которое и привело к душевному расстройству. Ей нужно полноценное питание и мягкие успокоительные. Дорин также необходимо беседовать, только не с вами и не со мной, с кем-то не из близкого окружения. Она должна излить свое горе, как змея сбрасывает старую кожу, а это нелегкий процесс, поскольку в такие периоды змея бывает наиболее уязвима.

– Беседовать – это вроде того, как доктор Бланш разговаривал со мной пару лет назад, когда у меня тоже была черная полоса? Или как вы беседуете с людьми, которые приходят в контору?

– Примерно так. – Выражая свои опасения, Мейси старалась не расстроить Билли еще больше. – К сожалению, тот вид терапии, в котором нуждается Дорин, обычно проводят с пациентами более высокого статуса, нежели мы с вами, и за ходом лечения должен наблюдать опытный врач, такой, как доктор Мастерс.

– Все как всегда, верно, мисс? Богатеев и аристократов лечат лучшие врачи, а таких, как мы, запирают в сумасшедшем доме.

– Можно и так сказать. Откровенно говоря, в основе этого подхода лежит убеждение, что низшие классы – то есть и вы, и я – думают и чувствуют иначе, нежели высшие. И все же времена меняются…

– Но не слишком быстро, да?

– Да, не слишком.

Билли и Мейси оставались с Дорин до возвращения медсестры. Когда та вошла в палату, Мейси поднесла к губам палец.

– Миссис Бил заснула, – шепотом сообщила она. – Нельзя ли на минутку оставить мистера Била наедине с женой? – Она встала и шагнула к медсестре, взяв ее за локоть. – Дадим ему время попрощаться, а сами поговорим в коридоре, хорошо?

Сестра нахмурилась, но не стала возражать и позволила Мейси увести ее из палаты.

– Настоящая буйнопомешанная, – раздраженно фыркнула она, когда Мейси беззвучно закрыла за собой дверь.

– Позволю себе не согласиться с вами, сестра. Эта женщина убита горем, сломлена смертью ребенка. Конечно, боль утраты навсегда останется с ней, однако мы обязаны помочь ей встать на ноги.

– Тысячи матерей теряют своих детишек, и не все оказываются в дурдоме. Просто характер у них посильней, вот и все. – Сестра поджала губы.

От Мейси не укрылось, что во время разговора та несколько раз прикоснулась к животу.

– Мистер Бил обратился к доктору по поводу здоровья своей жены, поэтому она здесь и находится.

– Ну, не знаю. По-моему, неженка она, и нечего с ней возиться. Когда я сама потеряла… – Сестра умолкла на полуслове, сложила пальцы в замок, потом разняла руки и взялась за дверную ручку. – Ему пора уходить. Если она будет лежать тихо, как сейчас, то вечером ее переведут в общую палату.

Мейси немного подождала, дав Билли побыть у постели Дорин еще несколько мгновений, затем приблизилась к нему и положила руку на плечо.

– Нам пора.

Билли кивнул, поцеловал жену в щеку и не оглядываясь вышел.

– Надеюсь, вам удастся вытащить ее отсюда, мисс. Я бы сам увез Дорин, если бы мог.

– Знаю, Билли, знаю. Надолго она тут не задержится.

Покидая здание, Мейси вспомнила об отце, и в ушах у нее эхом прозвучали его слова: еще одно гиблое место…

Мейси высадила Билли на Фицрой-сквер и поехала прямиком в Камберуэлл, в Клифтонскую больницу. Когда ее провели в кабинет доктора, Элсбет Мастерс взглянула на гостью из-под очков в черепаховой оправе, широко улыбнулась и встала из-за стола, протягивая руку для приветствия.

– Мейси Доббс! Мы не виделись с тех самых пор, как вы работали вместе с дорогим Морисом. Кстати, как он там?

– По-прежнему в ясном уме, по-прежнему очень занят, разве что силы уже немного не те – возраст дает о себе знать.

Мастерс жестом пригласила Мейси садиться и села обратно за свой стол, сдвинув в сторону папку с историей болезни одного из пациентов. Она подалась вперед, сцепив руки: поза выражала искреннюю заинтересованность. Дамы обменялись любезностями, после чего Мейси рассказала о своем переходе из ассистенток Мориса Бланша во владелицу собственного детективного бюро. Когда Мейси только устроилась работать в Клифтонскую больницу, ее ничуть не удивило, что и здесь есть знакомые Мориса. По жизни ей постоянно встречались люди, так или иначе знавшие ее давнего наставника.

– По правде говоря, Мейси, я всегда надеялась, что вы займетесь медициной. В психиатрии не помешало бы больше женщин-докторов, и с тех пор, когда я только пришла в Королевскую бесплатную больницу, многое изменилось. Впрочем, не сомневаюсь, что вам нравится ваша работа.

– Вы правы, очень нравится.

– Итак, расскажите, чем я могу быть полезна.

– Доктор Мастерс, я пришла к вам по двум причинам. Первая касается жены моего сотрудника. Я близка с его семьей и хотела бы с вашей помощью разрешить трудную ситуацию.

– Я вас слушаю. – Мастерс сняла очки и еще больше подалась вперед.

– Год назад их маленькая дочка умерла от дифтерии. В семье есть еще двое сыновей, но Лиззи была любимицей матери и действительно очаровательной малышкой. – Мейси закусила губу и умолкла, почувствовав, что сейчас расплачется. Эмоции нахлынули волной, такой внезапной и сильной, что сдержать слезы ей удалось с большим трудом. – Родители старались смириться со смертью дочери, но состояние Дорин, жены моего помощника, все ухудшалось и ухудшалось. Несколько месяцев она находилась под наблюдением доктора – девочка умерла в феврале прошлого года, – после чего было решено поместить Дорин в психиатрическую лечебницу. На днях ее забрали в Уичетт-Хилл с диагнозом депрессия и истерический невроз.

– Боже мой, – покачала головой Мастерс.

– Ей проводят лечение инсулиновой комой, диетой и, как я сегодня убедилась, держат на снотворных. Когда мы ее увидели, она лежала в одиночной палате, привязанная ремнями к кровати. На мой взгляд, эти процедуры приносят пациентке больше вреда, чем пользы. Находясь ближе к дому и, главное, под вашим наблюдением, она поправилась бы скорее. Если бы можно было перевести ее в Клифтон…

– Ясно. – Доктор Мастерс побарабанила по столу тонкими пальцами. Тыльная сторона ее ладони была испещрена мелкими коричневыми пятнышками, под кожей проступали синие вены. – Безусловно, у нас здесь больше шансов помочь этой пациентке. Мне нужно навести кое-какие справки. Вам, случайно, не известно, кто ее лечащий врач?

Мейси достала из портфеля лист бумаги и вручила его Мастерс.

– Тут вся необходимая информация.

– А, Мейси Доббс, как всегда, знает свое дело. – Элсбет Мастерс взяла листок с записями и вложила его в новую папку, на которой написала имя Дорин Бил. – Могу ли я при необходимости позвонить мистеру Билу в вашу контору?

– Да, конечно. Правда, нас часто не бывает на месте, поэтому, если не дозвонитесь, шлите телеграмму или открытку.

– Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. – Пожилая дама отодвинула стул, собираясь встать.

– Доктор Мастерс, если позволите, у меня к вам еще один небольшой вопрос.

Элсбет Мастерс посмотрела на настенные часы.

– Пожалуйста. У меня есть еще несколько минут. – Она вновь придвинулась к столу и сложила руки.

– Мне известно, что в войну вы были во Франции и занимались всевозможными видами неврозов военного времени.

– Да, в конце концов я все-таки оказалась во Франции. Поначалу, как вы знаете, медицинскому персоналу женского пола велели возвращаться на кухни, но я вступила в одно из местных отделений союза женщин-врачей, основанного доктором Элси Инглис – вот уж у кого несгибаемая натура! – где я имела счастье работать с группой настоящих профессионалов, докторов и сестер, преданных медицине. Довольно скоро, когда число пострадавших от контузий и боевых посттравматических синдромов начало стремительно расти, там, наверху, решили, что я могу пригодиться. Мне позволили встать бок о бок с мужчинами. И, да, мой опыт и познания в области неврологии и психиатрии оказались весьма востребованы.

– Доктор Мастерс, я знаю, что существует несколько видов и степеней невроза военного времени, я способна отличить неврастению от боевого истощения, нейроциркуляторной астении и истерических состояний, однако в настоящее время я расследую одно дело… Как мне кажется, оно требует более глубокого понимания психики человека, который побывал в самой гуще боевых действий и вследствие этого получил глубокую душевную травму.

Элсбет Мастерс вновь побарабанила пальцами по столу.

– Не забывайте, зарегистрировано множество случаев боевого посттравматического шока у солдат, рядом с которыми не рвались снаряды и которые вообще находились вдали от передовой. У некоторых даже приближение к линии фронта провоцировало шок. К сожалению, несмотря на все наши усилия – мои и моих коллег, специализировавшихся на психических травмах, – полковые врачи и армейское командование требовали четкого разделения между ранеными и психически больными, действительно сумасшедшими и симулянтами. Раненым и контуженым полагалась нарукавная повязка с буквой «W» и пенсия. Все остальные надевали повязку с буквой «S»[25], и это означало, что их подлечат и при ближайшей возможности отправят обратно на фронт.

– Понимаю. Я беседовала с доктором Энтони Лоуренсом – помните его? Он какое-то время работал здесь, потом перешел в больницу Принцессы Виктории. Он сказал практически то же самое. Как бы то ни было, я просто хотела… – Мейси посмотрела в окно, тщательно подбирая слова, – чтобы вы, гм, поделились впечатлениями о том, как это – лечить психические травмы.

Доктор Мастерс пригладила короткие седоватые волосы, стриженные под каре.

– Интересный вопрос. Такого мне еще не задавали. – Она откинулась на спинку стула, затем снова подалась вперед, задумавшись. – Не знаю, известно ли вам, но я родилась и выросла в Британской Восточной Африке. У отца была кофейная плантация – сейчас ею владеет мой младший брат, – поэтому наше детство во многом отличалось от детства английских сверстников. Мы росли дикарями, если можно так выразиться. В одиннадцатилетнем возрасте нас обоих отправили учиться в Англию, потом я поступила на медицинский факультет, а перед этим ненадолго вернулась домой. В юности, когда я сформировалась как человек и поняла, чем хочу заниматься в жизни, мне никто не указывал, что можно и чего нельзя девушке. Там, в Африке, я к этому не привыкла. А во Франции… Меня глубоко поразила одна вещь, и это было связано с моими детскими воспоминаниями.

Элсбет Мастерс встала из-за стола, подошла к окну и положила руки на выпуклое колено радиатора, словно желая вобрать в себя тепло ушедших дней. Она повернулась к Мейси и продолжила рассказ, опираясь на батарею:

– Помню, однажды мы отправились на прогулку с моим другом из племени масаев, сыном прислуги. Никто не возражал против наших игр, мы вместе проводили дни напролет, ходили со взрослыми мужчинами на охоту. В тот раз нам довелось увидеть, как лев убивает газель, буквально на наших глазах. От этого зрелища у меня захватило дух. В тот момент, когда лев настиг свою жертву, с газелью произошло что-то невероятно страшное и одновременно прекрасное, как будто бы Создатель, зная, что ей суждено погибнуть жуткой смертью в когтях хищника, облегчил ее участь и забрал душу, прежде чем тело было разорвано на части. То есть газель не почувствовала боли, ведь ее душа, ее сущность, уже вознеслась на небо.

Мейси кивнула; рассказ был таким ярким, что она живо представила эту сцену.

– И когда во Франции я раз за разом видела у солдат тот же взгляд газели, мне вдруг подумалось: может быть, Господь в милосердии своем, как и тогда, забирает душу и оставляет лишь бренную телесную оболочку? – Мастерс опустила голову, словно подводя черту под воспоминаниями, и вернулась к беседе: – Иногда меня посещала мысль, что в своей работе я пытаюсь создать такие условия, чтобы душа могла вернуться в тело, и человек опять стал единым целым.

Мейси вновь кивнула.

– Вы, наверное, думаете: «Врач, исцели себя сам».

– Ни в коем случае, – улыбнулась Мейси. – Я просто вспоминала то время, когда работала медсестрой в этой самой больнице. Я смотрела в глаза солдат и понимала, что половина из них потеряны. Кто-то вернется в мир реальности, кто-то – нет.

– Итак, у вас еще остались ко мне вопросы?

– Всего один-два. Вы хорошо знаете доктора Лоуренса?

– Любопытно, что вы про него упомянули. Я не слышала о нем несколько лет, а сегодня утром неожиданно получила письмо, в котором доктор Лоуренс просит о встрече. – Мастерс пожала плечами. – Наверное, хочет показать мне какую-нибудь свою научную статью, прежде чем выносить ее на суд коллег.

– Где вы познакомились?

– Как ни странно, наше знакомство не связано с психиатрией. Много лет назад мы вместе работали с пациентами, пострадавшими от газовых атак.

– Понятно.

– Так вот, в Беркшире существовала группа специалистов – ученые, физики, химики, – которые трудились над созданием антидотов. Проводились многочисленные эксперименты, назовем их так. Для оценки результатов требовались также неврологи и психологи.

– Вы на них работали?

– Совсем недолго. По правде сказать, было не очень понятно, действуем ли мы по просьбе или по приказу, но мне происходившее там определенно не нравилось. Довольно скоро я осознала, что эти люди, простите за выражение, готовы бросить под колеса своей научной машины всякого, кто попадется под руку. Любого могли затащить в лабораторию и поставить на нем опыт. Знаете, что-то типа: «Миссис Смит, будьте любезны, отставьте чайник в сторону, подышите через эту маску и скажите, как вы себя чувствуете».

– А что доктор Лоуренс? Так и работал в Беркшире?

– Да, какое-то время.

Мейси кивнула и посмотрела на часы.

– Доктор Мастерс, большое спасибо за то, что уделили мне время, и за все, чем сможете помочь миссис Бил. Она просто в отчаянном положении.

– Понимаю. Я договорюсь в приемном отделении. Думаю, если все пойдет по плану, мы сможем перевести миссис Бил к нам в ближайшие четыре-пять дней.

Мейси встала, собираясь пожать руку доктору Мастерс, и только когда та шагнула к ней из-за стола, Мейси сообразила, что пожилая женщина стоит перед ней разутая.

– Ах, не обращайте внимания. С детства терпеть не могу обувь. До одиннадцати лет я бегала босиком и с тех пор при каждом удобном случае стараюсь возродить это ощущение свободы. Наверное, я бы просто сошла с ума, если бы каждый день по нескольку раз не разувалась.

Мейси попрощалась и покинула кабинет. Уходя, она краем глаза заметила на полу за дверью пару коричневых кожаных туфель, начищенных до блеска, с аккуратно свернутыми и вложенными в них чулками.

Глава 9

– Так что, дорогая, тебя считать? Ты будешь?

– Буду? Буду где? – Мейси озадаченно нахмурилась в телефонную трубку.

Присцилла в лоб задала вопрос, не потрудившись сказать что-нибудь вроде «Привет, Мейси».

– На новогодней вечеринке, конечно. У нас дома соберется весь, подчеркиваю, весь Лондон. Не подводи меня, Мейси, я собираюсь познакомить тебя с очень милым молодым человеком.

Присцилла и Мейси подружились еще во время учебы в Гертонском колледже, и хотя по натуре были совершенно разными – бесшабашное отношение Присциллы к жизни поначалу приводило Мейси в ужас, – стали лучшими подругами, видимо, по принципу притягивающихся противоположностей. Потеряв на войне трех любимых братьев, а затем и родителей, которые не пережили эпидемии гриппа, Присцилла уехала на западное побережье Франции, в Биарриц, где с головой бросилась в ночную жизнь, заглушая горе алкоголем. Там она познакомилась с Дугласом Партриджем. Он тоже был ранен на войне: ему ампутировали руку, а кроме того, он хромал и при ходьбе опирался на трость. Присцилла влюбилась и вышла замуж. Она часто повторяла, что ее спас именно этот брак и рождение троих сыновей. Когда пришло время дать мальчикам образование, Присцилла вернулась в Лондон, однако Мейси видела, что подруге, отвыкшей от жизни в Англии, здесь не слишком по душе.

– Прис, пожалуйста, не надо. Я не вынесу еще одного вечера с так называемыми приличными мужчинами, которые, по-моему, только и делают, что волочатся за каждой юбкой.

– Но на вечеринку-то ты придешь? Ужин в половине девятого, потом танцы, встреча Нового года и… надежды на лучшее. Только не говори, что тебе надо подумать. Сколько мы с тобой уже знаем друг друга, а новогоднюю ночь еще никогда не проводили вместе.

– Присцилла, это уже похоже на шантаж.

– Видишь, до чего ты довела? К каким методам приходится прибегать. Ну, пообещай, что придешь.

Мейси со вздохом улыбнулась:

– Хорошо, я приду. На самом деле спасибо за приглашение. Мне не помешает чуть-чуть развеяться.

– Не чуть-чуть, а основательно, если кому-то интересно мое мнение. Значит, жду тебя в половине восьмого на аперитив, разогреемся перед праздником. Может, даже встретишь у нас самого премьер-министра. Правда, на ночь он вряд ли останется – такой же зануда, как ты.

На том конце трубки в бокале звякнули кубики льда.

– Я с ним уже встречалась, и ты права: большого впечатления он не производит.

– Ты встречалась с премьер-министром?!

Голос Присциллы звучал чересчур громко. Ясно, что подруга уже пропустила стаканчик. Мейси, однако, закрыла на это глаза.

– Ты подумала, что при моей работе это весьма неожиданно, да?

– Ну, раз уж ты сама сказала… Ладно, не важно. Увидимся на вечеринке. Надень что-нибудь сногсшибательное. Если не нарядишься, я сама тебя переодену. Помни, Мейси, ты идешь на праздник, а не на поминки.

– Уверена, никому и дела не будет, во что я одета.

– Чушь! Все, мне пора. До встречи, дорогая!

– До свидания, Прис.

Звонок Присциллы раздался, едва Мейси вошла в свою контору на Фицрой-сквер. Билли не было, и уже давно перевалило за полдень. Мейси слегка обеспокоило, что Присцилла употребляет спиртное в столь ранний час, не дождавшись времени, отведенного для приема коктейлей – несколько лет назад этот обычай стал невероятно модным. Легко представить, как подруга смешивает в бокале джин-тоник и с улыбкой говорит: «Ну что ж, где-то в мире солнышко уже заходит». Мейси всерьез опасалась, что, в случае Присциллы, грань между понятиями «принять для тонуса» и «накачаться» вновь становится все более расплывчатой.

Перед собранием в поддержку прав женщин на получение пенсий Мейси намеревалась немного отдохнуть и привести в порядок свои записи. Она не понимала, почему Макфарлейн так настойчиво отправлял ее на это мероприятие. Естественно, различные женские объединения интересовали Особую службу еще со времен суфражисток, ведь они представляли собой угрозу абсолютному мужскому большинству, управляющему страной, и все равно вообразить, что какая-то из этих групп связалась бы с применением отравляющих веществ, было все равно что представить себе женщину на посту премьер-министра. Тем не менее, если это поможет ближе подобраться к настоящему злоумышленнику, необходимо идти.

Мейси принялась писать, поглядывая на каминные часы, – после собрания ей еще предстоял визит в Скотленд-Ярд. Сделав несколько пометок на карте-схеме, разложенной на столе у окна, она задумалась, вспомнив недавний разговор с доктором Мастерс.

Элсбет Мастерс всегда нравилась Мейси: в этой женщине чувствовалась мудрость. Глядя на нее, сразу становилось понятно, что она наделена знаниями, опытом и состраданием. При этом в ней не было резкости и жесткости, к сожалению, свойственных ее коллегам.

Мейси почему-то никак не могла избавиться от образа умирающей газели. Перед глазами так и маячило животное с изящно очерченной головой и ясными темными глазами, лишенными проблеска духа, который вознесся к Богу в тот самый миг, когда львиные клыки сомкнулись на шее жертвы. «Может, это была я?» – пронеслось в сознании Мейси. Может быть, ее душа тоже оторвалась от тела под градом осколков, обрушившимся на пункт эвакуации раненых? Что, если в юности она потеряла какую-то важную часть себя и не сумела ее вернуть? Возможно, именно этим объясняется ее сдержанность, скупость на эмоции в те моменты, когда открывается возможность вступить в более близкие отношения?

Мейси встала из-за стола, пересекла комнату и присела перед газовым камином, чтобы прибавить огня. «Я выздоравливаю?» – задалась она очередным вопросом. В последнее время она ощущала в себе некую новизну, как будто под покровом зимы таилась весна. Она чувствовала потребность добавить в жизнь красок и музыки, ибо музыка бодрит душу и заставляет ее петь. И разве не читала Мейси в какой-то книге, что в танце мы ищем пути соединения с божественным? Может быть, используя шанс, который ей дается, она призовет свой дух обратно? Мейси закрыла глаза и подумала о Саймоне, от которого ныне не осталось ничего, кроме памяти и пепла, развеянного ветром в поле. Теперь Мейси смотрела в прошлое, как в темный туннель; трагедия Саймона, его долгой болезни и смерти, уже не отзывалась в ней мучительно-острой болью; ослабевшая боль приходила и уходила, подобно ветерку, который шевелит кружевную занавеску на окне, то поднимаясь, то стихая. Теперь тяжелые воспоминания, оставившие шрамы на сердце, казались Мейси старыми одеждами, оболочкой, в которой она более не нуждалась, которую она выстирала, высушила, отгладила и спрятала в сундук в чулане. Время от времени она будет открывать сундук, проводить рукой по материи или даже прижимать уголок этих одежд к щеке, но никогда больше их не наденет, потому что они ей уже не впору. Она изменилась, и это самое меньшее, чего может потребовать дух в робкой попытке воссоединиться с телом.

Мейси снова посмотрела на часы. Возможно, неизбывное горе, которое она тяжелым плащом носила на плечах, в чем-то сродни безумию: оно держало ее в заключении, в клетке тягостных воспоминаний о войне, и она сама же была своим тюремщиком, на поясе у которого висели ключи от прошлого.

Телефон зазвонил так резко, что Мейси от неожиданности подскочила и прижала руку к груди. Она сняла трубку.

– Фицрой…

– Мисс Доббс, это Макфарлейн, – перебил густой баритон.

– Добрый день, старший суперинтендант. Я как раз собиралась уходить на собрание женского союза.

– Я так и думал. В общем, план меняется. Я выслал за вами машину, она подъедет минут через пять.

– Ситуация получила развитие?

– Ну, учитывая, что мы нашли того, кто распылял ядовитый газ и собрал целый склад гранат Миллса, это определенно можно назвать развитием.

– Вы задержали преступника?

– Во множественном числе. Преступников. Страттон уже едет в Скотленд-Ярд. Остальное при встрече. – В трубке раздался щелчок, а затем длинный гудок. Макфарлейн нажал отбой.

– И вам всего хорошего, старший суперинтендант! – Мейси положила трубку и подошла к столу. Аккуратно сложила цветные карандаши, взяла свой портфель с бумагами.

Дверь распахнулась, вошел Билли.

– Добрый день, мисс. У крыльца стоит здоровенная старая «Инвикта». Это за вами?

– Увы, да. Я еду в Скотленд-Ярд.

Билли повесил пальто на крючок, снял с вешалки макинтош Мейси и расправил его.

– Есть новости?

– Да. Кажется, задержали отравителей.

– А вы уверены, что поймали не тех. У вас это на лице написано, мисс.

– Вы правы, но у меня пока нет доказательств обратного. – Мейси умолкла. – Знаете что? Едемте со мной. Я привлекла вас к этому делу, значит, вы тоже должны присутствовать. Одевайтесь и выходите. В любом случае я собиралась вам рассказать о встрече с доктором Мастерс.

Билли взял пальто и открыл дверь, пропуская Мейси.

– Мисс… простите, что надоедаю… Я, конечно, уже спрашивал, но все-таки… мы сможем перевести Дорин в Клифтонскую больницу?

Мейси ободряюще похлопала его по руке.

– Твердого «да» я пока сказать не могу, но думаю, нам повезет. Нужно увозить Дорин из Уичетт-Хилла, причем поскорее.

Когда Мейси и Билли прибыли в Скотленд-Ярд, Макфарлейн, Страттон и Колм Дарби уже сидели в комнате для совещаний. Мейси представила своего помощника, и они присоединились к остальным, чтобы послушать краткий доклад Роберта Макфарлейна.

– Благодаря наводке информаторов, наши люди… – Макфарлейн посмотрел на собравшихся из-под очков в роговой оправе и подмигнул, – воспрепятствовали сборищу профсоюзных смутьянов, которые устроили свое логово в подвале дома в Финчли. Злоумышленников задержали с поличным; при них найдены материалы и оборудование, необходимое для изготовления и применения боевых зажигательных средств. Эксперты в лаборатории еще не закончили анализ, однако у нас есть все основания полагать, что эти мерзавцы изготавливали химические бомбы и собирались взорвать их в разных концах города.

– Сколько их? – осведомилась Мейси, не поднимая глаз. Она держала в руке карандаш, готовая делать пометки на своих карточках.

– Четверо плюс одна женщина.

– Говорите, они сторонники профсоюзного движения?

– Да. Мы нашли антиправительственную литературу, список потенциальных мишеней и так далее, и тому подобное.

– Можно поподробнее осветить «и так далее», старший суперинтендант? – Мейси повернулась к Колму Дарби. – Инспектор Дарби, вы уже сравнивали образцы почерков? Проводился ли хотя бы минимальный психологический анализ?

Она поймала на себе взгляд Страттона. Тот покачал головой, словно предупреждая ее не давить на Макфарлейна. Мейси отвернулась и вновь устремила взгляд на начальника Особой службы, ожидая ответа.

– Мисс Доббс, вы сомневаетесь в результатах нашего расследования?

– Ни в коем случае. Информация поступила из достоверного источника; вы нашли доказательства подрывной деятельности, которая могла нанести ущерб населению, возможно, даже привести к многочисленным жертвам. Я отнюдь не ставлю под сомнение действия, в ходе которых задержаны подозреваемые в подготовке террористических актов, я лишь задаюсь вопросом, есть ли связь между этими людьми и угрозами, направленными премьер-министру, министру внутренних дел и министру пенсионного обеспечения, а также они ли стоят за гибелью невинных животных. Разве для сторонников профсоюзов не характерна иная тактика? Разве пришло бы им в голову демонстрировать свои намерения, сперва умертвив собак, а затем птиц? Едва ли активисты тред-юнионов пошли бы на такое, вам не кажется?

Макфарлейн собрал бумаги, сложил их в стопку и, опершись костяшками пальцев о стол, посмотрел на Мейси.

– Пожалуй, вам стоит пройти на опознание. Посмотрите на нашу небольшую группу диверсантов и скажете, видели ли вы кого-то из них прежде. – Макфарлейн обернулся к Билли, который следил за разговором со все возрастающим беспокойством. – И вы тоже, мистер Бил. Вы также были на Шарлотт-стрит в сочельник, может, вспомните чье-то лицо.

– Так точно, сэр.

Макфарлейн скосил глаза на Мейси.

– Видите, даже ваш помощник считает, что я прав.

Мейси чуть наклонила голову набок и встала.

– Идемте.

Макфарлейн привел их в помещение из красного кирпича с сырыми, неоштукатуренными стенами, где четверым мужчинам и женщине было приказано встать, расставив ноги и убрав руки за спину.

– Позвольте представить членов этой разношерстной компании, – начал Макфарлейн. – Номер один: Грэхем Такер, тридцать четыре года, профсоюзный активист, мелкий жулик, хотя остальные, видимо, не осведомлены о таких деталях биографии своего товарища, как воровство и сбыт краденого. Служил в армии Его Величества, благодаря чему узнал кое-что о взрывчатых веществах. – Макфарлейн шагнул к следующему арестанту. – Томми Берджесс, тридцать лет, член профсоюза горняков, тоже небезупречное прошлое, в котором значится вооруженное нападение и грабеж. – Он покачал головой. – Все как на подбор, верно? Ну а это мисс Кэтрин Джонс. Химик с университетским образованием, ни больше ни меньше, а до чего докатилась.

Мейси видела, что Кэтрин Джонс вот-вот плюнет в Макфарлейна, однако женщина сдержалась и опустила глаза в пол. Макфарлейн представил двух оставшихся членов группы, Уилфреда Найта и Фредерика Овендейла, тоже членов профсоюза и бывших солдат.

– Полагаю, мы вдоволь на них нагляделись. Вернемся к нашему совещанию, – заявил Макфарлейн.

– Вы позволите задать мисс Джонс несколько вопросов? – вполголоса обратилась к нему Мейси.

Макфарлейн закатил глаза.

– Как вам будет угодно.

Он отдал распоряжение констеблю и женщине-дежурной отвести задержанную в допросный кабинет и жестом пригласил Мейси следовать туда же.

Мейси повернулась к своему помощнику:

– Билли, будьте добры, принесите из комнаты для совещаний мою схему. Я надолго не задержусь, десять-пятнадцать минут, и все.

Билли кивнул и перевел взгляд на Страттона, который знаком велел идти за ним.

Когда они вошли в допросную – тесное помещение площадью не более двенадцати футов с матовыми стенами и крохотным окошком, пропускавшим лишь узкую полоску света, – Мейси махнула рукой, давая понять, что можно садиться, и повернулась к констеблю:

– Пожалуйста, подождите снаружи. Здесь вполне достаточно присутствия мисс Хокинс.

Она не стала снимать пальто, поскольку в помещении было холодно, и села напротив задержанной.

– Напрасно надеетесь, что я поведу себя как Иуда, – не поднимая головы, процедила сквозь зубы Кэтрин Джонс.

– Я не прошу вас выдавать своих товарищей. Меня интересует, насколько ваши знания и опыт пригодились пропагандистам из профсоюзного движения. Вы – умная, образованная женщина, мисс Джонс, и тем не менее поставили на карту собственную жизнь, связавшись с этими людьми. – Мейси сделала паузу, сцепив пальцы. – Что вас к этому привело?

Кэтрин Джонс обхватила себя за плечи, словно сдерживая резкий ответ, готовый сорваться с губ, потом вздохнула и привалилась к столу, уронив голову на руки. Женщина-полицейский шагнула к задержанной, но Мейси отстранила ее, взяв за руку. Джонс помотала головой и подняла взгляд.

– Это какой-то кошмар.

– Согласна. И с чего-то же он начался, верно?

Кэтрин Джонс откинулась на стуле.

– Что угодно отдала бы сейчас за сигаретку.

– Простите, я не курю.

– Да, по вам видно, что вы не из таких. Жаль.

– Кэтрин, расскажите, как вы оказались замешаны во все это.

Джонс передернула плечами.

– Я потеряла работу, вот и все. Осталась без гроша за душой. Родители мои умерли, брат был ранен на войне и скончался в саутгемптонском госпитале от заражения крови. Я совсем одна на этом свете, и мне нужны деньги, чтобы как-то прожить. Я вступила в профсоюз и стала все больше соприкасаться с политикой. – Кэтрин сделала паузу. – Вам-то, наверное, невдомек, каково это – не знать, когда в следующий раз в кошельке появится хоть одна монета.

Мейси хотела что-то сказать, но промолчала. Повисшая тишина побудила Джонс продолжить:

– Нет, куда вам. Ни черта вы не знаете, ни черта! – Кэтрин вновь тряхнула головой. – В общем… – опять последовал вздох, – я шла куда глаза глядят и связалась с дурной компанией. – Вот так просто. – Она щелкнула пальцами в воздухе. – Оп! Скоро наша группа откололась от профсоюза, и мы решили, что единственный способ заявить о себе, это… продемонстрировать силу. – Помолчав, она добавила: – Правда, мы еще никому ничего не демонстрировали, только собирались.

– То есть пока не применяли боезапасы с вашего склада?

– Ни единого. Откровенно говоря, по-моему, нам всем было страшновато. Мне скоро стало ясно, что Томми Берджессу гораздо интереснее грабить банки, чем придумывать, как бы выразить свое недовольство парням из Уайтхолла. Я уже хотела выйти из дела, а кроме того, знала, что Уилф стучит на нас в полицию, подлый ублюдок!

– Вы знакомы с человеком по имени Иэн Дженнингс?

– А должна?

– Кэтрин, прошу, отвечайте на вопрос.

– Никогда такого не встречала.

– Вы можете изготовить химическую бомбу с использованием токсичного газа?

– Какого, например?

– Хлора, фосгена или иприта.

– А, вспомнили войну?

– Да.

– Нет, не могу. Для этого нужен специалист посильнее. Да я бы и не взялась – своими глазами видела, что газ сотворил с моим братом.

– Однако вы изготовляли бомбы.

– Ну, не такие же. Мы могли сделать бомбу-вонючку, чтобы вызвать слезы, отпугнуть полицейских от митингующих, но умерщвлять людей газами – нет, без меня.

– Насколько я поняла, среди боеприпасов на вашем складе обнаружили гранаты Миллса.

– Может, и обнаружили, мисс Доббс, но мне про это не известно. Я занималась исключительно химическими составами для бомб-пугалок, которые никого не убивают.

– Спасибо, это все. – Мейси отодвинула стул и встала.

– Я так и думала. Выложила, что знала, а меня все равно не отпустят.

– Сожалею, Кэтрин. Скажу честно, я не сумею вытащить вас из тюрьмы. Самое меньшее, что вам грозит, – это обвинение в заговоре с целью нарушения общественного порядка. Ваши соучастники имели при себе опасное оружие. Тем не менее я зафиксирую наш разговор, возможно, это пригодится вам на суде. И постарайтесь аккуратнее выбирать знакомых.

Мейси кивнула женщине-полицейской и вышла, в коридоре сказав констеблю:

– Проводите мисс Джонс обратно в камеру.

Страттон ожидал Мейси в конце коридора, и когда она начала подниматься по лестнице, пристроился в ногу с ней.

– Что думаете?

– Как по-вашему, что я думаю? Допустим, они планировали подрывную деятельность, допустим, держали подпольный склад с оружием и ответят за это перед судом, однако к угрозам они не имеют никакого отношения. Не понимаю, что здесь творится, но…

– На Макфарлейна давят сверху. Он должен предъявить подозреваемых.

– Значит, в следующий раз он устроит облаву на активисток женской части профсоюзов на том основании, что они осмелились требовать назначения пенсий вдовам?

– Ну, это вряд ли.

– Бросьте, Ричард, вы же знаете, что Макфарлейн ошибается. Да он и сам это сознает.

Поднимаясь по лестнице, Мейси вдруг сообразила, что секунду назад назвала Страттона по имени. Ее щеки вспыхнули.

– Мейси, погодите, пожалуйста. – Страттон накрыл ее руку ладонью.

Она остановилась.

– Да?

– Нам с вами необязательно прекращать расследование.

– Я и не собиралась его прекращать, хотя в этих стенах моя работа по делу явно подошла к концу, а самостоятельно я смогу им заниматься только в свободное время. – Мейси не скрывала раздражения. – Я просто знаю, что где-то есть человек, который все это проделывает в одиночку или, в крайнем случае, с сообщником и который находится на грани. Я попыталась представить его психологический портрет, и ни один из группы задержанных под него не подходит. Кэтрин Джонс – дипломированный химик и умная женщина, однако в ней нет того, что заставляло бы убивать собак, птиц, а затем и людей. В ней нет внутренней муки. В глазах даже самых закоренелых преступников можно увидеть эту чудовищную боль, которая, разрастаясь, завладела всем их существом, поглотила их. Кэтрин лишилась родителей, потеряла брата, но ее страдания не достигли уровня… – Мейси закусила губу, стараясь подобрать слова для эмоции, которую могла прочувствовать, но не озвучить, – черной тоски, безысходности. В этом тупике незачем больше жить, остается лишь пожертвовать собой ради других, оказавшихся в схожих обстоятельствах. Кэтрин Джонс – не такая. – Она вновь двинулась вверх по ступенькам. – Поэтому тот, кого мы ищем, невероятно опасен, ведь ему нечего терять. Мы должны радоваться, что он не спешит делать следующий шаг, однако, боюсь, терпение его на исходе.

Мейси быстрой походкой направлялась по коридору к комнате для совещаний. Страттон шагал рядом, не отставая.

– Думаю, вы правы, – заметил он.

– Тогда скажите это Робби Макфарлейну.

– О чем нужно сказать Робби Макфарлейну? – прогудел голос старшего суперинтенданта из-за двери слева. Он вышел в коридор. – О чем же, мисс Доббс?

Мейси храбро посмотрела в глаза Макфарлейну.

– Сэр, я считаю, что люди, которых мы сейчас видели, не причастны к письмам с угрозами в адрес членов правительства.

Рука Макфарлейна опустилась на ее плечо.

– В данный момент, мисс Доббс, не имеет никакого значения, что вы считаете. – Макфарлейн повернулся к Страттону. – Поговорим позже, а сейчас оставьте нас с мисс Доббс на минутку. – Он взял Мейси под локоть и провел в свой кабинет. – Присаживайтесь.

Мейси села, прислонив портфель к стулу. Скрестила щиколотки, сложила руки на коленях. Макфарлейн следил за каждым ее движением.

– Итак, мне известно ваше мнение. Вы убеждены, что мы задержали не тех, и, возможно, это так. Я не отметаю с ходу ваши выводы, просто экономлю время. – Макфарлейн скрестил руки на груди и опустил взгляд.

Мейси заметила, что ткань пиджака немного тянет в плечах. Видимо, Макфарлейн покупал его давно, а годы прибавили ему грузности, что не лучшим образом сказывалось на одежде.

– Мисс Доббс, Особая служба более не нуждается в ваших услугах. Ваш вклад в расследование оценен по достоинству, однако теперь преступники задержаны, и если мы станем задерживать вас дольше, чем необходимо, пойдут ненужные разговоры, особенно ввиду жесткого контроля за бюджетными средствами. Короче говоря, счетоводы не спускают с меня глаз, так что вам лучше удалиться со сцены.

– А как же тот факт, что мое имя упомянуто в письме угрожающего содержания, адресованном премьер-министру? Разве уже не нужно держать меня под наблюдением?

– Вероятно, это был выстрел наудачу, так сказать, попытка сбить нас со следа. Кроме того, прежде ваше имя несколько раз мелькало в прессе, когда вы вели дела, связанные с бывшими солдатами. И едва ли вы способны изготовить бомбу, мисс Доббс, – коротко рассмеялся Макфарлейн.

– Вы правы, бомбы и отравляющие вещества – это не мое. – Мейси взяла портфель, встала и протянула руку. – Благодарю за предоставленную возможность поработать с вами, старший суперинтендант. Рада, что смогла быть полезной. – Она кашлянула. – Полагаю, мой счет оплатят без задержек?

– Я лично прослежу, чтобы выплату произвели в срок.

– Спасибо.

Мейси повернулась к двери, но Макфарлейн вновь опустил руку на ее плечо.

– Надеюсь, мы еще встретимся, мисс Доббс.

– Разумеется. Уверена, наши пути не раз пересекутся. – Мейси натянула перчатки. – Мне пора.

Она вернулась в комнату для совещаний, где Билли вел разговор со Страттоном и Дарби.

– Билли, вы готовы?

– Да, мисс. – Он помахал свернутой в рулон картой. – Я ее забрал.

Мейси пожала руку Страттону, затем Дарби.

– Джентльмены, было приятно с вами поработать. Всего наилучшего.

На улице Мейси вскинула руку, подзывая такси.

– Мы свободны, да, мисс?

– Я должна вернуться в контору, Билли. Пора заняться настоящей работой.

Подъехало такси. Билли распахнул перед Мейси дверцу, проинструктировал водителя и только после этого уселся в автомобиль.

– Вообще-то я думал, мы и так не бездельничаем.

– Как сказал старший суперинтендант, у меня не хватит знаний, чтобы изготовить бомбу или другой вид оружия. Но у кого-то этих знаний достаточно, и этот кто-то дает нам понять, что не преминет их использовать, если его требования не будут удовлетворены… А они не будут. – Мейси посмотрела в окошко на уже начавшее темнеть зимнее небо. – Наша задача, Билли, – найти этого самого человека.

– А разве таких мало? Случись нужда, мисс, я бы тоже мог смастерить зажигательное устройство.

Мейси покачала головой:

– Вами движут добрые побуждения, Билли, а наш отравитель давно забыл, что такое доброта.

Мне кажется, я кричу, зову кого-то, кто удаляется прочь и не слышит меня. И так с самой войны. А я не хочу кричать громче, поэтому просто разворачиваюсь и ухожу – мне все равно. Но сейчас мне не все равно. В ушах у меня стоит мой же крик. Я слышу собственный голос – он объясняет им, как сильно они ошибались и ошибаются до сих пор. Я оставил молитвы. Послушайте меня. Прошу, прислушайтесь ко мне! Услышьте меня! Но никто не слушает, потому что человек с протянутой рукой, лишенный возможности ходить, как раньше, думать, как раньше, уже не скажет ничего такого, что окружающим хотелось бы слышать. Поэтому я вынужден кричать. Только делать это я буду не при помощи слов, от них нет толку. Я выскажусь действием, и тогда меня волей-неволей услышат. Итак, я перехожу к крику действием, причем таким, которое у меня всегда получалось отлично.

Глава 10

Таксист высадил Мейси и Билли на перекрестке Уоррен-стрит и Фицрой-сквер. Когда они завернули за угол, их внимание привлек черный автомобиль, припаркованный на мостовой перед входом в контору. Оба умолкли и остановились, разглядывая машину.

– Автомобиль не полицейский, но служебный, – предположила Мейси.

– Может, это не к нам?

– Может быть… Хотя нет, к нам. Идемте посмотрим, кого это принесло.

Не заглядывая в салон машины, они прошли мимо и поднялись на крыльцо, однако едва Мейси достала ключи, позади открылась дверца, и чей-то голос окликнул:

– Мейси Доббс? А вы, должно быть, мистер Бил? Хорошо, что я вас застал.

Мейси и Билли обернулись, при этом она спрятала ключ обратно в карман.

– Джеральд Эркарт, – представился мужчина. – Помните меня? Вот, заехал к вам поговорить. Немного потрепаться, так сказать.

Эркарт легко взбежал на крыльцо и протянул Мейси руку. Одет он был в серый костюм, белую рубашку и черный галстук; начищенные туфли сияли. Понизив голос, он произнес:

– Управление военной разведки, Пятый отдел. Мы можем пройти к вам в офис? – Эркарт кивнул на дверь. – Надолго не задержу. Вы ведь держите наших коверных в курсе дела, а? Макфарлейн со своими ребятами иногда напускает на себя такую таинственность!

Мейси отперла контору, подошла к столу, поставила портфель на пол, а сумочку убрала в ящик.

– Билли, будьте добры, поставьте стул для мистера Эркарта.

За спиной визитера Билли вопросительно посмотрел на Мейси, жестом изобразив, будто подносит ко рту чашку. Она едва заметно качнула головой. Гости из Пятого отдела чая здесь не дождутся.

– Мисс Доббс, – усаживаясь, Эркарт поддернул штанины на коленях, – насколько я понял, наш общий друг Робби Макфарлейн отстранил вас от расследования дела, связанного с угрозами в адрес премьер-министра и его коллег.

– Старший суперинтендант Макфарлейн задержал группу преступников и полагает, что за письмами стоят именно они. Это активисты профсоюзного движения, одна из участниц группы изучала химию в университете и умеет обращаться с взрывчатыми веществами.

– Ясно. А вы считаете, что он заблуждается.

– Я считаю, нужно продолжать поиски и перевернуть каждый камушек.

– Вам известно, почему вас отстранили?

– По-моему, это и так понятно.

– Вовсе нет. – Эркарт закинул ногу на ногу и развалился на стуле – Мейси сочла его позу вальяжной. – Вас отстранили просто из-за привычки Робби выкидывать фокусы. Привезти вас на Даунинг-стрит было не лучшим стратегическим ходом.

– Старший суперинтендант попросил меня сопровождать его, так как я тоже участвовала в расследовании. Полагаю, он хотел подчеркнуть безотлагательность вопроса, показать, что готов к нестандартным решениям и привлечению помощи со стороны.

– Иными словами, что в своей епархии он волен поступать как заблагорассудится.

Мейси промолчала. Она не хотела ни соглашаться с Эркартом, ни возражать ему, хотя отчасти он был прав.

– Давайте перейдем к более плодотворному разговору. Насколько я понимаю, у вас есть… Как бы это назвал ваш бывший наставник, доктор Бланш? – Эркарт прижал палец к подбородку, изображая задумчивость.

Мейси ничего не ответила, хотя в ней всколыхнулась неприязнь. Она выжидательно посмотрела на Эркарта.

– …некое внутреннее восприятие автора писем с угрозами, так? Да, старина Морис молодец.

Поборов желание резко подняться – она не собиралась создавать впечатление, будто для придания голосу силы ей необходимо встать в полный рост, – Мейси с нарочитой холодностью произнесла:

– Доктор Бланш имеет награды за заслуги перед страной, и немалая часть этих заслуг, как вам известно, связана со сбором ценной информации, поэтому я бы попросила вас проявлять должное уважение к этому человеку, учитывая его вклад в национальную безопасность.

– Прошу прощения, мисс Доббс, однако…

– Однако, – продолжала Мейси, сознавая, что высказалась слишком горячо, – у меня действительно есть свое восприятие автора этих писем.

– Может, поделитесь, хотя бы в общих чертах?

Мейси положила руки на стол.

– Мистер Эркарт, ваше поведение отнюдь не располагает меня к вам, хотя вы и пришли сюда не за моим расположением. Я не продолжала бы этот, как вы выразились, треп, если бы не тот факт, что у нас очень мало времени на поиски злоумышленника, уже доказавшего свою способность и готовность причинить городу чудовищный вред. На счету действительно каждая секунда. Скажу прямо: я не намерена бросать расследование, хотя должна была бы вернуться к работе, за которую мне платят.

– Мы заплатим вам за сведения.

– Непременно заплатите.

Эркарт набрал в грудь воздуха и выдохнул:

– Мисс Доббс, расскажите, что вам известно о человеке, которого мы ищем. Конечно, у нас есть свои специалисты, и все же… вы можете знать больше.

Мейси откинулась на стуле и посмотрела на Билли, который беспокойно ерзал на краешке сиденья, наблюдая за словесной баталией. Мейси встала и вышла на середину комнаты, затем вернулась к столу. Расхаживая взад-вперед, она заговорила:

– Тот, кого мы разыскиваем, вероятнее всего, выписался из психиатрической лечебницы примерно год-два назад. Имейте в виду, моя гипотеза – не точный расчет. – Мейси выглянула в окно и продолжила: – Как правило, в таких случаях бывшие пациенты предпочитают держаться поблизости от своего лечебного учреждения, не переезжать в другую местность, если только у них нет там семьи. В нашем случае этот человек, скорее всего, содержался в одной из лондонских психиатрических клиник или в пансионате для солдат с психическими и эмоциональными травмами. У него скудное питание, он почти ни с кем не общается, испытывает трудности в передвижении и, по всей видимости, страдает от ночного тремора и галлюцинаторных снов. Его преследуют кошмары.

– Каким же образом он может обращаться с летучими веществами, если у него тремор и прочее? – Эркарт, делавший записи в блокноте, поднял глаза на Мейси.

– Навык. Я бы сказала, у этого человека за плечами определенная подготовка – возможно, он химик, физик, инженер или доктор. Он образован, хотя, подозреваю, вышел из низов. Кроме того, он пережил много потерь. По опыту скажу – уверена, вам известно о моем профессиональном опыте, – от неврозов военного времени сильнее всего страдали те солдаты, у которых были психологические проблемы в детском возрасте, хотя в данном случае я не утверждаю этого наверняка. – Мейси вновь села за стол, сложила руки и посмотрела в глаза Эркарту. – Он страдает от одиночества; с другой стороны, быстро устает в компании и едва ли жаждет общения. Возможно, у него есть друг или близкий знакомый, которому он доверяет. Он чувствует себя ненужным, выброшенным на обочину. Предположительно пытался получить работу, но получил отказ – допустим, из-за обезображивающих шрамов, рубцов и тому подобного. Вероятно, он не контролирует слюноотделение, особенно при разговоре. Существует множество проявлений психологических увечий, неприятных глазу – например, нервный тик. Люди не хотят этого видеть, не хотят подвергать своих клиентов неэстетичному зрелищу. Если вы обратите внимание на такого человека, идущего по улице, то заметите, как людской поток, приближаясь к нему, раздваивается, точно река, огибающая остров. Ему легче выходить на улицу с наступлением темноты.

Эркарт немного помолчал.

– Придется перелопатить уйму больничных архивов. А что, если он откуда-то перебрался в Лондон?

Мейси вздохнула:

– Я же не сказала, что все именно так. Это лишь шаблон, портрет, сформировавшийся на основе моего опыта наблюдения различных видов посттравматического боевого синдрома. Кроме того, я беседовала с экспертами в двух психиатрических лечебницах.

– И они не узнали своего пациента по вашему описанию? – Эркарт развалился на стуле, положив руку на спинку соседнего стула.

– Под это описание подойдут сотни пациентов, по сей день находящихся в больнице, и все же отвечу на ваш вопрос: нет, не узнали. В противном случае он бы уже сидел за решеткой.

– Как вы думаете, состоит ли он в одной из организаций, что доставляют нам столько хлопот, – в профсоюзах, фашистском объединении? Его вроде должно тянуть к таким.

– Я считаю, он одиночка. Вряд ли эти люди приняли бы его в свои ряды. Однако он вполне мог попробовать в попытке найти способ выразить свою неудовлетворенность, свой гнев.

– Значит, он мог связаться с толпой бунтовщиков?

– Пожалуй, мог. – Мейси отстранилась от стола. – Вероятно, у него присутствует физическое увечье или уродство – кривой позвоночник, перемежающаяся хромота, – то есть он инвалид.

– Черт, так мы будем рыться в архивах до скончания века!

– Вы правы, это может занять какое-то время. – Мейси взяла со стола карандаш и постучала острием по ладони.

– И больше ничего? Не назовете фамилий?

– Никаких фамилий. У вас, без сомнения, есть связи в психиатрических больницах, и ваши сотрудники обойдут все заведения гораздо быстрее, чем я.

Кашлянув, Билли подал голос:

– Мистер Эркарт, я провожу вас к выходу.

Эркарт встал и протянул руку Мейси, которая осталась сидеть.

– Надеюсь, вы не преминете связаться со мной, если будете располагать дополнительной полезной информацией.

– Именно такое обещание я дала Макфарлейну. Соответственно, это я надеюсь, что он свяжется с вами, если поступят новые сведения.

Эркарт направился к двери, где его уже ждал Билли. Надевая шляпу, Эркарт обернулся к Мейси:

– Будьте уверены, очень скоро Макфарлейн вновь вас побеспокоит. – Не дожидаясь ответа, он вышел.

Билли посмотрел на Мейси, изогнув бровь, потом проводил Эркарта к машине и вернулся.

– Вот нахал! – заметила Мейси, выходя из-за стола.

– Готов поспорить, мисс, вы рады-радешеньки, что он наконец убрался.

– Задержись он еще хоть на минуту, я бы надавала ему оплеух.

– А как бесцеремонно он отзывался о мистере Макфарлейне!

– Особая служба и Пятый отдел всегда были на ножах.

– По-моему, вы многое ему рассказали.

– С этической точки зрения, я не имею права удерживать информацию. Мы, жители Лондона, все под прицелом. В буквальном смысле.

– Все так серьезно?

Держа телефонную трубку в одной руке, другой Мейси перебирала карточки.

– Боюсь, что да. Нужно продолжать поиски, даже если нам за это не платят.

– А я думаю, нам все же кое-что перепадет.

Мейси положила трубку на рычаг.

– Что вы имеете в виду?

– С вашего позволения, Эркарт верно подметил – вы так-таки приглянулись мистеру Макфарлейну, я сам видел. Он вас легко не отпустит.

– Пожалуйста, хватит домыслов, Билли. Гм, о чем я говорила? Ах да… – Мейси вновь потянулась за трубкой, и в этот момент телефон под ее пальцами зазвонил.

– Фицрой-сквер, пять…

– Мисс Доббс?

Мейси встала спиной к Билли.

– Здравствуйте, старший суперинтендант. Чем могу помочь?

– Наша фея химии, Кэтрин Джонс, хочет с вами увидеться. Вы не могли бы вернуться в Скотленд-Ярд? Я пришлю машину.

– Не надо, я доберусь на такси.

Мейси положила трубку, развернулась к Билли и, уткнув глаза в бумаги на столе, сообщила:

– Я должна немедленно ехать в Скотленд-Ярд и не знаю, сколько там пробуду.

– Какие будут поручения, мисс?

Мейси подняла голову – краска смущения немного отхлынула от ее лица – и сказала:

– Во-первых, просмотрите все текущие дела – на каком они этапе – и подготовьте отчеты для клиентов. Мы не должны терять репутацию и их доверие. Далее, составьте перечень лондонских психиатрических больниц и санаториев для выздоравливающих. Надо подумать, как получить список пациентов, выписанных из стационара за последние два года. – Мейси отперла ключом нижний ящик стола. Достав из конверта несколько банкнот, она протянула их помощнику. – Это поможет выудить информацию.

– Спасибо, мисс. Встретимся здесь в обычное время? – Билли подал Мейси ее синее пальто.

– Да, увидимся тут. – Мейси с улыбкой выпорхнула за дверь и уже с лестницы крикнула: – А если я задержусь, не ждите меня слишком долго, идите домой.

Билли постоял у окна, глядя, как Мейси сбежала по ступенькам и направилась к станции метро «Уоррен-стрит», затем подошел к картотечному шкафу. До следующей встречи с работодательницей ему немало предстоит сделать.

Подъехав к Скотленд-Ярду, Мейси насчитала четыре полицейских авто, которые с визгом отъехали от тротуара под гудки клаксонов и звон колокольчиков: весь моторный и гужевой транспорт поспешно уступал им дорогу.

– О нет… – выдохнула Мейси и побежала к центральному входу, где едва не налетела на Макфарлейна, Страттона и Дарби, которые только что вышли из здания.

– Вы как нельзя вовремя, мисс Доббс. – Макфарлейн указал на черную машину, припаркованную у входа. – Отравитель нанес следующий удар.

Мейси заняла место сзади у окна, Макфарлейн сел рядом, а Страттон и Дарби расположились на откидных сиденьях напротив.

– Жертвы есть? – Мейси понимала, что ставки постепенно повышаются и на кону человеческая жизнь.

– Да. Заместитель министра внутренних дел. Погиб у себя дома на Гауэр-стрит. Улицу уже оцепили, тело я приказал не трогать. На место вызвали сэра Бернарда Спилсбери и его помощников.

– Причина смерти известна?

– Его нашла экономка, и по ее словам… Боже милосердный, помоги нам. – Макфарлейн закрыл глаза и сжал губы, словно в безмолвной молитве. Страттон и Дарби как по команде отвернулись; на лицах обоих отражалось беспокойство.

– Что он использовал на этот раз? – Мейси боялась услышать ответ, который уже знала.

– Понятия не имею, как ему это удалось, но, судя по описанию, которое мы получили, налицо все признаки отравления горчичным газом.

Кровь отхлынула от лица Мейси, руки похолодели и стали влажными, однако она быстро овладела собой – сейчас не время для эмоций.

– Мало того, что нельзя прикасаться к телу, необходимо эвакуировать всех жильцов дома, пока не будет известна степень воздействия отравляющего вещества, – сказала она. – И никто не должен входить внутрь без защитной одежды – халатов, перчаток и масок.

– Не волнуйтесь, я сразу же этим займусь, как только будем на месте, – заверил Страттон. – Пошлю кого-нибудь в ближайшую больницу за халатами и остальным.

Макфарлейн пребывал в глубокой задумчивости и разговаривал больше с самим собой, нежели с окружающими:

– Возможно ли, что обычный человек не только изготовил эту смесь, но и принес ее в чужое жилище и умертвил другого человека?

– Задача выполнимая, – отозвалась Мейси, – особенно для того, кто умеет обращаться с летучими веществами. Пока мы не получим результаты лабораторных анализов, нельзя утверждать, что это именно горчичный газ. Может быть, это нечто совершенно новое, или же отравитель умышленно использовал определенные компоненты, чтобы заставить нашу обонятельную систему воспринимать их как нечто знакомое.

– Теперь он даже не дает нам времени, как в первых письмах, ни сорока восьми часов, ни хотя бы суток. С каждым днем он будто бы все больше доказывает свое превосходство… Нет, тут орудовала целая шайка. Один человек не способен на такое убийство.

– Вероятно, у него отсутствует чувство времени. Сроки в первых письмах поставлены наобум. – Мейси обернулась к Макфарлейну. – Видите ли, в обычной жизни этот человек не живет, а лишь существует. В вакууме своего мира он не ощущает, как течет время. Есть лишь одна контрольная точка – его умение обращаться с химическими веществами.

– И это не наша малышка Кэтрин Джонс, так, мисс Доббс?

– Нет, если только она среди бела дня не улизнула из-под стражи.

– Прошу простить за…

Мейси заметила взгляды, которыми обменялись Страттон и Дарби, и задала следующий вопрос так, чтобы ввести их в разговор:

– Инспектор Дарби, вы согласны с моими выводами об этом человеке?

Дарби принялся разглядывать свои ладони.

– Как и вы, я считаю, что он на пределе. Кто знает, может, пройдет всего несколько часов, и он нанесет следующий удар. С другой стороны, ему наверняка требуется передышка. Вылазка истощила его силы; возможно, сейчас он просто спит, особенно если, как вы отметили, у него скверно с питанием. Он либо затаится на несколько дней, либо… нет.

Взвизгнули тормоза, автомобиль остановился на Гауэр-стрит, неподалеку от Бедфорд-сквер, перед одноквартирным домом георгианской эпохи. Макфарлейн чуть не на ходу распахнул дверцу и выскочил из машины к парадному крыльцу.

– Констебль, уберите с улицы людей! – приказал он.

Страттон, намеревавшийся ехать в больницу Университетского колледжа, остался в автомобиле. Выходя, Мейси обратилась к нему:

– Инспектор Страттон, главное – обеспечить строгий карантин для экономки погибшего, а также держать под медицинским наблюдением всех, кто с ней контактировал. Поговорите с врачами, они должны знать, что имеют дело с крайне ядовитым веществом. Может быть, это всего лишь перестраховка, и я бы не хотела сеять панику, однако интуиция подсказывает мне, что все очень серьезно.

– Я отправлю шофера назад с халатами и масками, а сам уведомлю регистратора.

Громко гудя клаксоном, автомобиль унесся по Гауэр-стрит. Мейси и Дарби присоединились к Макфарлейну, который отдавал распоряжения констеблю, показывая на кучку зевак невдалеке.

– Я хочу, чтобы дорогу полностью перекрыли от Грейт-Рассел-стрит до Юстон-роуд. Заблокируйте все улицы от Тоттенхем-Корт-роуд до Уоборн-плейс. На этом участке не должно быть никого, кроме людей в форме.

– Ну почему же только в форме, Робби? – Джеральд Эркарт вынырнул из-за спины другого констебля и встал рядом с Мейси. – Мисс Доббс, рад снова видеть вас в наших рядах.

– Некогда расшаркиваться, Джерри, – бросил Макфарлейн и взялся за дверную ручку.

– Стойте! – Мейси ухватила его за рукав. – Старший суперинтендант, осмотр помещения ни в коем случае нельзя производить без специальных средств защиты. Поверьте, это очень важно. – Она обернулась к констеблю. – В доме кто-нибудь есть?

– Фотограф с констеблем. Вообще-то им давно пора бы выйти.

– Черт! – Мейси открыла свой портфель, извлекла оттуда две полотняные маски и вручила одну Дарби. – Идемте, нужно спешить.

Достав из сумочки пару резиновых перчаток, Мейси натянула их и посмотрела на Макфарлейна с Эркартом.

– Извините, на целую армию запасов не ношу, так что вам лучше подождать здесь. Уверена, водитель скоро вернется. Старший суперинтендант, вы не против, если мы с инспектором Дарби пройдем в дом? Он опытный эксперт-криминалист, вторая маска как раз для него.

На самом деле Мейси не хотела переступать порог без свидетелей, а учитывая недавние завуалированные намеки Эркарта на то, что Макфарлейн якобы имеет на нее виды, не желала входить в дом вдвоем с последним на глазах у первого.

– Ступайте, я присоединюсь к вам, как только смогу.

Мейси и Дарби скрылись за дверью. Прихожая выглядела типично для домов ленточной застройки, которые впервые стали возводить еще в георгианскую эпоху. Коридор был длинный и узкий, в конце его находилась лестница. Вдоль стен на высоте нескольких футов от плинтуса тянулись защитные рейки из темного дерева; стены под ней были выкрашены темно-зеленой краской, над ней – кремовой. С правой стороны располагались жилые комнаты, а проход за лестницей оканчивался ступеньками, ведущими обратно вниз, в кухню. Как обычно, к дому примыкал маленький, обнесенный стеной садик, в который можно было попасть через застекленные двери в задней части строения.

У Мейси сразу начали слезиться глаза. Дарби тоже полез в карман за носовым платком.

– Ужасная гадость, чем бы это ни было, – заметил он, вытирая глаза.

Мейси кивнула.

– Эй, кто-нибудь есть? – позвала она.

Из-за двери справа донесся слабый стон.

Мейси и Дарби метнулись в комнату. На полу лежал труп заместителя министра, прикрытый белой простыней, а рядом скорчились фотограф и констебль, оба без сознания.

– Нужно вытащить их отсюда. Смотрите, вот задняя дверь, за ней садик. – Мейси огляделась по сторонам. – Закройте чем-нибудь руки, прежде чем прикасаться к ним.

Дарби принялся распахивать все двери подряд и наконец нашел уборную, где на крючке возле раковины висело полотенце. Обмотав руки полотенцем, он вместе с Мейси выволок обоих мужчин на воздух, в бледный сумрак короткого зимнего дня. Так как движение на Гауэр-стрит было перекрыто, шум машин не слышался, и в садике царила тишина.

– Закройте дверь в гостиную, постарайтесь найти кувшин или тазик и принесите мне холодной воды – нужно обтереть им лицо и руки. Да, и сами вымойте все открытые части тела.

Мейси услышала, как в доме хлопнула входная дверь.

– Что, черт побери, тут творится? – заревел Макфарлейн, врываясь в дом. За ним следовал Эркарт. И тот и другой облачились в белые халаты, хирургические маски и резиновые перчатки.

– Отравление веществом, с помощью которого злоумышленник умертвил свою жертву, – сообщила Мейси, когда они появились в саду. – Опасности для жизни нет, но пострадавших нужно отвезти в больницу и изолировать от других пациентов, как и экономку.

– Необходимо сообщить об этом инциденте премьер-министру, – не допускающим возражений тоном заявил Эркарт.

– К черту премьер-министра! Джерри, можешь ты хоть на минуту забыть о нем? – не выдержал Макфарлейн. – Клянусь, ты у меня нарвешься!

– Не знаю, кем ты себя возомнил, Робби, только…

– Прекратите выпендриваться, мистер Кембриджский университет! Это мое убийство, мое расследование, и до тех пор, пока комиссар полиции не решит иначе, главный здесь – я. А теперь, раз уж мы в одинаковых нарядах, заткнись и иди за мной – если, конечно, хочешь остаться.

Эркарт предпочел не смотреть в сторону Мейси, а та многозначительно переглянулась с Дарби. Она подошла к Макфарлейну и взяла у него один из белых больничных халатов.

– Благодарю, старший суперинтендант. Я покажу, где тело. – Прежде чем пройти в гостиную, Мейси предостерегла полицейских: – Не снимайте маски, джентльмены, и ни в коем случае не дотрагивайтесь до трупа голыми руками.

– Мне не впервой, я и не такого навидался, – пробурчал Макфарлейн, – а вот Джерри может и в обморок шлепнуться.

– Осторожней на поворотах, Робби, – сквозь зубы процедил Эркарт, красный от злости и смущения.

Заместитель министра оказался мужчиной лет сорока. В момент нападения на нем была сорочка с галстуком и брюки из сукна. Пиджак висел на спинке стула, на столе стояла раскрытая коробка, вокруг валялись бумаги. В области скул лицо жертвы представляло собой изъязвленное месиво, кожа на шее провалилась, как будто ее втянуло внутрь при попытке вдохнуть воздух тем, что осталось от носа; на месте рта была пузырящаяся жижа. Рукой в перчатке Мейси нажала на тыльную сторону кистей погибшего: кожа собралась складками и съехала назад, точно густая пенка на заварном креме, которую сдвигают ложкой. Сосуды полопались, кровь выходила наружу в виде маленьких темных сгустков.

– Я бы сказала, что хозяин впустил нападавшего в дом, привел в гостиную. – Мейси указала на стол. – Хозяин рылся в бумагах, видимо, хотел что-то написать, а когда обернулся, ему в лицо брызнули отравой – предположительно из пневматического распылителя, если судить по площади поражения. Болевой эффект был чрезвычайно сильным, пострадавший ослеп и упал на спину. Он открывал рот, пытаясь кричать, от этого язык буквально расплавился, как и легкие, которые тоже переполнены жидкостью. Когда преступник прыснул ядом во второй раз, жертва заслонилась руками.

Эркарт, давясь, выбежал из комнаты. Слышно было, как его рвет в садике. Тем временем полицейские в белых халатах, масках и перчатках перенесли фотографа и констебля в ожидавшую у дома карету «Скорой помощи».

– Как по-вашему, это газ? – тихо спросил Макфарлейн и потер лоб.

– Нужно немедленно покинуть помещение, – сказала Мейси.

В этот момент появился патологоанатом с помощниками. Все трое были экипированы так, будто собирались белить комнату, а не выносить труп.

Через полчаса в доме не осталось ни живых, ни мертвых. Избавившись от халатов, которые подлежали уничтожению, Мейси, Макфарлейн, Страттон и Дарби отправились назад в Скотленд-Ярд.

– Что скажете, мисс Доббс? – Макфарлейн опять адресовал вопрос только ей.

– Что где-то в Лондоне скрывается невероятно умный человек, отвергнутый обществом. Вероятно, он только что изобрел новое и крайне опасное вещество. На первый взгляд его можно принять за горчичный газ, однако я убеждена, что перед нами нечто другое: например, мне очень не нравится этот осадок в виде белого порошка. В любом случае в лаборатории определят химический состав. – Мейси покачала головой и огляделась. – Нам дали понять, что человек, способный убить таким способом одну жертву, может применить его для умерщвления сотен.

– Да, интервалы между эпизодами все короче. Того и жди, что завтра он убьет и покалечит целую улицу, а то и весь город, – добавил Страттон.

– Эркарт уже наверняка доложился премьер-министру, – проговорил Макфарлейн, глядя в окно.

– Каким образом это повлияет на расследование, сэр? – осведомился Страттон.

– Начнется базар-вокзал: к делу подключена полиция, Особая служба, парни из Малберри-Пойнт и чокнутые профессоры. Только этого мне недоставало – разбираться с толпой умников.

Мейси молчала, вспоминая то утро – неужели это было только вчера? – когда она садилась в оксфордский поезд на Паддингтонском вокзале и случайно увидела Энтони Лоуренса, ожидавшего поезд на Пензанс. А ведь этот поезд останавливается в Беркшире, совсем рядом с деревушкой Литтл-Малберри.

Глава 11

30 декабря 1931 года

Иногда кажется, будто мне остался только сон. Нечем заняться, некуда идти, не с кем поговорить – разве что Краучер иногда заглянет, – и единственный человеческий голос, который я слышу, тот, что звучит у меня в голове. Раньше со мной разговаривал Иэн, но его больше нет. Ну почему он не подождал? Если бы только он сумел пережить Рождество, мы поставили бы их на колени – этих толстяков, которые, набив животы, греются у своих каминов и недоумевают, отчего мы не можем работать.

Человек подошел к железной кровати и отдернул заплесневелое сырое одеяло. Шерстяная ткань под пальцами была жестче проволоки. Он съежился под ветхим покрывалом и продолжил писать.

Я отнял жизнь. Еще одну. Собаки и птицы их не впечатлили. А я ведь предупреждал. Я оказался ненужным, меня выбросили, отшвырнули, как грязную тряпку, но скоро кое-кто вспомнит обо мне. Когда маленькие людишки посмотрят в свои маленькие микроскопы и увидят кое-что, чего раньше не видели, они поймут, чем я обладаю. Тогда ситуация изменится. Мы добьемся своего – мы, солдаты, которые все еще ждут перемирия.

Веки наливались свинцовой тяжестью, холод все глубже проникал под кожу. Какое-то время он словно находился в пустоте между «тем» и «этим» светом, на грани между жизнью и смертью, но в конце концов его глаза, еще затянутые пеленой сна, вновь открылись.

Мейси отпустила Билли навестить Дорин в Уичетт-Хилле и ожидала, когда часы на камине покажут девять: она собиралась позвонить доктору Лоуренсу. На время расследования Мейси опять официально включили в группу Макфарлейна, и работы предстояло немало.

Погрузившись в свои заметки, Мейси вздрогнула от неожиданности, услышав колокольчик, звон которого возвещал о посетителе у парадной двери. Подойдя к окну и выглянув вниз, она увидела у двери лишь краешек спины в пальто. Мейси обвела глазами площадь и уже хотела отвернуться, как вдруг различила вдалеке ярко-синее пятно и характерные очертания капота «Бугатти», припаркованного на дальнем конце площади у перекрестка с Конвей-стрит. «Присцилла?» – прошептала Мейси, бегом спустилась по ступенькам и открыла дверь.

– Я уж думала, ты никогда не доползешь! – Присцилла щелчком отправила окурок на тротуар и шагнула через порог. Остановилась, расцеловала Мейси в обе щеки, протянула руку. – Ну, показывай, где трудишься, пчелка.

– Прис, что ты здесь делаешь? – спросила Мейси, поднимаясь по ступенькам. Она привела подругу в контору и подвинула два стула к газовому камину, прибавив огня, чтобы скорее согреть комнату.

– Так вот где ты вкалываешь каждый день в поисках справедливости – или что ты там делаешь, гоняешься за преступниками?

– Хочешь чашечку чая?

– А кофе у тебя нет?

– Нет, Прис, извини.

Присцилла махнула рукой. Как всегда образец элегантности, она была одета в светло-серый костюм, состоявший из удлиненного жакета с узким ремешком и прямой, почти облегающей юбки до середины икры. Плечи закрывала черная меховая накидка, в тон ей были черные туфли и сумочка, из которой Присцилла достала пачку сигарет.

– Не возражаешь?

– Вообще-то лучше не надо. Я потом целый день буду кашлять. – Мейси зябко поежилась, несмотря на тепло, исходившее от очага. – У тебя все в порядке?

Глаза Присциллы наполнились слезами.

– Не обращай внимания. Я просто подумала… Может, пропустим где-нибудь по глоточку? Я бы заодно и покурила.

– Потерпи, пожалуйста. Эй, что с тобой? – Мейси встревоженно поглядела на старинную подругу.

Даже в самые тяжелые времена Присцилла не выглядела так скверно. Сейчас она сидела на стуле, бессильно сгорбив спину и кутаясь в меховую накидку, словно ища поддержки.

– Ох, Прис… – Мейси опустилась перед ней на колени и обняла. – Рассказывай, что стряслось.

– Я… я даже не знаю, что со мной такое… У меня прекрасный дом, трое замечательных сыновей, любимый и любящий муж, а я барахтаюсь, точно утопающая. – Присцилла не отстранилась, а наоборот, словно ребенок в материнских объятиях, прильнула к Мейси, успокаиваясь от ее тепла и силы. – Я чувствую себя последней дурой, и этот камень на душе все тяжелее и тяжелее с каждым днем, а ведь, по идее, сейчас я должна готовиться к новогодней вечеринке.

Мейси не утешала подругу, позволив ей поплакать в тишине. Через некоторое время Присцилла выпрямилась.

– Не знаю, что бы я без тебя делала. Знаешь, в Биаррице я страшно по тебе скучала. – Помолчав, она добавила: – Мейс, я в полной растерянности. Здесь мне так плохо…

– Присцилла, в твоей жизни произошла крупная перемена, не стоит это недооценивать, – мягко заговорила Мейси. – В Лондоне все иначе.

Присцилла кивнула:

– Я… я не чувствую, что я дома, на родине.

Продолжая держать подругу за руку, Мейси убрала со стула подушку и устроилась рядом.

Присцилла всхлипнула, достала из сумочки платок, промокнула глаза.

– Я хотела бы вернуться в Биарриц, но сейчас все только-только начало налаживаться. Мальчишки в восторге от жизни в Лондоне, у Дугласа дела пошли в гору, так что торопиться некуда… – Она вздохнула. – Никак не могу здесь осесть.

– Ты осела в Биаррице.

В глазах Присциллы опять заблестели слезы.

– Что со мной, Мейси? Ты ведь все знаешь про такие состояния. Что со мной не так?

Мейси откинулась на спинку стула.

– Я лишь подскажу, что, по моему мнению, способно тебе помочь.

– Нет-нет, объясни, что со мной творится. Я заливаюсь слезами с той минуты, как утром провожаю мальчиков в школу, и реву весь день до их возвращения. А на людях делаю вид, будто все отлично. – Присцилла вновь вытерла глаза. – Я чувствую себя такой эгоисткой, Мейс… Сколько в этой стране голодных, калек, безработных, сколько людей мечтают жить так, как я, а я превратилась в унылую развалину.

– Присцилла, когда в прошлом году я приезжала в Биарриц, ты рассказала мне о своей жизни, рассказала честно и без прикрас, и это помогло мне увидеть мои собственные проблемы. Я поняла, что не победила дракона из моего прошлого – из нашего прошлого, общего для всех мужчин и женщин, видевших войну собственными глазами. Помню, ты рассказывала, как стояла на краю пропасти, но сумела отойти и выстроить жизнь заново, рассказывала о своей семье и о том, как много она для тебя значит. Ты нашла место, которое стало твоим домом и излечило душу. Именно это мы все ищем – свой дом, свое место.

– Но мое место рядом с родными, а они здесь.

– Не забывай, что ты рассталась с местом, где вновь обрела жизнь, а это очень болезненно.

– И вернулась туда, где встретилась со смертью. – Присцилла посмотрела на свои пальцы, переплетенные с пальцами Мейси. – Ты не представляешь, как мне хочется поскорее уехать. Англия была моим домом, а семья – уютным коконом, моей защитой, хотя до войны я этого не понимала. Я была так счастлива! У меня были братья, мама, отец, жизнь казалась сплошным праздником, а потом р-раз, – она щелкнула пальцами, – и все это исчезло. Я очень боюсь снова все потерять.

– Ты ничего не потеряешь, Прис.

– Уже теряю. Мои мальчики растут, превращаются во взрослых мужчин. Мне так страшно… – Присцилла умолкла. – Помнишь предвоенное лето? Мы даже не подозревали, что надвигается катастрофа. Я постоянно думаю о том лете, о братьях и прошлом. Я дико боюсь, что все опять рухнет, и я лишусь самых близких людей.

Мейси сжала руку Присциллы в своих ладонях.

– Никто не может гарантировать безоблачное будущее. Твои мальчики вырастут хоть в Англии, хоть во Франции. В Лондоне или в Биаррице – риск одинаковый, и тебе это известно. Присцилла, ты изводишь себя надуманными страхами.

– Что же делать? Иногда мне кажется, что у меня голова лопнет от этих мыслей.

– Тогда борись с ними действием. Делай что-нибудь, отвлекайся. Нет смысла витать в будущем, нужно заставить себя жить в настоящем.

– Но как, черт побери?..

– Садись в машину, поезжай за город и катайся, тебе ведь нравилось ездить верхом. Займись волонтерством. Знаю, ты терпеть не можешь все эти собрания и комитеты, но, кто знает, вдруг у тебя получится приносить пользу? Возьми на себя чужие волнения и тревоги, их вокруг предостаточно.

– Ты права, я бешусь с жиру. – Присцилла горько улыбнулась.

– Ты не бесишься с жиру. Твои эмоции искренни, они идут от любви к родным, только не позволяй им отбирать у тебя то время, которое ты могла бы провести с семьей. Понимаю, мальчики действительно взрослеют очень быстро, но ведь каждый день рождает новое воспоминание. Постарайся, чтобы в будущем эти воспоминания не застилала пелена слез.

Присцилла кивнула и потянулась за сумочкой.

– Ох, уже поздно. У меня встреча в «Фортнуме». – Она натянула черные кожаные перчатки. – Престарелая тетушка Дункана – вдова и, честно говоря, ужасная зануда. Вот мне и отрицательный пример: не надо уподобляться Гертруде!

Мейси проводила Присциллу до дверей и махала ей вслед, пока та не села в «Бугатти», затем вернулась в контору. Села у камина, из экономии убавив огонь, и задумалась. На первый взгляд казалось, что жизнь ее дорогой подруги полна бесчисленных преимуществ, и все же, имея деньги, положение, чудесную семью и красивый дом, измученная женщина искала точку опоры, некую потерянную часть души. Несмотря на окружавшее ее изобилие, Присцилла не испытывала чувства покоя.

Продолжая размышлять, Мейси взяла записную книжку и нашла нужную фамилию. Сняла телефонную трубку, набрала номер, по которому собиралась позвонить еще до визита Присциллы.

– Пожалуйста, соедините меня с доктором Энтони Лоуренсом.

После паузы в трубке ответил другой голос.

– А, нет на месте… Когда, говорите, должен вернуться? Наверное, завтра? Понятно. Будьте добры, передайте доктору Лоуренсу, что звонила мисс Доббс и просила о встрече, как только у него найдется время… Да-да, и попросите его перезвонить в мой офис. Благодарю. – Продиктовав свой номер, Мейси положила трубку.

В отсутствии доктора Лоуренса не было ничего необычного, учитывая, что он вел пациентов в нескольких больницах сразу, однако тот факт, что сотрудник на том конце провода не смог назвать точную дату его возвращения, настораживал. Мейси уже хотела снова взяться за телефон, когда раздался звонок.

– Фицрой…

– Мисс Доббс, – Макфарлейн говорил вполголоса, словно опасался, что его могут подслушать, – вам необходимо срочно прибыть в Скотленд-Ярд. Машина подъедет в течение десяти минут. Вас, как всегда, доставят от дверей до дверей.

– Что-то случилось?

– Это не телефонный разговор. Объясню при встрече.

– Я вас поняла, старший суперинтендант.

Мейси нажала на отбой, еще раз бросила взгляд на каминные часы и набрала оксфордский номер телефона. Откашлялась, приготовившись говорить.

– Могу ли я оставить сообщение для профессора Гейла? – произнесла она в трубку, накручивая телефонный провод на палец. – Спасибо. Передайте, что звонила мисс Доббс. Я хотела бы встретиться с профессором, и как можно скорее. – Она повторила свою фамилию и продиктовала номер конторы на Фицрой-сквер. Совершенно ясно, что на оба звонка ответят, когда Мейси не будет на месте, и, чтобы договориться об этих двух встречах, придется созваниваться повторно – конечно, в том случае, если ее устроит долгое ожидание.

Пока полицейский автомобиль, петляя по лондонским улицам, вез Мейси в Скотленд-Ярд, она в очередной раз задавалась вопросом, зачем незнакомый человек упомянул в письме ее имя. Может быть, они все-таки знают друг друга? Может, он – один из пациентов, за которыми Мейси ухаживала, работая медсестрой в психиатрической больнице для ветеранов войны? Их было так много – больных, проводивших год за годом в палатах. Со временем их лица забывались, выцветали – точно так же, как выцветает от солнца обивка кресла, поставленного у окна. Или же она пересеклась с этим человеком, работая под началом Мориса Бланша? Ни на первый, ни на второй вопрос ответа Мейси не находила. Она по-прежнему держала в памяти всех тех, о ком заботилась в больнице, однако среди них ни один не обладал знаниями, достаточными для изготовления смертоносного оружия. По большей части это были банковские клерки, плотники, грузчики и почтальоны; они обрабатывали землю, трудились на фабриках и в портах. И хотя все сознавали губительность войны, никто из них не был столь изобретателен, как убийца заместителя министра.

– Что скажете об этом, мисс Доббс? – Макфарлейн перебросил через стол папку из манильской бумаги.

Мейси раскрыла папку и принялась читать. Старшим патологоанатомом значился Бернард Спилсбери, известный и уважаемый эксперт-криминалист. Его заключение было однозначным. «Смерть наступила в течение трех минут в результате воздействия неизвестного химического вещества». Три минуты… Не больше трех минут провела Мейси в кабинете Макфарлейна, а казалось, все тридцать. Три минуты испытывала муки восходящая звезда политического небосклона, три минуты несчастный заместитель министра чувствовал, как его плоть разъедает – что? В заключении было указано, что отравляющее вещество имело порошкообразную форму. Вероятно, убийца швырнул порошок в лицо жертве, когда та к нему повернулась. Порошок, состав которого науке неизвестен.

– Вижу, образцы вещества отправлены на дополнительный анализ.

– Да, в Университетский колледж, на факультет химии.

– Я могу получить копию заключения?

Макфарлейн пристально посмотрел на Мейси, поджав губы.

– Хотите кому-то его показать?

– Да, – кивнула Мейси. – И заключение, и образец вещества.

Макфарлейн покачал головой:

– Вы можете переписать текст заключения, но образец я вам дать не могу. Хоть это и порошок, а не газ, мы не имеем права рисковать. Ни малейшей частицы его не должно попасть в воздух Лондона.

– Уверяю вас, я буду соблюдать все меры предосторожности. Мне нужно совсем немного, всего несколько крупинок.

– Кому вы собираетесь его показывать?

– Профессору Джону Гейлу. Он ученый, преподает в Оксфорде, а также работает в Малберри-Пойнт. Он скажет, использовалось ли это вещество раньше, хотя бы в лабораторных условиях.

– Если это выплывет наружу, я лишусь места.

– Не выплывет.

Макфарлейн встал, отодвинув стул до самой стены.

– Я подумаю. А пока что навестите Кэтрин Джонс, она хотела вам что-то сказать. Ее переводят в Голуэй – дожидаться суда.

Мейси кивнула:

– Тогда мне лучше поспешить.

Кэтрин Джонс сидела за тем же столом, что и в прошлый раз. Она ясно дала понять, что будет говорить лишь наедине с Мейси, и в допросной кроме них осталась только охранница.

– Кэтрин, вы просили меня прийти?

Женщина выглядела хрупкой и выдала свое состояние нервным кивком, как будто надеялась стряхнуть тюремный кошмар и очнуться где-то в другом месте. Она обхватила себя за предплечья, топнула сперва одной ногой, потом другой.

– Что вы намеревались мне сказать?

Джонс пожала плечами:

– Не знаю, заинтересует ли это вас…

– Вы сообщили, что хотите меня видеть, и я уже заинтересована.

Кэтрин вновь нервно кивнула и принялась растирать ладонями бедра.

– Я кое-кого вспомнила. Он иногда приходил на наши собрания.

– Мужчина?

– Да. Он говорил, что необходимо действовать, что в стране слишком много безработных – дескать, когда нужно набрать армию, политики быстро вспоминают про бедняков, а как только война заканчивается, и слышать не хотят об их проблемах.

– Уверена, так считают многие. И мужчины, и женщины.

Кэтрин в упор посмотрела на Мейси, та не отвела глаз.

– Вы понятия не имеете, что такое оказаться без источника дохода, каково тем, кто каждый день обивает пороги в поисках заработка. Некоторые сидят без работы годами. Каждое утро они встают с постели и идут просить работу – каждое утро, за исключением тех дней, когда силы иссякают, и в животе от голода урчит так, будто желудок пытается переварить сам себя. Тогда остается только сон. Ты спишь и спишь, а потом встаешь и опять плетешься искать работу.

– Я знаю, – тихо произнесла Мейси.

Кэтрин поежилась от холода, вновь обняла себя за предплечья и села вполоборота к столу.

– Можете рассказать еще что-нибудь об этом человеке? Не помните его имя?

– Я думала, вам неинтересно.

– Напротив, крайне интересно.

Вздохнув, Кэтрин продолжила:

– Я запомнила его, потому что он показался мне немного… странным.

– Странным?

– Не то чтобы слабоумным, как некоторые, что посещали наши собрания, нет. Наоборот, он был очень умен. – Джонс помолчала. – Очень. Рассказывал, как воевал во Франции, описывал, что повидал. Он прямо весь трясся от волнения, когда говорил об этом. А еще упомянул, что после увольнения с последнего места больше не смог устроиться на работу.

– Он не обмолвился, где именно работал?

– Сказал, что это секрет.

– Что еще он говорил? Чем вызвал ваши подозрения?

– Он не вызвал у меня подозрений, мисс Доббс. Нет-нет, мы немного поговорили о работе – той, которой я занималась раньше, а сейчас больше не занимаюсь, потому что потеряла ее. Этот человек знал, о чем говорит, опыта у него было побольше, чем у меня.

– Так что же вас насторожило?

– Мисс Доббс, не знаю, известно ли вам, сколько трудностей приходится преодолевать, чтобы поступить в университет, тем более девушке, тем более из небогатой семьи…

Мейси сохранила непроницаемое выражение лица.

– Да, известно, особенно если речь идет об исследованиях в области естественных наук.

– Вы знаете цену?

– Да.

– Как-то он назвал себя подкидышем. «Я мог бы добиться большего в жизни, если бы не был подкидышем», – так он сказал. Это слово – «подкидыш» – показалось мне немного старомодным. Я подумала, он привирает, чтобы вызвать к себе интерес. То есть может он и воспитывался в одном из приютов Барнардо[26], но много ли мальчишек из этих заведений поступают в университеты?

– По зрелом размышлении, вы верили его рассказам?

– Честно говоря, я не знала, чему верить, а чему нет. Язык у него был подвешен хорошо, и все же он производил впечатление слегка ненормального.

– У него были какие-нибудь телесные увечья?

– Порой он подволакивал ногу, а порой хромота исчезала, но когда он хромал, было видно, что это не притворство. По-моему, он приходил просто поболтать с кем-нибудь и, как я уже говорила, посетил всего два-три собрания.

– Вы его опасались?

Кэтрин на мгновение задумалась.

– Странно, что вы об этом спросили. Я действительно его побаивалась. Во время разговора с ним казалось, будто я нахожусь в комнате с неровным полом – знаете, как в старом доме, где фундамент просел, и если бросить на пол стеклянный шарик, он покатится под уклон. Рядом с ним я словно бы не ощущала под ногами твердой почвы.

– Думаете, этого достаточно, чтобы обвинить человека?

– Пожалуй, нет, мисс Доббс. Но в последнюю нашу встречу он сказал мне, что еще до конца года поставит Лондон на колени.

– Как его звали?

– Оливер. Просто Оливер, как в «Оливере Твисте».

Глава 12

Выйдя из Скотленд-Ярда, Мейси посмотрела на часы. Уже перевалило за полдень. Она вкратце пересказала Макфарлейну разговор с Кэтрин Джонс, однако его реакцию можно было назвать по меньшей мере скептической.

– Оливер, черт возьми, Твист? Умереть со смеху. Если девица думает, что таким образом…

– Старший суперинтендант, я в любом случае намерена потянуть за эту ниточку. У нас слишком мало информации, и, возможно, это именно тот прорыв, в котором мы нуждаемся.

– Страттон работает по другой наводке, так что я не могу никого отрядить вам в помощь.

– Ничего страшного, даже лучше, если я буду работать самостоятельно или в паре с моим помощником.

– Звоните, если что-то потребуется.

– Хорошо.

– Завтра утром можете забрать ваш образец порошка, мисс Доббс, хотя меня за это расстреляют на месте.

– Не расстреляют, старший суперинтендант. И спасибо за доверие. Едва ли кто-то, кроме узких специалистов из особой лаборатории, сможет установить состав и свойства этого вещества, и, кажется, я знаю одного такого специалиста.

Мейси попросила водителя доставить ее в Пимлико, прямо к дому. Она пересела в «Эм-Джи» и направилась в психиатрическую больницу, рассчитывая найти там доктора Энтони Лоуренса. По пути она вновь принялась размышлять о путаных следах, оставленных человеком, готовым на убийство ради того, чтобы быть услышанным.

Мейси свернула в сторону Сити и, удаляясь от реки, поехала по Грей-Инн-роуд. Она вдруг вспомнила, как всего несколько лет назад шла этой же дорогой к Мекленбург-сквер. Тогда ее заинтересовала груда развалин на месте снесенной больницы. Больницу возвели около двухсот лет назад, и в свое время она считалась очень современной. В этом учреждении не практиковали медицину в прямом смысле и тем не менее спасали человеческие жизни. Здесь заботились о детях, от которых отказались родители; порой на крыльцо подбрасывали младенцев нескольких часов от роду. Теперь больницу закрыли, и единственное не разрушенное крыло уныло высилось на пустыре, словно символ всеобщего экономического спада. Тонкие волоски на шее Мейси приподнялись, будто бы ее кожи коснулись легкие крылышки мотылька. Она вспомнила название: «Приют для подкидышей». Расположенный среди полей и садов, изначально он давал крышу над головой детям, подобранным с улиц, тем, которые попросту могли умереть от голода и холода. Теперь этот район стал частью шумной столицы, где конные экипажи уступали место автомобилям, над землей и под землей с грохотом проносились поезда, по рельсам, дребезжа, туда-сюда ездили трамваи. Если Мейси не ошибалась, «Приют для подкидышей» не закрылся полностью, а переехал из Лондона, чтобы дети находились там, где и полагалось, – за городом.

Подкидыш. Это слово употребляли исключительно люди определенного поколения, оно относилось к эпохе, когда приют только построили, когда жизнь бедняков не стоила и ломаного гроша, а жизнь их отпрысков – тем более: еще не начавшись, она заканчивалась в сточной канаве. Подкидыш. Ребенок, брошенный с рождения, ненужный, нежеланный. Мейси мысленно прокручивала это слово. Мог ли человек, способный на убийство тысяч и тысяч, быть сиротой? И если да, каким образом он получил образование? Как кому-то из низов… Мейси одернула себя. Свидетелей этим размышлениям не было, однако щеки Мейси вспыхнули от стыда. Она ведь тоже девушка из низов, и если бы хозяйка поместья случайно не открыла ее страсть к чтению, юная служанка не получила бы ни образования, ни профессии. Ей просто повезло. Наставник Мейси, Морис Бланш, также оказывал поддержку как ей, так и другим одаренным детям из бедных семей, за что Мейси испытывала к Бланшу вечную благодарность. Однако подкидышу нужно приложить гораздо больше усилий, чтобы пробиться в жизни, и если мальчик сумел подняться наверх, его имя должно быть известным и уважаемым. Если, конечно, он не «хамелеон», не мастер маскировки. Как и сама Мейси.

Подъезжая к больнице Принцессы Виктории, Мейси плавно снизила скорость, припарковала «Эм-Джи» недалеко от главного входа, взбежала по ступенькам, распахнула дубовые двери и объяснила дежурному регистратору, зачем пришла.

– Доктор только что прибыл на обход, боюсь, у него совсем нет времени. Он все утро провел в больнице Королевы Елизаветы и сейчас очень занят. – Привратник просмотрел перечень сотрудников, затем сверился с расписанием обходов, которое висело на стене за стойкой.

– Да-да, понимаю, и все же когда я могла бы с ним встретиться?

Привратник достал из жилетного кармана часы на цепочке, нахмурился, провел пальцем по строчке расписания напротив фамилии Лоуренс.

– Не раньше двух часов.

– Вы позволите подождать здесь?

– Как угодно, мадам, но вам придется дожидаться с час или даже больше.

– Благодарю, мистер…

– Краучер.

– Мистер Краучер. Если не возражаете, я посижу здесь. Будьте любезны, сообщите, когда доктор освободится.

Мужчина выпрямился и снова поглядел на карманные часы, затем на настенные над кушеткой, где теперь сидела Мейси. Поджав губы, он дернул плечами.

– Что ж, пеняйте на себя, если просидите тут весь день.

Мейси достала из сумочки блокнот и улыбнулась.

– Не волнуйтесь, меня это не пугает.

Привратник, плотный и приземистый мужчина, отличался четкостью манер. Несмотря на полноту, двигался он уверенно и не суетился, однако дважды проверял все, что делал, и когда раскладывал почту по ячейкам в соответствии с отделениями больницы, и когда отдавал распоряжения другим работникам. Он по два раза повторял каждую фразу, проверял каждое свое действие, после чего проводил руками по волосам, приглаживая их. Привычка давняя, догадалась Мейси, заметив, что волос осталось не так много. Сколько ему лет? Наверное, около сорока.

Продолжая писать в блокноте, Мейси обратила внимание, что на исходе часа Краучер куда-то позвонил и осведомился, не вернулся ли к себе доктор Лоуренс. Еще через полчаса раздался резкий телефонный звонок. Краучер ответил после первого же сигнала, а затем подозвал к стойке Мейси, скрючив палец.

– Доктор Лоуренс у себя в кабинете и готов вас принять. – Он извлек из кармана цепь с кольцом, на котором висела большая связка ключей всевозможных размеров. – Я должен вас сопроводить.

– О, разумеется. Видите ли, я работала вместе с доктором Лоуренсом. Много лет назад, когда служила медсестрой.

Глаза привратника расширились от удивления, однако он лишь сухо произнес:

– Тогда вы должны представлять, как сильно он занят.

– Спасибо, Краучер, – сказал Энтони Лоуренс, когда Мейси вошла в кабинет. – Я позову вас, когда мы с мисс Доббс закончим беседу. – Он повернулся к Мейси, жестом указал на стул для посетителей и уселся за свой стол. – Мисс Доббс, не ожидал вновь увидеть вас так скоро.

– Благодарю, что уделили мне время, доктор Лоуренс.

– Чем могу быть полезен?

– Если не ошибаюсь, вы когда-то работали в Малберри-Пойнт, правительственной военно-испытательной лаборатории в Беркшире?

Лоуренс передернул плечами, совсем как Краучер.

– Это было довольно давно, сразу после войны. И весьма недолго.

– В вашу задачу входили наблюдение за психологической стороной экспериментов и оценка влияния подобной деятельности на сотрудников лаборатории, верно?

– Откуда вам это известно?

– Недавно я встречалась с Элсбет Мастерс – правда, по другому вопросу, – и она упомянула, что вы работали вместе.

– Ясно. Как я уже сказал, с тех пор много воды утекло.

– Доктор Лоуренс, разрешите задать несколько вопросов о вашей работе в Малберри-Пойнт?

Энтони Лоуренс положил обе ладони на стопку бумаг и подровнял ее. Сдвинул стопку в сторону, затем придвинул к себе и вновь от себя.

– Все, что происходило в Малберри-Пойнт, находилось под грифом строжайшей секретности. Не понимаю, о чем думает доктор Мастерс, звоня об этом на каждом углу.

– Полагаю, она рассчитывала, что я не стану разглашать информацию.

Лоуренс принялся раскладывать на столе ручки и карандаши – сперва по размеру от меньших к большим, потом наоборот, затем выложил их по цветам. Мейси, уже знакомая с этой его привычкой, молча наблюдала, ожидая ответа.

– Насколько я понимаю, вам известен характер работы в Малберри-Пойнт, поэтому не будет большого вреда, если я расскажу еще немного, – вздохнул доктор. – Эксперименты, которые проводятся в лабораториях, требуют наблюдения как за физиологической, так и за психической реакцией на воздействие тех или иных веществ. Лишь малую часть этих экспериментов можно ставить на мышах, птицах и собаках – а общественность, судя по всему, больше волнует благополучие животных, нежели людей, – поэтому в интересах страны часть сотрудников и подсобного персонала лаборатории добровольно вызывались на роль подопытных кроликов.

– Дело опасное?

– Да, в определенной степени риск существовал.

– Людям сообщали о возможных последствиях?

Лоуренс вновь начал перекладывать канцелярские принадлежности.

– Мисс Доббс, напомните, к чему вы задаете эти вопросы? – Он коротко хмыкнул. – Мои воспоминания о способной медсестре, какой вы были раньше, несколько расходятся с образом женщины, которая сейчас меня расспрашивает.

Мейси пропустила замечание мимо ушей.

– Исследованию подвергалось химическое оружие, использованное против наших соотечественников, или собственные разработки британских ученых?

– Одно без другого невозможно, – откровенно ответил доктор Лоуренс и продолжил так, словно объяснял азы несмышленому ребенку: – Важно быть на шаг впереди противника. Как я уже говорил, моя задача заключалась в изучении реакции человеческой психики на незримое воздействие, атаку, которую нельзя увидеть, а можно лишь ощутить.

– Ясно.

– Это все? – Лоуренс отодвинул стул, как бы собираясь встать из-за стола.

– Думаю, все, хотя, постойте… Есть еще кое-что. – Мейси подхватила портфель и встала, глядя в глаза Лоуренсу. – Вы когда-нибудь сводили личное знакомство с мужчинами или женщинами, работавшими в Малберри-Пойнт?

Доктор покачал головой и бросил взгляд на часы.

– Нет. Моя работа – знакомиться с болезнями пациентов. – Он вытянул руку в сторону двери. – Идемте? Краучер, наверное, ждет в коридоре. Он проводит вас к выходу.

– То есть среди ваших знакомых не было человека по имени Оливер?

– Боже правый, нет, конечно. Никаких имен, никакого общения, только номера. По большому счету, я вообще не знаю ни одного Оливера, пожалуй, за исключением Оливера Твиста. – Доктор Лоуренс распахнул дверь и окликнул Краучера, который немедленно явился на зов.

Мейси явно видела, что и Энтони Лоуренс, и привратник, мистер Краучер, были рады поскорее отделаться от нее. Первому не пришлись по нраву ее вопросы, а второй охотно не пускал бы вообще никого в холл больницы, где чувствовал себя полноправным хозяином. Мейси знала наверняка: Лоуренс что-то скрывает. С другой стороны, может быть, холодный прием, оказанный ей, связан с профессиональной гордостью доктора? Может быть, он не привык, чтобы его слова подвергались сомнению, да еще бывшей медсестрой? Ее вопросы наводили на мысль о недоверии, тогда как врачи, вынося диагноз, считают свое слово истиной в последней инстанции – Мейси знала это по опыту.

Выходя, она взглянула на часы и быстрой походкой направилась к «Эм-Джи».

Мейси припарковала машину на Уоррен-стрит, пересекла Фицрой-сквер и увидела Билли, который как раз отпирал дверь конторы.

– Билли, не закрывайте! – Последние несколько ярдов она преодолела бегом.

– Добрый день, мисс. Простите за опоздание, поезд задержался. Говорят, сегодня на линии от Эпсона все рельсы обледенели, поэтому расписание и нарушилось.

– Пустяки. Идем выпьем по чашке чая и приступим к работе.

– Раздобыли новые сведения?

На лестничной площадке Мейси отперла ключом офис. Они с Билли, как всегда, сняли верхнюю одежду и повесили ее за дверью. Мейси разожгла газовый камин, Билли поставил кипятиться чайник. Мейси, не успевшая позавтракать, проголодалась, но решила, что дело важнее и еда подождет. Через некоторое время они уже сидели за столом у окна и смотрели на разложенную карту.

– Помните «Приют для подкидышей», Билли?

– Тот, что возле Мекленбург-сквер?

– Да. Он закрылся не то в двадцать шестом, не то в двадцать седьмом году. Случайно, не знаете, куда перевезли детей? Если не ошибаюсь, заведение не ликвидировали, а просто убрали за пределы Лондона, в сельскую местность.

– Вроде бы я что-то такое читал, мисс. Мы тогда еще с Дорин говорили, мол, грустно, что малыши оказались не нужны родителям и вынуждены расти в приюте, как…

– И все-таки куда их отправили?

– Могу поклясться, куда-то в сторону Суррея. Сейчас, сейчас припомню… Доркинг? Рейгейт? Редхилл? Да, по-моему, в Редхилл.

– Выясните это как можно скорее. Мне нужен адрес и фамилия директора, начальника или как там у них называется главный. Придется мне съездить… – Мейси опустила глаза на часы. – А вам, Билли, нужно возвращаться домой к сыновьям, поэтому я поеду одна.

– Едва ли вы доберетесь туда засветло, мисс. Вы уж извините, только вам даже дверь не откроют.

Мейси издала короткий смешок.

– Тут-то мне и понадобится черный полицейский автомобиль. Или грозные слова «детектив-суперинтендант», предваряющие мой визит. – Она задумалась. – Вообще-то…

Мейси отодвинула стул, быстро подошла к столу, сняла телефонную трубку и набрала номер Скотленд-Ярда.

– Пожалуйста, соедините меня со старшим суперинтендантом Макфарлейном. – Выслушав ответ, Мейси сказала: – Тогда с детективом Страттоном. – Пауза. – И детектива Дарби тоже нет? Понятно. В таком случае попросите старшего суперинтенданта Макфарлейна перезвонить мне, как только он вернется. – Мейси назвала себя, продиктовала свой номер и положила трубку.

– Что будете делать, мисс? – поинтересовался Билли.

– Как только вы найдете информацию о «Приюте для подкидышей», я позвоню туда и предупрежу, что приеду завтра.

– А что вы им скажете?

– Не важно. Главное – добиться встречи с человеком, у которого есть доступ к архиву.

Билли кивнул, поднялся и подошел к картотеке, расположенной вдоль стены рядом с его столом. Мейси обратила внимание на серое лицо и морщинки вокруг глаз помощника, еще более заметные, чем вчера.

– Ох, Билли, простите, мне так не терпелось вернуться в контору, что я забыла спросить вас о Дорин, а ведь думала о ней весь день. Как она?

Билли закусил губу и вздохнул.

– Я не хочу оставлять ее там, мисс. Будь моя воля, я бы просто забрал Дорин домой, да только уж и не знаю, как быть. Может, дома ей станет хуже, но… Видели бы вы ее, мисс. Не понимаю, что за методы лечения в этой больнице. По-моему, они вовсю стараются встряхнуть ее рассудок, чтобы она стала такой, как раньше, и примирилась со смертью нашей Лиззи, а Дорин все никак не отпускает дочурку, держит ее в сердце. Только ведь Лиззи больше нет, и, хоть я тоже по ней тоскую, у нас растут мальчишки, нужно думать о них и нашем будущем, а лечение что-то не помогает…

– Присядьте, Билли. – Мейси тронула его за локоть. – Я сейчас же позвоню доктору Мастерс и узнаю, как там дела с переводом. Попрошу ускорить процедуру оформления.

– Видно, я неудачник, мисс. Ничего-то у нас не выходит. Как только жизнь начинает выправляться, тут же налетает новая волна, и нас опять смывает за борт. А дети – они все понимают, будьте уверены. На них это ведь тоже сказывается. – Билли так глубоко вздохнул, что, казалось, сейчас закашляется, однако он продолжил говорить: – Раньше я глядел на этих бедолаг, что не могут найти работу и выстраиваются в очередь за тарелкой супа, и думал: ну, нам хотя бы это не грозит. А теперь я уже и не надеюсь на лучшее. Удача отвернулась от нас с Дорин.

– Все будет хорошо, Билли, обещаю. Поставьте-ка чайник на плиту, а я переговорю с доктором Мастерс.

Билли кивнул и принялся расставлять чашки на подносе, а когда вышел, Мейси сняла телефонную трубку. Она не хотела звонить в его присутствии, опасаясь, что результат будет не таким, как они надеялись.

– Доктор Мастерс?

– Да. А, Мейси, голубушка, это вы. Я еще со вчерашнего дня собиралась вам позвонить, но от работы голова кругом идет. В это время у нас всегда наплыв пациентов – Рождество и Новый год доводят людей до сумасшествия. Вы звоните насчет миссис Дорин Бил, верно?

– Верно. Есть какие-нибудь новости для меня?

– Есть, и отличные. Мы можем принять миссис Бил в ближайшие дни, нужно только чуточку подождать, пока спадет поток больных. – В трубке зашуршали бумаги. – Да, думаю, мы примем ее в понедельник, четвертого января. Я оформлю необходимые документы и отправлю в Уичетт-Хилл машину.

– Огромное спасибо, доктор Мастерс.

– Не за что, не за что. Насколько мне известно, бедняжка в ужасном состоянии, так?

– Да, и страдает от жестоких процедур.

– Я займусь ею немедленно по прибытии. Не беспокойтесь, мы ее подлечим.

– Еще раз большое спасибо.

– Как только я услыхала ваш голос, Мейси, то сразу подумала: она звонит либо насчет миссис Бил, либо насчет Энтони Лоуренса.

– Вам есть что еще сказать по поводу доктора Лоуренса?

Голос Элсбет Мастерс звучал рассеянно, как будто ее что-то отвлекло.

– Я ведь говорила, что он впервые за много лет дал о себе знать?

– Да.

– Собственно, никакой интриги. Доктор Лоуренс пишет книгу о влиянии нервно-паралитических и других летучих отравляющих веществ на человеческую психику. Естественно, он опирается на исследования, в том числе на те, которые мы вместе проводили в прежние годы, поэтому и попросил разрешения повторно использовать часть материала из научных работ, выполненных нами в соавторстве.

– Ясно. Он не волновался, что вы можете опубликовать эти материалы первой?

– Он может быть совершенно спокоен, – засмеялась Мастерс. – Все мое научное наследие – это работа с пациентами. Если я и предоставляла теоретические материалы на конференциях, то ради всеобщей пользы. Ой, у меня совсем мало времени, – спохватилась она. – Так о чем я? Ах да. Эта сфера исследований очень переменчива. В будущем нас станут нещадно критиковать, и, как ни больно мне об этом говорить, все уже созданные научные работы, посвященные так называемым неврозам военного времени и боевым посттравматическим синдромам, необъективны в силу причастности к политике.

– Даже если у автора такое громкое имя, как у доктора Лоуренса? Когда я с ним работала, у меня сложилось впечатление, что он один из лучших специалистов в своей области.

– Он был и остается одним из лучших. Однако когда человек посвящает жизнь работе, а большая часть этой жизни уже позади, он начинает задумываться, как бы сделать так, чтобы слава о нем осталась в веках.

– Понимаю.

– По большому счету, смерть есть смерть, и тут ничего не попишешь, а сейчас я должна прервать наш разговор. Мистер Бил, случайно, не рядом с вами? Если можно, дайте ему трубку, я хотела бы кое-что сказать.

Билли только что вошел в комнату. Мейси протянула трубку и одними губами произнесла: «Доктор Мастерс». Когда он взял трубку и стал внимательно слушать, Мейси приблизилась к окну, возле которого на столе была расстелена карта. Она оглянулась на своего помощника, и ей показалось, будто морщинки вокруг глаз Билли разглаживаются.

– Не знаю, как и благодарить вас, доктор Мастерс, – растроганно произнес он, потер лоб, пряча слезы, затем попрощался и нажал на рычаг отбоя.

– Дело почти сделано, – улыбнулась Мейси.

– Мисс Доббс, я уж боялся, Дорин застрянет в этом Уичетт-Хилле навечно, правда-правда. – Билли подал Мейси чашку чая. – Я так вам благодарен, так благодарен…

– Не стоит, Билли, лучше раздобудьте адрес и телефон «Приюта для подкидышей». Говорите, он где-то в Суррее?

Десять минут спустя Мейси уже звонила доктору Ригби в «Приют для подкидышей», переехавший в Редхилл. Они договорились, что Мейси приедет туда завтра в девять утра.

Мейси настояла, чтобы Билли отправился домой пораньше. И хотя по ее рекомендации Дорин должны были перевести в другое учреждение, где с пациентами обращались более гуманно, психиатрическая лечебница оставалась психиатрической лечебницей. Мейси доверяла своей интуиции и надеялась, что в Клифтонской больнице дела Дорин пойдут на лад, что та постепенно выплывет из глубин депрессии, выздоровеет и вернется к нормальной жизни.

Мейси уложила две папки с документами в старенький кожаный портфель, надела темно-синее пальто, шляпку-клош, перчатки и набросила на плечи бледно-голубой кашемировый палантин, легкий и очень теплый. Палантин был подарком Присциллы – подруга вручила его, когда Мейси приезжала во Францию.

Напоследок оглядев помещение, Мейси выключила свет, заперла дверь и вышла на улицу. Грязный желтовато-коричневый смог моментально окутал ее в зимнем сумраке по пути к «Эм-Джи», густой туман эхом отражал стук каблучков по мостовой, создавая впечатление, будто кто-то идет за ней следом. Прежде этот звук мог бы напугать Мейси, она остановилась бы, прислушалась и даже окликнула бы: «Эй, кто здесь?», однако сейчас Мейси чувствовала себя более уверенно: она знала эти улицы, знала всех лавочников, а в случае опасности всегда могла забежать в пивную «Принц Уэльский», где кто-нибудь непременно бы пришел ей на выручку.

Мейси отперла дверцу машины, поставила портфель на пассажирское сиденье и уже собиралась сесть за руль, как вдруг заметила в клубах тумана хромого мужчину. Припадая на одну ногу, он проковылял мимо нее. Хотя головного убора на нем не было, Мейси все равно не удалось четко его разглядеть. Она видела лишь, что мужчина передвигался нарочито медленно, словно боялся потерять равновесие. После него в воздухе остался кислый запах, затхлая вонь, характерная для бездомных. Мейси даже хотела побежать следом и всунуть ему в ладонь несколько монет, ведь бедолага явно побывал на войне, и это самое меньшее, что она могла сделать, однако он уже ушел, стуча по тротуару металлическим наконечником палки, скрылся за ядовитой завесой из тумана и дыма.

Едва ли я выдержу еще один год в шкуре невидимки, на которого смотрят и не замечают. Мимо нас на улице проходят, словно мы никто и ничто. Иэн больше не мог выносить подобного существования. У него было всего два друга, я и хозяин книжной лавки, который не знал даже его фамилии, хотя Иэн всякий раз записывал ее в журнале выдачи книг. Конечно, он был знаком и с Краучером, и Краучер делал все возможное. Теперь я понимаю: Иэн был прав. Никто не хочет смотреть на калек, больных душой или телом. Всем лучше, когда нас держат в холодных стерильных палатах в окружении специально обученных сестер и врачей, читающих наши фамилии лишь в историях болезни. А еще лучше, если бы нас не стало вовсе.

Отправляя свои письма, я надеялся получить какой-то знак, свидетельствующий о том, что мой голос услышан. Я не хотел отнимать жизни, я видел слишком много смертей. Однако по всему выходит, что у меня есть лишь одна возможность привлечь внимание. Конец года уже близок. Осталось сделать последнее. У собора Святого Павла, в новогоднюю ночь. Во имя «доброго старого времени», мои дорогие. Во имя прошлого.

Глава 13

Когда Мейси вернулась домой, часы показывали почти восемь. Она предвкушала легкий ужин с бокалом согревающего хереса, однако что-то подсказывало ей, что этот вечер она проведет не одна.

– Мисс Доббс?

Выйдя из «Эм-Джи», Мейси сперва услышала голос Робби Макфарлейна, и только потом из тумана появилась его крупная фигура.

– Старший суперинтендант?

– Не против, что я нагрянул к вам домой?

– Нисколько. Что-то случилось? – Мейси вгляделась в темноту: не ожидает ли детектива полицейский автомобиль? Машины не было.

– Нет, нет, пока нет. – В интонациях Макфарлейна сквозила неуверенность, он почти запинался. – Вы сегодня звонили в Скотленд-Ярд, и я хотел убедиться, что с вами все в порядке.

– Понятно. Давайте лучше зайдем в дом, улица – не лучшее место для разговора.

– Спасибо. Я бы не хотел набиваться, но…

– Идемте. – Мейси направилась к парадному входу, открыла внешнюю стеклянную дверь в холл, который в ясные дни купался в лучах света, падавшего из окон и освещавшего центральную лестницу. В холле Мейси свернула налево, к двери своей квартиры на первом этаже. – Никакой роскоши, зато жилье мое собственное, – пожала плечами она.

Макфарлейн закрыл дверь, подождал, пока Мейси включит свет, и вслед за ней прошел через коридор в гостиную. Она разожгла газовый камин, задернула шторы, поставила портфель и сумочку на обеденный стол и только потом взяла у гостя пальто и шляпу.

– Повешу их в кладовой в конце коридора. Там проходит главная труба отопления, и всегда тепло, даже если я не подкручиваю регулятор.

– Мисс Доббс, у вас очень уютная квартира.

– Спасибо. Мне здесь хорошо. Пожалуйста, присаживайтесь.

Макфарлейн сел на стул поближе к огню и огляделся по сторонам. Над камином висела акварель, изображавшая берег, пляж и женщину, чей взгляд был устремлен в морскую даль. Женщина чем-то напоминала Мейси. Дальнюю стену позади стола украшал незатейливый гобелен: сочная комбинация красных, золотых, лиловых, желтых и зеленых нитей. Волны цвета переплетались таким образом, что получался яркий пейзаж: сельская местность, летний вечер, заходящее солнце.

– У вас необычный вкус к искусству, мисс Доббс, – заметил Макфарлейн.

– Акварель мне подарили, а гобелен я соткала сама, он совсем простой, я не мастерица.

– Но определенно художник.

– Нет, что вы. – Помолчав, Мейси решительно произнесла: – Послушайте, я сегодня практически ничего не ела и умираю с голода. У меня есть приготовленный суп, хлеб и сыр. Поужинаете со мной?

Макфарлейн посмотрел на нее и покраснел.

– Да, спасибо, я тоже слегка проголодался.

– Отлично. В буфете есть бутылка хереса и бокалы. Будьте добры, налейте нам обоим вина, только мне совсем немного. Хочу сразу предупредить – более крепких напитков нет, виски можете даже не искать.

– Херес прекрасно подойдет.

Мейси вышла на кухню и оперлась руками о плиту. Что она творит, зачем пригласила детектива на ужин? Что он о ней подумает? И он, и все остальные? На плите стояла кастрюлька с супом, приготовленным со вчерашнего вечера. Мейси разожгла плиту и поставила кастрюлю на самую большую конфорку, затем поднесла спичку к газовым рожкам в духовке. Взяла из кухонного шкафа кусок сыра и деревенский каравай, положила сыр на деревянную доску, а хлеб сунула в духовку. Каравай был не первой свежести, и Мейси надеялась, что в подогретом виде он станет мягче. Из ящика буфета она достала ножи и ложки, из другого – скатерть и салфетки и накрыла стол на двоих.

– Мисс Доббс, ваш херес. – Макфарлейн протянул ей бокал.

– Спасибо, старший суперинтендант. – Она взяла бокал и провозгласила тост: – С наступающим Новым годом.

– Да, он наступит уже совсем скоро. За новый, 1932 год!

– Садитесь поближе к огню. Суп скоро разогреется, он из бычьих хвостов с морковью, картофелем и луком.

Мейси вернулась на кухню, достала две большие суповые тарелки, сняла пробу с блюда и разлила суп по тарелкам. Поместила душистый теплый каравай рядом с сыром на доску, подала вместе с супом на стол, затем вновь сбегала на кухню, открыла заднюю дверь и достала из ведерка с крышкой фарфоровую масленку. Помимо масла, в ведре хранилось полбутылки молока.

Когда Мейси пригласила гостя к столу, Макфарлейн вновь с улыбкой поблагодарил ее.

– Мисс Доббс, вы очень любезны.

Мейси кивнула:

– Угощайтесь, пока не остыло.

Несколько минут они молча поглощали пищу, потом детектив отложил ложку и признался:

– Давненько я не пробовал домашней еды.

– Так заняты?

– По большей части да.

Утолив голод, Мейси продолжила беседу:

– Вы хотели знать, зачем я звонила.

– Собственно, потому я и пришел. – Макфарлейн зачерпнул еще супа.

Мейси вспомнила комментарии Билли. Может быть, это лишь повод для визита? Безусловно, Макфарлейн стремился поскорее закончить расследование, поэтому захотел выяснить причину звонка Мейси и решил дождаться ее возле дома, хотя мог бы прийти и в контору. Впрочем, от Скотленд-Ярда до Пимлико ближе, и вполне логично, что он явился сюда.

– Не знаю, к чему приведет эта ниточка, однако я решила не отбрасывать сегодняшний рассказ Кэтрин Джонс о человеке, который приходил на их собрания.

– Мисс Доббс, вокруг пропагандистов сумасшедшие вьются десятками. Стадный инстинкт. Я не раз сталкивался с этим, а сегодня вы сами слышали, как о том же говорил Колм Дарби. Молодые и старые, они не испытывают тех невзгод, что преследуют других, но все равно чувствуют себя отрезанными от общества, поэтому в рядах политических объединений находят своего рода семью, а «семья» охотно использует их в своих целях. Только что этот дурачок был несчастным, одиноким и непонятым, и вот он уже среди людей, которые посчитали его своим. Вы еще моргнуть не успели, а он уже натворил всяких дел. Тип, которого описала Кэтрин Джонс, такой же: немного не в себе, отверженный миром. Он пытается прибиться к тому или иному берегу, но его отталкивают, и он вновь оказывается один. Допускаю, он может быть нашим отравителем, однако гораздо вероятнее, что хитрая малышка Кэтрин просто старается заслужить милость, чтобы на суде ей вынесли более мягкий приговор. Старый трюк.

– Я все равно должна довести эту версию до конца.

– Как угодно. – Макфарлейн взял хлебный нож и отрезал два толстых ломтя хрустящего каравая. Один ломоть он подтолкнул ножом с доски на тарелку Мейси.

– Спасибо. – Она намазала хлеб маслом, положила сверху кусочек сыра и продолжила: – Очевидно, он называет себя подкидышем. Слово немного старомодное, поэтому привлекло мое внимание. Я вспомнила «Приют для подкидышей», тот, что Томас Корам основал еще в 1700-х годах. Четыре-пять лет назад приют перевели из Лондона в Редхилл. Завтра я поеду туда и попробую получить доступ к архивным записям. Среди персонала осталось несколько работников, прослуживших в приюте более тридцати лет. – Мейси сделала паузу. – Конечно, это выстрел наудачу, но если предположить, что преступнику от тридцати до сорока лет, я попытаюсь определить, в какой период он мог там находиться. Ну и если его действительно зовут Оливер, это сужает круг поисков.

– А если ничего не удастся выяснить? – не поднимая глаз от тарелки, спросил Макфарлейн, который при помощи хлебной корочки вымакивал остатки супа.

– Я попросила мистера Била составить перечень других сиротских приютов, например, «домов Барнардо», – сказала Мейси, глядя, как Макфарлейн доедает. – Добавки?

Он расплылся в улыбке:

– Очень вкусный суп. С удовольствием съем еще, если что-то осталось.

Мейси унесла его тарелку на кухню и вернулась со второй порцией.

– Я разговаривала с доктором из той лечебницы, в которой раньше работала медсестрой, я вам про него рассказывала. Он специализируется на неврозах военного времени, а в войну также изучал влияние на психику химического оружия – отравляющих газов, веществ нервно-паралитического воздействия и так далее, проводил лабораторные испытания.

– И что же он сказал?

– На удивление мало. В настоящее время он пишет книгу – возможно, этим объясняется его нежелание распространяться. Однако поначалу он оказался весьма полезен: сообщил важную информацию, которая помогла мне в общих чертах составить образ автора писем.

– Ах да, образ.

– Знаю, вы считаете, что я впустую трачу время.

– Мы все тратим время, мисс Доббс. Когда направление неизвестно, поневоле начинаешь бегать кругами, околачивая кусты – вдруг да и выскочит какая дрянь. Я предпочитаю метод «просеивания». Перетряхни все самые отвратительные случаи, с которыми ты сталкивался, и прикинь, на кого это больше всего похоже.

Слова Макфарлейна гулко отозвались в комнате, после чего воцарилась тишина. Он опять взялся за ложку, а Мейси смотрела на него и размышляла, до какой степени стоит ему доверять и поделиться ли интуитивным ощущением, что завтрашний визит в больницу принесет плоды. Ее преследовало щекочущее чувство близости к разгадке: завтра тоненький ручеек информации приведет ее к потоку, а поток вольется в широкую реку. Уверенность в этом не оставляла Мейси. Она отставила тарелку в сторону.

Макфарлейн зачерпнул полную ложку супа и поднес ее ко рту, но, когда Мейси заговорила, замер.

– Думаю, завтрашняя поездка не будет напрасной.

– Вижу, вы в этом убеждены.

Мейси кивнула:

– Я подошла очень, очень близко.

– Возможно, голубушка, возможно, только мы все равно должны копать дальше. Потому-то Страттон не спускает глаз с фашистов, а Колм Дарби разрабатывает версию с ирландцами. Мы привлекли к работе двух женщин-детективов из команды Дороти Пето[27] – пусть присмотрят за вчерашними суфражистками, – а кроме того, внедрили своих людей в профсоюзы. Наш приятель Эркарт сообщает о германских агентах, которые уже несколько месяцев готовятся к испытанию нового нервно-паралитического газа в лондонской подземке. Удивительно, что он поделился этой информацией, но сейчас не время сидеть по своим углам, хотя и в кучу сбиваться не стоит. Ваша сфера – подкидыши, врачи и профессора. Каждый из нас ждет этого волнительного момента, когда становится ясно: мы почти у цели.

Мейси кивнула. В голосе Макфарлейна послышались незнакомые прежде мягкие нотки.

– Итак, двигайтесь своим путем и не забывайте держать меня в курсе. А когда ваша рыбка клюнет, не пытайтесь справиться в одиночку. Я знаю ваш решительный настрой, знаю, на что вы способны – по долгу службы мне пришлось изучить ваше досье, – однако чтобы взять этого сумасшедшего, ваших сил недостаточно. – Макфарлейн прикончил вторую порцию супа, промокнул губы салфеткой и откинулся на стуле. – Ну, не буду злоупотреблять гостеприимством, мисс Доббс. Вы очень щедры.

– Спасибо, что составили компанию, старший суперинтендант. – Мейси встала. – Принесу ваше пальто и шляпу.

Закрыв дверь за Робби Макфарлейном и проводив его взглядом, пока он не растворился в темноте, Мейси вернулась в квартиру и повернула ключ в замке. Убирая тарелки и столовые приборы, она вдруг осознала, что действительно соскучилась по компании. За исключением редких приглашений на ужин к Присцилле, почти все вечера она проводила в одиночестве и в основном питалась супом, большую кастрюлю которого варила в начале недели. Позже, когда Мейси надела пижаму и, скрестив ноги, села на подстеленную на пол подушку, чтобы помедитировать перед сном, она признала, что старший суперинтендант придавал ее версии не больше веса, чем прочим, которые разрабатывались Особой службой и военной разведкой. Тем не менее Макфарлейн дал почувствовать, что она не одна, что Мейси – часть его команды и тоже причастна к общему делу.

31 декабря 1931 года

Часы не показывали и семи утра, а Мейси уже отправилась в путь. Хотя река была близко, и туман клубами вился вокруг машин, конных экипажей и лодок, утро выдалось морозным: узкую полоску травы перед домом покрывал серебристый иней. Мейси вздохнула: на дороге скользко, и путешествие займет больше времени, чем она рассчитывала.

Миновав мост Альберта, Мейси направила автомобиль к Брайтон-роуд, которая вела из Лондона через Стритхэм и Коулсден в Редхилл. По привычке в пути она обдумывала текущее расследование, и ее мысли вернулись к встрече с Энтони Лоуренсом. Похоже, он изменился. Устал, разочаровался в работе? Когда-то доктор Лоуренс считался носителем самых передовых идей, однако теперь выглядел несколько утомленным, хотя и не утратил преданности делу. Может быть, написание книги – одна из попыток восстановить утраченную энергию? Более того, несмотря на обещание, доктор Лоуренс так и не посодействовал Мейси в получении допуска к больничному архиву, где она собиралась просмотреть списки пациентов, выписанных за последние годы. Мейси не проявляла настойчивости, так как имя самоубийцы с Шарлотт-стрит стало известно и без этого. Рождество… Казалось, оно было давным-давно, а ведь прошло всего несколько дней, и на носу Новый год – не лучшее время бороться с больничной бюрократией. К тому же люди Эркарта заняты тем же самым – прочесывают архив и, как надеялась Мейси, известят ее, если найдут что-то существенное.

Проезжая через Перли, Мейси бросила взгляд на церковные часы. Может, на обратном пути она успеет завернуть в Оксфорд? Мейси очень хотела еще раз побеседовать с профессором Гейлом, но вспомнила, что перед встречей с ним необходимо забрать у Макфарлейна образец ядовитого порошка.

В Мерстхэме из-за туч выглянуло солнце. Мейси остановилась, чтобы уточнить адрес «Приюта для подкидышей», и поехала дальше. Следующим городом на карте значился Редхилл. Вдоль Главной улицы, довольно оживленной, несмотря на ранний час, тянулись магазины и лавки, с одной стороны высилось массивное здание муниципалитета из красного кирпича – образчик вычурного викторианского стиля. Вскоре Мейси отыскала «Приют для подкидышей», расположившийся в бывшем женском монастыре. Строение, темное и мрачное, весьма походило на лечебницу в Уичетт-Хилле.

Доктор Ригби приветствовал Мейси с энтузиазмом, характерным для главы казенного учреждения, связанного с опекой. На вид ему было за шестьдесят. Поздоровавшись, он посмотрел на часы и вставил в глаз монокль, который еще больше его старил. Своими нахмуренными для пущей важности бровями доктор Ригби напомнил Мейси фото Редьярда Киплинга, опубликованное всеми газетами, когда писатель с супругой объезжал поля сражений во Фландрии, надеясь отыскать могилу единственного сына.

– Доктор Ригби, спасибо, что согласились со мной встретиться.

– Не за что, мисс Доббс. Насколько я понимаю, это полицейское расследование.

– Да, меня временно прикрепили к Скотленд-Ярду. Если желаете, могу показать рекомендательное письмо.

– Будьте так любезны. – Доктор Ригби жестом указал на стул, подождал, пока Мейси сядет, и только потом сам уселся напротив, у окна, выходящего на игровую площадку.

Мейси извлекла из портфеля конверт и вручила его Ригби. Тот принялся читать письмо, поддергивая монокль.

– Старший суперинтендант… Особая служба… – Он вздернул брови, отчего вновь потребовалось поправить монокль, и вернул письмо Мейси. – Чем могу служить?

– Сэр, я ищу человека, который лет тридцать пять назад мог быть одним из ваших подопечных. Данных совсем мало, я исхожу лишь из того, что сейчас ему где-то между тридцатью и сорока.

– Имя?

– Оливер.

– Могу я узнать, за что его разыскивает полиция?

– Сожалею, доктор Ригби, я не имею права разглашать эту информацию. Скажу лишь, что тот, кого мы ищем, предположительно человек умный, с университетским образованием.

Ригби покачал головой:

– В таком случае среди наших ребят вы его не найдете. – Он подался назад, затем вперед, сцепил руки и принялся вращать большими пальцами, словно какая-то часть его тела непременно должна была постоянно двигаться. – Мы с самого начала воспитываем мальчиков для будущей военной службы. Это хороший выбор для юноши, лишенного преимущества родиться в знатной семье. – Доктор Ригби указал на стену, где висели фотографии мальчиков в брюках и куртках военного образца, а также девочек в форме прислуги. – Девочек мы готовим в служанки – так у них всегда будет крыша над головой – и внушаем строгие принципы морали, дабы они не повторяли ошибок своих матерей.

– А если ребенок проявляет явные способности к науке?

Ригби придвинул к себе стопку ученических тетрадей.

– Вот, проверял этим утром. Посмотрите, на что способны наши дети.

Мейси взяла несколько верхних тетрадок и начала их листать. Безупречная каллиграфия, ровные линии, плавные крючки. И хотя рядовые работы не отражали выдающегося уровня по тем или иным предметам, налицо были старательность и ежедневное упорство, которые выгодно отличали воспитанников этого заведения.

– Когда дети покидают наши стены, они знают, как позаботиться о себе. Они умеют читать и писать, понимают важность личной гигиены и дисциплины. Мы обучаем их музыке, изобразительному искусству, предоставляем возможность здорового отдыха, однако академических чудес тут не случается. Историй, когда безродный подкидыш поступил в университет, у нас не было.

– Спасибо, доктор Ригби. – Мейси положила тетради на верх стопки. – И все же не позволите ли мне взглянуть на архивные записи начиная с 1892 года и до конца столетия? Может, я хоть что-то найду.

Ригби пожал плечами:

– Как вам будет угодно. Правда, архивы хранятся в запакованном виде – через несколько лет мы опять планируем переезжать в новое здание, на этот раз в Хартфордшир. Старый монастырь – лишь временное пристанище. Тем не менее все наши записи систематизированы. Я попрошу, чтобы регистрационные журналы доставили в мой кабинет.

Меньше часа спустя Мейси закрыла последний гроссбух и убрала его в коробку, из которой достала. Убедившись, что каждый документ возвращен на свое место, она встала, растирая затекшую поясницу. Никаких результатов. Томасы, Фредерики, Артуры, Альберты, Уильямы – и ничего. Многие из них ушли служить в армию, и большинство наверняка уже мертвы. Мейси дернула за шнурок на стене, как проинструктировал перед уходом доктор Ригби, и в помещение вошел один из работников приюта.

– Я закончила, – сообщила Мейси. – Не могли бы вы передать доктору Ригби, что я собираюсь уходить?

Ригби вернулся и повел Мейси к парадному входу. Она остановилась посмотреть на детей, игравших в какую-то командную игру на площадке.

– Они вполне счастливы, мисс Доббс.

– Да, вижу.

– У них есть еда, свежий воздух, учителя, и наш персонал трудится с той же самоотверженностью, как и сэр Томас Корам, основавший это заведение. – Ригби спустился по ступенькам и повернулся к Мейси: – Признаюсь, я даже рад, что вы уходите ни с чем. Было бы прискорбно узнать, что действия одного из наших воспитанников привлекли внимание Скотленд-Ярда, и такой день стал бы для нас черным. Разумеется, среди выпускников есть и заблудшие овцы, однако тот факт, что в расследовании участвует Особая служба, не предвещает ничего хорошего.

Мейси с улыбкой кивнула:

– Спасибо. Весьма признательна вам за помощь и время, которое вы мне уделили.

Она села в машину и медленно двинулась по усыпанной гравием подъездной дорожке, следя, чтобы наперерез случайно не выбежал ребенок вдогонку за мячом. Выехав за ворота, Мейси покачала головой от досады. Она была совершенно уверена, что визит в приют даст ей ту самую ниточку, на которую она так надеялась. Груз неудачи давил на сердце всю дорогу через Мерстхэм, Перли, Коулсден, Стритхэм, Ламбет до самого Скотленд-Ярда. Ей придется смотреть в глаза Макфарлейну, докладывая о безуспешной поездке. Робби Макфарлейн поймет, как сильно она разочарована. Мейси позвонит Билли и попросит продиктовать ей список всех сиротских приютов в Лондоне, а Макфарлейн, по всей вероятности, посоветует взяться за другие версии, разработка которых окажется более продуктивной.

Она припарковала «Эм-Джи» и вошла в здание. Констебль проводил ее в штаб-квартиру Особой службы.

– Вот вы где! – на весь коридор прогудел Макфарлейн, услышав, как Мейси беседует с Колмом Дарби, только что возвратившимся в Скотленд-Ярд. – Сюда звонил один человек, спрашивал мисс Мейси Доббс.

– Меня?

– Да. Некто по фамилии Ригби. Отказался разговаривать со мной и всеми остальными, требовал только вас – «не соблаговолит ли мисс Доббс…». Так что уж будьте добры, «соблаговолите» позвонить ему. – Макфарлейн указал на свой кабинет. – И не откладывайте. А когда закончите, я передам вам кое-что для поездки в Оксфорд.

Мейси вошла в кабинет Макфарлейна, достала из портфеля карточку и сняла телефонную трубку.

– Пожалуйста, соедините меня с номером в Редхилле. Спасибо. – Она назвала цифры и немного подождала.

– Ригби у аппарата.

– Доктор Ригби, здравствуйте.

– А, мисс Доббс! После вашего ухода меня посетила одна мысль. Странно, что я не сообразил раньше. Я хотел вас догнать, даже послал мальчонку вслед за вашей машиной, но вы уже уехали.

– И что же это за мысль? Вспомнили воспитанника, который подходит под описание?

– В некотором роде. Строго говоря, он не был нашим воспитанником…

– Продолжайте.

– Сидни Оливера, пожалуй, можно считать лучшим из наших преподавателей. Он был бесконечно предан своему делу, проводил дни и ночи в приюте, посвятил всю жизнь работе.

– Сколько ему лет?

– О, Сидни и его жены, Амелии, уже нет в живых. Амелия умерла давно, а Сидни – года два назад.

В трубке послышался треск.

– Алло!

– Да-да, я вас слышу. Так вот, продолжаю. Я подумал, что не Сидни вас заинтересует, хотя он был очень интересной личностью. Блестящий математик, он отдал себя не науке, а нашим сиротам. Его супруга выполняла у нас обязанности сестры-хозяйки, обучала девочек домоводству. Собственно, я хотел вам рассказать об их сыне. Сидни и Амелия пришли к нам еще до рождения Стивена, решив, что посвятят свою жизнь помощи нежеланным детям. Стивен родился уже потом, когда они работали в приюте, так что он, в сущности, был поздним ребенком.

– И сколько же сейчас Стивену Оливеру?

– Если не ошибаюсь, тридцать шесть. Мисс Доббс, я хочу сказать еще кое-что.

– Да?

– Мальчик был вундеркиндом, в школе на голову превосходил других учеников.

– Где он обучался?

– В том-то и дело. Как только он немного подрос, Сидни и Амелия сочли нужным отправить его в частную школу. В шесть лет Стивен уехал, кажется, в Истборн, а в одиннадцать поступил в Королевский колледж в Кентербери.

– Вы говорите так, будто это очень странный факт.

– Признаюсь, для меня это действительно странно. Простите, я слишком старательно перебирал в уме наших сегодняшних воспитанников и не сообразил, что вас может заинтересовать Стивен. – Ригби сделал паузу, в трубке опять затрещало. – Видите ли, Сидни и Амелия всегда мечтали о собственном ребенке, поэтому я до сих пор удивляюсь, что они отослали его из дома в столь раннем возрасте. В Лондоне немало хороших школ, и мне казалось вполне разумным, что родители отправят Стивена учиться лет в одиннадцать или двенадцать, но не в шесть. Малыш сильно переживал. Мы все здесь стараемся следить, чтобы жизнь в казенном учреждении не была для наших питомцев слишком суровой. Сидни всегда относился к детям с большим сочувствием и обращался очень мягко. Теперь представьте, как это выглядело, когда он отослал родного сына прочь.

– У меня складывается впечатление, что, на ваш взгляд, Сидни Оливер относился к Стивену с меньшим сочувствием.

– Он установил для сына очень высокую планку и в учебе, и в поведении. Стивену даже нанимали преподавателя, который занимался с ним на каникулах. Мальчик буквально света белого не видел. Если память меня не подводит, в семнадцать он поступил в Оксфорд. Признаюсь, после этого я потерял его из виду. Знаете, дети так неожиданно становятся взрослыми – не успеешь оглянуться, как их родители уже нянчат внуков. Правда, в случае Стивена так не вышло.

– Он не обзавелся семьей?

– Дело в другом. Он погиб на войне.

Возбуждение, с каким Мейси слушала доктора Ригби, угасло.

– А-а, понятно.

– И все же он был настоящим гением, прирожденным ученым. Его ждало большое будущее.

– Вы нам очень помогли, доктор Ригби. Добавите еще что-то?

– Нет, пожалуй, но я мог бы просмотреть записи о работе его отца в нашем приюте и сообщить вам, если попадется что-то интересное.

– Спасибо. Простите, вынуждена напомнить, что этот разговор должен остаться в тайне.

– Разумеется. Я ведь отвечаю за судьбы детей, подброшенных к дверям приюта, так что привык к тайнам.

Мейси попрощалась и положила трубку.

– Сперва ваше лицо светилось, а теперь у вас вид, будто рядом разорвалась бомба, – заметил Макфарлейн, входя в кабинет.

Мейси вздохнула и непроизвольно сползла на стул.

– Я уже почти держала его в руках, а он возьми и выскользни. – Она пригладила волосы. – К тому же я почти не слышала, что говорил Ригби.

– И как же он выскользнул?

– Погиб на войне.

– Точно?

– Мне так сказали. – Закусив губу, Мейси принялась накручивать на палец телефонный шнур.

Макфарлейн улыбнулся:

– Не верите?

Мейси покачала головой:

– Вы правы, не верю. По опыту знаю, как часто людей ошибочно признают погибшими или пропавшими без вести.

Макфарлейн навалился на стол, перенеся вес на костяшки пальцев, и приблизил лицо к Мейси.

– Тогда ройте, Мейси Доббс, ройте глубже. Нутром чую, вы на верном пути. А теперь, если можно, уступите старшему суперинтенданту его место.

Мейси извинилась и встала. Поблагодарив Макфарлейна, она двинулась к двери.

– Еще раз спасибо за чудесный суп! – крикнул он вдогонку.

Страттон, как раз проходивший мимо по коридору, нагнал Мейси.

– Что за суп? – поинтересовался он.

Глава 14

Перед тем как Мейси покинула Скотленд-Ярд, Макфарлейн передал ей пробирку с гранулами порошка, собранного с одежды заместителя министра, который погиб от отравления неизвестным веществом. Патологоанатомы заткнули пробирку пробкой и запечатали воском, обернули ватой и поместили в небольшую жестяную коробочку, похожую на табакерку. Крышку коробочки также запечатали воском. Мейси вложила жестянку в коричневый бумажный пакет и спрятала в портфель. Макфарлейн еще раз попросил ее соблюдать осторожность. Было решено, что Мейси лучше ехать одной, без сопровождения полиции, на случай, если за ней следят.

– Это полностью противоречит всем правилам обращения с опасными веществами, – заявил Страттон, открывая перед Мейси дверь. – Эту штуку нужно перевозить под вооруженной охраной.

– И тем самым привлечь внимание репортеров, анархистов и, возможно, того самого преступника, который отравил члена правительства Его Величества?

– Мне следует поехать с вами, – резко промолвил Страттон.

Мейси остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Не беспокойтесь, я поеду прямиком в Оксфорд и сразу же разыщу профессора Гейла. Он будет на месте, в прошлый раз я уточняла его расписание лекций и семинаров. Кроме того, Билли уже наверняка позвонил профессору и предупредил о моем приезде.

– Может быть, все-таки передумаете, и я поеду с вами?

Мейси покачала головой.

– Мы перетрясли всех, кого можно, – сказал Страттон, – но если нужно разобраться с версией насчет этого Оливера, я готов. Хотя бы ради того, чтобы успокоить вас. Ужасно неприятно вычислить подозреваемого, а потом узнать, что он мертв.

Они подошли к «Эм-Джи». Мейси поставила портфель за пассажирским сиденьем, уселась в кресло водителя, завела мотор.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – попросил Страттон.

– Хорошо, не волнуйтесь. Макфарлейн, наверное, уже голос сорвал, выкликая вас по коридорам Скотленд-Ярда, так что вам лучше вернуться в его берлогу.

Холодный серый день обещал ночную стужу. Такую ночь лучше проводить у очага с книгой, а не на новогодней вечеринке. Несмотря на перчатки и теплый палантин, закрывавший плечи и шею, Мейси все равно мерзла. На шоссе А40, ведущем из Лондона в Оксфорд, машина поначалу едва ползла, но когда Мейси выбралась в городские предместья и прибавила газу, ее внимание привлек черный автомобиль, который следовал за «Эм-Джи» на некотором расстоянии. Он держался достаточно близко, чтобы не терять цель из виду, но не приближался вплотную, дабы не вызывать подозрений. Сперва Мейси решила не придавать этому значения, но вскоре преследование стало очевидным: когда она совершала обгон, увеличивала или сбавляла скорость, черный автомобиль повторял ее действия. Мейси старалась держаться в потоке других машин, а если те сворачивали или тормозили у какой-нибудь лавки, давила на газ, ускоряясь. Мысленно она уже планировала, как лучше выйти из «Эм-Джи» по приезде в Оксфорд; Мейси хотела во что бы то ни стало попасть к профессору Гейлу, прежде чем ее настигнут те, кто сидит в черном авто – предположительно «Вулсли». Этот «железный конь» с восьмицилиндровым двигателем был гораздо резвее «Эм-Джи».

К досаде Мейси, поток машин впереди скоро поредел, и теперь, когда путь очистился, «Вулсли» моментально набрал скорость, обогнал «Эм-Джи» и встал поперек полосы, оставив перед ней места ровно столько, чтобы Мейси успела затормозить, не воткнувшись ему в капот. Мейси заперлась изнутри и стала ждать. Задняя дверца черного как смоль автомобиля распахнулась, из него вышел мужчина. Это был Эркарт. Неторопливой походкой он приблизился к «Эм-Джи» и наклонился над ветровым стеклом, изобразив очаровательную улыбку. Мейси открыла дверцу и высунула голову.

– Вообще-то я спешу, мистер Эркарт. Чем могу помочь?

Эркарт вновь улыбнулся:

– Бросьте, мисс Доббс, к чему притворство? Поражаюсь вашему спокойствию, учитывая, что вы путешествуете с опасным грузом, который может натворить немало бед. – Он прикрыл рот рукой и кашлянул. – Ну и куда же мы везем этот страшный порошок?

– Я еду на встречу с выдающимся ученым, который сумеет определить состав вещества. Разумеется, это не укажет на убийцу заместителя министра, однако поможет понять, в каком направлении его искать.

– Увы, ничего нового вы мне не сообщили.

Не выдав своего удивления, Мейси посмотрела на дорогу.

– Теперь я могу ехать дальше?

– Нет, мисс Доббс. По крайней мере не туда, куда планировали.

Проезжающему автомобилю пришлось затормозить, чтобы обогнуть созданную преграду. Эркарт оглянулся на водителя, сердито погрозившего им кулаком.

– Прежде всего откройте пассажирскую дверцу, я еду с вами.

Мейси перегнулась через сиденье и отперла замок. Эркарт скользнул в машину.

– Тесновато у вас тут.

– Спасибо, меня вполне устраивает.

– Ну-ну, не дуйтесь. А теперь будьте добры следовать за «Вулсли». Он остановится, как только найдется удобное место, чтобы припарковать ваше авто, и далее мы поедем с бо́льшим комфортом.

– Можно узнать, куда мы направляемся?

– В Малберри-Пойнт. И не переживайте по поводу назначенной встречи – профессор Джон Гейл будет ждать нас там.

Ничего не ответив, Мейси завела двигатель. Как и обещал Эркарт, они сделали лишь одну остановку, оставив «Эм-Джи» в безопасном месте у почтового отделения. Мейси пересела на заднее сиденье «Вулсли», и они двинулись в путь. Миновав Рединг, автомобиль на полной скорости мчался в Литтл-Малберри. Уставшая Мейси молчала. То и дело клюя носом, она перебирала в уме последние события, и только когда Эркарт вновь подал голос, поняла, что проспала всю дорогу.

– Мисс Доббс, приехали.

– Да, да, хорошо.

Эркарт покрутил головой и ухмыльнулся:

– В самом деле, мисс Доббс, не понимаю, отчего вы нас так невзлюбили. Мы же на одной стороне, просто используем разные методы. Большой Робби привык поступать по-своему, мы – по-своему. Ну а если действовать тайком, ничего не выйдет.

– Старший суперинтендант Макфарлейн сказал то же самое.

– Гм, и поэтому вы направлялись в Оксфорд с образцом бог знает какой отравы, а мне об этом ни словечком не обмолвились?

Мейси сдержала колкость, готовую сорваться с языка.

«Вулсли» подъехал к шлагбауму, из караульного помещения вышел солдат. Он заглянул в салон автомобиля, и Эркарт протянул ему служебное удостоверение.

– Мы к профессору Гейлу.

Солдат изучил удостоверение Эркарта, затем прочел предоставленное им письмо из Пятого отдела Управления военной разведки.

– С вами мисс Доббс, сэр?

– Да.

Солдат всмотрелся в полумрак салона, Мейси улыбнулась. Снаружи было мрачно и пасмурно, однако ей показалось, что патрульный покраснел.

– Все в порядке, сэр. Знаете, как проехать?

– Да. Спасибо, капрал.

«Вулсли» продолжил движение. Через открытое окно Мейси чувствовала острую свежесть сельской местности, холод, окутавший голые поля. Вдалеке блеяли овцы.

– Мы на месте.

Автомобиль, урча мотором, остановился. Водитель обошел кругом и помог Мейси выйти из машины.

– Следуйте за мной, – скомандовал Эркарт, направляясь к ряду приземистых, похожих на хижины строений, хорошо освещенных и, как заметила Мейси, столь же хорошо охранявшихся.

Эркарт привел Мейси к первому зданию. Охранник в форме попросил их предъявить документы. Убедившись, что они те, за кого себя выдают, караульный отдал честь и пропустил визитеров. В импровизированном холле их встретил человек в белых штанах, белом халате и маске, болтающейся на шее. Из соседней низкой постройки послышался собачий лай.

– К Джону – сюда, – сказал человек. – Он в лаборатории вместе с Кристофером Энтоном и Уолтером Мейсоном. Оба работают под его началом.

– Превосходно, – кивнул Эркарт.

Профессор Гейл уже ждал в приемной, которая примыкала к лаборатории.

– Мисс Доббс, – профессор, улыбаясь, протянул руку, – простите, что все обставлено с такой таинственностью. Мистер Эркарт. – Он учтиво кивнул и вновь повернулся к Мейси: – Итак, мисс Доббс, как я понимаю, у вас для меня кое-что есть. Нам с коллегами не терпится приступить к работе.

Мейси раскрыла портфель, достала оттуда коричневый бумажный пакет, протянула Гейлу.

– Отлично. – Он взялся за дверную ручку, потом оглянулся: – Не хотите поприсутствовать? В студенческие годы вам ведь доводилось работать в лабораториях, так что антураж вас не смутит.

Не желая оставаться наедине с Эркартом и зная почти наверняка, что он откажется от предложения профессора – Мейси всегда удивлялась, как много мужчин, занимающих должности в полиции и военном ведомстве, не переносят вида белых халатов, – она кивнула:

– Да, было бы очень интересно.

Эркарт покачал головой:

– А я пойду перекушу и выпью глоток чая. Не беспокойтесь, я знаю, где столовая.

Мейси последовала за Гейлом по коридору, который, как выяснилось, соединял два строения. Все они соединены таким образом, догадалась Мейси.

– Вот мы и пришли. Надевайте защитный костюм, раздевалка – там. Проверьте, чтобы рукава закрывали запястья. Маски и прочее найдете здесь. – Профессор показал на шкаф и кивнул на другую дверь: – Мы будем в той лаборатории.

Облачившись в защитную одежду, Мейси присоединилась к ученым. Профессор Гейл представил ее двум своим коллегам. Став чуть в стороне, Мейси наблюдала, как пробирку поместили в стеклянный резервуар, похожий на аквариум для золотой рыбки. Доступ к содержимому резервуара осуществлялся через специальные отверстия, и вскоре почти весь порошок был распределен по предметным стеклам, которые сверху накрыли другими стеклами. Мейси не задавала вопросов, чтобы не мешать, и молча смотрела, как исследователи взяли по два стекла и сели к микроскопам.

Гейл подозвал Мейси поближе.

– Для начала мы должны определить природу вещества: из каких элементов оно состоит, как ведет себя, движутся ли частицы. Каждый из нас составит свое заключение, после чего мы отнесем образцы в экспериментальную лабораторию.

– Экспериментальную лабораторию?

– Да, душенька. Вряд ли вам захочется на это смотреть – мы испытаем вещество на животных. Имеющегося количества достаточно, чтобы воспроизвести его воздействие на жертву, хотя погибший, конечно, получил более крупную дозу.

Мейси кивнула, но никак не прокомментировала замечание профессора.

– Мисс Доббс, мы можем беседовать, пока я работаю. Знаете, иногда разговор помогает мне видеть больше. Думаю, это связано с особенностями мозга. Пока его аналитическая половина трудится над задачей, другая половина, оценочная, отвлекается на вопросы… – Взглянув в микроскоп, Гейл нахмурился. – Гм, весьма интересный образчик…

Кашлянув, Мейси спросила:

– Профессор Гейл, скажите, вы знали юношу по имени Стивен Оливер?

В ярком свете лабораторных ламп она увидела, как побледнел профессор. Теперь Мейси интересовало, скажет ли он правду.

– Стивен Оливер? – Гейл сдвинул предметное стекло в сторону, его руки заметно дрожали. – Э-э, конечно, помню. Очень талантливый молодой человек. Один из тех, кто в войну отправился во Францию – помните, я рассказывал? – когда Германия применила отравляющие газы и требовалась помощь в определении их состава и разработке антидотов. Его вклад был просто бесценен.

– Я слышала, он был убит.

Гейл кивнул и положил слайды в эмалированный лоток, по форме похожий на чечевицу, туда же поместил пробирку с остатками порошка.

– Если память мне не изменяет, он одним из первых приступил к исследованию на местности. Нам требовались добровольцы для осмотра солдат, пораженных газами, непосредственно на поле боя, чтобы мы, так сказать, могли зафиксировать первичные симптомы отравления. Фактически его отправили в гущу сражения.

– Тогда-то он и погиб?

Гейл показал на лоток:

– Простите, мисс Доббс, я должен продолжить работу. Чем скорее мы выясним, что это за вещество, тем скорее сможем защититься против его повторного применения в более широких масштабах.

Профессор собрал своих коллег, которые зафиксировали время и место изучения образцов. Все четверо, включая Мейси, покинули лабораторию и двинулись по коридору в направлении собачьего лая. Вскоре они достигли той части постройки, в которой, судя по звукам и запахам, содержали животных. Когда привели собаку, Мейси поняла, что профессор Гейл прав: хоть она и не неженка, лучше ей на это зрелище не смотреть.

До нее донеслись приглушенные голоса ученых, один из них начал что-то ласково говорить псу. Несколько секунд было тихо, потом пес резко взвизгнул и жалобно заскулил. Мейси закрыла уши ладонями и пошла прочь, но звуки вскоре смолкли. Снаружи прозвенел звонок, и, выглянув в окно, в серый зимний сумрак, Мейси увидела, как двое мужчин в защитных комбинезонах подошли к черному ходу, и их впустили внутрь. Минуту спустя они вынесли мертвое животное, завернутое в ветошь и плотный лист резины.

Профессор Гейл вышел из лаборатории и вместе с Мейси зашагал по коридору.

– Основной отчет будет готов к завтрашнему утру. На данном же этапе, полагаю, нам удалось выделить компоненты порошка. Мы воспроизведем его состав и выполним еще несколько экспериментов, а затем попытаемся создать антидот. Все это требует времени – честно говоря, такая работа, как правило, занимает несколько месяцев, – однако мы привыкли оперативно реагировать на поручения правительства, так что, вероятно, скоро представим определенные результаты, чего не рискнули бы сделать в обычной ситуации, до того как получим научные подтверждения. Иногда нам везет, и результат оказывается успешным. Конечно, хотелось бы чувствовать под ногами твердую почву, опираться на проверенные материалы, но когда тебя подгоняют, приходится стрелять наудачу и надеяться, что попадешь в яблочко.

– Нет ли у вас на примете человека, который сумел бы разработать подобный состав?

Гейл встал перед раковиной, повернул кран и начал мыть руки под струей воды, тщательно очищая кожу при помощи щетки. Серьезно посмотрев на Мейси, он сказал:

– Мы только что обсуждали это в лаборатории. Судя по тому, что нам уже известно, это оружие – да-да, именно оружие – мог создать лишь человек незаурядных способностей, мыслящий совершенно по-новому, не побоюсь этого слова, гений.

– А грань между гением и безумством очень тонка, верно?

Гейл кивнул и вытер руки полотенцем, которое затем бросил в корзину для грязного белья под раковиной.

– Именно таким человеком был Стивен Оливер?

– Он был блестящим ученым, однако…

– Таким?

Профессор Гейл провел ладонями по лицу, затем потер подбородок. В этот момент он походил не на рассеянного профессора, а на человека, взвалившего на себя непомерно тяжелый груз.

– Если не возражаете, поговорим в моем кабинете, мисс Доббс. Только сначала нужно пройти полную процедуру дезинфекции. В женской раздевалке увидите коробку, куда нужно будет бросить комбинезон, колпак, перчатки и маску. Дальнейшие инструкции на стене. Встретимся в коридоре. Надеюсь, ваш Эркарт подольше задержится в столовой.

Мейси в точности выполнила все инструкции. Когда она вышла в коридор, Гейл уже ждал ее. Кабинет профессора располагался недалеко от первой лаборатории, и если в Оксфорде его стол был завален бумагами под самый потолок, то здесь, наоборот, лежало всего несколько папок. У стены стояли шкафы с навесными замками, помещение также запиралось на два ключа. Профессор пододвинул Мейси стул, включил электрический камин и уселся за свой стол напротив нее.

– Стивен Оливер еще до войны был любопытным образчиком. В Оксфорд он поступил семнадцати лет от роду. За всю мою преподавательскую карьеру я не встречал более блестящего студента. С другой стороны, ему не хватало, так сказать, навыков общения, хотя натура у него была отзывчивая.

– В чем проявлялся недостаток социальных навыков?

Гейл пожал плечами:

– Во всем, что касалось лабораторной деятельности, он был безупречен. Легко готовил курсовые работы, выступал с докладами перед студентами… Зато если его звали в паб пропустить по кружке пива, складывалось впечатление, что он попал туда впервые. Стивен испытывал трудности и в общении с женщинами. Учитель сказал бы про такого ученика: «Этот ребенок не умеет играть».

– То есть вы знали его в течение какого-то времени?

– Да, он был моим студентом. Позже он углубился в лабораторные исследования, и к тому времени, когда правительство привлекло всех нас к проблеме противодействия химическому оружию, которое применял противник, Стивен уже полностью состоялся как ученый муж.

– Расскажите, как он погиб.

– Это довольно… сложно.

– В каком смысле?

– На передовой у Стивена повредился рассудок. Видимо, ему было труднее, чем остальным, еще до отправки на линию фронта.

– Что вы имеете в виду?

– Грохот взрывов влиял на психику многих людей. Даже отдаленные раскаты, не говоря уже о звуках разрывающихся снарядов, нескончаемых «бух» и «бабах». Я пытался не допустить его отправки на передовую, однако… кругом царил хаос, мисс Доббс.

– Да, я знаю. – Мейси помолчала. – Значит, с фронта он вернулся не таким, как раньше.

– Ему поставили диагноз «невроз военного времени», сразу же отправили назад в Англию и упрятали в сумасшедший дом.

– А почему не в военный госпиталь, куда помещали солдат с нервным истощением?

– Строго говоря, он не был военным. Кроме того, как я уже сказал, вокруг был полный хаос. Он попал в психиатрическую лечебницу.

– У него была семья?

– Ах да, семья…

– Простите?

– Родители Стивена, отец и мать, пришли в ужас, увидев сына. Представьте себе молодого мужчину, у которого изо рта течет слюна и который не способен контролировать большинство физиологических функций. Он страдал тремором и очень болезненно реагировал на звуки.

Мейси кивнула:

– Понятно. Разве родители не пытались перевести сына в другое место? Его вообще выписали домой?

– Нет. Родители заявили, что не в силах взвалить на себя такое бремя. Оба всецело отдавались работе в сиротском приюте, только этим и жили.

Мейси осенила догадка:

– Они всем говорили, что их сын погиб, так? Стыдились его, считали унизительным тот факт, что их талантливый отпрыск превратился в трясущегося калеку?

– Да. – Профессор Гейл посмотрел в лицо Мейси. – Однако на какой-то период ему стало лучше.

– Насколько лучше?

– Настолько, что он снял квартиру в Оксфорде и вернулся к научной работе в университете. В сущности, режим шел Стивену на пользу. Постоянный распорядок дня, трудовая дисциплина ученого – все это помогало ему контролировать собственное поведение. Однако, насколько мне известно, с родителями он так и не общался.

– Что с ним произошло дальше?

– Случился рецидив. Мы перевезли его сюда, чтобы он продолжал работу. – Профессор вскинул ладонь. – Знаю, знаю, вы можете усомниться в целесообразности этого решения, и все-таки, не забывайте, Стивен был гениальным ученым. Мы создавали антидоты ко всем видам газов, используемых германской армией, а также анализировали новые разработки противника. Вдобавок мы трудились над созданием собственного химического оружия, начиная от ядов для уничтожения посевов в Германии и заканчивая веществами нервно-паралитического действия.

– И для него это оказалось слишком: болезнь вновь обострилась, – высказала догадку Мейси.

– Да. По зрелом размышлении этого стоило ожидать. Стивен ставил эксперимент на собаках и вдруг практически у нас на глазах превратился в совершеннейшего безумца. К счастью, рядом находился один из наших психиатров, который сумел взять ситуацию под контроль.

– Стивена опять поместили в психиатрическую лечебницу, верно?

– Откуда вы… Вы ведь знаете?

Мейси со вздохом встала и принялась мерить кабинет профессора шагами.

– Психиатром был доктор Энтони Лоуренс, так? Он забрал Стивена в одну из больниц, где работал сам.

– Вы правы.

Походив туда-сюда, Мейси остановилась у стола.

– Если не ошибаюсь, Стивен Оливер опять поправился.

– Да.

– И вы нуждались в нем, поэтому он снова вернулся к работе. До следующего срыва.

Гейл кивнул:

– Бедняга, он и по сей день в сумасшедшем доме.

Мейси отрицательно покачала головой:

– Напротив, я полагаю, его выписали год, самое позднее полгода назад.

Профессор Гейл подпер ладонями подбородок.

– Значит, это Стивен. Жуткий яд, от которого только что умер пес, – дело рук Стивена.

– Не могу утверждать наверняка, однако думаю, так и есть.

Дверь без стука распахнулась настежь.

– Простите, что прерываю совещание ученых умов, вы мне нужны. – Эркарт показал на Мейси.

Она протянула ладонь Гейлу для рукопожатия.

– Спасибо, профессор. – Мейси двинулась вслед за Эркартом, но у двери обернулась: – Вы подозревали его еще до того, как вам привезли образец. Почему же вы ничего не сказали?

– Я… не хотел в это верить. Я знал, что с ним не все в порядке, но… Понимаете, по работе мне часто приходится общаться с натурами, гм, эксцентричными… Кроме того, он блестящий ученый…

– И крайне опасный преступник.

Мейси вышла в коридор, а Эркарт, не слышавший ее разговора с профессором, заглянул в кабинет и уведомил Гейла, что свяжется с ним утром – «узнать, как движется дело». Персоналу Малберри-Пойнт было приказано работать круглосуточно.

– Что случилось? – осведомилась Мейси, еле поспевая за Эркартом к ожидавшему их «Вулсли».

– Только что позвонил Робби. Надо отдать ему должное за этот благородный поступок, обычно он не столь любезен с нашим отделом. Должно быть, его информаторы сообщили, что мы здесь, мисс Доббс. В общем, премьер-министр получил очередное письмо, и на этот раз неприятности грозят большие.

– Что написал отравитель?

– Что кого-то ждет веселенький Новый год, или что-то в этом роде. Ваш босс опустил подробности.

– Он не мой босс. – Мейси заняла место сзади.

– Не важно, мы все равно к нему едем. Можете пересесть в вашу игрушечную машинку и следовать за нами в Скотленд-Ярд.

«Вулсли» тронулся. Когда они миновали пропускной пункт, Мейси задумалась, не сообщить ли Эркарту, что знает имя автора писем. Она уже собралась похлопать его по плечу, но отдернула руку. Что-то ее останавливало. Стивен Оливер подходил на роль отравителя по всем статьям, и все же внутренний голос советовал Мейси не торопиться, не раскрывать карты.

Автомобиль постепенно набирал скорость. Мейси устроилась поудобнее. Может быть, работая под началом Макфарлейна, она решила придержать информацию лишь из тех соображений, что он должен узнать обо всем первым?

Я всегда, всегда знал, что умру в одиночестве и рядом со мной не будет ни любящей жены, ни матери, никого, кому бы я мог сказать последнее «прости», поэтому придется кое-кого прихватить с собой на тот свет. Во имя прошлых времен. Сегодня я отправлюсь на смерть, как на вечеринку. Интересно, эта Мейси Доббс, которая пыталась спасти Иэна, тоже собирается на праздник? Я несколько раз наблюдал, как она шла через площадь или направлялась к метро. По-хорошему, она уже должна была бы меня найти. Не такая уж эта умница и умная. Правда, всегда подает монетку в протянутую руку. Мелочь для детишек, нищих, безумцев. Да, мне бы хотелось забрать ее, она составит приятную компанию. А Краучера я с собой не возьму, несмотря на его жалость ко мне. Жалость. «О, мне так жаль», – сказала какая-то дамочка, проходя мимо меня на улице. Больше я ее не видел. Так же как не видел родную мать, испугавшуюся сумасшедшего, в которого превратился ее сын. Хотя это уже не имело значения. Она и без того почти меня не знала.

Затупившийся карандаш начал царапать бумагу, поэтому человек взял перочинный нож и принялся снимать тонкую деревянную стружку, пока грифель не показался снова. Послюнив кончик карандаша, человек стал выводить какие-то цифры и буквы. Джон Гейл или кто-нибудь другой из ученых разберут эти записи. От усердия человек высунул язык, и на бумагу закапала слюна. Эти капли, расплывающиеся поверх вязи из букв и цифр, жирно выделяли новую формулу, которая много дней крутилась в его голове.

Глава 15

Мейси взялась за уголок письма и поднесла его ближе к свету.

– Опять написано карандашом и – вот, видите? – те же следы влаги.

Колм Дарби кивнул, добавив:

– Это определенно один и тот же человек.

– Да…

Мейси задумалась, читая:

Мне больше не нужна эта жизнь, это тело, этот разум. Однако прежде чем уйти, прежде чем отказаться от возможности вступить в очередной год, полный косых взглядов и унижения жалостью, я оставлю свой след. Вы раскаетесь, ох как раскаетесь, что не захотели меня услышать. Единственное, чего я хотел, – высказаться от имени тех, чьи уста запечатала нищета, а хребет согнули недуги. Я хотел высказаться и быть услышанным. Для нас, отверженных, не будет радостного ожидания праздника, не будет и самого праздника. Поэтому я прерву ваши торжества. «За счастье прежних дней»[28].

– И что прикажете делать? В новогоднюю ночь оцепить каждую пирушку в Лондоне полицейским кордоном? – Макфарлейн нервно расхаживал перед остальными – Страттоном, Дарби, Эркартом и Мейси.

– Можем отменить публичные мероприятия. На площади перед собором Святого Павла будет полно людей, и, готов поспорить, именно это место выбрал наш отравитель.

– Возможно, – согласился Страттон. – Приходить к собору запретили, но все равно народу наберется не меньше нескольких сотен. Стоило бы направить туда конную полицию – разворачивать всех прочь. – Страттон вопросительно посмотрел на Макфарлейна.

– Разгонять пьяную толпу в канун Нового года – сомнительная затея. – Макфарлейн сделал паузу. – Однако нужно с чего-то начинать. – Он коротко хлопнул в ладоши. – Так, я хочу, чтобы скопления народа тридцать первого декабря во всех известных местах запретили. Всем гулякам велеть разойтись по домам.

– Шеф, некоторым это не понравится, – заметил Дарби.

– Лучше иметь дело с десятком дебоширов, нежели прочесть в утренних газетах, что веселящуюся толпу на лондонской площади отравили неизвестным веществом. Что он там собирался использовать – нервно-паралитический газ? По крайней мере запрет на публичные мероприятия поможет предотвратить всеобщий хаос.

– Робби, я возвращаюсь в штаб-квартиру Пятого отдела, – сообщил Эркарт. – Я разослал своих людей по всему Лондону и хочу послушать, с чем они вернулись.

– Мы опять наступаем друг другу на пятки, Джерри.

– Зато так меньше шансов что-то упустить.

– Ты прав. Будем на связи.

Эркарт вышел, и когда дверь за ним закрылась, Мейси, откашлявшись, начала:

– Думаю, мне известно, кто пишет эти письма. Стопроцентной уверенности нет, однако я не прощу себе, если не предоставлю эту информацию для дальнейшей проработки.

– Продолжайте, мисс Доббс. – Макфарлейн устремил на нее суровый взгляд. Страттон и Дарби тоже внимательно посмотрели на Мейси.

Описывая поездку в Малберри-Пойнт, Мейси воспроизвела разговор с Джоном Гейлом. Макфарлейн, который стоял у стола, скрестив руки на груди, оперся на него крестцом, так что стопка папок с бумагами сползла набок. Не обращая на это внимания, он внимал Мейси, реагируя то кивком, то движением бровей. Он не перебивал ее ни единым словом и заговорил только, когда она закончила:

– Я бы предупредил вас насчет Эркарта, если бы мог. Он хоть и действует мне на нервы, однако имеет в своем распоряжении ресурсы, которых нет у меня. Нравится нам это или нет, наши цели время от времени пересекаются, поэтому надо постараться работать в тандеме, и это означает, что большую часть времени мы параллельно «копаем» в разных направлениях. А теперь… – Макфарлейн на несколько секунд уткнул взгляд в пол и потер подбородок. – Мисс Доббс, поезжайте к вашему доктору Лоуренсу и попытайтесь выудить у него какие-нибудь сведения. Черт, как время летит! Меньше чем через шесть часов Биг-Бен пробьет полночь. Половина Лондона уже сидит по домам.

Мейси встала, собравшись уходить.

– Я еду немедленно.

– А почему вы одна, без вашего помощника, Била? Где он?

– Надеюсь, на пути домой. Я бы предпочла, чтобы он встретил Новый год с сыновьями.

– Жалеете его?

Пропустив комментарий мимо ушей, Мейси сняла с вешалки шляпку и перчатки.

– Перезвоню сразу же, как будет что сообщить. Хочу застать доктора Лоуренса в больнице.

Мейси торопливо покинула Скотленд-Ярд и на полной скорости направила «Эм-Джи» к психиатрической лечебнице, прозванной просто «Дурдомом».

– Мистер Краучер, добрый вечер. Я могу повидать доктора Лоуренса?

– Нет, мадам. Доктор Лоуренс уже ушел, и в ближайшие два дня его не будет.

– Какая досада. Послушайте, мне необходимо просмотреть медицинскую карту одного из бывших пациентов, и безотлагательно.

Краучер медленно покачал головой:

– Я не вправе предоставлять какие-либо данные без разрешения доктора Лоуренса.

– Хорошо, тогда можно поговорить с сестрой-хозяйкой?

Краучер снова покачал головой:

– Прошу прощения, мадам. Приходите после Нового года.

– Мистер Краучер, это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста, проводите меня к миссис Кеннеди.

– Мадам, я ведь уже сказал вам… – немного мягче произнес Краучер, словно устыдившись собственного резкого тона. – Поймите, сегодня канун Нового года, уже поздно, и миссис Кеннеди тоже ушла. Обычно она на посту до самой ночи, но…

Внутри у Мейси все напряглось. Минуты таяли, стрелки часов неумолимо приближались к полуночи.

– Мистер Краучер, я прошу вашей помощи. Не знаете ли вы, был ли среди пациентов человек по фамилии Оливер, Стивен Оливер?

Краучер вздохнул, опустил глаза в свой журнал и отрицательно покачал головой:

– Никогда не слышал этого имени, мадам. Я знаю всех, кто поступает и выписывается. Если бы такой пациент существовал, я был бы в курсе.

Мейси обвела взглядом Краучера – его лысеющую голову, обвислые щеки. Похоже, только здесь, на этом посту, он чувствовал себя уверенно.

– Благодарю, мистер Краучер. Вы были очень любезны.

Мейси развернулась и пошла к выходу, но у парадной двери задержалась и посмотрела через стекло на привратницкую. Краучер явно куда-то спешил: Мейси видела, как он суетливо натягивал пальто и инструктировал другого привратника, тыча пальцем в какое-то расписание на стене. По его движениям было понятно, что решение уйти принято спонтанно; Краучер волновался и, уже взявшись за ручку двери, которая вела из привратницкой в вестибюль больницы, отдал последние распоряжения напарнику, а затем быстро пошел прочь.

Мейси, скрытая в тени кустарника, шагнула в сторону, чтобы он ее не заметил. Краучер сильно торопился. Выйдя на холод, он поднял воротник, спустился по ступенькам и исчез, растворившись в сгущающемся смоге.

Мейси метнулась к «Эм-Джи», завела мотор и двинулась вдоль обочины. Наконец она заметила силуэт Краучера: неуклюже переваливаясь, он бежал к остановке и успел запрыгнуть в автобус, когда тот уже отъезжал.

Некоторое время Мейси следовала за автобусом, держась на расстоянии. На Мэрилебон-роуд Краучер сделал пересадку. Мейси не сомневалась, что он приведет ее к автору писем с угрозами, который убивал невинных животных и людей. Что он за человек? Видимо, став отверженным, он, в свою очередь, сам отверг жизнь до такой степени, что начал с легкостью отнимать ее у других.

Мейси вспомнила беседы с Морисом, когда они обсуждали психологию убийц. Одни могли скрываться годами и хранили тайну, дожидаясь удобного момента, чтобы раскрыть себя, как ожидает своего часа семечко, брошенное в глубокую землю. Другие, наоборот, хотели, чтобы их преступление, тщательно спланированное либо совершенное в порыве ярости, поскорее раскрыли и правда вышла наружу. Мейси знала много случаев, когда виновник выдавал себя грубым промахом или же мелкой оплошностью, случайно оброненным словом.

Притормозив, когда автобус вновь остановился, Мейси продолжила размышлять. Жаждет ли этот человек, чтобы его нашли и обезвредили, прежде чем он совершит новое преступление?

Краучер опять вылез из автобуса и прошел с четверть мили до следующей остановки. Мейси не видела в этом ничего необычного; если бы Билли из экономии не проделывал значительную часть пути до конторы и обратно пешком, то платил бы за три поездки вместо одной.

Мотор, мерно урча, работал на холостых оборотах. Из припаркованной у дороги машины Мейси внимательно наблюдала за Краучером, который беспокойно ходил взад-вперед по остановке, постоянно поглядывая на стену церкви, где висели большие часы. Замерз или тревожится? Мейси уловила в его движениях нервозность и страх. Краучер хочет предупредить его. Сообщить, что мы уже близко. Он идет к… Стивену Оливеру? Мейси покрутила головой по сторонам в поисках телефонной будки и увидела ее, освещенную изнутри, всего в нескольких ярдах от «Эм-Джи». Не глуша мотор, она забежала в будку, набрала номер Скотленд-Ярда и попросила к телефону Макфарлейна. При этом Мейси не сводила глаз с Краучера.

– Слушаю!

– Это Мейси Доббс.

– Что-то выяснили?

– Я звоню из телефона-автомата на Мэрилебон-роуд, недалеко от Юстон-роуд. Я преследую человека по имени Краучер, он больничный привратник. Кажется, он идет к нашему отравителю.

– Почему вы так думаете?

Мейси задумалась. Сказать прямо и честно? Сослужит ли ей службу грубая правда?

– Я просто чувствую. Аргумент для вас неубедительный?

– Чертовски более убедительный, чем все эти писульки на доске. Мы вас найдем. Не рискуйте. – В трубке послышались короткие гудки.

Мейси вернулась в «Эм-Джи», как раз когда Краучер сел в следующий автобус. Она поехала за ним по Мэрилебон-роуд, складывая в одно целое события последнего часа, с того момента, как обратилась к Краучеру за помощью. Может быть, он так спешно покинул больницу только потому, что она задержала его своими вопросами? Может, именно поэтому он торопился на автобус, тогда как в другие дни, окончив работу, успевал добраться до остановки размеренной походкой? На секунду Мейси усомнилась в собственных предположениях, но тут же покачала головой. Нет, она точно знала, куда направляется Краучер.

Туман стал настолько плотным, что, если бы не фары автобуса и уличные фонари, отбрасывавшие неясные тени, она бы и не заметила, как Краучер спрыгнул с задней площадки и пошел по Юстон-роуд, а затем свернул на Уоррен-стрит. В это мгновение Мейси ощутила, будто в затылок вонзились острые льдинки. Это болезненное покалывание всегда служило ей предупреждением об опасности и ни разу ее не подводило. Когда боль стала постоянной и пульсирующей, Мейси задумалась: а не находился ли безумный автор писем все это время у нее под носом?

Она еще немного проехала за Краучером по Уоррен-стрит. В предновогодний вечер улица была более оживленной и шумной, чем обычно, – гуляки заходили и выходили из пабов, – поэтому Мейси припарковала автомобиль так, чтобы его могла увидеть полиция, и продолжила следовать за Краучером пешком. Где же Макфарлейн? Возможно, за ней уже незаметно наблюдают, «ведут» ее?

Краучер шагал и шагал, а Мейси недоумевала, почему он не вышел из автобуса раньше, напротив станции метро «Грейт-Портленд-стрит», ведь оттуда можно было просто перейти на другую сторону улицы. Она увеличила дистанцию. Ей пришло в голову, что Краучер может догадываться о слежке и проверяет свою догадку, кружа на пути к цели. Чем больше Мейси удалялась от густо заселенного района Уоррен-стрит, тем яснее понимала, что действует на свой страх и риск.

Снова поворот, на этот раз в северную часть Кливленд-стрит. Краучер змеей петлял по соседним улочкам, пока наконец не остановился перед ступеньками, ведущими в подвальный этаж. Он обернулся, и Мейси пришлось отступить в тень. В сумраке она видела только расплывчатый силуэт, однако поняла, что Краучер начал спуск, лишь убедившись в отсутствии «хвоста». Мейси осторожно приблизилась к дому и огляделась по сторонам, оценивая обстановку.

Про окрестности Фицрой-сквер – а Мейси находилась недалеко от площади – говорили, что здесь пэр может преспокойно ужинать рядом с сапожником. И действительно, благоустроенные отдельные дома стояли тут бок о бок с убогим наемным жильем, роскошь соседствовала с трущобами, гулкие особняки на двоих – с тесными однокомнатными квартирками, хозяева которых не задавали жильцам лишних вопросов, пока те платили ренту. Одним приходилось видеть в окно лишь закопченные стены, другие могли порадоваться цветам в крохотных садиках, где буйство цветов восставало против унылой серости зданий, пропитанных дымом и сыростью. Краучер пришел к кому-то, кто явно жил за чертой бедности, обитая в отвратительной дыре без горячей воды. Только последний нищий согласился бы на темный грязный угол, где по ночам жильцы растворялись во мраке, да и днем казались невидимками. Здесь царили безысходность и отчаяние, липкая сырость холодила кровь в жилах, до последней капли высасывала тепло и надежду.

Перегнувшись через металлические перила, Мейси заметила бледный, постепенно нарастающий свет масляной лампы, как будто обитатель квартиры привык находиться в темноте и подкрутил фитиль только ради гостя. Она уняла сердцебиение, прижав правую руку к животу на три пальца ниже талии, чтобы выровнять дыхание и свободно двигаться. Напоследок оглянувшись – даже если Макфарлейн нашел ее, и подмога уже в пути, ждать больше нельзя, – Мейси спустилась по ступенькам и встала у стены рядом с окошком. Через несколько секунд послышались шаркающие шаги, и Мейси услышала голос. Голос, несомненно, принадлежал тому самому человеку, которого она искала. Он произносил слова невнятно, словно рот у него был набит вязкой кашей. В какой-то момент человек захлебнулся хриплым, булькающим кашлем и смог заговорить вновь, только когда отдышался.

– Краучер, не нужно меня опекать, я сам могу о себе позаботиться. Спасибо, что принесли поесть.

– Вам нужно следить за собой, сэр, лучше питаться. Я всегда могу раздобыть вам еды.

– Не беспокойтесь, в любом случае все скоро закончится.

– О чем это вы, сэр? О чем? – Голос Краучера сорвался на визг, точно от столкновения с неизбежным.

Мейси нахмурилась. Судя по интонациям, привратник пытался как-то удержать жильца, но против своей воли оказался безоружен.

– Все уже почти кончено. В полночь они увидят.

– Нет, нет, пожалуйста, сэр, не надо. Я больше не могу вас прикрывать. Сегодня вечером эта Доббс опять приходила к доктору Лоуренсу. Как снег на голову, без звонка, просто взяла и заявилась в больницу. Эта женщина разыскивает вас, сэр, и непременно найдет. Я таких знаю, она настоящая полицейская ищейка.

«Закрой рот и уходи. Сейчас же, – одними губами прошептала Мейси в холод ночи, зная, что Краучер играет с огнем. – Ни слова больше, уходи немедленно».

– Сэр, вам нужно лечь. Давайте я налью бульона или чаю. Я принес кое-какой снеди, видите? Улов сегодня невелик, но вам хватит, чтобы продержаться.

Мейси поморщилась от звона и грохота. Что-то полетело на пол, наверное, горшочек, банка или что-то еще. Человек смахнул дары Краучера со стола? Мейси затаила дыхание и прислушалась.

– Прекратите жалеть меня и не смейте указывать, что мне делать! – Произнося слова, неизвестный издавал губами втягивающие звуки.

«Это он, он!» – подумала Мейси.

– Я только хочу помочь…

От звука глухого удара лицо Мейси исказилось. Человек зашел слишком далеко? Ударил Краучера – может быть, крепкой тростью с металлическим наконечником или медной ручкой? Мейси представила, как трость под определенным углом с силой бьет по голове, и поняла, что Краучер упал и, вероятно, лишился сознания, а то и вовсе умер.

Мейси закрыла глаза и попросила Бога, в существовании которого так часто сомневалась, о помощи, ибо чувствовала нутром: покинув дом, этот человек пойдет убивать, и его жертвами станут сотни и тысячи. Вдалеке пробили часы. Половина девятого. Площадь перед собором Святого Павла уже заполняется людьми, многие сидят в пабах. Стоит лишь пройтись по Шарлотт-стрит, чтобы увидеть, как богатые и бедные вместе веселятся и пируют, провожая старый год. Мейси неслышно поднялась по ступенькам и осмотрелась. Никого из Особой службы. Совсем никого. Она надеялась, что полиция увидит ее приметную «Эм-Джи» и сразу же прочешет окрестные улочки. Если человек собрался выходить, нет времени дожидаться подмоги. Мейси должна остановить его, пока он не ступил за порог. Она его не выпустит. Пусть даже ценой собственной жизни.

Опустив стул, человек смотрел, как из проломленного черепа Краучера вытекает кровь, собираясь в лужицу. Человеку стало холодно, и не из-за того, что комната не отапливалась. Во всяком случае, он давно привык к зябкой сырости, хотя порой из-за нее обессиливал настолько, что не мог высунуть носа из-под одеяла. Нет, это был иной, леденящий душу холод. Оцепенение охватило человека, распространилось по жилам, как ртуть, набегающая по столбику термометра, заполонило собой каждую клеточку его тела, лишило всяких чувств, всякого страха, поэтому, разглядывая Краучера, который уже начал коченеть, человек не испытывал эмоций. Ни стыда, ни ужаса, ни скорби… ничего. Если у него и осталась душа, ее он тоже не чувствовал.

Человек смотрел на Краучера, словно наблюдал за ходом эксперимента. Глядел, как вытекавшая кровь остановилась, потом начала густеть. Если тронуть лужицу пальцем, по ней пойдет рябь. Человек впервые убил одним ударом. Это не в его правилах. Впрочем, не важно. В конце концов, что вообще важно? Человек подтянул к себе тетрадь в кожаном переплете, развязал шнурок, которым она была перетянута, взял карандаш. Провел большим пальцем по грифелю, досадливо поморщился, нащупав деревянный заусенец. Прошаркал к буфету, достал оттуда нож и точильный брусок, вернулся на место и сел, почти завалившись набок. Стал водить узким бруском вверх-вниз по лезвию ножа. Брови его были нахмурены, все внимание устремлено на инструменты. Убедившись в остроте лезвия, он убрал брусок и принялся обстругивать карандаш, пока не заточил грифель на добрую четверть дюйма. Отложил нож в сторону и начал писать.

Это моя последняя запись. Других не будет, потому что не будет и меня. Оплакивать меня некому. Но я уйду не один и, может быть – может быть! – кто-то извлечет из этого урок. Я знаю предел своих возможностей, знаю, на что способен. Будь моя воля, я забрал бы с собой премьер-министра или его своекорыстных коллег, членов правительства. Однако это не в моих силах, поэтому я возьму с собой кого сумею, и тогда эти идиоты в Вестминстере узнают, что такое быть невидимкой. Я – один из забытых, брошенных на произвол судьбы.

Человек провел на странице зигзагообразную линию, закрыл тетрадь в кожаном переплете, перевязал шнурком и сунул в карман своего ветхого пальто.

Мейси вгляделась через стекло в полутемную комнату. Человек подкрутил фитиль в масляной лампе, вновь подошел к буфету, достал банку, наполненную то ли вязкой жидкостью, то ли порошком – Мейси напрягла зрение, но все равно не рассмотрела, – взял в руки пробирку и спички. Мейси понимала, что не вправе выпустить его за дверь, позволить ему снова отнять жизни. Она отошла от окна, шагнула к двери и постучала.

Глава 16

– Кто там? Кого принесло на ночь глядя?

– Мистер Оливер?

– Здесь таких нет!

Мейси закусила губу и предприняла новую попытку:

– Сэр, думаю, вы знаете, кто я. Меня зовут Мейси Доббс. Вы упомянули мое имя в письме, в том, что прислали на Рождество.

За дверью воцарилась тишина.

– Сэр?

– Чего вам надо?

Мейси кашлянула.

– Поговорить, если вы не против.

– О чем?

– Для начала… – Мейси ненадолго задумалась, – об Иэне Дженнингсе. Вы знали его, как и мистер Краучер. Они были вашими друзьями, не так ли?

– Были? – Глаза человека превратились в узкие щелочки.

Мейси поняла свою ошибку: она отозвалась о Краучере в прошедшем времени. Она видела, как человек ударил Краучера, и человек об этом догадался. Звякнула цепочка, щелкнул ключ в замке, лязгнул засов. Дверь распахнулась.

Мейси сохранила непроницаемое выражение, увидев перед собой лицо, обезображенное шрамом. Багровый рубец тянулся от самого лба через глаз до подбородка. Спина у человека была ссутулена, как у горбуна, одна нога вывернута в сторону. Правое плечо торчало выше левого, руки с крупными кулаками висели плетьми. Мейси поняла, что прежде человек был довольно высок, не менее шести футов ростом, и оставалось лишь предполагать, что могло так изменить его фигуру. При всем том Мейси определенно с ним уже встречалась.

– Я видела вас раньше, на Шарлотт-стрит. Я…

Неожиданно человек выбросил руку со скрюченными пальцами и за воротник втащил Мейси внутрь.

– Сэр, я пришла вам помочь…

– Слишком поздно, черт побери!

Мейси удивилась его силе. В неровных отблесках гаснущей лампы она поборола желание украдкой посмотреть на распростертое тело больничного привратника, при жизни сурового и неразговорчивого. Глядя в равнодушные глаза убийцы, Мейси сознавала, что взывать к чувствам бесполезно и что поступки его более не подчиняются рассудку.

– Сэр, кажется, я понимаю, почему вы забрали жизнь у двоих людей, убили тех птиц и животных. Тяжкий груз, который…

– Увольте меня от вашей риторики!

Они стояли друг напротив друга, и Мейси ломала голову, какими словами и действиями умиротворить того, для кого привычные способы общения ничего не значат. Человек взирал на нее, дико вращая глазами; изо рта у него капала слюна.

– Вы совершили убийство и намерены сделать это повторно, только сейчас собираетесь лишить жизни гораздо больше неповинных жертв!

– Неповинных? Не повинных в чем? В том, что они слепы и глухи к бедам других, когда невооруженным глазом видно, в каких ужасных условиях приходится жить обездоленным? Это чудовищно, мисс Мейси Доббс! О какой невинности вы говорите?!

Мейси собралась с мыслями, стараясь выиграть время в надежде, что полиция прочесывает улицу за улицей, дом за домом. Они уже давно должны были наткнуться на ее машину.

– Я видела вас. Встретила на улице и подала, сколько смогла.

Человек кивнул:

– Да, и Иэну тоже хотели подать.

– Значит, вы за мной следили.

– Да, я вас запомнил. Правда, я не знал вашего имени, пока какой-то малый не начал орать во все горло: «Мейси Доббс! Мисс Мейси Доббс!» А теперь и вы работаете на них, так? Вы – часть адской машины. Вы и вам подобные даже не представляете, каково в нашей шкуре, каково находиться в полном одиночестве, мучиться сознанием, что ты… ни для кого не существуешь.

– Тогда откуда же вы знали Дженнингса и Краучера?

Человек покосился на труп.

– Ах да, Краучер… Бедный воробышек.

Мейси нахмурилась, недоумевая. Ей казалось, будто она ступает по тонкому льду, каждую секунду готовому подломиться, и мир в мгновение ока перевернется с ног на голову. И все же она не смотрела в сторону Краучера, хотя в воздухе уже витал запах смерти, и тепло по капле уходило из тела, превращая его в недвижный холодный труп.

– Мы с Иэном где-то познакомились, уже забыл где. Не помню, может, через Краучера. – Голос человека звучал рассеянно, точно на него вдруг навалилась тяжкая усталость. – Я знал его много лет… Он старался помочь мне, хотя сам нуждался в помощи. – Человек уставился на лампу, огонек которой почти померк, и вздохнул: – Его обманули. Те, кто назначает пенсии бывшим солдатам. Вызвали Иэна на комиссию, поставили перед тремя умниками, которые заявили, что он вполне способен работать. Мол, голова на месте, передвигаться может, и так далее. – Человек, вращая глазами, опять попытался сфокусировать взгляд на Мейси. – Но, разумеется, бедняга Иэн не сумел найти работу. Куда ему, калеке, если здоровые не могут устроиться, верно, мисс Доббс?

Мейси кивнула, радуясь возможности умиротворить его.

– Времена сейчас трудные.

– Ну а Краучер…

– Что – Краучер?

– Такие, как он, вечно спасают других. Не знаю, что им двигало, но он заметил меня, уж не помню, где и когда, меня и Иэна, хотя мы сидели с протянутой рукой в разных местах. С тех пор он постоянно нам помогал. – Человек помотал головой из стороны в сторону, словно стараясь сделать размытое изображение четким. – А, вспомнил! Краучер привел Иэна ко мне, чтобы мы подружились. Он почему-то считал, что прежде, давным-давно, мы уже знали друг друга.

– Иэн Дженнингс был вашим товарищем?

Человек пожал плечами:

– Отчего он не подождал? Следовало подождать. Вот тут у него было не все в порядке. – Он постучал себя по голове. – Я сказал Дженнингсу, что у меня есть план, что мне тоже надоело ждать и скоро я поставлю эту страну на колени. Но он заблудился в лабиринте собственного разума. Бедный мальчик. – Человек снова пожал плечами. – И почему я всегда называл его мальчиком? Не знаю даже, был ли он младше меня.

– А сколько вам, сэр?

Человек поморщился, стиснув голову обеими руками.

– Наверное, около сорока, тридцать восемь или… – Он посмотрел на Мейси. – Хватит разговоров, дело не ждет. Надо ведь и насчет вас что-нибудь придумать. В конце концов, я не могу допустить, чтобы вы мне помешали и…

Издалека послышался звон колокольчика полицейского автомобиля. Звук постепенно нарастал. С противоположной стороны зазвенел колокольчик другого автомобиля. Человек наклонял голову то так, то эдак, стараясь определить, откуда исходят звуки. Мейси воспользовалась моментом и попыталась проскользнуть к двери, но реакция человека оказалась мгновенной: он бросился к ней и притянул к себе, зажав в сгибе локтя ее шею. Мейси поразилась силе, которой обладал калека.

– Нет-нет, не уйдете. Вы слишком много видели.

– Вам нельзя выходить, сэр. Я знаю ваш план, знаю, что в этой банке. – Мейси хотела было выложить свой козырь, но решила не рисковать. Она с трудом произносила слова – согнутая рука преступника давила ей на горло. – И полиция обо всем знает, и секретная служба тоже. У вас нет шансов. Уверена, если…

Мейси закашлялась и попыталась убрать руку человека. От недостатка кислорода у нее закружилась голова, перед глазами поплыли цветные пятна. Она судорожно хватала воздух. Мейси собрала последние силы и оттолкнула человека, двинув локтем ему под ребра. Он зашатался, потерял равновесие, отпустил шею Мейси и рухнул, ударившись о стол. Колокольчики звенели уже совсем близко; слышались приглушенные голоса, как будто полиция бегала по улице взад-вперед.

Тяжело дыша, Мейси повернулась к безумцу. Необходимость оставаться в рамках поведения, которое считалось «нормальным», его нисколько не сдерживала. Когда он сделал попытку опереться о стол, банка качнулась и покатилась к краю стола. Человек смотрел на банку затуманенным взглядом, словно в мыслях видел нечто совершенно иное. Мейси метнулась и схватила смертоносный сосуд, почувствовала его тяжесть, а когда обернулась, ее буравили глаза убийцы. В руке человека блеснул нож.

– Отдайте!

– Сэр, это опасное вещество. Полиция скоро будет здесь, и если вы добровольно сдадитесь, то сможете рассчитывать на смягчение приговора. О вас позаботятся, вас…

– Опять засунут туда, где держали? Где никто меня не будет видеть, где я не смогу себе навредить? Они всегда стараются упрятать тебя подальше, до тех пор, пока ты опять не станешь им нужен. «Родина нуждается в тебе!» – кривляясь, воспроизвел человек лозунг военных агитплакатов. Он махнул ножом перед лицом Мейси, но та крепко прижимала банку к груди. – Им нужно это. – Он во второй раз показал на свою голову. – Только я…

Голоса снаружи стали громче, и когда человек обернулся на звук, Мейси со всей силы лягнула его. Человек упал, отлетев к стене. Мейси поскользнулась на лужице крови, натекшей из пробитой головы Краучера. Крепко держа банку одной рукой, она ухватилась за стол. Когда человек, шатаясь, поднялся и опять двинулся на нее, на лбу Мейси выступил холодный пот. Внезапно он остановился и, задрав голову, посмотрел в окно. Топот бегающих туда-сюда полицейских эхом отражался от мокрой мостовой, однако Мейси понимала, что, даже если крикнет, наверху ее не услышат.

Человек вновь переключил внимание на нее, точно пробудился от глубокого сна. Его глаза медленно двигались, как у пациента после операции, когда наркоз еще действует и сознание полностью не вернулось.

– Все кончено, не так ли?

– Да, – тихо согласилась Мейси. – Все кончено.

– Живым я им не дамся, вы ведь знаете.

К глазам Мейси подступили слезы. Она вспомнила Иэна Дженнингса. В мыслях Мейси снова видела его, снова выставляла перед собой руку, пытаясь предотвратить беду. Как и тогда, ее охватило предчувствие: сейчас человек себя убьет.

– Знаю, – кивнула она.

– Как по-вашему, мисс Доббс, рай существует?

– Есть места лучше этого.

Человек пожал плечами, поднес нож к запястью и, не говоря ни слова, полоснул по венам. Когда, истекая кровью, он повалился на пол, Мейси заплакала. Последним усилием человек поставил нож вертикально, лезвием вверх, и рухнул на него, пронзив себе сердце.

Из глаз Мейси градом лились слезы. Не выпуская из рук банку, она обошла безжизненное тело, открыла дверь и выбежала на улицу.

– Макфарлейн, где вы? Макфарлейн!

Из пелены смога, свистя в свистки, выскочили двое полицейских. В следующее мгновение из-за угла резко вывернула черная «Инвикта». Задняя дверь на ходу распахнулась, Роберт Макфарлейн выскочил из машины и подбежал к Мейси. Он обнял ее и заговорил с мягкостью, какой она никогда не слышала в его голосе:

– Все хорошо, все хорошо. Мы здесь, мы вас нашли. Все уже закончилось. Все в порядке.

Мейси рыдала, позволяя себе выплакаться на плече Макфарлейна. Полицейские автомобили запрудили улицу. Усадив Мейси в «Инвикту», Макфарлейн начал раздавать короткие резкие приказы подчиненным. Несколько минут спустя прибыли Страттон и Дарби. Пока Мейси сидела в машине, откинувшись на гладкую спинку сиденья, обитого черной кожей, полиция оцепила место преступления. Вызвали патологоанатома.

Пассажирская дверца «Инвикты» распахнулась. Мейси открыла глаза, рассчитывая увидеть Макфарлейна или Страттона, однако перед ней стоял Эркарт.

– Отличная работа, мисс Доббс. Два трупа, допрашивать некого и… О, это, пожалуй, для меня. – Он протянул руку к банке, но Мейси заслонила ее.

– Два трупа, мистер Эркарт, два, а не двести. Одно убийство. Если хотите, расскажу, как все произошло, либо подождите, пока я дам свидетельские показания в Скотленд-Ярде. Кроме того, я могу поделиться рассказом о самоубийстве, которое случилось бы так или иначе, потому что преступник заранее его планировал. Только ему не удалось забрать с собой никого, кроме мистера Краучера.

Эркарт покачал головой:

– Простите, вид у вас просто ужасный.

– Так обычно и выглядят те, кто увидел ад глазами другого человека.

– Вы позволите? – Эркарт опять протянул руку к банке.

Поколебавшись, Мейси отдала ему сосуд.

– Осторожно, мистер Эркарт. Полагаю, здесь находится один из двух компонентов ядовитой смеси. В квартире вы найдете пробирку – это, видимо, активатор химической реакции, который превратит содержимое банки в смертоносное оружие чудовищной силы.

– Я немедленно передам это на анализ в Малберри-Пойнт.

– Мне все равно, куда вы это передадите, мистер Эркарт, лишь бы подальше от невинных людей.

– Спасибо вам, мисс Доббс. Знаю, у нас сложились не лучшие рабочие отношения, учитывая, что вы – гражданское лицо, приписанное к Особой службе, и все же вы отлично справились.

Мейси кивнула и закрыла глаза.

– Пожалуйста, закройте дверь, и как можно тише.

В Скотленд-Ярде Мейси дала показания и больше часа отвечала на вопросы, после чего присоединилась к Макфарлейну, Страттону и Дарби в кабинете первого. Часы показывали без четверти полночь; день для всех выдался бесконечно долгим.

– Завтра нам опять нужно собраться, причем с самого утра, – заявил Макфарлейн.

– Но… – Страттон осекся.

– Какие-то сложности? – Макфарлейн оторвался от протокола, составленного при обыске квартиры в подвальном этаже.

– Нет, сэр, никаких. – Страттон покосился на Мейси, знавшую, что у него есть сын, которому он наверняка обещал провести первый день нового года вместе.

– Вот и замечательно. Итак… – Макфарлейн многозначительно посмотрел на Мейси, затем на мужчин, – вполне понятно, что наше расследование продолжится. Пока могу лишь сказать, что в квартире не нашлось никаких бумаг, которые помогли бы установить личность убийцы мистера Эдвина Краучера, больничного привратника, проживавшего в Кэтфорде. Ни писем, ни счетов, ни прочих документов.

– С домовладельцем связывались? – спросила Мейси, подавшись вперед.

– По словам домовладельца, жилец платил вперед, раз в неделю, никогда не задерживал плату. Квартиру он снял примерно полтора года назад и не назвал своей фамилии, а хозяин был рад деньгам и потому ни о чем не расспрашивал. Жилец всегда расплачивался мелочью – монетами в полпенса, два шиллинга, пенсами, трехпенсовиками. Сидел на улицах с протянутой рукой, тем и зарабатывал.

– Хотите сказать, в квартире не нашлось совсем ничего, что указывало бы на имя этого человека? – нахмурился Дарби.

Макфарлейн взял что-то, обернутое в хлопчатобумажный муслин, и развернул тонкую ткань.

– Только это – личный дневник. Бессвязный лепет ненормального.

– Старший суперинтендант, вы его читали? – осведомилась Мейси.

– Так, пробежал глазами.

– Можно? – Мейси протянула руку, и Макфарлейн передал ей дневник вместе с тканью.

– Осторожней, мисс Доббс, эти записи тоже отправятся к экспертам.

– Да, понимаю. Могу я его почитать?

– Можете, но прежде я хотел бы произнести тост.

– Тост? – заморгал Дарби.

– Колм, старина, ты забыл, какой сегодня день? – Макфарлейн встал, открыл шкафчик и достал из нижнего ящика бутылку виски и четыре низких бокала, потом выстроил бокалы рядком на своем столе и наполнил каждый янтарной жидкостью. Держа бутылку в одной руке, другой он поднял бокал и звонко стукнул им о три остальных, так что всем членам маленького коллектива, включая Мейси, пришлось, не мешкая, схватить свои порции, чтобы не расплескать напиток.

– Всех с Новым годом! Сландже![29]

Макфарлейн залпом опрокинул виски, хлопнул бокалом о стол, намереваясь снова наполнить его. В этот момент бой часов Биг-Бена возвестил о наступлении полуночи и нового года.

Страттон и Дарби вслед за начальником опорожнили бокалы, а Мейси зажмурилась и с трудом проглотила один глоток, от которого едва не поперхнулась.

– Давайте, давайте, голубушка, это прочистит сосуды и поможет уснуть. Повторим? – Макфарлейн взмахнул бутылкой и налил виски Страттону и Дарби.

Мейси откашлялась – горло горело огнем – и обратилась к Макфарлейну:

– Старший суперинтендант, разрешите воспользоваться телефоном?

– Страттон, проводите мисс Доббс в соседний кабинет. Не будем подслушивать. Если леди делает звонок, когда новый год еще не вылез из пеленок, бьюсь об заклад, это что-то личное.

– Спасибо, я и сама найду дорогу.

Оказавшись в пустом кабинете, Мейси закрыла за собой дверь, подошла к столу и набрала домашний номер Присциллы. Трубку в особняке, расположенном в Голландском парке, взяла экономка; Мейси попросили подождать, пока миссис Партридж подойдет к аппарату.

– Надеюсь, причина твоего отсутствия очень веская?

Помимо досады, Мейси расслышала в тоне подруги явное огорчение. Что ж, так она и думала.

– Прис, у меня на самом деле очень веская причина, только я пока не могу о ней говорить. Чуть позже, ладно?

Присцилла смягчилась:

– Мейси, у тебя усталый голос.

– Да, немного устала. Как твои дела, как проходит вечеринка?

– Как обычно, мило. Пьем шампанское, танцуем, встречаем Новый год со всем весельем, какое только способны изобразить.

То ли из-за выпитого виски, то ли из-за напряженного дня голос Мейси дрогнул:

– Я соскучилась по тебе, Прис.

– Ох, и я по тебе скучаю, подруга. Ты точно не сможешь прийти? Праздник в самом разгаре, завтрак подадут не раньше половины пятого утра, а уж потом все разойдутся.

В интонациях Присциллы вспыхнула надежда. Мейси очень не хотелось снова ее расстраивать, однако она сказала:

– Посмотрим, как я буду себя чувствовать, когда доберусь до дома. Но учти, я ничего не обещаю.

Мейси показалось, что Присцилла плачет. Заговорила она не сразу:

– Я, наверное, ужасная эгоистка, да? Этот праздник так утомляет… Все поздравляют друг друга, желают здоровья и удачи, а я стою и думаю, что с приходом нового года ничего не изменилось, что опять повторяется та же круговерть. Я словно в осаде…

– Ну-ну, Прис, успокойся. Возвращайся к гостям, улыбнись им своей ослепительной улыбкой. Надеюсь, дома у меня откроется второе дыхание, и я смогу приехать.

– С Новым годом, Мейси.

– И тебя, Прис. Тебя тоже.

Мейси вернулась в кабинет Макфарлейна, где мужчины продолжали обсуждать события этой ночи. Вполуха слушая их разговор, Мейси раскрыла дневник и начала читать.

Мое имя больше ничего не значит. Я уже не личность, не человек, да я и не помню, каким был раньше. Я делал все, что требовала от меня родина, исполнил свой долг, а когда вернулся домой, оказался ей не нужен. Вернее, теперь стране нужны были только мои мозги. Никто не хотел общаться со мной. Меня хотели упрятать так, чтобы я больше не мозолил глаза. Я – тот, кого послали на войну, кто ринулся в бой, когда был отдан приказ. Таких, как я, многие сотни и тысячи. Мы все вернулись назад, но не вернулись домой. Понятия «дом» для нас не существует…

– Не будете же вы всю ночь сидеть тут и читать. – Макфарлейн забрал у Мейси дневник и велел Страттону проводить ее к «Эм-Джи», которую дежурный детектив-констебль пригнал к Скотленд-Ярду.

– Старший суперинтендант, я понадоблюсь вам здесь завтра?

Макфарелейн покачал головой:

– Думаю, нет. – Он улыбнулся. – Мисс Доббс, вы молодчина, черт побери. Может, имя этого человека нам и неизвестно, но мы точно знаем, что за письмами стоял он, и отравитель тоже он. Вы обезвредили его прежде, чем он совершил новые убийства, да еще способом, который даже страшно представить. Езжайте домой и отдыхайте.

Мейси пожала руку Колму Дарби и Макфарлейну, который задержал ее ладонь на секунду дольше, чем следовало.

– Длинный день выдался, правда? – заметил Страттон по пути к «Эм-Джи».

– Зато мы поймали преступника.

– Интуиция вас не подвела, мисс Доббс. Вы шли по верному следу.

– Вы тоже действовали правильно – отрабатывали другие версии. Макфарлейн не имел права рисковать, рассчитывая на точное попадание. В любой момент одна из тех группировок могла поднять ставки и перейти к более жесткой тактике, хотя едва ли женщины, которые добиваются назначения пенсий, стали бы использовать динамит или химическое оружие.

Они подошли к машине.

– Счастливого Нового года, мисс Доббс, – пожелал Страттон. – Счастливого и спокойного. Смею сказать, мы еще встретимся, расследование необходимо закончить по всей форме. С утра мы перво-наперво доставим сюда вашего доктора Лоуренса для опознания тела.

– Понятно. Жаль, что вам не удастся провести праздник вместе с сыном.

Страттон пожал плечами:

– Работа есть работа, мисс Доббс. Ничего, мы еще наверстаем.

Мейси села за руль «Эм-Джи» и улыбнулась.

– С Новым годом, инспектор.

Страттон шагнул на тротуар, Мейси развернула автомобиль и тронулась в путь. Она ехала домой по безлюдным улицам под звон колоколов, а те, кто мог позволить себе подобное легкомыслие, поднимали бокалы за новый, 1932 год.

Погрузившись в расслабляющую горячую ванну, Мейси думала о вечеринке в доме Присциллы и о том, как та мечтает видеть ее на празднике. Мейси, в свою очередь, меньше всего хотела увидеть Присциллу с очередным бокалом спиртного, которым она заливала страхи и душевные переживания. И все же Присцилла оставалась самой близкой ее подругой, а узы дружбы всегда значили для Мейси очень много. Она вздохнула, закрыла глаза и вспомнила все события, произошедшие с вечера до утра: Краучера, бегущего за автобусом, последнюю встречу привратника с человеком, которому он попытался стать другом, сочувствуя его бедственному положению. И Дженнингс, и Оливер (хотя полиции еще только предстояло найти записи или документы, подтверждающие личность преступника, Мейси считала, что общалась со Стивеном Оливером) оказались отрезаны от нормальной жизни из-за увечий, полученных на войне, а Оливер к тому же лишился рассудка. В мозгу у этих несчастных день за днем продолжалось кровавое сражение. Он был умным, блестяще образованным человеком, в научных кругах считался гением и все же взялся за оружие, чтобы встать на защиту бывших солдат, тех, мимо кого люди проходят на улице, отводя глаза.

Вода в ванне постепенно остывала. Мысли Мейси обратились к жене Билли. Ей вдруг пришло в голову, что Дорин и Присцилла страдают одним и тем же недугом, только в разных формах, и если Дорин тонула в зыбучих песках прошлого, застряв в мире, полном тоски по умершей дочери, то Присцилла страшилась будущего. В Биаррице ей удалось избавиться от тяжкого груза скорби, ведь это место никак не было связано с ее юностью и воспоминаниями о счастливых днях, проведенных с семьей. Биарриц не хранил памяти о раздавленных горем родителях, потерявших сыновей, об ужасе, охватившем Присциллу, когда она узнала о смерти братьев. А теперь она вернулась в страну, из которой братья ушли на войну, и мучилась страхом за собственных детей. Эти страхи отбрасывали Присциллу назад в прошлое, в те времена, когда алкоголь помогал заглушить боль в сердце.

В своем мирке, выстроенном в Биаррице, она была в безопасности, как пациент в хорошей больнице. В Лондоне же ее закрутил водоворот светской жизни; Присцилла беспомощно барахталась в волнах, не чувствуя под ногами дна, и, как видела Мейси, нуждалась в дружеской поддержке.

Мейси вышла из ванны, насухо вытерлась полотенцем и надела простое черное платье, которое служило ей дежурным нарядом для приемов. Вечернего платья у нее не было; впрочем, Присцилла не выразит неудовольствия видом подруги. В крайнем случае потащит в свою гардеробную и заставит надеть что-нибудь более, на ее взгляд, подходящее.

Мейси уложила волосы, подвела глаза, нанесла на скулы чуточку румян, накрасила губы, затем надела черные кожаные туфельки с ремешками и пряжкой на боку, пальто и шляпку. Положила в черную сумочку-клатч носовой платок, немного денег, тюбик помады. Вышла из дома, села в «Эм-Джи» и поехала в сторону Голландского парка. Часы показывали без четверти два.

– Мейси, дорогая, я знала, что ты придешь! – Глаза Присциллы наполнились слезами, когда Мейси провели в гостиную сквозь толпу гостей, расположившихся в холле.

Помахав в воздухе мундштуком, Присцилла позвала мужа:

– Дуглас, Дуглас, скорее погляди, кто пришел!

Дуглас Партридж начал пробираться к ним, на ходу прихватив с подноса бокал шампанского. Присцилла взяла Мейси под руку и заглянула ей в лицо.

– По глазам вижу, ты чертовски устала, но… но… – Она заплакала и, высвободив руку, схватилась за переносицу, чтобы сдержать слезы.

– Присцилла, пожалуйста, не плачь. Радуйся, ведь ты здесь, в Лондоне, в кругу семьи. Ну, ну, тише. Смотри, вон идет Дуглас.

Дуглас Партридж подошел к жене, прислонил трость к бедру и обнял Присциллу.

– Слезы счастья, дорогая?

Он подмигнул Мейси и расцеловал ее в обе щеки.

– Мы так рады, что ты смогла приехать! Присцилла ждала этого приема целый месяц. А вечеринка удалась на славу, правда, солнышко? – Дуглас чмокнул жену в нос. – Все, оставляю тебя с любимой подругой. Пойду поищу Рэймонда Грасслина.

Присцилла сделала глубокий вдох, стараясь овладеть собой, и оценивающе оглядела Мейси с головы до ног.

– Так, идем в гардеробную, – шутливо-начальственным тоном скомандовала она. – Хочу видеть тебя в нормальном вечернем платье. В конце концов, ты не в морге Скотленд-Ярда, а на новогоднем приеме.

Если бы эти слова произнесла не Присцилла, а кто-то другой, Мейси наверняка оскорбилась бы, однако сейчас лишь кивнула и рассмеялась.

– Ладно, идем, покончим с этим побыстрее.

Присцилла предложила подруге четыре вечерних наряда на выбор. Пятнадцать минут спустя Мейси спустилась по лестнице, представ перед гостями в новом виде. На ней было темно-пурпурное шелковое платье, выгодно оттенявшее цвет глаз. Лиф с вырезом-лодочкой был расшит пайетками, как и остроугольные манжеты, которые доходили до середины тыльной стороны ладони. Заниженную линию талии также украшала полоса пайеток, широкая юбка мягкими складками ниспадала до пола. В ушах у Мейси сверкали брильянтовые серьги-капельки Присциллы, на ногах были ее же черные атласные туфельки на низком каблуке. По счастью, размер обуви у подруг совпадал.

– Вот теперь тебя можно представить, – удовлетворенно промолвила Присцилла.

В течение следующего часа она знакомила Мейси со всеми гостями по очереди, неизменно представляя ее как «дражайшую Мейси» и «самую задушевную подругу».

Музыканты играли без перерыва, и Мейси, несмотря на утомление, несколько раз выходила потанцевать. К своему удивлению, она обнаружила, что звуки музыки уносят прочь усталость. Поблагодарив джентльмена, который пригласил ее на последний, как она надеялась, танец, Мейси вновь отправилась на поиски Присциллы, лавируя между гостями. Она знала, что найдет подругу у бара, и не ошиблась.

– Можно мне стакан воды? Со льдом, пожалуйста, если он еще остался.

Официант налил воды из хрустального кувшина в бокал и подал его Мейси. Выпив половину, она повернулась налево. Присцилла стояла спиной к ней, потчуя одного из гостей рассказами о Биаррице. Мейси легонько похлопала подругу по плечу.

– О, Мейси! Ну как, веселишься?

– Да, и, кажется, успешно борюсь со сном.

– Вот и умница. Завтрак скоро подадут, в столовой уже стелют скатерти.

– Прис, какие обещания ты дала себе под Новый год? – Мейси допила воду и поставила пустой бокал на стойку.

– А, какие взбрели в голову, те и дала, – махнула рукой Присцилла.

– И какие же именно?

Присцилла сделала знак официанту, тот подал ей очередной бокал шампанского.

– Не знаю, подумаю об этом завтра. – Она пригубила игристый напиток. – Вижу, ты собираешься учить меня уму-разуму.

– Идем со мной, Прис. – Мейси забрала у подруги бокал и поставила его на поднос проходившего мимо официанта.

– Куда?

– Наверх.

– Наверх?

Мейси уже ночевала в особняке Партриджей и потому хорошо знала географию дома. Она направилась к просторной детской спальне и тихонько приоткрыла дверь. Лунный свет падал из окна на стол в углу комнаты, на кроватях спали трое мальчишек. Мейси и Присцилла встали у порога, глядя на них. Младший, Тарквин, сбросил одеяло и свернулся калачиком в изножье кровати, свесив одну ногу. Самый старший, Тимоти, раскинулся на спине, локтем прикрывая глаза. Средний сын, Томас, с головой забрался под одеяло, так что снаружи виднелся лишь неровный бугор, и был похож на лесного зверька в зимней спячке.

Присцилла опять заплакала.

– Они здесь, – промолвила Мейси, – и им ничто не угрожает. У тебя не получится удерживать их рядом с собой всю жизнь, ведь однажды они станут мужчинами. Из них выйдут прекрасные мужчины, я знаю. Но сейчас они тут, в безопасности, окруженные теплом и любовью. Больше этого ты дать не можешь, и меньше тоже.

– Я…

Мейси бесшумно закрыла дверь.

– А вот чего тебе не нужно делать, так это топить страхи в вине. Тебе как никому другому известно, что алкоголь не избавляет от боли, горя или страха, но лишает тебя настоящего.

Присцилла кивнула:

– Похоже, я знаю, что должна себе пообещать.

– Дорогая? Ты наверху? – послышался с лестницы голос Дугласа Партриджа. – А, мне следовало догадаться, что я найду тебя здесь вместе с «тетушкой Мейси». Идемте, завтрак вот-вот подадут, и, верите ли, даже после нескончаемого ужина все гости страшно проголодались.

– Сейчас идем! – отозвалась Присцилла и взяла Мейси за руку. – Спасибо тебе. Спасибо, что приехала сегодня. Понимаю, ты с ног валишься от усталости, и все же твое присутствие для меня очень-очень важно.

– Я тоже рада, что приехала, – вполголоса произнесла Мейси и добавила уже громче: – Знаешь, я просто жутко хочу есть. Дуглас прав, самое время позавтракать.

Глава 17

1 января 1932 года

В первый день нового года Мейси встала поздно и приехала в дом Фрэнки как раз к обеду из кроличьего рагу с картофельным пюре. Отец и дочь сидели за кухонным столом; заслонка чугунной печи была распахнута, чтобы тепло горящего очага равномерно распространялось по комнате. За окном небо застилали жемчужно-серые облака, предвестники скорого снегопада.

– Пожалуй, надо выгулять Жилку, пока погода совсем не испортилась.

Мейси подцепила на вилку картофельное пюре и посмотрела в окно.

– Если хочешь, я с ней пройдусь, а ты побудь дома. – С этими словами она повернулась обратно к столу и продолжила есть.

– Давай лучше вместе прогуляемся через поле и луг, а потом лесом вернемся назад и выйдем к особняку. Хочу еще заглянуть на конюшню. Когда температура воздуха понижается, у лошадей могут случиться колики.

– Тогда оденься потеплее, папа, не то сам простудишься.

Как только трапеза подошла к концу, Мейси облачилась в плотные вельветовые брюки, больше подходящие для работы на ферме, фланелевую рубашку и толстый свитер. Шерстяные носки и тяжелые резиновые сапоги предназначались для защиты ног от влаги и холода, а голову грела старая шляпка-клош. Если бы Мейси не надела головной убор, Фрэнки тут же напомнил бы ей, что тепло уходит через «верхний этаж».

Вскоре отец и дочь уже шагали по полю. Жилка трусила рядом, готовая в любую секунду сорваться в погоню за кроликом, но только с разрешения хозяев. Прогуливаясь в одиночестве, Мейси взяла бы более энергичный темп, однако ее отец уже двигался не так проворно, как в прежние годы. Когда они пересекли луг, он помедлил, чтобы отдышаться. Тишину ничто не нарушало, в такой холод молчали даже птицы. Вдалеке показалась лисица; она кралась вдоль кромки заснеженного поля. Собака, наклонив голову набок, сидела на месте и следила за выражением глаз Фрэнки, чутко реагируя на каждое его движение.

Он повернул голову в направлении другого звука, не относящегося к природе.

– Подъехал какой-то автомобиль. Только что остановился у коттеджа.

– Леди Роуэн кого-то ожидает? Или, может быть, это Морис?

– Насколько мне известно, гостей на сегодня не приглашали, а уж я всегда знаю, кто приезжает и уезжает.

Мейси оглянулась на сторожку конюха, перевела взгляд на отца.

– Выясним все, как только выйдем к особняку. Готов?

– Готов, милая.

Они двинулись дальше, хотя хруст автомобильных покрышек по гравию, четко различимый в зимнем безмолвии, вызвал у Мейси смутное беспокойство. В сельской местности машины до сих пор были редкостью, и уж тем более в воскресный или праздничный день. Комптоны теперь вели более уединенный образ жизни, поэтому к прибытию званых гостей всегда готовились заранее, а неожиданные визиты одинаково не приветствовались как хозяевами, так и прислугой.

Листья, скованные ночным заморозком, хрустели под ногами в тишине зимнего леса. Отец и дочь перешли через ручей в самом узком его месте; Мейси подала руку Фрэнки, помогая ему подняться вверх по склону и вернуться на тропинку. Жилка бежала впереди, опустив нос к земле. Ее лапы так легко касались земли, что почти не оставляли следов. Поднявшись по ступенькам в стене, Фрэнки и Мейси вышли на завершающий отрезок пути, который вел к фасаду особняка и далее мимо лужайки и газонов до самого поворота направо, к маленькому коттеджу Фрэнки.

Уже на повороте стал виден дымок, лениво поднимавшийся вверх из двух труб коттеджа, и мысль о том, что скоро можно будет уютно устроиться в креслах по обе стороны потрескивающего очага, заставила отца и дочь слегка прибавить шаг.

– После такого вкусного рагу и прогулки на свежем воздухе я, пожалуй, немного вздремну, а в конюшню схожу позже, – сказал Фрэнки.

– Вот и хорошо, – согласилась Мейси. – Тебе это пойдет на пользу.

Она тоже устала и решила, что короткий дневной сон поможет ей восстановить силы после насыщенной событиями недели и вчерашней бессонной ночи.

– Ну и кто же это к нам пожаловал? – Фрэнки Доббс остановился посреди дорожки и посмотрел вперед. Жилка зарычала, вздыбив шерсть на загривке.

– О нет… – Мейси взяла отца под руку. – Какое право они имеют заявляться сюда?

– Парни из Скотленд-Ярда?

Мейси кивнула:

– Они самые, папа. Эту черную «Инвикту» я бы узнала где угодно.

Когда Мейси и Фрэнки приблизились к коттеджу, из машины вышли Страттон и Макфарлейн.

– Мисс Доббс, сожалею, что вынуждены побеспокоить вас в первый день нового года, – произнес Макфарлейн. На его лице, однако, никакого сожаления не читалось.

– Полагаю, только что-то очень срочное и важное заставило вас приехать в дом моего отца, – сдержанно ответила она.

– Да, очень важное, – кивнул Страттон, протягивая руку Фрэнки. – Мистер Доббс, приятно познакомиться. Простите, что нарушили ваш покой.

Фрэнки пожал руку обоим полицейским, затем поднялся на крыльцо.

– Не стоит мерзнуть на холоде, давайте зайдем в дом.

Мейси приготовила чай и подала его на столик перед камином в маленькой гостиной. Фрэнки сказал, что хочет почитать о результатах последних скачек, и уселся подле плиты в кухне.

Мейси передала чашку Макфарлейну.

– Что случилось?

– Боюсь, возникла небольшая проблема. Мы привезли вашего доктора, Энтони Лоуренса, на опознание тела, и он заявил, что в жизни не видел этого человека и что это не Стивен Оливер, поскольку Оливер в настоящее время содержится в охраняемом крыле больницы Принцессы Виктории, проще говоря, заперт в дурдоме.

– Это не Оливер?

– Нет.

Некоторое время Мейси молчала и наконец промолвила:

– Мы точно знаем, что именно этот человек писал письма с угрозами. Он же отравил собак, птиц и заместителя министра, после чего планировал массовое убийство, вероятнее всего, на площади перед собором Святого Павла.

– Все верно, – подал голос Страттон. – Наш приятель в морге – определенно тот, за кем мы охотились. Однако мы не знаем его имени.

– При вскрытии выяснились некоторые детали. – Макфарлейн передал Мейси конверт. – Как видно на фотографиях, у него многочисленные шрамы на ногах. В теле застряло немало осколков шрапнели. Кроме того, вы помните шрам через все лицо. Очевидно, наш отравитель был на войне, и, учитывая его возраст, явно не на Англо-бурской. Безусловно, он британец. Не исключено, что еще до войны он, как и тысячи его сверстников, отправился за моря в поисках лучшей доли, поэтому мог служить где угодно – в Канаде, Южной Африке, быть анзаком[30] или американским пехотинцем. Может, он был летчиком, что вряд ли, или моряком, хотя, судя по характеру ранений, скорее всего, участвовал в боевых действиях на суше. Правда, не стоит забывать, что артиллерийские и пехотные части из-за нехватки людей доукомплектовывали моряками.

Слушая Макфарлейна, Мейси изучала содержимое конверта. Она убрала протокол вскрытия и достала дневник покойного. Мейси пролистала его, иногда задерживаясь на той или иной странице, затем спрятала обратно и вернула конверт Макфарлейну.

– Почему вы молчите, мисс Доббс? Кто, по-вашему, этот человек?

– Понятия не имею, старший суперинтендант. Мои поиски привели к выводу, что мы имеем дело со Стивеном Оливером, однако доля сомнения все же оставалась. По правде говоря, доля сомнения присутствует всегда. Мы знаем, что обезвредили преступника, как знаем и то, что он действовал в одиночку, хотя у него и был друг, Иэн Дженнингс, – если, конечно, это его настоящее имя. Логично предположить, что он получал пенсию по инвалидности. Тем не менее никакие официальные документы этого не подтверждают, так?

Макфарлейн и Страттон переглянулись.

– Мисс Доббс, к чему вы клоните? – кашлянув, спросил Страттон.

Мейси задумалась, как лучше сформулировать ответ, изложить свое видение сложившейся ситуации.

– Вполне возможно, мы никогда не выясним истинную личность преступника. Отравитель преспокойно мог зваться Джоном Смитом. Он утратил или уничтожил все документы, в которых упоминалось его имя, не раскрыл его ни в дневнике, ни в разговоре со мной, когда я была в той квартире. Если Краучер и знал, как зовут убийцу, то унес этот секрет с собой в могилу, как и Дженнингс.

– Мы обыскали квартиру Краучера, там тоже ничего. Установлено лишь, что он старался регулярно помогать ветеранам войны и бездомным. В любом случае к завтрашнему дню мы узнаем о нем больше. – Макфарлейн вздохнул. – По крайней мере мы можем быть спокойны: убийца больше не разгуливает по улицам, и город в безопасности. – Он взялся за ручки кресла, намереваясь встать.

– Думаю, нам не следует расслабляться, – возразила Мейси.

– Что вы имеете в виду? – Макфарлейн опять откинулся на спинку, посмотрел на Мейси, на Страттона и вновь на Мейси.

– Старший суперинтендант, как вы поняли, наш преступник был болен. В войну пострадало и его тело, и разум, и душа. Вернувшись домой, он испытывал мучительную боль, при этом ему казалось, будто он превратился в невидимку, будто вовсе не существовал – почитайте дневник, там много об этом сказано. По словам доктора Лоуренса, не менее шестидесяти – восьмидесяти тысяч солдат в разной степени страдали от одного и того же вида нервного расстройства – боевого посттравматического синдрома. Если разговорить доктора Лоуренса, он поведает вам, как правительство манипулировало цифрами с 1915 года, занижая количество больных, – во-первых, чтобы скрыть информацию о непонятном для большинства психическом заболевании, а во-вторых, дабы уберечь казну от уплаты нескончаемых компенсаций по инвалидности. Лоуренс убежден, что около двухсот тысяч человек в настоящее время страдают последствиями военного невроза, и если согласиться с тем, что всякий солдат, побывавший на поле боя, получил ту или иную психическую травму, то перед нами – бомба замедленного действия, и, как вы понимаете, не одна.

– То есть каждый из них в любой момент может распылить в толпе нервно-паралитический газ или натворить еще каких-нибудь бед?

Мейси покачала головой:

– Конечно, нет. Наш человек определенно имел опыт работы в химической лаборатории и был невероятно изобретателен, устроив такую лабораторию в тесной и холодной квартирке. Возможно, никто другой на подобное не способен, однако я бы не стала успокаиваться. – Мейси тщательно подбирала слова. – Немало солдат вернулось к любящим семьям. Когда я работала медсестрой в Клифтонской больнице, то часто видела матерей и отцов, которые обращались со своими сыновьями так нежно и заботливо, словно те опять превратились в детей. Были и другие: родители, что не могли видеть сына калекой, невесты, не готовые к тому, что возлюбленные их не узнают, или молодые жены, не представлявшие, как быть дальше, ведь замуж они выходили за здоровых. Многих таких больных выписывали при первой возможности, отправляли домой, советовали найти работу и вернуться к нормальной жизни, однако они уже не могли сделать этого после того, как слышали грохот канонады и заглянули в глаза смерти. Резкий скрип тормозов или хлопок автомобильного карбюратора мог заставить их метаться в поисках укрытия, от неожиданных звуков они застывали на месте или теряли речь. Прохожие в таких случаях отворачиваются, правда? Нам неприятно смотреть на ущербных и неполноценных, отчасти это заложено в человеческой природе – избегать тех, кто не укладывается в общепринятое понятие «нормального».

– Что вы хотите сказать, мисс Доббс?

– Есть и другие такие же. Большинство из них никогда не совершат ничего дурного, но кого-то судьба толкнет на роковой шаг. Одни отдалятся от близких, других родственники вышвырнут на улицу, третьи просто останутся одиночками. Одни покончат с собой, не в силах выносить кошмара, творящегося в голове, другие превратят в кошмар жизнь родных, и те будут со страхом ожидать перемен в настроении своих мучителей или пытаться усмирить их внутреннего демона. У третьих вспышки гнева будут сменяться раскаянием или приступами нежности. Кто-то пристрастится к спиртному или наркотикам, чтобы заглушить физическую и душевную боль, а кто-то будет просто существовать в ожидании смерти.

– И где-то среди них есть бомба с часовым механизмом – человек, который хочет, чтобы его услышали и увидели.

– Именно.

– И рано или поздно этот человек нанесет обществу удар, незначительный либо, напротив, серьезный.

– Возможно.

На несколько секунд все трое погрузились в свои мысли. Затем Макфарлейн хлопнул себя по коленям и встал.

– Что ж, рассиживаться нечего. Идемте, Страттон, нам пора возвращаться в Скотленд-Ярд.

Мейси тоже встала:

– Вы ехали в такую даль только ради этого короткого разговора?

– Мы хотели сообщить вам новость, – ответил Макфарлейн, – и обсудить результаты, причем лично, а не по телефону.

Страттон пожал плечами:

– Кажется, теперь пищи для размышлений гораздо больше.

Мейси кивнула:

– У меня есть еще одна идея.

– Какая же? – Макфарлейн приподнял бровь.

– На опознание трупа приведите Кэтрин Джонс. Понимаю, слова доктора Лоуренса заслуживают доверия, и все же давайте проверим. Мне интересно, тот ли в морге человек, которого Кэтрин видела на собраниях и о котором мне рассказывала.

– Проверить не помешает. Спасибо, мисс Доббс.

– Джентльмены, благодарю за визит. Позвольте, я вас провожу.

Услышав, как открылась дверь, Фрэнки вошел в гостиную, Макфарлейн и Страттон обменялись с ним рукопожатием. Уже на пороге Макфарлейн предупредил Мейси, что позвонит, если снова потребуется консультация, хотя до окончания расследования ей все равно придется приезжать в Скотленд-Ярд.

Черная «Инвикта» поползла к воротам поместья Челстон. Мейси смотрела на красные хвостовые огни, постепенно уменьшающиеся в размерах.

– Идем, милая, погреемся у огня, – заботливо предложил Фрэнки и легко коснулся плеча дочери, словно опасаясь причинить ей боль.

– Не волнуйся, папа, со мной все в порядке.

Фрэнки, однако, вспомнил, как Мейси приходила в себя после возвращения с войны в 1917 году, и как совсем недавно, всего пятнадцать месяцев назад, после повторной поездки во Францию, едва не впала в депрессию. И хотя сейчас Мейси выглядела умиротвореннее, чем в прежние времена, отец зачастую предпочитал обращаться с дочерью осторожно, точно путник в темноте на незнакомой дороге.

Глава 18

3 января 1932 года

Как иногда бывало по приезде из Кента, Лондон встретил Мейси холодом, вызванным не только температурой воздуха. Она любила свою квартиру в Пимлико, и все же в маленьком отцовском коттедже, как и вообще в Челстоне, ее окутывало тепло, навевавшее уют и покой. А еще там она не испытывала одиночества, там была нужна. Квартира находилась в полном ее распоряжении, в этих стенах Мейси могла делать все, что заблагорассудится, однако время от времени она улавливала так и не выветрившееся острое ощущение пустоты и необжитости, ту самую разницу между «жильем» и «домом». Конечно, квартира пока не была обставлена полностью, не хватало и элементов декора – например, вазы, которой восхищались бы гости, а хозяйка говорила бы в ответ: «О, это подарок, я сейчас вам расскажу…» В квартире еще не поселились истории, да и как они могли поселиться, если Мейси жила в ней одна. Здесь не было семейных фото в рамочках, любовно расставленных на каминной полке, как в гостиной отцовского дома. Фотографии действительно могли бы оживить квартиру, не только как память о близких или счастливых эпизодах прошлого, но и как зеркала, отражения любви, связывающей ее с самыми дорогими и родными сердцу людьми, – зеркала, которые подтверждали бы, что Мейси не одинока.

Она пошла на кухню и поставила на плиту чайник. Мейси не держала в квартире много еды, опасаясь, что продукты испортятся от длительного хранения. Кастрюльки супа, сваренного в воскресенье, ей хватало на несколько вечеров; иногда она приносила рыбу с картошкой, которую ела прямо из газетного кулька, не видя смысла сервировать стол. За исключением редких ужинов с Присциллой и ее семьей, Мейси постоянно находилась дома одна. Большую часть времени, правда, она не испытывала одиночества и чувствовала себя просто незамужней женщиной, свободной и независимой, с собственным доходом, даже когда размер этого дохода – или его временное отсутствие – заставлял по ночам крутиться в постели без сна. Мейси знала, что от дум, которые приходят в голову по ночам, не стоит отмахиваться. Если не уделить им внимания, они будут мешать, портить ясность мышления, искажать видение той или иной ситуации. Мысли, неотвязно движущиеся по кругу, высасывают силы, приводят в дурное настроение, а если ими не с кем поделиться, воображение раздувает их важность.

Сидя на полу у камина с расстеленным перед ней свежим номером «Таймс», Мейси выпила чашку чая и осознала, что ею владеет беспокойство. Она снова думала о человеке, который оказался вовсе не Стивеном Оливером. В какой-то степени Мейси смирилась с тем, что личность преступника вообще не установят. По всему видно, именно так и произойдет. Однако Мейси не отпускало любопытство: каково было душевное состояние этого человека, какие чувства зрели у него внутри несколько месяцев, предшествовавших отравлению собак. Более же всего Мейси интересовало, можно ли сойти с ума просто так, на ровном месте, только по причине изолированности от общества. Не это ли привело талантливого ученого за грань безумия? Возможно ли, что в отсутствие критериев «нормальности», которые обеспечивает полноценная жизнь среди людей, его суждения настолько извратились, что он перестал видеть разницу между хорошим и дурным, верным и ошибочным, между голосом и немотой? И если это действительно так, каков риск, что обычная женщина, занятая только своей работой и почти запертая в стенах квартиры, где живут одни воспоминания, тоже представляет окружающий мир в искаженном свете?

Мейси тряхнула головой, встала и принялась мерить шагами комнату. Затем, после короткого раздумья, выбежала в коридор, надела пальто, шляпку, схватила ключи и торопливо направилась к телефонной будке, расположенной неподалеку. Сняла трубку с рычага, опустила в отверстие монетки и набрала номер. Ожидая соединения, тыльной стороной кисти в перчатке стерла влагу со стекла. Находясь в этом тесном пространстве, Мейси должна была видеть, что делается снаружи, даже если за стеклом царил мрак.

– Особняк Партриджей.

– Я могу поговорить с миссис Партридж?

– Одну минуту. Кто ее спрашивает?.. – Экономка едва не добавила: «…посреди ночи».

Мейси назвала себя.

– Мейси, дорогая, чему обязана твоим приятным звонком?

– Присцилла, я только что вернулась в Лондон… Я вспоминала твою новогоднюю вечеринку и думала, как редко мы виделись в последнее время. На празднике у нас даже не было времени поговорить как следует. Скажи, ты завтра никуда не собиралась? Что, если я подъеду часам к одиннадцати утра? Ты будешь дома?

– Мейс, у тебя все хорошо?

– Да, да… Со мной все в порядке. Значит, в одиннадцать, договорились?

Она почувствовала, как на другом конце провода подруга улыбнулась. Присцилла имела склонность к драматическим паузам в разговоре, в том числе по телефону. Мейси полагала, что в такие моменты звонивший мог на слух угадать выражение лица Присциллы.

– Какая чудесная новость! Конечно, приезжай. Когда ты бываешь у меня, я радуюсь, как будто мне достались крошки с господского стола. Ты ведь не передумаешь?

– Хорошенького же ты обо мне мнения!

– По правде говоря, ты что-то закрутилась со своей работой. Я рада, что ты приедешь. Может, мы даже прогуляемся по магазинам, как-никак новогодние распродажи. Найдется лишний часок?

– Думаю, да. До завтра, Прис.

Мейси повесила трубку, подняла воротник повыше и вышла в студеную ночь. На этот раз, однако, ей не было холодно: сердце согревала мысль о предстоящей встрече с Присциллой.

4 января 1932 года

– Итак, Билли, в одиннадцать вы должны выехать в Клифтон. Дорин привезут к полудню, вам сообщали?

– Кажется, да. – Билли смущенно умолк, его лоб прорезала складка. – Мисс, вы уверены, что так надо? Меня в последнее время почти не было на работе. Это ведь скажется на моем жалованье, верно?

Мейси покачала головой:

– Месяц выдался удачный, Скотленд-Ярд вовремя оплатит все счета. Хорошее начало года – я имею в виду, с точки зрения финансов. Теперь, когда Дорин переведут в Клифтонскую больницу, вам будет удобно навещать ее по вечерам. Уверена, доктор Мастерс не назначит ей слишком много процедур.

– Сегодня я как раз буду разговаривать об этом, мисс.

– Вот и хорошо. А сейчас… – Телефонный звонок не дал Мейси договорить.

– Фицрой-сквер…

– Мисс Доббс!

– Слушаю, старший суперинтендант Макфарлейн.

– У нас тут сегодня небольшое собрание в узком кругу, так сказать, анализ расследования, в котором вы оказали неоценимую помощь. Не хотите ли присоединиться к нам, скажем, часов в одиннадцать?

– Простите, старший суперинтендант, это время у меня занято. Что, если перенести все на два часа дня?

Билли вопросительно посмотрел на свою работодательницу.

– Хорошо, значит, в два. До встречи, мисс Доббс.

– До встречи.

Мейси положила трубку и закатила глаза.

– Издевается он, что ли? «…в котором вы оказали неоценимую помощь». – Она пересказала помощнику разговор с Макфарлейном.

– Вы вроде как поставили его на место, мисс.

Мейси пожала плечами:

– Сегодня утром у меня важная встреча, я не собиралась ее отменять ради Макфарлейна или кого бы то ни было еще.

Мейси устроилась в уголке дивана в гостиной Присциллы, ее подруга заняла другой край; обе сидели, сбросив туфли и поджав ноги, так что вместе напоминали подставку для книг.

– …А самое смешное было еще до твоего прихода. Тинкер Осборн – знаешь его? Тот еще балагур! Если почитаешь его статьи в «Панче», удивишься, почему правительство с ним еще не разделалось. Так вот, самое смешное было, когда он решил, будто сможет удержать на носу бутылку шампанского. Обычно такие фокусы нагоняют на меня смертную скуку, но Осборну не откажешь в занятности. Видела бы ты, как он семенил, пытаясь сохранить равновесие. К тому же он пришел вместе с этой занудой, Джудит Бертон, ну, ты ее видела, дочерью этого, как же его… да, архитектора, Отто Бертона.

Мейси улыбнулась, хотя ничуть не находила Тинкера Осборна занятным.

– Значит, новогодняя вечеринка удалась?

– Да, в целом получилось неплохо. Правда, незадолго до полуночи я посмотрела на лестницу и, как и следовало ожидать, увидела там всех троих моих лягушат в пижамах, которые прятались за перилами и подсматривали. Я толкнула в бок Дугласа, он разрешил мальчишкам спуститься, так что они встречали Новый год вместе с нами и даже выпили по капельке шампанского. Ничего удивительного, что к твоему приходу они уже спали как убитые.

Мейси кивнула, не сводя глаз с подруги. Присцилла допила кофе, поставила чашку с блюдцем на пристенный столик и скользнула взглядом по бару со спиртными напитками.

– Как ты себя чувствуешь? После того, как ты нагрянула ко мне в контору, я за тебя волновалась.

– Страхи то накатывают, то отступают, но накатывают чаще. Здесь я не счастлива, то есть не так счастлива, как в Биаррице, и это меня тревожит, потому что все остальные в семье так или иначе привыкли к жизни в Англии.

– В Биаррице ты крутилась как белка в колесе, верно? Возила мальчиков к морю, в город, встречалась с друзьями и даже во время поездок в Париж оставалась среди знакомых. После войны многие уехали в Биарриц зализывать раны.

Присцилла молча поглаживала подлокотник дивана, словно успокаивала испуганного зверька.

– В Лондоне не хочется ничего делать, – наконец сказала она. – Меня будто что-то сковывает… Или, лучше сказать, душит? Пожалуй, и то и другое. По-моему, ужасно тоскливое место.

– Есть идея. Помнишь свои грандиозные планы по восстановлению дома, в котором ты провела детство? Почему бы не заняться этим сейчас? Поезжай в деревню, обустрой усадьбу, радуйся жизни, и, возможно, к тебе вернется та свобода, которой ты наслаждалась в Биаррице.

– Но, Мейс, мальчики учатся, им нравится Лондон, да и Дуглас…

– Это совсем недалеко от Лондона, час-два езды, так? Можешь уезжать туда по пятницам, как только дети вернутся из школы, и возвращаться обратно в воскресенье вечером или в понедельник утром. Мальчики смогут приглашать к себе друзей, а ты – жить и в городе, и в деревне одновременно. Готова спорить, гости к тебе будут валить толпой. – Мейси протянула руку и накрыла ею ладонь Присциллы. – Помнишь, что ты сказала мне во Франции? «Сразись со своими драконами». Этот дом хранит старые воспоминания, однако ты можешь возродить его и создать новые.

Присцилла, закусив губу, подошла к бару.

– Пожалуй, ты права. Когда мы только вернулись в Англию, у меня была масса планов насчет родительского дома. – Она развернулась и сменила тему: – Кстати, я показывала тебе прошлогодние фотографии, которые мы нащелкали во время твоего приезда? На днях я разбирала вещи и наткнулась на них. – Присцилла взяла в руки конверт. – Вот, специально отложила.

Присцилла по одной передавала Мейси фотокарточки, комментируя места и события.

– Это ты с Тарквином. Смотри, какая у него улыбка. Точь-в-точь как у моего брата. Он Эвернден до кончиков пальцев, в этом нет никаких сомнений.

– Можно мне взять это фото?

– Конечно, забирай. А это возьмешь? Тут мы с тобой в саду, а вот ты с тремя лягушатами. Мои сорванцы просто обожают тетушку Мейси!

После ленча Мейси покинула особняк Присциллы в Голландском парке, зная, что заронила в душу любимой подруги семя, которое даст всходы. Усевшись на водительское сиденье «Эм-Джи», Мейси, однако, не сразу отправилась в Скотленд-Ярд. Сперва она хотела еще раз просмотреть фотографии, для которых при первой возможности купит рамки.

– Итак, джентльмены… и дама, – Макфарлейн улыбнулся. Порывшись в бумагах на столе, он извлек из папки нужный документ. Дарби, Страттон и Мейси сидели по другую сторону стола. – Пора подвести итоги. – Он откашлялся. – Вам всем известно, что личность отравителя не установлена. Энтони Лоуренс не опознал его, после чего – благодаря вашей подсказке, мисс Доббс, – мы привели Кэтрин Джонс. Бедная девица, увидав труп, едва не хлопнулась в обморок и поначалу сомневалась, но потом все-таки сказала, что это не тот человек, что приходил на собрания, потому что у того не было на лице шрама.

Мейси покачала головой.

– Мисс Доббс, вы хотите что-то сказать?

– В общем, нет. Странно выходит: не поговори я с Кэтрин, не всплыло бы слово «подкидыш», и я бы просто не нашла преступника.

– Еще как нашли бы. – Макфарлейн постучал кончиком карандаша по папке. – Вы вычислили его благодаря тому, что поехали за Эдвином Краучером, чье поведение вас насторожило. Это хороший полицейский навык – прислушиваться к своей интуиции, покуда стаптываешь башмаки, разыскивая убийцу.

– Я оказалась в больнице только потому, что хотела застать там Энтони Лоуренса, а он уже ушел.

– В этом вам повезло. Насколько я знаю, ваш доктор Бланш весьма уважительно относится к фортуне.

– Есть новости от патологоанатома? – поинтересовался Страттон.

Макфарлейн просмотрел несколько страниц отчета.

– Кое-что интересное. Наш отравитель сильно хромал, одно бедро держал выше другого, соответственно, задирал и плечо. Создавалось впечатление, что у него серьезно поврежден позвоночник. Да, в ногах остались осколки шрапнели, они были исполосованы шрамами, однако, по словам патологоанатома, с физиологической точки зрения ничто не мешало этому человеку ходить совершенно нормально, разве что самую малость прихрамывать.

– Посттравматический синдром, – произнесла Мейси.

– Что? – Страттон обернулся к Мейси.

– Боевой посттравматический синдром. Симптомы, которые вы описываете, подтверждают серьезную психическую травму, внешнее проявление «шрамов на душе». – Мейси вздохнула. – В Клифтонской больнице я повидала немало таких пациентов, которые под воздействием гипноза переставали хромать и ходили так, что хоть на парад отправляй. Когда же их выводили из транса, они опять превращались в хромоногих калек. – Она по очереди посмотрела на каждого из троих собеседников. – И прежде чем вы сделаете свои выводы, подчеркну, что речь шла об отличных солдатах с безупречным послужным списком, которых отправили в госпиталь после проявлений невроза или истерии, делавших их непригодными к дальнейшей службе. Это были не симулянты, а люди с глубоко искалеченной психикой.

Повисла пауза, затем Дарби заговорил:

– Что теперь, шеф? Мы все-таки попытаемся установить его личность? И что будет с трупом?

– Мы точно знаем, что он действовал в одиночку, так что срочной необходимости идентифицировать тело нет, и все же… – Макфарлейн посмотрел на Мейси, потом перевел взгляд на Страттона и Дарби. – Я размышлял над словами мисс Доббс, и мне стало ясно, что он может быть не последним. Попытаемся сделать то же, что и мисс Доббс – нарисовать типаж, – а как только доведем работу до конца, передадим тело доктору Лоуренсу.

– Доктору Лоуренсу? – Мейси подалась вперед.

– Он выразил особую просьбу, сказал, что труп можно использовать в научных целях в области… – Макфарлейн заглянул в бумаги, – нейрохирургии и психиатрии. Хотят покопаться у него мозгах. Я полагал, что это вас не удивит, мисс Доббс. Уверен, вам тоже доводилось бывать в анатомическом театре.

– Разумеется, но… – Мейси не договорила, сообразив, что у покойного нет семьи, и тело отдать некому. Тем не менее известие ее покоробило.

– Мисс Доббс, у вас еще есть вопросы?

– Что насчет Краучера?

– Ах да, Краучер. – Макфарлейн вновь уткнул нос в бумаги. – Он тоже жил один, в его квартире не нашли ничего, что указывало бы на имя убийцы. Правда, Краучер вел не такой спартанский образ жизни, как его приятели. Личность Краучера подтвердили по документам и вещам.

– Не было ли среди вещей чего-то, что косвенно связывало бы Краучера с убийцей, например, подтверждало их давнее знакомство? – спросила Мейси.

– Единственное, что с Эдвином Краучером было не так – за исключением того факта, что он общался с человеком, вознамерившимся погубить половину Лондона, – это проблемы с памятью. Как выяснилось, он записывал, где и во сколько должен быть, что нужно сделать, что купить. На работе он по нескольку раз перепроверял свои действия и даже возвращался, дабы напоследок еще раз убедиться, что все в порядке. При всем том в его жилище не нашли бумаг с именами Иэна Дженнингса или нашего неизвестного.

– Странно.

– Патологоанатом утверждает, что забывчивость Краучера распространялась только на повседневные задачи. Недуг не мешал ему оставаться полноценным членом общества, хотя мне вполне понятно, почему он жил один. Представьте, что вы замужем за человеком, который постоянно переспрашивает, где лежит то и это, или в десятый раз интересуется, что будет на ужин. В его квартире всем предметам было отведено свое место, и каждое место подписано.

– Счастливчик, с такой болезнью он даже не лишился работы, – подал голос Страттон, словно напоминая Макфарлейну о том, что он и Дарби тоже присутствуют на совещании.

– Был счастливчиком, – уточнил Макфарлейн.

Мужчины рассмеялись, но Мейси тут же задала следующий вопрос, не дав им расслабиться:

– Старший суперинтендант, могу ли я еще раз поговорить с Кэтрин Джонс? Меня интересует человек, который, по ее рассказам, приходил на собрание профсоюзных активистов. Если не возражаете, я бы хотела задать ей еще пару вопросов.

Макфарлейн покачал головой:

– Боюсь, слишком поздно. Мисс Джонс выпустили на свободу. Прокурор изучил все материалы, которые мы предоставили, и заключил, что для привлечения к суду улик недостаточно.

– Недостаточно? Мне казалось…

Макфарлейн пожал плечами. Не поднимая глаз на Мейси, он сделал вид, что складывает документы в папку.

– Мисс Доббс, мы лишь собираем информацию и передаем дело обвинителю. Анархисты, приятели Кэтрин, сядут за решетку, а мисс Джонс – нет. Прокурор пришел к выводу, что она просто оказалась не в то время не в том месте.

Мейси кивнула:

– Ясно. Не в то время не в том месте. Что ж, Кэтрин повезло.

– Мы не можем посадить всех, мисс Доббс.

Мейси взяла свой портфель и сумочку.

– Старший суперинтендант Макфарлейн, если это все, я, с вашего позволения, пойду. Как говорится, время не ждет.

– Минуточку, мисс Доббс. – Макфарлейн встал, Дарби и Страттон последовали его примеру. – Я решил, что неплохо было бы отпраздновать день рождения Бернса[31] в кругу самых близких коллег, и купил на всех билеты на постановку в «Палладиуме». Затем по плану ужин в шотландском пабе неподалеку от Ковент-Гарден. Двадцать пятого января. Надеюсь, вы присоединитесь к нам?

Мейси посмотрела на Макфарлейна, потом перевела взор на Страттона и Дарби, как будто спрашивала, пойдут ли они.

– Мисс Доббс, вы будете не единственной дамой в компании, – прибавил Макфарлейн.

– Спасибо за приглашение, старший суперинтендант. Если не возражаете, я сообщу о своем решении через неделю. А теперь мне пора.

Макфарлейн снова поблагодарил Мейси за участие в расследовании и вручил ей конверт с чеком. Мейси пожала ему руку, рассчитывая, что своим видом ясно дала понять: попытки флиртовать с ней безуспешны.

– Я рад, что все закончилось, – признался Страттон.

– В самом деле? – спросила Мейси.

– Да. Представляете, что было бы, если бы преступник до сих пор разгуливал на свободе?

Мейси собралась высказать свое мнение, но вместо этого заговорила о приглашении Макфарлейна:

– Что это за идея насчет дня рождения Бернса? Весьма необычно, когда шеф Особой службы приглашает на вечеринку, не правда ли?

– Согласен. Дарби говорит, Макфарлейн и раньше устраивал такие праздники. Видимо, он полагает, что это укрепляет моральный дух в коллективе, сплачивает сотрудников.

Они подошли к «Эм-Джи»; Мейси достала из сумочки ключи.

– Мне кажется, инспектор, есть и другая причина. По-моему, Макфарлейну немного одиноко. Вы говорили, его бросила жена?

Страттон кивнул:

– Год или два назад. Нелегкая доля – быть замужем за человеком, который женат на своей работе. Насколько я знаю, ей надоело сидеть одной, и она просто ушла к другому.

– И теперь один сидит он, поэтому мы все приглашены отметить день рождения Бернса… Извините, я действительно спешу.

– Вас ждет что-то интересное?

– Больница Принцессы Виктории. Только не говорите Макфарлейну, ладно?

– Обещаю. – Страттон приложил к губам палец. – Думаете…

– Потом все расскажу.

Привратник сообщил Мейси, что доктора Лоуренса придется подождать и что тот вообще может отказать во встрече, учитывая, что сегодня задержался со студентами на два часа, а впереди еще больничный обход.

– Ничего, я подожду, – сказала Мейси. Как и в прошлый раз, она уселась на скамейку напротив привратницкой.

Через час с лишним привратник вышел.

– Мисс, доктор Лоуренс все еще на обходе. Не хотите чашечку чая?

Мейси открыла рот для ответа, однако в эту минуту из коридора вынырнул доктор Лоуренс.

– Мисс Доббс! Какой неожиданный визит. Я вас не ждал. Чем могу служить?

– Доктор Лоуренс, давайте пройдем в ваш кабинет. Я бы хотела поговорить наедине.

– Разумеется, только сначала я воспользуюсь телефоном в привратницкой.

Лоуренс сделал звонок, а затем повел Мейси наверх через нескончаемые запертые двери на этаж, где размещались служебные кабинеты.

– Вот мы и пришли. – Доктор Лоуренс бросил взгляд на часы. – По правде, мисс Доббс, я спешу и…

– Доктор Лоуренс, я не отниму у вас много времени. Я лишь хотела узнать, нельзя ли увидеться со Стивеном Оливером. В ходе расследования я столько узнала о нем… Жаль, что его совсем никто не навещает.

Лоуренс начал поправлять папки на столе, разместив стопку с ними ровно на два дюйма от правого края и на два дюйма от торца, так что она стала напоминать почтовую марку, приклеенную на конверт.

– Мисс Доббс, я не могу вам этого разрешить. Если на то пошло, вы ему не родственница и, кроме того, должны понимать, что состояние доктора Оливера очень нестабильное.

– Напротив, вполне стабильное, если учитывать, что он труп, который можно использовать для экспериментов.

– Послушайте, мисс Доббс…

– Автором писем с угрозами, который отравил собак, птиц, заместителя министра и планировал массовое убийство в новогоднюю ночь, был Стивен Оливер, не так ли?

– Решительно вас уверяю…

– Расскажите, что произошло.

– Ровным счетом ничего. Стивен был блестящим ученым…

– Об этом мне поведали уже двое. Уверена, в больнице никакого Стивена Оливера нет.

– А я говорю, что есть. С вашего позволения, мне нужно…

Мейси сняла телефонную трубку.

– С вашего позволения, я бы хотела услышать то же самое от Шейлы Кеннеди. Кстати, вам известно, как мы познакомились с миссис Кеннеди? Она была старшей медсестрой на передовом эвакуационном пункте, куда я попала по распределению. Не знаю, вспомнит ли она меня, и все же попробую. – Она набрала номер.

Лоуренс протянул руку и нажал рычаг отбоя.

– Не звоните.

Мейси положила трубку.

– Сами расскажете, что здесь происходит?

Лоуренс резко отодвинул стул, встал и начал мерить шагами кабинет, потом опять сел.

– Перестаньте, мисс Доббс, это дело не в вашей компетенции. Вопрос слишком глубок для вашего понимания.

– Я не боюсь глубины, доктор Лоуренс, однако, если правда вас страшит, тогда я могу изложить свою версию событий, а вы меня в случае чего поправите.

Лоуренс сцепил пальцы.

– Мисс Доббс, я тороплюсь.

Мейси не отступала:

– Стивен Оливер как минимум дважды попадал в больницу Принцессы Виктории после выписки из психиатрической лечебницы, в которой находился во время войны. Мне известно, что по крайней мере один из рецидивов его заболевания случился в Малберри-Пойнт на ваших глазах. Мне также известно, что он был крайне ценным специалистом и занимался исследовательской работой в правительственных лабораториях. Стивен Оливер и сам представлял интересный экземпляр для науки, верно? Во-первых, страдал неврозом военного времени, а во-вторых, так сильно стремился найти ответы на рабочие вопросы, что добровольно сделал из себя подопытного кролика.

– Они все экспериментировали на себе, все до единого! Их не зря назвали «безумными профессорами».

– Однако на этом безумие не закончилось. Вы все больше рассматривали Оливера как материал для исследования. Время уходило, а вам хотелось оставить после себя громкое имя, прославиться как автор книги о психологической стороне экспериментов на пациентах, пострадавших от воздействия отравляющих веществ. Всякий раз, когда Стивен Оливер более или менее приходил в норму, вы охотно уступали его просьбам и возвращали в Малберри-Пойнт, поскольку в том, что касалось науки, его ум по-прежнему оставался остер как бритва. К несчастью, в качестве подопытного образца он не обладал достаточной эмоциональной устойчивостью, я правильно понимаю?

Лоуренс кивнул. Он молча слушал и лишь время от времени перекладывал предметы на своем столе.

– Пока не знаю в точности, как все произошло, но в какой-то момент Оливер оказался на свободе. Что-то напутали в пенсионном отделе? Молодой клерк внес в список фамилию, которой там не должно было быть? Или же вам приходилось ради экономии периодически выписывать пациентов, а он вполне мог о себе позаботиться? С другой стороны, его выход из больницы тоже мог быть частью вашего эксперимента, только вот Оливер от вас улизнул.

Мейси закусила губу. Лоуренс явно нервничал, и она засомневалась в правильности своих предположений.

– Как бы то ни было, вы упустили его из виду, потеряли ценный экземпляр, человека, который был способен контролировать свое физическое и душевное состояние лишь на короткие периоды, при этом продолжая вести ту же работу, которой занимался в войну, в боевых условиях, когда впервые и получил травму – опять же и телесную, и психическую. Эта работа заключалась в создании оружия столь чудовищного, что лучше бы оно вообще не появлялось на свет божий. Стивен Оливер мог трудиться лишь непродолжительное время, до тех пор, пока вновь не начинал слышать в голове грохот канонады или валился с ног в приступе нервного истощения.

Мейси откинулась на стуле и выглянула в окно. Железные прутья решетки мешали смотреть на падающий снег. Решетки даже здесь, в кабинете врача и ученого, к которому Мейси когда-то питала искреннее уважение. Она открыла рот, собираясь продолжить, но в это мгновение раздался стук в дверь. Не дожидаясь ответа, посетитель вошел.

– Простите, Лоуренс, дорога заняла время. – Джеральд Эркарт снял шляпу. – Мисс Доббс, счастлив видеть вас снова. Интересно, что же на этот раз привело вас к доктору Лоуренсу? Вы ведь больше не имеете отношения к Особой службе?

Мейси перевела взгляд с Эркарта на Лоуренса.

– Вы это имели в виду, когда говорили, что вопрос не в моей компетенции?

– Да.

– Значит, Стивен Оливер был подопытным кроликом не только для вас, но и для секретных служб. Несмотря на риск для общества, вы знали, что он будет продолжать свое дело любым доступным способом. – Мейси покачала головой, высказывая все новые догадки: – Либо же Оливера выпустили умышленно, дабы посмотреть, кто попытается его использовать, выжать досуха и отшвырнуть. – Она пристально посмотрела на Эркарта. – Неудивительно, что вы запаниковали, когда он скрылся. С самого первого письма вы знали, кого искать, но не знали где, даже с учетом ваших широких возможностей. – Мейси задумалась, побарабанив пальцами по столу. – Бьюсь об заклад, вы не раскрывали карты перед Макфарлейном до ареста Кэтрин Джонс. Или, наоборот, добрались до нее первым, и только потом в дело вступил комиссар полиции, который положил конец домыслам и объявил, что расследование закрыто.

– Расследование действительно закрыто, мисс Доббс, лишь вы одна до сих пор проявляете интерес к мертвому преступнику, который пытался уничтожить тысячи невинных людей.

– Кажется, мне пора. – Мейси встала, подхватила портфель и сумочку и шагнула к двери, однако перед уходом обернулась и посмотрела в глаза Энтони Лоуренсу. – Уверена, вы напишете очень хорошую книгу, только в ней кое-чего будет не хватать.

– Что вы имеете в виду?

– Поговорите с доктором Мастерс. Спросите, что происходит, когда газель становится добычей льва.

Мейси вышла из кабинета, но перед первыми двойными дверями сообразила, что они заперты.

– Черт!

– Мисс Доббс, вы так поспешно удалились… – Эркарт приблизился к ней, помахивая связкой ключей. – Идемте, я вас выведу.

– Даже интересоваться не буду, откуда у вас ключи.

– Вы правы, лучше не стоит.

Они молча спустились по лестнице, прошли еще через несколько запираемых на ключ дверей и наконец попали в пустой вестибюль.

– Простите, что не могу сказать вам большего, мисс Доббс.

– Суть я уловила и так. – Мейси оглянулась на привратницкую, затем снова посмотрела на Эркарта. – Видимо, Эдвин Краучер когда-то служил привратником или смотрителем в Малберри-Пойнт, где, как известно, практически все сотрудники рано или поздно становились объектами экспериментов. Подозреваю, там-то он и заработал нарушения кратковременной памяти – например, в результате воздействия нервно-паралитического газа. Тем не менее Краучер не забыл Стивена Оливера. Возможно, тот когда-то проявил в отношении него доброту, и потому, узнав, что ученого поместили в больницу Принцессы Виктории, Краучер попросился на должность привратника. Или же это было просто совпадением. Ну, как, мистер Эркарт, истина где-то недалеко? – Мейси вскинула руку. – Нет, не отвечайте, посмотрим, справлюсь ли я сама. Доктор Лоуренс не знал о предыдущем месте работы Краучера. Люди вроде Лоуренса попросту не замечают прислугу. Доктор общался с учеными, другими сотрудниками лаборатории и не обращал внимания на уборщиц и прочий обслуживающий персонал.

– Браво, мисс Доббс, у вас отличное воображение.

– Я еще не закончила. Краучер был добрым человеком, хотя внешне выглядел резковатым и замкнутым. На самом деле он просто старался во всем соблюдать порядок, чтобы не лишиться места. При этом он по мере сил помогал ветеранам войны, оказавшимся на улице, – несомненно, он и сам был солдатом. Потом Краучер познакомился с Дженнингсом, увидел в нем образованного человека и решил, что Дженнингс – подходящая компания для Стивена Оливера. Когда Оливер замыслил отомстить виновным в бедственном положении бывших солдат, Краучера наверняка встревожили его планы.

Эркарт понимающе кивнул, вложив в этот короткий жест весь свой сарказм.

– Учитывая, что вы специально не обучались сбору разведданных, мисс Доббс, у вас выходит очень даже не плохо.

– Ошибаетесь, мистер Эркарт. Я прошла обучение под началом эксперта в этой области, просто я не работаю на вас.

– Как знать, как знать.

Мейси двинулась к выходу, но Эркарт схватил ее за руку.

– Мисс Доббс, пока вы не ушли, убедительно прошу больше ни с кем не делиться этой увлекательной историей.

Она стряхнула его пальцы и пошла прочь.

Мейси ехала в сторону Пимлико сквозь мокрый снег и слякоть. Больше всего ей хотелось закрыть дверь и укрыться в уютной квартирке, а снаружи пусть бушует непогода. Мейси припарковала «Эм-Джи», направилась к парадному входу и только тут заметила, что у крыльца стоит автомобиль Макфарлейна. «Боже, только не это», – простонала она.

Макфарлейн вышел из машины.

– Мисс Доббс, хорошо, что я вас застал.

– У меня нет супа, старший суперинтендант.

– А я еду ужинать в ресторан, так что, к сожалению, не могу принять ваше любезное приглашение.

Мейси отвела взгляд.

– Простите. Это было грубо с моей стороны.

Макфарлейн посмотрел ей в глаза, затем положил руку на плечо Мейси.

– Поймите, есть стены, которые нельзя прошибить.

– Знаю, знаю. Но разве вы не испытываете гнева по поводу того, что они делали и продолжают делать, что эксперимент вышел из-под контроля, что человек…

– Со временем я научился разбираться, когда не следует в кровь бить кулаки, молотя в двери, которые все равно не откроются. Эркарт делал свою работу, Лоуренс – свою, и, если вы спросите вашего профессора Гейла, окажется, что он тоже был в курсе – полностью или частично – насчет всего происходящего. В кругах, связанных с государственной безопасностью, правая рука никогда не знает, что делает левая. Мисс Доббс, дело надо закрыть. Договорились?

Мейси кивнула:

– Хорошо, хорошо. Я все понимаю. Я и сама не впервые разбиваю кулаки об эти двери. Лучше не тратить сил на бесплодные попытки, ведь, как говорится, время никого не ждет.

– Время?

– Многие повторяют эту поговорку. Они все так говорили, и Джон Гейл, и Энтони Лоуренс; я прочла ее и в дневнике Стивена Оливера – не волнуйтесь, я больше не упомяну этого имени. Расхожая фраза, люди подхватывают ее, когда живут или работают вместе. Стоит одному запеть…

Макфарлейн засмеялся и покачал головой:

– Замечание в духе Мориса Бланша. Кстати, о песнях. Рассчитываю увидеть вас двадцать пятого. – Он развернулся и пошел к машине.

– Что покажут в «Палладиуме»? – крикнула Мейси ему вслед.

– О, вам понравится. Это шоу уже несколько раз прошло с большим успехом, в нем занята целая толпа известных комиков: Фланаган и Аллен, Джимми Нерво, Тедди Нокс, Чарли Нотон и Джимми Голд, в общем, вся «Безумная команда»[32]. А постановка называется «Сумасшедшая неделя».

Глава 19

5 января 1932 года

Мейси с нетерпением ожидала конца недели, когда можно будет собрать вещи и уехать в Кент. Ей до смерти надоел Лондон, а при мысли о Стивене Оливере и других лишенных опоры Мейси всякий раз охватывало чувство отчаяния, смешанное со злостью и глубокой печалью. Корнем всех бед служила война; ее тень до сих пор неотступно преследовала многих, включая Присциллу и саму Мейси.

Она понимала, что почти ничем не может помочь в этой ситуации, разве что вернуться к работе медицинской сестрой, однако данный этап в ее жизни уже был пройден. Мейси не покидало ощущение, что, будучи детективом и психологом, она обязана пытаться исцелять души тех, кого коснулись несправедливость и злодеяние. Морис Бланш обучал ее науке «целостного анализа», которая требовала глубокого критического изучения личности и жизни человека, будь то жертва или преступник.

Размышляя о Стивене Оливере, Мейси невольно приходила к выводу, что он мог страдать значительно меньше, если бы не люди, которым требовался его ум и которые высосали его, превратив почти в невидимку.

Тем не менее факт оставался фактом: на календаре был вторник, а не пятница, поэтому, просмотрев вместе с Билли текущие дела, а также изучив два-три письма с запросом об услугах детектива – они поступили уже в этом году, – Мейси поняла, что пора приступать к процессу, который она называла «подведением итогов». Речь не шла о длинных колонках цифр, Мейси всего лишь поднимала прошлые дела и анализировала их событие за событием, фигуру за фигурой, чтобы подвести черту и взяться за новые расследования с удвоенной энергией. Это чем-то напоминало проводы уходящего года, когда каждый оценивает все, что произошло с ним за этот период, и вступает в новый год, полный решимости и надежд на будущее.

Немалое место в мыслях Мейси занимал и доктор Лоуренс. Как бы то ни было, она не вправе допустить, чтобы зыбучие пески недавних событий погребли под собой ее прежнее отношение к этому человеку. Мейси не знала, что происходило между Лоуренсом, Гейлом и сотрудниками Пятого отдела Управления военной разведки, однако понимала, что нельзя сжигать мосты. Несомненно, Энтони Лоуренсом двигало честолюбие и профессиональное любопытство, ведь он был не только врачом, но и ученым, изучавшим географию человеческого разума.

Мейси взяла ручку и начала писать доктору Лоуренсу. Письмо получилось не слишком длинным: Мейси выразила уважение к его работе и успехам в лечении пациентов, пожелала, чтобы написанная книга принесла ему заслуженную славу. Обращаясь к Лоуренсу, она не стала говорить, что он, должно быть, многому научился у Стивена Оливера и до сих пор в долгу перед последним. Мейси также ничего не сказала об опрометчивой связи доктора с Пятым отделом в лице Эркарта – она подозревала, что у Лоуренса просто не было выбора. Перо замерло над бумагой: Мейси обдумывала, как упомянуть вчерашний жаркий обмен репликами, чтобы доктор не решил, будто она извиняется. Мейси ничуть не сожалела о своих словах и обвинениях и ломала голову над тем, как выразить печаль о столь серьезном расхождении во взглядах. Кроме того, она чувствовала себя обманутой, ведь главная врачебная заповедь «Прежде всего не навреди» оказалась грубо нарушена. Постучав ручкой по столу, Мейси написала:

Уверена, мы оба с горечью вспоминаем события последних недель и сожалеем, что все вышло так, а не иначе. Лично для меня произошедшее станет уроком. Я запомнила вас как врача, которому глубоко небезразличны его пациенты и который всегда до последнего пытался найти решение проблемы. Полагаю, дело Стивена Оливера предоставило и вам, и мне возможность переосмыслить методы работы, выбрать иной, менее жесткий подход…

В конце письма Мейси выразила надежду, что по окончании экспериментов останки Стивена Оливера будут достойным образом погребены. Она также написала, что хотела бы почтить его память, и любезно просила сообщить о дате и времени похорон или кремации.

Заклеив конверт, Мейси вознамерилась собственноручно отнести его на почту. Учитывая, с каким трудом ей далось это послание, лучше отправить его поскорее, пока она не порвала письмо на мелкие клочки, ведь тогда текст придется сочинять заново. На Уоррен-стрит внимание Мейси привлек символ ломбарда, вывеска из трех золотых шаров. Она решила заглянуть в лавку и узнать, не найдется ли там недорогих рамок для фотокарточек. В последние месяцы дела у ростовщиков шли в гору, товар в ломбардах продавался самый разный и по весьма низким ценам. Мейси вгляделась в витрину, затем открыла дверь и вошла. Колокольчик над дверью звякнул, извещая о посетителе.

– Как поживаете, мисс Доббс?

– Спасибо, мистер Ломбард, хорошо, только вот на улице немного зябко, не правда ли?

Она сняла перчатки и размотала шарф.

– И похолодает еще сильней, если верить моему ревматизму. – Хозяин лавки вытащил из кармана носовой платок и протер очки со стеклами в форме полумесяца. – Ищете что-то конкретное или просто интересуетесь новинками?

Мейси засмеялась:

– Вряд ли меня можно назвать вашей лучшей клиенткой. Все время только смотрю и ничего не покупаю.

– Ну, за просмотр денег не берут.

– По правде сказать, мне нужны рамки для фотографий, такие, небольшого размера.

Хозяин, шаркая, вышел из-за прилавка на середину лавки и принялся сдвигать товары, выставленные на стеллаже: бинокль, геометрический набор, комплект мужских щеток, растягиватель перчаток, фотоаппарат… Наконец он извлек из глубины полки три одинаковые серебряные рамки.

– Погодите-ка. – Мейси подошла к нему и указала на фотокамеру. – Этим сложно пользоваться?

– Аппарат почти новый. Поверите ли, владелец приобрел его в Нью-Йорке, а потом вернулся в Лондон и обанкротился.

– Поверю, поверю. – Мейси взяла фотоаппарат в руки и начала осторожно разглядывать.

– К нему прилагается инструкция, – продолжал хозяин лавки, – и несколько катушек пленки. Они там, в коробке. Аппарат называется «Фотографическая камера тип 2С», у него есть дальномер – штука, которая помогает делать снимки, когда ты находишься на некотором расстоянии от объекта. – Хозяин прищурился, глядя сквозь стекла-полумесяцы на верхнюю полку, и достал оттуда коробку. – Видите, изготовлено фирмой «Истман компани». Отличная вещь.

– Так я с ним справлюсь?

– Смотрите, вот инструкция. По-моему, все просто.

Мейси пролистала книжечку, открыла фотоаппарат и вытянула «гармошку».

– Сколько стоит?

– Поначалу он стоил весьма прилично. Дайте-ка проверю.

Мистер Ломбард достал из-под прилавка внушительный гроссбух, раскрыл его, провел пальцем по строчкам.

– Мисс Доббс, какой там значится номер?

– Семьсот пятьдесят три.

– Ага, нашел. Тридцать шиллингов, и аппарат ваш.

– Фунт и десять шиллингов? – Мейси собралась вернуть фотокамеру на полку. – Боюсь, такая сумма мне не по карману.

– Хорошо, отдам за гинею.

– Меня бы устроили пятнадцать шиллингов.

– Вот это скидка! За фунт возьмете?

– Могу предложить семнадцать с половиной шиллингов за камеру и рамки.

– Мисс Доббс, вы меня по миру пустите!

Мейси улыбнулась и оглядела лавку.

– Ни в коем случае, мистер Ломбард. Вы крепко стоите на ногах.

Ростовщик расхохотался. Мейси вытащила из кошелька банкноту в один фунт и положила на прилавок. Хозяин лавки упаковал в коробку фотоаппарат, полдюжины красно-желтых катушек пленки, сверху положил инструкцию и рамки и вручил Мейси сдачу.

– Так вы еще придете за рамками?

– Непременно, мистер Ломбард.

Возвратившись в контору, Мейси первым делом написала еще одно письмо, на этот раз адресованное Джону Гейлу. Необходимость в дальнейших встречах с профессором отпала, однако он был другом Мориса Бланша и в общении с ней проявил максимально возможную откровенность, поэтому обязательно следовало сказать ему спасибо. Мейси находила работу профессора Гейла неприятной и все же благодарила его за уделенное время и готовность помочь.

Закончив с письмами и другими делами, Мейси перекинула через плечо сумочку, забрала портфель, коробку с новеньким фотоаппаратом, рамки, заперла контору и направилась к «Эм-Джи», припаркованной на Фицрой-сквер. Хотя сегодня ей уже пришлось немало поездить, оставалось еще одно место, на которое она хотела посмотреть, прежде чем вернуться домой. Мейси завела мотор и двинулась по дороге на Рединг.

Она остановилась на холме, с которого открывался вид на Малберри-Пойнт, неподалеку от таблички, сообщавшей, что территория принадлежит государству, проход за колючую проволоку строго воспрещен и что нарушителей могут не только привлечь к суду, но и расстрелять. Мейси вышла из автомобиля. На вершине холма было ветрено. Она насчитала в долине с десяток бараков, прилепившихся друг к другу, и обратила внимание, что с левого края пристраивают еще несколько. Больше зданий, больше лабораторий, где будут изобретать и испытывать средства ведения войны.

Мейси задержалась на холме, устремив взгляд на Малберри-Пойнт. Приходит ли в это место весна? Прилетают ли птицы, зеленеет ли трава? Цветут ли цветы там, где люди заняты работой, цель которой – убийство? Там, где создается смертоносное оружие, невидимое глазу? Оно убивает беззвучно… если не считать стонов несчастных жертв, им сраженных.

6 января 1932 года

– Ну, как Дорин себя чувствует в Клифтоне? – Мейси поймала себя на том, что все чаще и чаще с утра прежде всего интересуется делами в семье Билли.

Помощник поставил перед ней эмалированную кружку с горячим чаем, другую налил себе. Встав спиной к камину, Билли ответил:

– Неплохо, мисс. Правда, когда Дорин перевозили, ее накачали успокоительным так, что она сама не могла дойти до машины. Я виделся с ней только разочек, но в субботу опять поеду.

– Вместе с мальчиками?

– Нет, доктор Мастерс говорит, пока не надо. Может, к следующим выходным Дорин станет получше, тогда и возьму их с собой.

– Доктор Мастерс обсуждала с вами лечение?

– Сказала, перво-наперво нужно навести порядок с питанием. Никакой молочной диеты и прочей ерунды, никаких процедур. Пусть сначала пообвыкнется, а там посмотрим.

Мейси кивнула:

– Я сегодня еду в Клифтонскую больницу, но с вашей женой это не связано. Мне нужно поговорить с доктором Мастерс, чтобы закрыть дело и закончить с подведением годовых итогов.

– Она вам что-нибудь скажет про Дорин? – Билли серьезно посмотрел на Мейси.

– Ничего такого, чего не сказала бы вам. Не волнуйтесь, ваша Дорин теперь в очень хороших руках.

– Знаю, знаю, только… Я как вспомню ту, первую больницу, как бедняжку Дорин привязывали ремнями, устраивали ей пытки…

– Билли, забудьте Уичетт-Хилл. – Мейси сделала глоток чая. – Как дела у мальчиков?

– Скучают, конечно, но в то же время им страшновато, что все начнется снова, когда мама вернется домой. Матушка моя – просто наше спасение, приходит каждый день, сидит с ними. Ребятишки уже привыкли, что в доме стало потише, – ну, вы понимаете. Только я за нее тоже беспокоюсь, она ведь не молодеет.

– У Бобби прекратились проблемы?

– Почти. Я делаю, как вы говорили, мисс, стараюсь не привлекать к этому внимания, просто вытираю слюни и слежу, чтобы он был в тепле и сухости, хотя в такую погоду попробуй-ка уследи.

Мейси выглянула в окно. На улице опять пошел снег.

– И это прибавляет вам хлопот, да? – Она повернулась к Билли. – Не переживайте, вы прекрасно справляетесь. Скоро все наладится.

Когда Мейси вошла в кабинет Элсбет Мастерс, та сидела вполоборота к столу, прижимая ступни в толстых носках к батарее.

– А, входите, входите. Прошу прощения за мой вид, этот жуткий холод пробирает до костей.

– Во Франции я тоже постоянно мерзла. У меня были такие холодные руки и ноги, что подруга однажды даже поинтересовалась, жива ли я вообще.

Мастерс рассмеялась.

– Чем могу помочь? Вы пришли насчет миссис Бил?

– Просто хотела встретиться с вами, чтобы поблагодарить, и не только за помощь в отношении миссис Бил, но и за ответы на мои вопросы в прошлый раз.

Мастерс опустила ноги, развернула стул и села лицом к Мейси.

– Все хорошо, что хорошо кончается?

Мейси кивнула:

– Да, в определенной степени и учитывая обстоятельства.

Доктор Мастерс поджала губы, словно сдерживала слова, готовые сорваться с уст.

– Лоуренс ходил по краю, так?

Женщины несколько секунд смотрели друг другу в глаза, потом Мейси ответила:

– Скажем, проводил рискованные эксперименты.

– Кто-нибудь пострадал?

– Пострадавших могло быть гораздо больше.

– Значит, вы сумели предотвратить ущерб.

– В самый последний момент. Только это между нами.

Мастерс взяла карандаш и постучала им по столу.

– Не в моих интересах выносить сор из избы. Я, как уже говорила, не тороплюсь создать научное наследие, чтобы прославиться в веках. Мне достаточно и того, что я получила медицинское образование.

Мейси улыбнулась:

– Я знаю. И все же вы мне очень помогли.

– Вот и славно. – Мастерс вздохнула. – Жаль, что вы отказались от профессии врача.

– Я люблю свою работу.

– Вы нужны стране.

– Сильно в этом сомневаюсь.

– В любом случае я не нарушу конфиденциальности и не наврежу здоровью пациентки, если сообщу вам, что рассчитываю на полное выздоровление миссис Бил. Не завтра, конечно, но в конечном счете все будет хорошо. В первую очередь мы стабилизируем ее состояние, а затем решим, как помочь ей расстаться с прошлым. Думаю, через месяц она сможет приезжать домой на выходные. Недели через две разрешим мальчикам навещать маму, только имейте в виду, сначала посещения будут совсем короткими. И конечно, нельзя ничего загадывать, все зависит от реакции Дорин на лечение.

– Вы уже говорили об этом мистеру Билу?

– Пока нет.

– Пожалуйста, не откладывайте разговор надолго. Это порадует его, даст надежду. Ему сейчас одиноко. Работа и семья – главное для мистера Била. Кроме того, у него большие планы на будущее.

– Переезд в Канаду?

Мейси кивнула.

– Не раньше, чем через год.

– Я так и думала. – Мейси поднялась. – Ну, мне пора. Еще раз большое спасибо, доктор Мастерс. Было очень приятно вновь пообщаться с вами.

– И мне тоже, сестра… то есть мисс Доббс. – Элсбет Мастерс покачала головой и улыбнулась. – По привычке чуть не назвала вас сестрой Доббс. Время идет, никого не ждет, верно?

Поездка в Баттерси завершилась быстро. Мистера Ходжеса не оказалось на месте, поэтому Мейси оставила короткую записку и поехала домой, где вновь принялась изучать инструкцию к фотоаппарату. Она не умела обращаться с камерой и, конечно, никогда не имела у себя похожего устройства. Два выпуска журнала «Кодак. Искусство фотографии», прилагавшихся к аппарату, свидетельствовали о том, что прежний владелец камеры серьезно увлекался фотосъемкой, пока банкротство не разрушило его планы.

Уже в следующие выходные Мейси получила шанс испытать приобретение, и все благодаря Присцилле: та пригласила подругу провести уик-энд в их загородной усадьбе, которую собралась обустроить заново.

– Буду я и мальчишки, а Дуглас присоединится к нам в субботу. Я вызвала кучу народу разобраться с объемом ремонта – где нужно покрасить, обновить кладку, подбить-починить и так далее, – чтобы подсчитать примерные расходы. За лягушатами присмотрит Элинор, а мы сможем отдохнуть и развлечься. Ты ведь приедешь?

– Обязательно приеду и привезу с собой новенький фотоаппарат. Не терпится его опробовать.

Присцилла со смехом посоветовала Мейси держать камеру подальше от детей.

– Смотри, чтобы не разбили.

Улыбка еще не сошла с лица Мейси, когда раздался телефонный звонок. Это был Макфарлейн.

– Вы обещали сказать, придете ли на праздник в честь дня рождения Бернса. Каков же ваш ответ?

– Ох, простите, я была так занята, что…

– Лучше сразу говорите «да», мисс Доббс. После того, как мы вместе работали по делу о письмах, нам всем без вас не обойтись.

– Хорошо, хорошо, я приду. Сначала в «Палладиум» на «Сумасшедшую неделю»?

– Именно. А оттуда отправимся на праздничный ужин.

6–24 января 1932 года

После того как итоги года были подведены, документы разложены по папкам и убраны в архив, Мейси с удовольствием взялась за работу с новыми клиентами, которые обратились к ее услугам в качестве детектива. Количество заказов позволяло в ближайшее время не беспокоиться о финансовой стороне бизнеса.

Дорин Бил находилась в Клифтонской больнице. Выздоровление шло не быстро, однако Билли, навещая жену, утверждал, что с каждым разом она выглядит все лучше и лучше, и верил, что жизнь потихоньку налаживается.

Теперь Мейси чаще встречалась с Присциллой. Особое удовольствие подругам доставила поездка в загородную усадьбу, где они много разговаривали и шутили. Несмотря на депрессию, охватившую большую часть страны, Мейси впервые за долгое время испытывала прилив оптимизма и свободы, отнятых войной. Именно этих ощущений Мейси давно и мучительно не хватало, именно их она стремилась заново открыть в душе.

25 января 1932 года

Поднимаясь на второй этаж шотландского ресторанчика, Страттон, Дарби и Мейси продолжали смеяться. Робби Макфарлейн тем временем посвящал одну из женщин-детективов в секреты традиционных цветов тартана, из поколения в поколение использовавшихся в клане Макфарлейнов.

– Кажется, он и сам немножко сумасшедший, только это не ограничивается одной неделей, – заметил Страттон.

Мейси отрицательно покачала головой:

– Наоборот, у него холодная голова. Все видит, ни одной мелочи не упускает. Честно говоря, я никогда не думала, что в Скотленд-Ярде могут устраивать такие вечеринки.

– Я тоже. – Страттон потянулся за своим бокалом виски, который сегодня был единственным напитком на столе.

Когда подали куриный бульон, заправленный луком, Макфарлейн встал и, откашлявшись, начал:

– Я произнесу традиционный шотландский тост. У вас, англичан, он называется заздравным. – Еще раз прочистив горло, Макфарлейн продекламировал: – «У которых есть, что есть, – те подчас не могут есть, а другие могут есть, да сидят без хлеба. А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, значит, нам благодарить остается небо!»[33]

Блюда и тосты сменяли друг друга, бокалы опорожнялись и наполнялись вновь. Когда Мейси наконец попрощалась со всей компанией и села в такси, было уже далеко за полночь. Хорошо, что она растянула один бокал виски на целый вечер, подумалось ей. Отперев квартиру, она увидела простой коричневый конверт, подсунутый под дверь. Мейси подняла конверт, узнала почерк и поспешила к столу, зажигая на ходу свет. По удачному совпадению, один из соседей Мейси по дому оказался профессиональным фотографом и в качестве подработки проявлял пленки для друзей и знакомых. Проведя уик-энд за городом вместе с Присциллой и ее семьей, Мейси по возвращении домой сразу же отнесла пленку соседу.

Она разложила фотографии на столе и стала их рассматривать. По первым снимкам было заметно отсутствие опыта, но более поздние явно демонстрировали, что Мейси научилась наводить фокус и пользоваться дальномером. Подробно разглядывая каждое фото, она улыбалась, и хотя в квартире было холодно, в сердце Мейси вновь разлилось тепло шотландской вечеринки. Не желая дожидаться, пока прикупит еще рамок, Мейси принесла из кухни коробок с чертежными кнопками и принялась развешивать фотографии на стене. Через несколько минут она окружила ими картину, изображавшую одинокую девушку на берегу моря. Мейси встала у стены и еще раз изучила каждый снимок. Вот трое сыновей Партриджей сидят на капоте «Эм-Джи», вот Мейси и Присцилла сражаются в снежки – Мейси тогда передала камеру Дугласу, который фотографировал значительно лучше. Вот фото с прогулок, вот мальчики в саду… Казалось, глаза, устремленные в объектив, смотрели прямо на нее, и Мейси знала, что эти люди ей как родные.

Скоро фотографий станет больше. Она будет снимать отца, Жилку, Мориса, всех, кого любит. И все же, по обыкновению, Мейси не могла не вспомнить Стивена Оливера, Иэна Дженнингса и других обездоленных. Она думала о тех несчастных, мимо которых люди проходят, отводя взор, словно боятся заразиться отчаянием, как опасной болезнью. Мейси оплакивала и Оливера, и Дженнингса, несмотря на их деяния. Оплакивала такими, какими они были раньше – здоровыми телом, рассудком и духом. Оплакивала и их невинных жертв.

Мейси вновь устремила взор на стену, увешанную фотографиями. На этот раз ее внимание привлекло собственное фото. Она наклонилась поближе, всмотрелась в свои глаза и улыбнулась. Теперь она точно знала, что ее душа возродилась.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить друзей и коллег, которые за время написания этого романа, по сути дела, стали моим «экипажем механиков»:

Холли Роуз – спасибо тебе за то, что ты была первым и самым важным моим читателем и собратом.

Моему «самому старшему расследователю» (да-да, пишется именно так), имя которого я не вправе называть и который снабдил меня бесценной информацией об истории и внутренних механизмах Особой службы, – спасибо.

Моим родителям, Альберту и Джойс Уинспир, как всегда, спасибо за ответы на вопросы о Лондоне, который они знали и любили как в его лучшие, так и в худшие времена.

Еще раз огромное спасибо великолепной команде издательства «Генри Холт и Ко», особенно Джону Стерлингу, Мэгги Ричардс и Келли Линьос.

Выражаю безграничную благодарность Эми Реннерт, потрясающему агенту, замечательной подруге и наставнице.

Блюзмена и моего мужа, Джона Морелла я благодарю за его неизменную поддержку. Джон, ты не представляешь, как много она для меня значит.

Об авторе

Жаклин Уинспир – лауреат самых престижных премий детективного жанра, от «Агаты» до «Макавити». Ее книги неоднократно возглавляли список бестселлеров «Нью-Йорк таймc». Мировую славу Уинспир принесла серия романов о приключениях Мейси Доббс.

Примечания

1

Люди, не являющиеся цыганами (не обязательно по крови, в большей степени – по культуре, воспитанию, мироощущению). Единственное число – гаджо. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Рамсей Макдональд (1866–1937) – британский политический деятель, трижды занимал пост премьер-министра (1924, 1929–1931 и 1931–1935). В годы Великой депрессии сформировал коалиционное правительство с консерваторами, отдав последним большинство мест в кабинете, за что был исключен из партии лейбористов.

3

Charity, Patience, Faith (англ.) – Милосердие, Терпение, Вера.

4

Любимое лакомство в целом аскетичной королевы Виктории. В отличие от простого бисквита, в тесто добавляется сливочное масло. Высокие, пышные коржи прослаивают клубничным джемом и взбитыми сливками.

5

Роман Томаса Хьюза (1823–1896) о частной английской школе первой половины ХIХ в.

6

Один из колледжей Кембриджского университета, первый в Великобритании колледж для женщин.

7

Легендарный разбойник, убийца и вор, повешенный за конокрадство и после этого романтизированный.

8

Пс. 22:5.

9

Британская патриотическая песня.

10

Национальный праздник, отмечался 24 мая, в день рождения королевы Виктории.

11

В Голландии святой Николай приносит детям подарки не на Рождество, а в ночь на первую субботу декабря. Святому помогает Черный Питер. Его задача – сыпать в башмачки непослушных детей уголь вместо конфет.

12

Аллюзия на легенду о гамельнском крысолове. Горожане отказались платить дудочнику, который, согласно договору, вывел из города Гамельна всех крыс, и он, обиженный, тем же способом (играя на дудочке) увел и всех детей.

13

Мосли, Освальд Эрнальд (1896–1980) – британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов.

14

Л. Кэрролл. Алиса в Стране чудес. Перевод Н. Демуровой. – Здесь и далее – примеч. пер.

15

Особая служба – отдел Департамента уголовного розыска в Лондоне, охраняющий членов королевской семьи и государственных деятелей.

16

Имеется в виду этнополитический конфликт в Северной Ирландии, вызванный спором между центральными британскими властями и местными праворадикальными католическими и национальными организациями касательно статуса региона. Главной силой, противодействовавшей Великобритании, была Ирландская республиканская армия (ИРА).

17

Строчка из английской народной песенки «Апельсины и лимоны».

18

У. Шекспир. Макбет, акт IV, сцена 1. Пер. М. Лозинского.

19

У. Шекспир. Юлий Цезарь, акт III, сцена 1. Пер. П. Козлова.

20

«Импириэл кемикл индастриз» – крупнейший в Великобритании химический концерн. Был основан в 1926 г. путем слияния четырех ведущих химических предприятий страны.

21

Мосли Освальд Эрнальд (1896–1980) – британский политик, баронет, последователь Гитлера, основатель Британского союза фашистов.

22

Строчки из английской народной песенки «Апельсины и лимоны».

23

1 июля 1916 года – первый день битвы при Сомме, одной из крупнейших битв Первой мировой войны. Сражение французской и британской армий против войск Германской империи проходило с 1 июля по 18 ноября 1916 г. на обоих берегах р. Сомма. В ходе битвы было убито и ранено более миллиона человек, что сделало ее одной из самых кровопролитных за всю историю человечества.

24

Макдональд, Джеймс Рамси (Рамсей) (1866–1937) – британский политический и государственный деятель, трижды занимал пост 48-го, 56-го и 58-го премьер-министра Великобритании в 1924, 1929–1931 и 1931–1935 гг. Один из лидеров и основателей Лейбористской партии.

25

«W» (wounded) – (англ.) раненый, «S» (sick) – (англ.) больной.

26

Барнардо, Томас Джон (1845–1905) – английский врач и реформатор, основатель детских приютов для беспризорников. Его волновало положение детей, живших в нищете в районе лондонского Ист– Энда. В 1870 г. он основал первый интернат для нуждающихся мальчиков и аналогичное учреждение для девочек. Ко времени его смерти в «домах доктора Барнардо» проживало почти 60 тыс. детей. Эти приюты существуют до сих пор.

27

Пето, Дороти Оливия Джиорджинa (1886–1974) – однa из основоположниц женской полиции в Великобритaнии; первая в истории женщина, принявшая присягу нa пост суперинтендaнтa лондонской городской полиции.

28

Старинная шотландская песня.

29

Slainte! (шотл.) – За здоровье! (Гэльский тост.)

30

Анзак – солдат объединенного Австралийского и новозеландского армейского экспедиционного корпуса в годы Первой мировой войны (по первым буквам A|ustralian and N|ew Z|eland A|rmy C|orps).

31

День рождения Роберта Бернса (25 января) – национальный праздник в Шотландии, отмечаемый торжественным обедом с традиционным порядком следования воспетых поэтом блюд (основное – сытный пудинг хаггис), вносимых под музыку шотландской волынки и предваряемых чтением соответствующих стихов Бернса. Поклонники творчества поэта во всем мире также отмечают этот день.

32

«Безумная команда» – британский эстрадный коллектив, образованный в начале 1930-х гг. Костяк составляли шесть артистов: Бад Фланаган, Чесней Аллен, Джимми Нерво, Тедди Нокс, Чарли Нотон и Джимми Голд. Коллектив пользовался большой популярностью на родине, в том числе у членов королевской семьи, особенно короля Георга VI.

33

Р. Бернс. «Заздравный тост». Пер. С. Маршака.

Content

Жаклин Уинспир
Незавершенная месть. Среди безумия (сборник)

Незавершенная месть

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Благодарности

Среди безумия

Глава 1

Лондон, 24 декабря 1931 года

Глава 2

26 декабря 1931 года

Глава 3

Глава 4

27 декабря 1931 года

Глава 5

Глава 6

28 декабря 1931 года

Глава 7

Глава 8

29 декабря 1931 года

Глава 9

Глава 10

Глава 11

30 декабря 1931 года

Глава 12

Глава 13

31 декабря 1931 года

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

1 января 1932 года

Глава 18

3 января 1932 года

4 января 1932 года

Глава 19

5 января 1932 года

6 января 1932 года

6–24 января 1932 года

25 января 1932 года

Благодарности

Об авторе

Примечания