Лариса Соболева

Любовь к таинственности, или Плохая память

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Л. Соболева

© ООО «Издательство АСТ», 2015

1

Опоздала… Ой, ой, ой! Еще в лифте сняла полушубок (вообще-то, ему пора валяться на полу в прихожей вместо коврика), выходя из лифта, потеряла перчатки и вернулась за ними; размотав шарф, не заметила, что он волочится по полу… В общем, утро началось в обычном режиме гонки. Главное – делать вид, что не опоздала, а задержалась по неотложным делам. Правда, обычно задерживаются начальники, но никак не рядовые пчелки.

– Зойка! – взвизгнула редактор новостей (хорошенькая и глупенькая), высунув голову в дверную щель. – Где тебя носит?

– По библиотекам, – нагло солгала Зоя. – Материал собираю для фильма…

– К черту твои фильмы! – зашипела Валентина Павловна. – Кому они нужны? Срочно в студию! Поработаешь говорящей головой в кадре.

– Светик мой, – сдержанно процедила Зоя, хотя так и хотелось ударить по двери или, еще лучше – прямо по беленькой головке редакторши, – я ведь не диктор…

– Динка заболела, больше некому, через пять минут эфир, – уже рычала та, как собака на цепи.

Зоя не стала пререкаться. Она не любит сидеть в кадре, но именно ей приходится замещать больных и убогих или срочно уволившихся дикторш. Вот и сейчас влетела в студию, плюхнулась на место за столом, вытрясла из сумки содержимое, нашла косметичку и торопливо, кое-как стала рисовать лицо.

– Осталось три минуты, – нависла над ней Валентина Павловна, потрясая текстом, который должна выговорить Зоя.

– Пусть заставку подержат пару минут, – невозмутимо сказала она, автоматически нанося макияж.

Валентина Павловна младше на три года, но ее приказано величать по имени-отчеству, потому что она мужняя жена, а муж у них-с не кто-нибудь – директор частного канала. Короче, она здесь главная. Нервозную обстановку Валенька создает на пустом месте ежедневно, реагировать на ее хамство и выпады – никакого здоровья не хватит, посему Зоя избрала тактику пофигистки. Но это до поры до времени, пока не выгонят, а что потом будет делать Зоя в данном городе, где только на единственном канале (а их почему-то четыре!) держат авторский отдел, – неизвестно.

– Девочки, пошел поцелуй в диафрагму, – сообщил оператор.

«Поцелуем в диафрагму» телевизионщики окрестили сладкие финалы американских фильмов. Это означало, что сейчас начнется заставка, а Зоя еще не накрасила губы и не расчесалась – парикмахеры да гримеры на студии не предусмотрены, слишком большая роскошь. Кстати, «привилегия» начинать эфир вовремя только у Зои, остальным разрешено задерживать программы. Они, остальные, могут даже нечаянно забывать включить фильм, а потом – когда заканчивается отведенное на него время – выключить, не показав зрителям долгожданный «поцелуй в диафрагму». И, между прочим, за экстренную помощь Зое забывают выплатить премиальные.

– Начинаем, – объявил оператор.

Зоя смахнула со стола все, что на нем лежало, на пол, перед ней упал текст, который она взяла в руки, и уткнула глаза в печатные буквы. Через несколько секунд улыбнулась в камеру:

– Доброе утро, в эфире телекомпания Шестой канал…

После эфира Зоя дымила в курилке, приводя нервы в порядок, – пару раз оговорилась, за что получила выговор от Валеньки, которая сама сядет в кадр только в одном случае: когда вызубрит текст наизусть. Она-то обожает торчать на экране, да только главный редактор ее туда не пущает. Зоя не заметила, как в курилке появился Смехов – удивительно нерадостный тип, безмерно важный. Это у него способ оградить себя от амикошонства молодняка и наездов начальства, к такому типу не пристают почем зря. Зоя пыталась брать с него пример, но… не дано.

– Что читаешь? – спросил он, закуривая.

– Как думаешь, подобное можно произносить без запритыка? «Вчера возложили венки в честь траура и скорби…» Нет, каково, а? В честь траура и скорби! Слушай дальше: «Мы будем возлагать цветы куда только можно, а вы должны всех возбуждать на эту работу».

– И кто приказывает возбуждать?

– Ай, да перлы местной власти… – опустив текст, покривилась Зоя. – Понимаешь, у меня идиотская привычка в смысл вчитываться, а вчитываясь, я сатанею от нелепицы и спотыкаюсь на словах.

– Это еще ладно… Ты сидела на эфире и не слышала, что наш зам мэра выдал в интервью. Цитирую: «Надо все дома покрасить в трехфаллосный цвет». – Зоя закатилась от хохота. – Наверное, зам мэра хотел сказать в триколор, но его фаллос, очевидно, в тот момент находился в актуальном состоянии. А наши пропустили фразочку. Ой, что будет…

– Не слышала, иначе скончалась бы на месте. Слава богу, я читала следующую подводку к новостям. Хотя какие у нас новости? Откуда? Ни одного острого репортажа нельзя сделать, потому что любая критика будет выпадом против администрации города.

– Тебя это заботит?

– Конечно. Не век же я буду торчать тут, мои профессиональные качества просто тают на почве «все хорошо, прекрасная маркиза». При первом же удобном случае уеду.

– У тебя никогда не будет такого случая, – «обнадежил» Смехов. – Мы все обречены прозябать в провинции и кланяться в пояс барам. Кстати, тебя искала Жертва Каракурта.

Так за глаза называют бывшую жену директора. Он с ней давно развелся, но предоставил работу на своем канале. «Доброта» из дамочки тоже льется водопадом, как из Валентины, только в десять раз мощнее, за что и получила злую кличку. Зоя давно пришла к выводу: женщины-начальницы – настоящие исчадия ада.

– Ей-то что от меня нужно? – озадачилась она. – У меня монтаж. И так чертовы новости забрали время, теперь, боюсь, не успею.

– Что ваяешь?

– Заказуху. Фильм о гуманных акциях отдела администрации по борьбе с молодежью.

– Ты договоришься…

– А что я не так сказала? – вскинула брови Зоя.

– Отдел по делам молодежи, а не по борьбе с молодежью.

– Точно, договорюсь. Пока.

В коридоре ее перехватила Жертва Каракурта – координатор. Что координирует бывшая жена – одному шефу известно, но она очень деятельная натура, эдакий гибрид перпетуум-мобиле с иерихонской трубой. Что можно сказать о ней еще? Внешне – Савелий Крамаров в женском варианте. Пожалуй, все.

– Зоя, я уже собралась в розыск подавать! – завизжала Жертва Каракурта. – Живо к директору!

– Зачем? – притормозила Зоя.

– Что за вопросы? Он требует тебя!

Смехов, проходя мимо, шепнул:

– Учти, он не в духе. Сегодня день зарплаты.

Деньги отдавать шеф страсть как не любит. По ведомости все получают копейки, за которые даже бомж работать не станет, а «добавку» в конвертах он выдает лично и притом едва не рыдает.

– Я к директору, – сказала Зоя секретарше, еще одной жабе в кедах. Вообще-то, она кеды не носит, на работе переобувается в тапочки по причине ревматизма. Однако почтенный возраст и ревматизм ей не мешают быть редкой стервой.

– Подожди, сейчас узнаю, примет ли он тебя.

– Вроде бы очереди к нему нет, – съязвила Зоя. Ну все! День пошел наперекосяк, язык тоже.

– Подожди, – величественно процедила секретарша, скрываясь в кабинете. Вышла сразу же: – Заходи, Вадим Рудольфович ждет.

Тот был не один, а в компании с главным редактором. Эти господа не какие-нибудь там бесправные наймиты, держат в кармане по десять процентов акций канала, а посему прибрали руководство к рукам. Остальная часть акций принадлежит местному магнату, которому на дела канала плевать, нужен он ему только в момент выборов. Оба начальника явно сейчас чем-то озабочены, но, судя по всему, не сексуально, хотя обоим по сорок пять. К счастью, ни один из них не приставал к Зое, это еще одна причина, по которой она все еще остается здесь. Важность Смехова меркнет перед директорской важностью, которой тот заполнен, как бочка дегтем. Собственно, его компания на первом месте в городе, есть повод изображать из себя эпохальную личность. Кстати, несмотря на патологическую жадность, он содержит неприбыльный авторский отдел, в котором работает Зоя, и спасибо ему, благодетелю, что есть работа. Остается добавить, что имидж каналу создает как раз авторский отдел, но об этом ни словом не упоминается никогда.

Вадим Рудольфович с величавостью партийного босса достал конверт и без сожаления (вот ведь странно!) отдал его Зое:

– Твоя зарплата. Садись.

Речь его медлительно-многозначительная, почти как тост-притча. Но не из-за денег же он потребовал к себе Зою… Обычно за деньгами все бегают сами, а он, наоборот, убегает. Она присела на стул и предпочла не задавать вопросов. Продолжил главный редактор (внешне – копия Муссолини):

– У нас заказ, Зоя. Тебе предстоит срочно взяться за работу.

– Срочно? А как же фильм для отдела по борьбе с молодежью?

Ну вот, опять оговорилась. К счастью, начальники не обратили внимания, а то бы последовала лекция на тему: «Как можно! Из-за таких, как ты, нас и долбят…» – ну, и тому подобное.

– Доделают без тебя, – сказал Вадим Рудольфович, (по прозвищу – Главнюк).

– О чем должен быть фильм? – решила не спорить Зоя, так как ей самой не в кайф было заниматься мурой про дела молодежи, не стоящей затрат времени. Возможно, хоть новая работа будет интересной.

– Пока не знаем.

У Зои вытянулось лицо, брови поехали вверх. Надо сделать фильм, но о чем – неизвестно. Это как? Осталось выслушать до конца, чем еще обрадуют.

– Видишь ли, – вступил Вадим Рудольфович (во время его тоста-притчи и заснуть недолго!), – мне позвонил заказчик, предложил полмиллиона рублей за изготовление фильма. Но с условием, что делать его будешь ты, он видел твои работы.

За какой-то фильм – наверняка нужна скрытая реклама – полмиллиона? Весьма большие деньги для скромной провинциальной компании. Однако пора что-нибудь сказать, Зоина удивленная пауза чересчур затянулась…

– И все? А тема? – спросила она.

– Он ничего не сказал. Только поинтересовался, как мы берем деньги, и согласился отдать наличкой.

Разумеется, наличка жарче греет руки, чем перечисление, часть которого придется кинуть на налоги, а наличку можно всю прикарманить. Что трогательно – шеф не скрыл от Зои данный факт. Получается – доверяет.

– А как мне делать фильм, не зная, про что его делать? – не выдержала и прервала очередную, теперь многозначительную начальственную паузу Зоя. Она занервничала, подумав про себя: неплохо бы из суммы в полмиллиона отхватить хоть одну миллионную часть.

– Он созвонится с тобой, – сказал Вадим Рудольфович – Я дал ему твои телефоны. К работе приступишь, когда он отдаст нам хотя бы аванс.

– Ладно, посмотрим.

– Зоя, смотреть не надо! – заявил Главнюк. – Надо делать!

– Понятно, – встала она и… набралась наглости: – А мне не полагается процент?

– Зоя… – исторг директор предсмертный стон. – Зоя, ты получишь премиальные!

Вот козел. Нет, а кто он еще после этого? Зоя должна заработать ему полмиллиона, а ей полагаются всего-то премиальные, которые наверняка будут размером с пенсию дворника. А все потому, что знает, змей: эквивалентной работы она в городе не найдет, вот и пользуется своим правом сюзерена.

– Тогда я пока пойду и займусь монтажом, – вздохнула Зоя.

Хотелось добавить: «Чтобы вы не попрекали меня, будто получаю зарплату за здорово живешь». Не добавила.

Зоя – личность незаурядная. Но в провинции любят ровное поголовье, и если ты случайно высовываешься, за незаурядность нещадно бьют по шапке. Зоя не прикипела к газетам, которые безумно скучны в данном регионе, а на телевидение попала случайно, после второго развода, когда приехала к маме. Мама разменяла квартиру, дочери отдала однокомнатную, себе оставила двухкомнатную. Зоина дочка живет у мамы – с ней веселей на пенсии сидеть, к тому же мама надеется, что дочь устроит личную жизнь. А та не сказала: у меня прививка от замужества – два брака, хватит экспериментов над собственным здоровьем. Благодаря маме Зоя имеет свободу и возможность заниматься любимым делом, а не порхать вокруг дивана с лежащим на нем мужем.

Тридцать один год – вовсе не возраст для табу на все прелести жизни для современной женщины, но Зоя предпочитает обходиться без них, без прелестей. Друга нет, хотя она, как говорят злые языки, – ничего себе внешне. «Ничего себе» – это серые глаза, собольи брови, маленький носик, сексуальный ротик. Завершают образ густые прямые волосы до лопаток орехового цвета (цвет изредка меняется, когда хочется перемен). А фигура – остолбенеть. Во всяком случае, признаков заболевания дистрофией нет, а есть все – ноги, талия, попка и грудь не минус два. Так вот, о друзьях. Те, кто набивался в «друзья», быстро откалывались, так как Зоя ненавязчиво давала понять, что постель у нее предназначена исключительно для сна. А если честно – претенденты ее не устраивали. Конечно, требования у нее несколько завышены, но тут уж ничего не попишешь. Зоя еще та штучка, с некоторыми вывертами, однако два бракованных брака принесли ей далеко не сладкие плоды. В довершение молодой женщине почему-то не везло на подруг – те попадались в двадцать раз богаче, но по непонятным причинам именно они завидовали Зое.

Дома она бросила в кастрюлю пельмени, купленные по дороге, и, пока они варились, позвонила маме. Там все в порядке. Ну и отлично. У Зои сейчас имелась халтурка – следовало дописать контрольную работу для одного олуха, отпрыска зажиточных родителей. Это дополнительные деньги, а дочери Зои нужна весенняя одежда. И лучше не думать, что за специалист выйдет из олуха. А вообще-то самой ей так хочется взяться за написание, например, романа… Только какие темы сейчас будут интересны и для кого сочинять роман?

Зоя поедала пельмени в сметане, сидя перед компьютером и перечитывая контрольную. Прошлый раз мамочка олуха заявила, что она слишком хорошо написана, чересчур складно, поэтому сейчас Зоя тщательно вставляла нескладности, чтобы приблизить стиль работы к его недоразвитым мозгам. Раздался телефонный звонок, и она сняла трубку.

– Вы Зоя Артемовна? – спросил бархатный мужской голос. В такие голоса влюбляются заочно.

– Кажется, я. – Родное отчество Зое было слышать непривычно, на телестудии все обращаются друг к другу по именам, за редким исключением. – Простите, с кем имею честь разговаривать?

– Вас уведомили, что вы будете делать фильм по моему заказу?

– Да, – Зоя тут же потеряла интерес к компьютеру и к контрольной олуха. Правда, фраза собеседника резанула ухо, прозвучала приказом. Впрочем, а куда Зоя денется… – О чем должен быть фильм?

– Вы занимаетесь неординарными людьми, о них и пойдет речь. Мне известно, что ваши работы отмечали на фестивалях и форумах, так что, думаю, у вас получится интересно. Это должен быть профессиональный фильм, беспристрастный, а не тот ширпотреб, которым напичкано ваше телевидение. Но прежде вы должны провести… журналистское расследование. То есть выяснить подробности и честно отобразить их в фильме.

Зоя насторожилась. Она-то ожидала, что новая работа будет очередной заказухой с рекламой а-ля «Наша продукция лучшая в мире, покупайте только ее». На самом же деле «лучшая продукция» окажется, скажем, теми же суррогатными пельменями, которые слиплись сейчас в ее тарелке. Но за рекламу пельменей столько не платят! За чужую неординарность тоже. Что-то здесь не то…

– Алло, вы меня слушаете? – спросил обладатель бархатного голоса.

– Да, конечно. Кто же станет героем фильма?

– О, не все сразу! Первое. Я в курсе, что ваш директор неохотно платит своим сотрудникам, а лучший стимул – материальная заинтересованность. Поэтому я поставил ему условие: из той суммы, что заплачу я, он выдаст вам за изготовление фильма пятьдесят тысяч рублей.

– Неплохо, – нечаянно вырвалось у Зои. Она тут же простила собеседнику его покровительственный тон.

– Но это не все. Если вы все сделаете удачно, то дополнительно получите пять тысяч долларов. Устраивает?

– Э… ммм… Да! – сначала обомлела от неожиданности, а затем ожила Зоя. Да за такие деньги она согласна фуэте покрутить на пуантах!

– Теперь о фильме, – заговорил заказчик размеренным голосом деловых людей. – Это будет поступательная история из нескольких небольших сюжетов. Для того, чтобы сделать первый сюжет… У вас есть загранпаспорт?

– Нет.

– Тогда для начала приобретите паспорт. До свидания.

Зоя послушала гудки в полнейшем недоумении, положила трубку.

– Мда… начало многообещающее.

Несколько раз она принималась править контрольную, но ловила себя на том, что думает о заказчике. Конечно, у каждого есть свой бзик. Случается, бзик выходит за границы адекватности, и тогда по человеку дурдом плачет. У звонившего господина явно проблемы с крышей, но он, кажется, о них не догадывается. В задрипанном, жутко скучном и сонном городе ни одному кретину не придет в голову платить бешеные деньги за какой-то там фильм (к тому же не рекламный), который сляпают на дерьмовой аппаратуре. Но раз он все-таки платит, значит, это ему для чего-то нужно. Зоя не слишком верит в альтруизм вообще, и потому не верилось и в то, что господина с приличными «бабками» будто бы волнует чья-то неординарность.

Если задаться вопросом – кому нужны Зоины телерепортажи, облаченные в фантик документального кино, то честный ответ у нее один: лично ей. Для Зои они – способ реализации, самоутверждения и… самообмана: мол, твоя работа страшно нужна не то что данному городу, но и всему человечеству. Они – вроде как ее норка, изолирующая от не очень привлекательного мира. Вот кому сейчас интересен, например, некто Петров, совершивший двадцать подвигов в Корее, Вьетнаме и Африке, при том не получивший ни одной медали, потому что Советский Союз тогда «не воевал», а посему ордена давать было не за что? Ответ: очень немногие досмотрят до конца фильм о нем. Смотреть его будут разве что пенсионеры, а для молодежи он не станет поучительным просто потому, что молодежь такое не смотрит. Так зачем господину Икс нужен фильм о чьей-то неординарности? И кто должен стать героем сюжета?

Зоя успела-таки смонтировать заказуху. Потом с неимоверными трудностями сдала ее заказчикам, которые искали блох в работе. И нашли! Она, видите ли, не отобразила в полной мере титанические усилия, проявленные отделом в воспитании молодого поколения. Хм, ну что тут возразить? Посмотришь на сытые физиономии заказчиков, и никакого воображения не хватит, чтобы представить их за титаническим трудом!

Однако Зоя (именно она, а не те, кому положено) сумела выдрать деньги за проделанную работу, так как платить администрация тоже ох как не любит. И еще успела получить загранпаспорт, гадая, куда ее пошлет господин Икс. Надеялась только, что не в зону боевых действий, не к Бен Ладену на вечерний чай. Но дальнейшего руководства к действиям не поступало, и Зоя уже пожалела потраченных на оформление паспорта денег, в уме покрывая господина Икс неласковыми словами. Теперь она выполняла новый заказ Пенсионного фонда со старой темой – вроде бы без его сотрудников пенсионеры погибли бы все до одного. Главное, эту дребедень покажут пару раз на канале. Смотреть ее вообще никто не станет, делается она для отчетов перед вышестоящим начальством, а потому было жутко неинтересно работать.

– Здравствуйте, Зоя Артемовна. – Он позвонил, когда она не ждала, только-только вылезла из ванной, была уставшая как собака. – Сделали паспорт?

– Сделала.

– Вы едете в Финляндию.

Что ж, прогулка светит офигенная, но…

– Простите, а за чей счет я поеду?

– Сейчас к вам приедет человек от меня, привезет деньги и адрес того, с кем вам предстоит встретиться. Вы должны заставить его рассказать о мачехе. Запомните: мачеха. Он поймет, о ком.

– Погодите, господин… не знаю, как вас зовут…

– Это неважно.

– Хорошо, пусть неважно. Но мне же делать фильм, нужно собрать материалы… Так?

– Совершенно верно.

– Понимаете, фильм на основе моего рассказа будет выглядеть бедно и, скорее всего, сплетней. Должен быть визуальный ряд, проще говоря, иллюстрация того, о чем идет речь. Никто не станет слушать просто рассказ по телевидению.

– Что вы хотите?

– Спросить вас: финна нужно снимать? Я имею в виду камерой снимать? – уточнила на всякий случай, а то у новых русских слово «снимать» ассоциируется с определенным видом услуг.

– Ммм… – Собеседник явно был в затруднении. – Смотрите сами. Если финн согласится, то снимите.

– Но я не умею снимать. Я журналист, а не оператор, не умею обращаться с камерой. К тому же бытовая не подойдет, нужно везти специальную. А она, знаете, сколько весит?

– Ну так возьмите с собой оператора.

– Последний вопрос. А виза? Я ни разу не ездила за границу…

– Можно через какое-нибудь туристическое агентство взять путевку. Но лучше поезжайте в Питер. Насколько я знаю, оттуда ходят автобусы в Финляндию. А если обратитесь в турфирму, вам предоставят на выбор туры от одного до трех дней без лишних хлопот. Три дня, полагаю, вам с головой хватит. Счастливого пути.

Зоя была вне себя. Что конкретно ей делать? О чем спрашивать финна? Должны же быть подводки к теме! Да и саму тему не худо бы как-то обозначить. Мачеха, видите ли… Чья мачеха? Не из сказки же! И вообще, неужели господину заказчику трудно поговорить с ней вживую? Что за скрытность?

– Так… – облокотившись на компьютерный стол, задумчиво произнесла вслух Зоя. – Клиент всегда прав, даже если у него прохудилась крыша. Он платит? Ну, тогда и все! Я выполняю. Посмотрим, куда это вывезет.

Минут через сорок в дверь позвонили. Зоя посмотрела в глазок – на лестничной клетке маячил незнакомый молодец. Она не рискнула снять цепочку, лишь приоткрыла дверь.

– Вы Зоя Артемовна Кирилова? – задал вопрос парень.

– С утра была ею.

– Это для вас. – И он протянул конверт.

Зоя хотела поблагодарить, но посыльный уже сбегал по ступенькам вниз. Она вернулась в комнату, вскрыла пакет. Баксы, пачка рублей и записка. В записке написан город, адрес, имя.

2

– Значит, в Финляндию… – промямлил Вадим Рудольфович.

У, как его жаба задавила, что не он едет! Жертва Каракурта тоже находилась в кабинете, постреливала в Зою паучьими глазенками из-за очков, свела скулы. И ее давила жаба – большая, посиневшая от злости и зависти. Не разжимая рта, она прямо-таки просвистела:

– Но ты же знаешь, Зоя, какие у нас проблемы с операторами. Их на сегодняшний день всего два. Кто на новостях будет работать?

С операторами, действительно, сложности. Вернее, не с ними, а с руководством. Едва паренек научится снимать, он увольняется, потому что за копейки, которые еще выдрать надо, никому неохота париться.

– А это не мои проблемы, – упрямилась Зоя. – Займите оператора на другом канале, мне дайте Эльзамана.

– У Эльзамана полно работы, – выплюнула возражение Жертва Каракурта. – Он единственный, кто умеет снимать.

– Поэтому он и нужен мне, – осталась в хладнокровном спокойствии Зоя. – К тому же у него есть загранпаспорт, он недавно ездил с делегацией в Германию.

– Вот именно, – фыркнула Жертва Каракурта. – Не слишком ли много поездок для сопляка, который два года работает на канале? Лично я семь лет пашу, а по заграницам не разгуливаю.

– Раз у нас нет оператора, давайте откажемся от работы.

Ага! Откажутся они! Как же, как же!

– Хорошо, Зоя, – похоронным тоном произнес Вадим Рудольфович. – Поедет Эльзаман. На сколько дней?

– Ну, дорога, дня три в Финляндии… Постараемся обернуться за неделю.

– Она сошла с ума! – взвизгнула Жертва Каракурта. – А мы что, неделю будем без оператора? Новости выходят пять раз в день!

Зоя опустила голову, скрывая улыбку, но язык не удержала:

– Наши новости на одно безликое лицо – мэр прошелся по коридору и вздохнул три раза, мэр споткнулся на выходе из лифта, мэр бегал в сортир два раза. И главная новость за год – мэр посадил дерево.

– Прекрати! – вознегодовала Жертва Каракурта. – Сама бездельница! За три месяца сделала один фильм…

– Зато мои фильмы иногда приносят прибыль, а ваши новости без новостей – самая убыточная статья, – парировала Зоя. Хотя зачем было лезть в бутылку?

– Зоя, иди, – простонал Вадим Рудольфович. – Эльзаман поедет.

Суета, связанная с поездкой, не в счет. Уже на территории Финляндии Зоя попросила Эльзамана снимать все подряд еще в автобусе.

– Какая же красота непередаваемая, – восторгалась она. – Столько снега… Обязательно пригодится! В прошлом году мне нужны были кадры заснеженных лесов, а взять было негде, у нас, как назло, зима выдалась бесснежная. Да и с лесами проблема, надо было ехать черт знает куда, а командировку не выписали.

Эльзаману двадцать два года. Это смуглый красивый паренек с потрясающе открытой белозубой улыбкой, с черными глазами и волосами. Его не нужно просить дважды, он и сам готов бегать с камерой сутками, а тут действительно заснеженное великолепие – непривычное для жителей юга.

Тем временем Зоя развернула карту и, водя по ней пальцем, бормотала:

– Мы прибудем сюда, а нам надо… вот сюда.

– Совсем недалеко, – заглянув в карту, сказал Эльзаман. – Да тут той Финляндии… за день из конца в конец переехать можно.

– Возможно, сегодня же и переедем. Слушай, Эльзаман… – толкнула она его локтем в бок, – а ты иностранные языки знаешь?

– Угу. Азербайджанский.

– Не подходит. Как же мы поймем друг друга с финном?

– А ты разве не шпаришь по-английски? На нем все говорят. Кроме меня.

– Боюсь, мой английский ни к черту.

– Эх, приехать бы нам сюда в декабре… В Финляндии в это время полярная ночь, северное сияние. А знаешь, как еще называется полярная ночь? Каамос. И она вопреки разуму очень светлая.

– Откуда знаешь?

– В Интернете прочел.

Тем не менее в гостиницу поселились, когда стало совсем темно. Отдохнули, а с раннего утра (было все еще темно) затеяли переезд.

Городок напоминал премилую деревеньку, где все под рукой, лад и покой. Английского Зои хватило, чтобы кое-как изъясняться, но встречались и такие аборигены, которые неплохо говорили по-русски. В общем, типичный финский домик, какие рисуют на рождественских открытках, нашли. Нашли-то нашли, а как ненавязчиво себя преподнести? Не секрет, что журналистов с распростертыми объятиями мало кто встречает. Зоя листала словарь, подбирая слова, Эльзаман пританцовывал от холода. И тут от него поступило предложение:

– Давай посидим в кафешке, там теплее изучать английский.

– Нет, дорогой, давай уж постучимся. Выгонит, тогда пойдем в кафе.

Она подошла к домику, поискала глазами звонок, как вдруг дверь сама открылась. На пороге стоял крепкий пожилой мужчина в толстом вязаном свитере, не выказывая удивления, а с интересом рассматривая Зою и Эльзамана. Их старики и наши – это вам, как говорится, две большие разницы. Видно же, что он дядька старый, но выглядел еще бравым, при силе и в здравом уме.

– Прошу простить меня, – начала Зоя на своем чудовищном английском, – могу я видеть мистера Крамсу?

Старик широко раскрыл блекло-голубые глаза, приподнял брови.

– Ни хрена он не понял, – констатировал Эльзаман. – Может, дед в английском, примерно как я, шарит?

– Крамсу, Крамсу, – повторяла, как попугай, Зоя. – Алексис Крамсу.

– Рашн? – с подозрением спросил мужчина.

– Да, мы рашн, рашн, – обрадованно закивал Эльзаман, выглядевший, пожалуй, слишком чернявым для славянина.

Старик распахнул дверь, приглашая войти. Пахнуло теплом и хвоей, хотя до нового года далековато, чем-то домашним и уютным, как когда-то в детстве пахло в доме Зоиной бабушки. В маленькой гостиной старик жестом указал на кресла и диваны, гости расселись, он стоял и ждал.

– Мы приехали по делу, – начала Зоя и забыла следующий оборот, раскрыла словарь…

– Чай, кофе или желаете выпить что-нибудь покрепче? – спросил старик по-русски без малейшего акцента. – Алексис Крамсу – это я.

– Да? – смутилась Зоя, покосившись на Эльзамана, который пару минут назад выразился по-русски не очень культурно. – Извините… мы не знали…

– Так что будете пить?

– Я бы не отказалась от чашки кофе.

– А мне чай, если можно, – сказал Эльзаман. – Вам помочь?

– Управлюсь сам, а вы грейтесь.

Не новость, что всякий человек вносит в свою среду обитания то, что ему дорого, и по этим предметам можно довольно быстро и с определенной долей точности определить, что за субъект живет в доме. На первом месте, разумеется, фотографии. И здесь одна есть – в рамочке, пожелтевшая, издали не разглядишь, кто на ней. На втором месте различные безделушки, сувениры и всякие там дипломы в рамочках, любовно развешенные по стенам и символизирующие достижения хозяина. Однажды Зоя работала над фильмом о геологе, и его квартира, естественно, напоминала склад булыжников, причем наваленных везде в диком беспорядке. Именно по беспорядку она определила, что старый геолог непритязательный человек, до сих пор увлеченный своим делом, такие люди радушны и просты в общении. А однажды Зоя попала в дом, где мебель стояла самая необходимая, зато стены были завешены почетными грамотами – тщеславие из хозяина так и выпирало. Гостиная Крамсу была типовая, в идеальном порядке и без особенностей. Пока о нем стало известно одно: он жил в России, причем долго – иначе где научился в совершенстве говорить по-русски? Строгое лицо старика внушало опасения, что он человек замкнутый, а тема интервью для Зои вообще темный лес. Мачеха! А вдруг речь о мачехе его детей, которым она испортила жизнь? Всякое случается…

Вернулся с подносом Крамсу, раздал чашки, разлил чай и кофе, поставил бутылку коньяка на стол:

– Несколько граммов коньяка вам не помешают, взбодрят и согреют, – сказал он.

Зоя поблагодарила, сделала глоток и, чтобы наладить беседу, спросила:

– Где вы так хорошо выучились русскому?

– По случаю, – уклончиво ответил Крамсу. – Утолите мое любопытство: зачем вы приехали ко мне?

Нормальный вопрос, но Зоя впервые попала в положение, когда откровенно ответить мешает абсолютное незнание. Да, она должна взять у него интервью, а как, что говорить? О чем спрашивать? В общем, Зоя начала издалека:

– Мы живем в небольшом городе, работаем на телевидении. Не так давно поступил заказ сделать фильм о… Вам покажется странным, но я до сих пор не знаю, о ком будет фильм и каким он должен быть.

– Вы снимаете художественные фильмы? – спросил Крамсу уважительно.

– Что вы! – улыбнулась Зоя. – Нашей телекомпании никогда не потянуть кино. Я делаю документальные фильмы об истории нашего города, о замечательных людях, жизнь которых настоящий подвиг…

– Ну а при чем тут я? – перебил хозяин. – Подвигов вроде бы не совершал.

– Тот человек… заказчик… он потребовал, чтобы этот фильм делала я, и сказал, что мне следует провести расследование. И дал ваш адрес…

– У меня нет родных и знакомых в России.

– Но он дал ваши координаты, по которым мы нашли вас.

– Так что же он хочет?

– Чтобы вы рассказали о мачехе, – ляпнула напрямую Зоя.

Как быстро изменилось лицо старика! Губы поджал, брови свел, голову опустил. Зоя занервничала, угадав, что тема эта неприятна. Крамсу слегка приподнял голову, поправил упавшие на лоб седые пряди и… предельно вежливо предложил покинуть его дом:

– Вы согрелись? Прошу простить, но у меня неотложные дела.

– Мы приехали издалека… – робко промямлила Зоя. – Может, вы назначите нам другое время?

– Я не назначу вам другого времени, потому что у меня его не будет, – сказал Крамсу ледяным тоном и встал с кресла.

Очутившись на улице, Зоя распсиховалась:

– Вот старый пень! Выставил нас! Мы что, зря сюда притащились? Как будем отчитываться? Ух! Жертва Каракурта меня проглотит.

– Куда делась твоя журналистская наглость? – подначивал Эльзаман. – Надо было буром на него, бу…

– Вот и помог бы мне буром, – огрызнулась Зоя.

– Ну и куда мы теперь?

– В гостиницу, куда ж еще. Идем.

Остаток дня Зоя провела в номере, Эльзаман бегал по городку и снимал все. Буквально все подряд. К вечеру он прибежал в ее номер с неожиданной просьбой:

– Посторожи камеру, а? Я познакомился с девчонками, мы идем в бар.

– Познакомился? А как ты с ними изъяснялся?

– Для любви довольно жестов. Тебе это неизвестно? Хочешь, научу? Но не сейчас. Пока.

Зоя осталась одна и стала придумывать, как же ей достать Крамсу, чтобы он согласился на интервью. Идея пришла ночью. Пришла от отчаяния, но ее стоило попытаться воплотить.

С раннего утра она была уже на ногах. Эльзамана еле разбудила – колотила в его номер так, что сбежалась обслуга отеля. Парень открыл дверь, вдвоем коллеги кое-как успокоили обслугу, после Зоя приказала:

– Живо собирайся, завтракаем и берем Крамсу измором.

– Это как? – натягивая два свитера, спросил сонный Эльзаман. – Позже нельзя взять его измором?

– Нельзя. Давай, шевелись, гулена. Кстати, как вчера погулял?

– Ууу! – протянул он восторженно, отхлебывая воду из бутылки. – Это не рассказать. Тем более женщине. В общем, у меня здесь появилась подруга… Блондинка! Во-от таких параметров! – обвел он руками вокруг себя.

– Ну да, кавказские мужчины предпочитают буренок.

– Кавказский мужчина любит красоту, и красота должна быть видна, а не прятаться за шваброй. Я готов.

После завтрака Зоя привела Эльзамана к дому Крамсу и сказала:

– Отдыхаем.

– Отдыхаем? То есть как? Где?

– Стоим здесь, пока у него совесть не проснется.

– А если она не проснется?

– Завтра придем и будем здесь стоять.

– А если и завтра…

– Послезавтра придем.

– А если мы замерзнем? Мороз ведь…

– Попрыгаешь, – была непреклонна Зоя.

И они стояли. Эльзаман периодически действительно прыгал, чтобы согреться, а Зоя ходила перед крыльцом, разминая ноги, била себя руками по корпусу. И оба время от времени растирали лицо снегом. Как-то разом наступила ночь. Какое счастье, что темнеет здесь рано! Постояв еще немного, Зоя отстучала зубами:

– Ид-д-дем в от-т-тель.

На следующий день Зоя напялила на себя все, что у нее имелось, даже трое трусов. И еще то, что купила вчера вечером, – свитер на пять размеров больше и шарф. Эльзаман тоже приоделся и стал похож на кокон гусеницы. Оглядев себя и Зою – такой же кокон, – оператор резюмировал:

– Мы с тобой как немцы под Сталинградом.

Опять пришли к дому Крамсу. Простояв полдня, Эльзаман сказал:

– Кажется, у него нет совести. Надо что-то более действенное придумать.

– Придумай. У меня мозги отмерзли.

Но она заметила, как иногда отодвигался краешек занавески. Значит, Крамсу вел наблюдение за ними из дома, где тепло, трещат дровишки в камине, есть горячий чай. День прошел безрезультатно, вернулись в отель, Зоя едва передвигала ноги.

Третий день начался без изменений. Как два часовых, Эльзаман и Зоя стояли у дома Крамсу. Их уже приметили местные жители, здоровались, проходя мимо, на их лицах читалось недоумение и любопытство. Когда стало чуть смеркаться, Зоя прибегла к последнему средству:

– Я падаю в обморок, а ты зови на помощь.

– Какой обморок…

Но Зоя уже завалилась на него, и бедняга Эльзаман, ничего так и не поняв (мозги у него тоже отмерзли), подхватил коллегу и закричал:

– Люди! Женщине плохо! – Парень взглянул на дом Крамсу. А занавеска-то чуть приоткрыта! Правда, хозяина за ней не видно. Эльзаман положил Зою на снег, кинулся к дому, забарабанил в дверь.

– Эй! Откройте, черт вас возьми! Вы человек или чурка деревянная?

У Крамсу сдали нервы, как говорят в подобных случаях. Он помог внести Зою в дом, устроил ее у камина. При этом Эльзаман ругался:

– Вы из железа, да? Женщину мучить на морозе! Где ваше сердце? Вам трудно поговорить, да?

– Молодой человек, не забывайтесь! Вы у меня в доме! – строго произнес Крамсу, наливая в рюмки коньяк. – Выпейте и дайте вашей спутнице.

Когда он ушел вскипятить чайник, Зоя подмигнула Эльзаману:

– Он все же пустил нас.

– Ты как? – спросил шепотом Эльзаман, присев перед ней на корточки.

– Тише, идет.

Крамсу поставил поднос на стол. Без суеты разливал чай, неласково поглядывая на Зою с Эльзаманом.

– А вы настырная, леди, – буркнул он, отдавая ей чашку.

– Мне нельзя возвращаться без интервью с вами.

– А если вернетесь без интервью?

– Нас выгонят. Работы в городе по моей специальности нет, а там живут мои мама и дочь, я не могу их бросить и уехать… – Зоя смело рассказывала о своих проблемах. Бить на жалость – способ эффективный. – К тому же заказчик заплатил деньги, мне придется возмещать ущерб. Такой суммы у меня нет. Господин Крамсу, неужели то, что вы должны нам рассказать, государственная тайна?

– Кто такой заказчик? Почему он интересуется этой историей?

– Не знаю. Я его не видела, мы общались только по телефону. Мне лишь известно, что он заплатил за фильм полмиллиона рублей и дал деньги на поездку в Финляндию.

– Это много?

– Очень много!

– Скажите, какой у него был голос?

Зоя удивилась. Непонятно, что может дать человеку информация о голосе, которого он не слышал?

– Ну, молодой, пожилой… – настаивал старик.

– Ээ… пожалуй… средних лет.

– Вам не кажется, что он преследует какую-то цель?

– Уверена. Но я о его цели даже не догадываюсь. Мы люди подневольные, поймите.

Крамсу заходил по гостиной туда-сюда, потирая подбородок. Зоя предупредила на всякий случай:

– Мы не уедем без разговора с вами, господин Крамсу, я лучше тут умру!

– Вы шантажистка, – бросил старик беззлобно и глубоко вздохнул. – Не понимаю, кого может сейчас интересовать история столетней давности? Зачем нужно вытягивать ее из-под слоя пыли? Странно… Как вас зовут?

– Зоя. А это Эльзаман, он оператор.

– Вы что, хотите меня снимать? – отшатнулся Крамсу.

– Если можно… – с робкой, просительной интонацией сказала она. Оставалось только молитвенно сложить руки и пасть перед мужчиной ниц. – Я даже не знаю, что войдет в фильм, возможно, кадры с вами не понадобятся… Но мы должны вас снять… для отчета.

– Мне любопытно, почему он потребовал расследование, а вам дал мой адрес… Значит, он знает обо мне, о том, что тогда происходило, – как бы рассуждал вслух хозяин дома. А потом вдруг спросил: – Обещаете прислать мне ваше кино?

– Да, конечно! – оживилась Зоя, чувствуя победу.

– Ну что ж… Думаю, тех людей, о которых пойдет речь, уже нет в живых, и ничьей репутации мой рассказ не повредит…

Эльзаман тихонько подготавливал камеру. Крамсу налил себе чаю, сел в кресло рядом с Зоей:

– Начало этой истории похоже на пошленькую мелодраму, середина – любовный роман в худшем варианте, а закончилась она как детектив, но без точки. М-да, а ведь в двух словах не расскажешь…

– Мы не торопимся, – улыбнулась Зоя. – Расскажите все, что вам известно.

– Ладно. Но… Боюсь шокировать вас некоторыми подробностями.

– Полагаете, журналиста легко шокировать?

– И все же вы женщина, а история… несколько непристойная.

– Я мужчина, – разрядил обстановку Эльзаман. – Мне рассказывайте.

Крамсу наконец улыбнулся:

– Да, пожалуй, для вас, молодой человек, история весьма поучительная, хотя на чужих ошибках мало кто учится. Не знаю, с чего и начать… Ну, раз вам дали задание провести журналистское расследование, то начну с мелодрамы. Вам, Зоя, известна атмосфера в Советском Союзе перед войной?

– Об этом у нас много писалось и говорилось, – сказала она. – Сталинский режим…

– Простите, что перебиваю, но речь пойдет не о режиме и репрессиях, хотя именно эти факторы наложили отпечаток на многих людей. Представьте благополучную во всех отношениях семью: есть достаток, отличное жилье, дача на берегу Черного моря, слуги… Да-да, и тогда были слуги у избранных, которых с полным основанием можно назвать новыми русскими того времени. Сейчас ведь так называют у вас состоятельных людей?

Зоя кивнула.

– Внешне в стране был праздник, но при всем при том чувствовалась некая зажатость в людях, в отношениях, даже в самом воздухе. Не ощущалось стабильности, или… была тревожная стабильность – вот как будет точнее сказать.

– Наверное, перед войной всегда так.

– Не все догадывались, что будет война. Нет, Зоя, ту тревожность рождали аресты. Не было уверенности, что за тобой не придут ночью и не увезут в неизвестность. Знаете, когда друзья, которые числились на хорошем счету, имели положение и власть, вдруг пропадали бесследно, а потом выяснялось, что их расстреляли и семьи их испытывали гонения, то в душу невольно закрадывался страх – что будет и со мной через час, день? Отсюда и появлялась жажда взять у жизни запретное. Это невольно происходило, бессознательно. Но, как и всякое отступление от правил, снятие запретов вовлекает других людей в тот же порочный круг…

Мачеха

Инженер Борис Михайлович был добрейшим человеком. Когда в начале сорокового года арестовали его друга с женой, он не только писал письма во все инстанции, но и забрал к себе их дочь Ирину. Это был риск с его стороны, потому жена его, Анна Ивановна, была против: у них ведь трое детей, которые тоже могли остаться без родительской опеки. Старшему сыну Ивану исполнилось тогда шестнадцать, Лидочке – четырнадцать, Оленьке – шесть. Но катастрофы не произошло, разве что жизнь в доме непонятным образом разладилась. Вроде бы все осталось как прежде, но присутствовала едва уловимая натянутость, которую почувствовали дети, особенно Лидочка. Егоза и любознательная натура, Лидочка первая определила, что дома не хватает ласки и заботы со стороны родителей. Мать стала угрюмой и молчаливой, отец, правда, остался весел и бодр, но сына и дочерей почти не замечал.

С Ириной Лидочка подружилась, ей нравилась взрослая красивая девушка с аквамариновыми глазами русалки, умеющая одеваться и причесываться, умно говорить, играть на рояле и петь. Институт Ирина не окончила – выгнали по понятным причинам, но она много читала, надеясь, что плохие времена пройдут. Лидочка не понимала, что значит – «плохие времена», когда же расспрашивала, от нее отмахивались, как от ребенка. Мол: детка, о чем ты, разве мы плохо живем? А Лидочка была уже не ребенок, она рано научилась читать потаенный смысл недосказанных слов, была неуемна в своей любознательности, ее влекло к взрослой жизни. Из библиотеки Лидочка таскала книги, которые родители запрещали читать в ее возрасте, оттуда она почерпнула много познавательного в отношениях между мужчиной и женщиной. Часто девушка ставила себя на место госпожи Бовари или другой героини романов и думала: как бы она поступила на их месте? И сама себе отвечала: во всяком случае, глупостей не наделала бы и уж точно не выпила яду, как бы ни сложились обстоятельства.

У Бориса Михайловича была старшая сестра, которая жила в Ленинграде, и два брата – один служил на границе офицером, второй тоже, как и он, занимался самолетостроением. Если Борис Михайлович был статен, красив, энергичен в свои сорок восемь лет, то средний брат Федор, в очках, рассеянный, никогда не шумел, не хохотал раскатисто и громко, как отец Лидочки, сутулился и оттого казался ниже ростом. Роднила братьев одна черта – вспыльчивость. Но Борис Михайлович взрывался громко, а Федор Михайлович обижался и дулся, долго не разговаривал с обидчиком. От зоркого ока Лидочки не ускользнуло, что дядя Федор влюблен в Ирину. Ах, как жадно он смотрел на нее! Его кадык постоянно ходил по горлу вниз-вверх, будто мысленно дядя Федор проглатывал русалку Ирочку, а она не замечала этого.

Наступило лето, любимое время года, когда – долой учебники, долой зубрежку, долой режим! Да здравствуют дача, море, солнце и безделье! Собирались всем домом, включая няньку и кухарку, лишь домработница и Анна Ивановна, которая не могла бросить работу, оставались дома. Лидочка заметила, что мать сама не своя, но все мысли девушки заняли сборы – как уложить необходимое в два чемодана, ведь ехала на все лето.

– Да не волнуйся ты так, не первый раз мы без тебя уезжаем, – бросал отец обеспокоенной жене.

– Мам, все будет хорошо, – летая из комнаты в комнату, говорила Лидочка. – Где мой бадминтон?

– Бадминтон уложил Ванечка, – крикнула мама метеору-дочери, которая умчалась наверх и тут же появилась возмущенная, с пылающими щеками:

– Сколько раз говорить, чтобы не трогал мои вещи? Вот я ему…

– Успокойся, егоза, – сказал отец, но, как всегда, нестрого. – Ваня более организованный, он ничего не забывает, даже твои вещи.

Дочь не дослушала, а помчалась к машине, на которой водитель должен доставить всех к поезду. И краем уха уловила (оттого притаилась за дверью!), как мама с упреком произнесла, обращаясь к Борису Михайловичу:

– Ты изменился с тех пор, как в нашем доме…

– Замолчи! – раздраженно сказал отец. (Нет, не сказал, рявкнул. Лидочка даже вздрогнула, она никогда не слышала, чтобы папа разговаривал с мамой в столь резком тоне.) – Все это твои выдумки, и мне они надоели!

– Как и я сама, да?

– Аня, зачем ты портишь мне и себе настроение перед отъездом?

– Я чувствую, что-то у нас не так…

– Опять! – прорычал отец. – Ты хочешь, чтобы я не поехал? Но мне и Федору надо работать, там нам никто не помешает, детей тоже нельзя отправлять одних. Поезжай ты, в конце концов.

– Я работаю, тебе это известно…

– Лида! – позвал брат Иван.

Девушка увидела, что он идет к дому, и помчалась к нему, немало озадаченная. Но вывод сделала: у родителей своя жизнь, в которую они не посвящают посторонних, а посторонние – это она и Ванька, маленькая Оленька не в счет. Оскорбительно и обидно.

В поезде разместились все, кроме отца. Он решил отправиться на машине с водителем, а по пути собирался завернуть на какой-то там аэродром, поэтому никого не взял с собой. Мама помахала рукой, поезд набрал скорость. Угомониться не могли долго, особенно Лидочка, она бегала из купе в купе со своими мелкими, но такими важными для нее проблемами. На первой же большой станции Ирочка вдруг взяла свой чемодан и стала прощаться:

– Я заеду к тетке, давно не видела ее.

– Как же так? – расстроилась Лидочка. – Ты же обещала сходить со мной в горы, научить плавать брассом…

– Впереди целое лето, успеем, – погладила ее по щеке Ирина. – Приеду через несколько дней, ты как раз успеешь обосноваться. Выбери комнату для меня.

И она сошла с поезда. Двинулась по перрону, улыбаясь Лидочке, которая смотрела в окно и грустила. Погода тоже грустила – пошел редкий дождь.

Ирина приехала через неделю. И как все удачно совпало: в тот же день приехал отец, только утром. Он и предложил Лидочке встретить девушку. На вокзал они отправились на старом автомобиле. Лидочка порывалась крутить баранку, даже проехала пару кварталов за рулем, но чуть не сбила мальчишку, после чего папа прогнал ее с места водителя.

– Как я соскучилась! – бросилась на шею Ирине Лидочка. – Все, все, теперь мы неразлучные подруги!

Она действительно не отходила от красавицы русалки ни на шаг, Ирочка укладывала ее спать с превеликим трудом. Горы, море, походы на базар – все вместе с Ирочкой. Отец и дядя Федор работали в маленькой комнате под крышей, спорили так, что было слышно внизу, ненадолго уезжали. Ваня, считавший себя взрослым мужчиной и старательно следовавший образу рассудительного человека, предпочитал одиночество. Чем он занимался, Лидочка не интересовалась, знала, что Ванька мечтал о путешествиях. Им он посвящал свое свободное время – то есть путешествовал вместе с героями книг. А она с Ириной бродила по горам, училась рисовать акварелью, но, не имея терпения в отличие от взрослой подруги, больше валялась рядом с ней на подстилке, подставляя бока солнцу. Так прошел месяц.

Дом стоял среди смешанного леса, и, чтобы добраться до пустынного берега моря, надо было перейти гору – не тащиться же в обход. Но и через гору было два пути: один – трудный и короткий, для тех, кто любит препятствия, другой – более легкий, по узкой протоптанной тропинке, но длиннее. Однажды утром подруги вышли из усадьбы, как вдруг их догнал дядя Федор:

– Ирина, мне надо с тобой поговорить.

– Иди, я догоню, – сказала Ирина Лидочке.

Несколько раз обернувшись, Лидочка видела, что подруга и дядя Федор идут следом, разговаривают. Это надолго, решила девушка и помчалась к морю. На середине пути обнаружила, что забыла сумочку с едой. Но ведь после купания всегда есть хочется… Пришлось вернуться.

Еще издали она заметила, как горячо спорят Ирина с дядей. Никогда Лидочка их такими не видела! Русалка с аквамариновыми глазами, нежная, как первый снег, ласковая, как кошечка, что-то гневно доказывала дяде. На ее длинной шейке вздулись жилы, и сейчас она походила на злую зверушку. Дядя Федор, сунув в карманы брюк руки, раскачивался вперед-назад, упрямо наклонив голову и глядя на нее исподлобья. Изредка он бросал короткие фразы, на которые Ирина реагировала новой вспышкой гнева. «Какая жалость, – подумала Лидочка, – ничегошеньки не слышно – мешает ручей, бурливший после двухдневных дождей». Он же заглушил треск веток под ногами самой Лидочки, когда она перебегала от дерева к дереву, подбираясь к спорщикам поближе. Но ей не удалось подслушать, о чем шел спор, потому что дядя вдруг выкрикнул:

– Дрянь!

Лидочка просто упала за ближайший куст от звука пощечины. Дядя Федор ударил Ирину по щеке! Ударил наотмашь, у той чуть голова не отвалилась. Ударил и зашагал к дому. Ирина прислонилась спиной к стволу дерева, долго растирала щеку, потом откинула волосы со лба и прошла мимо подружки, лежавшей под кустом. Она шла к морю.

Лидочка проследила за ней, а после рванула в том же направлении, к морю, короткой дорогой, но более трудной. Она несколько раз упала, однако добралась до берега раньше подруги, скинула одежду и погрузилась в спокойную синеву.

Вскоре с горы сбежала Ирина со все еще горевшей щекой. Разделась, нырнула. Лидочка ждала, что она расскажет, почему дядя ударил ее, но ждала напрасно. Значит, у нее есть тайны, которые она не хочет выдавать подруге. А раз так, то какая же она подруга? И дядя Федор… Как он мог ударить женщину?

Уже вечером за ужином Лидочка подметила натянутость между отцом, Ириной и дядей Федором. Они общались, но сухо. Особенно Лидочку поразило, что Ирина и дядя вели себя так, будто утром и не было никакой пощечины. Да она бы на месте подруги рядом с ним не села! А Ирина передавала ему салат, когда он просил, Федор подливал ей вина… Как это называется? Ложью. Они лгут. Все.

И тогда Лидочка надумала сама узнать, что скрывается за пощечиной. Но как? Очень просто: подслушивать, подглядывать, наблюдать. Нехорошо? Да. А разве хорошо то, что они делают? После ужина она проскользнула в комнату брата и потребовала:

– Дай бинокль.

– Зачем тебе?

– На звезды хочу посмотреть, на луну.

– На звезды смотрят в телескоп.

– Ты что, жадина? – презрительно фыркнула она. – Вот не знала.

– Да бери, он в столе лежит.

Лидочка взяла бинокль, но не уходила, присела на край кровати:

– Слушай, Вань, ты не заметил, у дяди Федора с Ирочкой роман, да?

– С чего ты взяла? И какое тебе дело?

– Интересно.

– Рано тебе интересоваться. Иди, не мешай.

Иван уткнулся в книгу. Впрочем, братец дальше своего носа ничего и не видел. Лидочка поспешила во двор, залезла на дерево. Отец и дядя находились в своем рабочем кабинете, окно было закрыто, ничего не удалось услышать. Любопытная наблюдательница лишь видела, что оба в неистовстве спорят, размахивают руками, чуть не лупят друг друга. А ведь спор явно не о работе – сделала вывод Лидочка и бросилась в дом. Подкралась к кабинету и приложила ухо к двери. Все равно не слышно – одно шипение. Она назад – на дерево. Спорят! Все ясно: ругаются так, чтобы никто не услышал, о чем идет речь. Шепотом ругаются! Да, да, отец и дядя ругаются, а не спорят.

Утром – все как прежде. Впрочем, не совсем так. Все делали вид, будто им хорошо. Для кого они так старались? Для Лидочки, Ваньки и прислуги? Однако Лидочка заметила (теперь она все подмечала), что нянька, простая пожилая женщина, дальняя родственница, недолюбливает Ирочку. Это определялось по тем взглядам, которые нянька бросала на нее, – явно недружелюбным. Часто она будто не слышала, о чем просит ее Ирина, а если выполняла просьбу, то нехотя, как бы снисходя до одолжения. Лидочка подкатила к няньке:

– Почему ты не любишь Ирочку?

– А чего ради любить-то? – нахмурилась та. – Я, чай, не кавалер ее.

– Она хорошая, красивая, – провоцировала Лидочка.

– Ну да, хорошая, – произнесла нянька таким тоном, словно речь шла о змее. – Иди-ка, поплавай.

Вывод Лидочка сделала незамедлительно: у няньки есть причина не любить Ирочку. Какая именно? Напрямую спрашивать у подруги не решилась, все равно солжет, это она понимала уже отчетливо. И, научившись у взрослых, Лидочка старательно изображала дуреху, тщательно скрывая свое любопытство.

Внезапно, без предупреждения, приехала мама, какая-то вздернутая и… жалкая. С детьми дежурно обнялась, дежурно расцеловала их. Мама была пышной женщиной, а приехала заметно похудевшей и подурневшей, с затравленными глазами. Вопреки ожиданиям, отец не обрадовался приезду жены, как бывало раньше, и Лидочка догадалась, что между родителями образовалась трещина. Но от них, детей, всячески эту трещину маскировали.

Застолье прошло натянуто. Кухарка наготовила много блюд и с особой заботой подкладывала лучшие кусочки хозяйке, поглядывая на нее с жалостью. Значит, она тоже знает то, чего не знает Лидочка. Отец первым встал из-за стола, а минуту спустя, извинившись, и мама ушла за ним. Лидочка помчалась вон из дома, пригнулась к земле и подобралась к окну комнаты родителей.

– Да, Аня, да, – говорил отец тоном шкодника. – Я влюблен и ничего не могу с собой поделать. Прости. Я хотел переждать время, надеялся, мое увлечение пройдет, но негодяй случай не дал мне этой возможности.

– Негодяй ты, Боря, – тихо сказала мама.

– Знаю. Думаешь, мне не стыдно? Меня не мучит вина перед тобой и детьми? Ошибаешься. Но она так прекрасна, так свежа… как глоток горного воздуха, дающего силы и укрепляющего дух.

– Боря, как ты можешь так говорить? – дрогнул голос мамы. – Я жена твоя…

– Знаю, знаю… И ты простишь меня, Аня. Поймешь. Ты великодушна, у тебя доброе сердце…

– Не настолько доброе, чтобы слушать тебя.

– Я виноват. Я казнюсь, но… это сильнее меня. Подожди, еще немного подожди, я постараюсь справиться с собой. А пока не могу. Прости.

– Значит, я должна ждать, когда угомонится твоя похоть? Как бы ты поступил на моем месте? Тоже ждал бы? Я устала от твоих похождений…

Лидочка больше не стала слушать, отползла от окна, села, не имея сил вернуться в дом. Она все поняла. Причина разлада в Ирочке. Многое, о чем говорили мать с отцом, осталось для нее загадкой, но теперь Лидочка знала, за что ударил ее подругу дядя Федор: за то, что папа влюблен в нее. Следовательно, она виновата. Разумеется, как дочь, она была на стороне матери, чувствовала ее боль, помноженную на собственную. Ведь папа с Ириной обманули не только мать, но и ее, Ваньку, Олечку, дядю Федора.

Мама собралась уехать вечерним поездом. На вокзал ее вызвался отвезти дядя Федор. Лидочка с Ваней поехали провожать.

– Мама, почему ты уезжаешь? – спросила Лидочка.

И поразилась себе: знает же, что правда для мамы такая же мучительная, как и для нее, поэтому она не скажет. Но ей хотелось понять хотя бы по глазам и выражению лица, почему мама не выгонит Ирину, почему убегает, а не отстаивает свое право быть возле отца, почему бросает их.

– Я работаю, – получила она скупой ответ.

Мама не смотрела детям в глаза, словно не хотела их видеть. Дядя Федор отвел ее в сторону, до отхода поезда говорил с мамой, в чем-то убеждая, но она качала головой. Она отказывалась. От чего?

– Что происходит? – наблюдая за ними, ловя каждое движение, спросила Лидочка. Вопрос не был обращен к брату, она задала его себе. Уж в который раз задала, хотя ответ знала. Но чего-то не хватало, чтобы темные пятна стали понятными.

– Разве не слышала? – пробубнил Ваня. – Мама вырвалась на денек…

– Ты болван, – вскипела Лидочка. – У папы с мамой разлад.

– Много ты понимаешь, – обиделся Ваня.

Но вот мама позвала их, обняла по очереди:

– Будьте умниками. Прощайте.

Крупные слезы покатились по щекам матери одна за другой, она выглядела несчастной и одинокой, стоя на подножке поезда, который медленно тронулся. И вдруг Лидочка почувствовала, что не сказала маме чего-то важного, а поезд сейчас увезет ее в другой мир, в другую страну, другую жизнь, увезет навсегда. И там, в другой жизни, не будет места для Лидочки, она станет такой же несчастной и одинокой.

– Мама! – Лидочка кинулась за вагоном. – Мама, подожди! Не уезжай!

– Лидуся, осторожно! – крикнула мама. – Не попади под колеса!

Проводница заняла ее место, Лидочка остановилась. Теперь по ее щекам покатились слезы, беспричинные слезы. А может, это были слезы взросления, когда приходит первое осознание: никогда больше не будет так, как раньше, она уже другая и никогда не будет прежней.

Лидочка не выходила из комнаты, сказавшись больной. У нее на самом деле повысилась температура, однако признаков простуды врач не обнаружил, но микстуры выписал. Когда Ирина или отец заходили проведать ее, Лидочка притворялась спящей. Она лежала целыми днями и думала, думала: какой может быть выход из этой ситуации лжи и предательства? К концу недели набралась мужества и решилась поговорить с отцом. Лидочка вышла к завтраку, и вдруг принесли телеграмму. Отец прочел и приказал ей с Ваней собираться в дорогу – они едут домой. В чем дело, почему? Не ответил. На машине мчались весь день, поздней ночью прибыли…

После похорон Лидочка одеревенела. Слез не лила, молча села в машину, поехали назад. Дождь барабанил по крыше, барабанил громко и часто, и казалось: за окном холодно, неприютно, пусто. Неприютно и пусто было и в салоне автомобиля, а еще темно и тихо. Никто не спал, но сидели в противоположных углах, словно боялись прикоснуться друг к другу. Перед каким-то закрытым шлагбаумом долго стояли, тягучая тишина выводила Лидочку из себя. И она вдруг громко и четко спросила:

– Почему умерла мама?

Дядя Федор обернулся – он сидел за рулем – но, встретившись в темноте со сверкающими непримиримостью глазами Лидочки, потупился и отвернулся. Лида второй раз задала вопрос:

– Почему умерла мама?

Она видела затылок отца прямо перед собой и вопрос адресовала ему, а не кому другому. Поняла, что он чувствует, с какой силой и гневом смотрит на него дочь, поняла, что ему неловко под ее взглядом, но жалко его не было. Ваня тихонько сжал пальцы сестры, мол, замолчи, а она выдернула руку и повторила:

– Почему она умерла?

Дядя Федор съежился, нервно завел мотор и слишком резко тронул автомобиль с места – подняли шлагбаум. Никто не ответил, никто. Лидочка догадалась, что ответ несет в себе нечто страшное, разделившее их семью на «до» и «после», отдалившее каждого на огромное расстояние друг от друга, и теперь их не собрать.

Нянька горько плакала, когда думала, что ее никто не видит, но Лидочка все видела, все замечала. И то, что дядя Федор избегал ее, и то, что отец прятался в кабинете, и то, что Ванька стал угрюмым. Однажды она поймала дядю, когда тот не ждал этого, пристала:

– Мне кто-нибудь ответит?

– Что ты хочешь, Лидуся?

– Ты знаешь. Почему мне не говорят правды?

– Видишь ли, дорогая, люди уходят. Иногда уходят. К Богу. Но их души с нами…

– Дядя! – перебила она. – Ты проектируешь самолеты, летал за облаками, а говоришь про Бога? Нет там никого, ни душ, ни Бога, ты это знаешь.

– Есть, Лидочка. Ты потом поймешь…

– Почему умерла мама? – заладила она, понимая, что он уходит от ответа, подло уходит.

– Она сама так захотела.

– То есть… она сама? Сама захотела умереть?

– Да, Лидочка. И не нам судить ее, не нам.

Он пошел к лесу, Лидочка выкрикнула с отчаянием:

– Но почему? Почему?

– Извини, – не оборачиваясь, произнес дядя. – Я и так сказал больше, чем следовало.

Лидочка много читала. В романах героини уходили из жизни, потому что запутались, потому что их охватывал страх, потому что они были слабыми, глупыми дурами. Но мама! Она не была глупой, не была дурой. Мама не могла этого сделать! Кто-то должен подтвердить. Или развеять сомнения. Она побежала к брату в комнату. Он читал, как всегда, читал, Лидочка присела на край кровати, опустила книгу.

– Чего ты? – равнодушно спросил Иван.

– Мама сама, да? Я знаю, что она сама.

– Ну так, если знаешь, чего спрашиваешь?

– Как она? Чем?

– Настырная ты, Лидка. Зачем тебе знать? Что это изменит?

– Хочу знать, – упрямо повторила Лидочка, ловя его взгляд.

– Она оставила записку: «Я сама так решила, никто не виноват». А потом приняла яд. Утром ее нашла домработница и дала папе телеграмму.

Лидочка затряслась от беззвучных рыданий. Ваня испугался, обнял сестру, заговорил, гладя по спине и волосам, утешая:

– Ее не вернешь… Не надо, Лидуся, не плачь…

– Она нас бросила, бросила! – захлебывалась рыданиями Лидочка. – Ты ничего не знаешь… Она говорила с папой, а я подслушала. Папа сказал ей, что влюблен… что не может с собой справиться… Она уехала, а потом… потом… мы ее хоронили. Я ненавижу ее! Она не должна была, не должна… Но она нас бросила…

– Папа влюблен? – обомлел Ваня. – Что ты несешь?

– Да, да, да! Это все из-за Ирины, из-за нее. В нее влюблен папа, я знаю. А дядя Федор однажды дал ей пощечину… потому что знал об этом…

– Нет, не может быть, нет, – растерянно промямлил Ваня, известие стало для него ударом. – Папа серьезный человек…

– Не веришь мне? – отстранилась Лидочка и заглянула в глаза брату.

– Лидуся, ты ошибаешься.

Лидочке нечем было доказать, поэтому она пошла к выходу, но задержалась:

– Сам увидишь. Скоро.

А увидела она. Лидочка долго не ложилась спать, прислушивалась к звукам в доме, а то и подолгу сидела в гостиной, накрывшись пледом. Она должна была увидеть что-то запретное, что тщательно скрывают. Объектом ее пристального наблюдения стали Ирина с отцом. Но главное – цели своей она не определила, для чего их подкарауливала. Впрочем, ей достаточно было доказать себе, а если повезет, брату, чтобы он не считал ее дурочкой.

Только не ночью удалось подсмотреть, а днем. И произошло это совершенно случайно. Наверное, тот, кто жаждет, получает свою порцию горечи свыше. Лидочка теперь ходила одна на берег моря, где не встретишь людей. Однажды после долгого бодрствования она проспала почти до обеда, а проснувшись, решила освежиться в море. Никого не предупреждая, Лидочка побежала лесом, той самой дорогой, которая сложнее протоптанной тропы. Ей необходимо было растратить кипевшую энергию, поэтому девушка и избрала трудный путь. Она карабкалась по горе, выбиваясь из сил, а наверху, уставшая и запыхавшаяся, рухнула на влажную траву отдышаться.

Тут-то и увидела отца с Ириной совсем недалеко, чуть ниже, на выступе, поросшем травой. Увидела случку. Как спариваются собаки прямо на улице, точно так же спарились ее папа, которого она любила беззаветно, и русалка Ирина – подруга. Лидочка не закричала от неожиданности, видя непотребное действо, не спряталась, как прячутся шпионы, а смотрела на них, не боясь быть замеченной. Собственно, она просто не отдавала себе отчета, что стоит на виду у любовников. Стоило только обоим повернуть головы в ее сторону… Но они были уверены, что одни в этом глухом месте, закрытом густой зеленью, окруженном скалами.

Она видела, как ее папа лежал на подруге, а его голый зад (штаны были приспущены) судорожно ходил туда-сюда между ног Ирины, при этом ягодицы вздрагивали, как подтаявший холодец на тарелке. Папа отвратительно стонал, сжимая обнаженную грудь подружки, а та… Ирина лежала на спине с распахнутыми аквамариновыми глазами, безучастно глядя в небо. В ее лице совершенно не наблюдалось той бешеной страсти, которая перекосила, изменила до неузнаваемости лицо отца, сделав его некрасивым. А когда отец на некоторое время замирал и в неистовстве целовал ее шею, грудь, лицо, она прикрывала глаза, сводила брови в одну линию и казалась мертвой.

В тот момент Лидочка вспомнила фразу матери: «Я должна ждать, когда угомонится твоя похоть?» Так вот, что она имела в виду… Да, не могло это нравиться маме, не могло.

Зрелище не вызвало у Лидочки ни омерзения, ни испуга, ни негодования. Ее будто заморозили, будто вырвали ее сердце. Отец вскрикнул несколько раз и в бессилии повалился на свою сучку. Все так же не таясь, Лидочка развернулась и пошла назад. Нет, одна эмоция обжигала грудь, мешая различать дорогу под ногами, – ненависть. Но что она могла сделать? Ровным счетом ничего. Даже Ваньке не расскажешь – стыдно описывать голый отцовский зад, его животные стоны – то, о чем говорила мама, – похоть.

Осознав свою беспомощность, а главное – не зная, как ей быть, куда девать ненависть, Лидочка замкнулась, надела маску безучастности, ершилась. Стоило отцу прикоснуться к ней, обнять или погладить по голове, она вспоминала его зад, уродливое лицо и стоны, отшатывалась от гадливости, грубила:

– Я не ребенок, Ольку гладь.

Лето прошло, вернулись в город. Дядя переехал в отдельную квартиру, навещал редко. Особенно невыносимо было видеть Ирину, которая делала слабые попытки возобновить прежние отношения с Лидочкой, но та оказалась упрямой и зачастую откровенно хамила ей. Осенью отец собрал детей и объявил:

– Вам нужна мать, мои дорогие. Думаю, Ирина заменит ее.

– Не заменит, – восстал Ваня. – Как ты можешь?!

– Это в тебе говорит максимализм, Ваня. Мне тяжело одному, одиноко. Когда ты повзрослеешь, поймешь.

Отец смотрел в пол и мял пальцы, ему было неловко. Он понимал, что детей не так-то просто уломать, а хотелось мира, хотелось идиллии, всего того, что исчезло со смертью их матери. Лидочка тоже не смотрела на него, а подвергла изучению окно, болтая ногой, заброшенной на другую ногу.

– Лидуся, что ты скажешь? – спросил отец.

– Если мы скажем «нет», ты ведь все равно сделаешь по-своему, – вздернув нос, презрительно бросила она.

Он что-то пролепетал и вышел из комнаты. Ваньку прорвало, он забегал, как петушок, размахался длинными руками:

– Да как он смеет! Не прошло и трех месяцев, как не стало мамы, а он жениться надумал!

– А я тебе что говорила? – торжествуя, процедила Лидочка. – Он давно с ней. Мама узнала. Они оба убили маму.

– Не болтай чепухи.

– Убили, убили! Ни ты, ни я, ни Олька ему не нужны, только гадина Ирина! Как думаешь, это дядя сказал маме про отца с Иркой?

– Не знаю. Она могла сама догадаться. Говорят, женщины чувствуют.

– Тоже мне, знаток, – окатила его презрением Лидочка.

Отец расписался с Ириной. Пышных торжеств не устраивали, посидели в ресторане без детей. Дядя Федор не пришел на свадьбу. Ирина заняла место матери в спальне и в доме, одевалась в самые лучшие вещи, стала настоящей дамой и безумно похорошела. До отвращения похорошела! Лидочка с Ваней не выносили ее и всячески демонстрировали свое отношение к мачехе.

Однажды отец с Ириной собрались в театр. Увидев ее, Лидочка задохнулась от ярости, подошла к бывшей подружке и сказала спокойно:

– Это серьги мамы. Сними.

– Что ты себе позволяешь! – взбеленился отец.

– Боря, прошу тебя, – остановила его Ирина, так как он рванулся к дочери с явным намерением ударить ее (отец, видя, что идиллии не получается, что дети отдалились от него, стал нервным). Ирина сняла серьги, положила их на столик перед зеркалом в прихожей. – Прости, Лидочка.

Серьги сняла, но поехала в норковом манто матери! Лидочка легла в кровать и придумывала ей казнь. Слышала, как вернулись отец с Ириной, подкралась к спальне. Она уже прекрасно разбиралась в сопении и стонах, усмехнулась и…

Утром обнаружили норковое манто, разрезанное на длинные тонкие полосы. Отец влетел в комнату дочери с этими меховыми лентами в руках, потряс ими:

– Это ты сделала? Дрянь! Как ты посмела?

Сначала он кинул обрезки в лицо Лидочке, потом ударил ее по щеке наотмашь. Пощечина не испугала девчонку, а принесла удовлетворение и от содеянного, и от состояния отца.

– Дрянь не я, – гордо, с чувством превосходства произнесла Лидочка, – а ты и наша мачеха.

Ирина вбежала вовремя – отец как раз замахнулся, чтобы ударить строптивую дочь вторично, – схватила его за руку:

– Боря! Не смей! Уйди!

Разгневанный Борис Михайлович выскочил, как ошпаренный кипятком, Ирина в упор посмотрела на Лидочку и не удержалась от упрека:

– Зря ты так с папой…

– Я не нуждаюсь в заступниках. Он тоже, – холодно сказала та. – Убирайся из моей комнаты.

– За что ты меня ненавидишь? – мягко спросила Ирина. Наверное, думала смутить Лидочку, и та начнет оправдываться. Да не тут-то было.

– За то, что ты влезла между мамой и отцом.

– Я люблю его, Лидочка. И он меня тоже любит.

– Ах, ах, ах, они любят друг друга! – желчно рассмеялась падчерица. – Как сентиментально! Любовь… Как красиво! Как романтично! Любовь стоит того, чтобы преодолеть все преграды… Даже смерть… О, что я говорю! Что значит смерть для любви? Мелкая неприятность по сравнению с любовью…

– Не смей так говорить! – задохнулась Ирина.

– А что ты мне сделаешь? Убьешь, как маму? Попробуй.

Ирина выбежала из комнаты в слезах.

Лидочка находила новые и новые способы досаждать обоим, делала мелкие пакости, чувствуя себя героиней. Сначала отец бесился, иногда его рука отвешивала пощечины дочери, но они словно подогревали ее ненависть. Потом (видимо, по совету мачехи) он перестал обращать внимание на дочь. Беситься начала Лидочка – ненависть не прошла, а утолить ее она не могла, не знала чем.

Дни тянулись с черепашьей скоростью, и, чтобы занять себя, поменьше бывать дома, Лидочка записалась в различные кружки. Она подмечала малейшие изменения в отношениях мачехи с отцом – между ними не всегда царил лад, папа был ревнивым, нередко закатывал молодой жене скандалы. Да, он очень изменился, очень. Нервозность отца (а тот становился день ото дня озабоченнее и злее) Лидочка связывала с мачехой и торжествовала, когда они ссорились. За год она вытянулась, превратившись из подростка в белокурую девушку с пышными формами и красивым, умным, строгим лицом. На нее заглядывались не только сверстники, но и взрослые мужчины, а Лидочка остервенело училась, мечтая закончить школу и убраться подальше от мачехи с отцом.

Снова наступил конец мая, настало время ехать на дачу. Лидочка собиралась вяло, видеть на даче еще и Ирину с отцом было выше ее сил. С другой стороны, там она будет предоставлена самой себе, на даче можно уединиться. Но в минуты раздражения на тех же лиц она обещала себе:

– Я им устрою…

В самый разгар сборов в дом приехал озабоченный дядя Федор с молодым мужчиной, который представился Сашей. Он будто спрыгнул со страниц романов Майн Рида – был высок, плечист, скуласт, с синими глазами и волосами цвета спелой пшеницы. Дядя увлек отца в кабинет, а Лидочка тут как тут – под дверью.

– Ему всего-то и надо, что переждать некоторое время в укромном месте, – говорил дядя. – Полагаю, твоя дача подходящее место.

– Захотят, его найдут везде.

– Пока не ищут. Это предохранительная мера. Саша ушел в отпуск, куда он уехал – не догадаются. А мы тем временем докажем, что поломка произошла по вине конструкторов, никакой диверсии нет. Мы обязаны доказать.

– А вдруг он все же виноват? Что тогда? – нервозно спросил отец. – Не забывай, у меня трое детей.

– Раньше ты был великодушней, – упрекнул его дядя Федор. – Или твое великодушие распространяется только на юных дев?

– Перестань! – повысил голос отец. – Хватит меня терзать. Между прочим, тебя я тоже могу упрекнуть. Ведь именно ты предал меня, рассказал Анне о моей связи с Ириной.

– Не предал, а поступил, как должен был поступить на моем месте порядочный человек. К сожалению, Аня от борьбы за семью отказалась, ушла из жизни. И потом, братец, давай уточним, что есть порядочность. Ты спутался с Ириной, забыв о детях и жене. Ты это называешь порядочностью? Извини, но твоя «порядочность» свела в могилу Аню. А ты даже год… да что там, полгода не выдержал траура, поспешил жениться.

– Ирине нужна была другая фамилия, – начал оправдываться отец.

– Правильно, нужна. Как щит нужны твое имя и должность главного инженера, в котором сейчас нужда, чтобы уж наверняка не вспомнили, где ее родители, и не пришли за ней.

– Ты так говоришь, потому что она отвергла тебя.

– Да, поначалу мне было обидно, я ведь любил ее. Но, мой дорогой, открой глаза пошире. Женщина, которой дали кров и пищу, не должна лезть в чужую постель хотя бы из благодарности. А она влезла и между нами, потому что понимает: я могу раскрыть твои глаза. Запомни: Ирине нужно лишь твое положение, а не ты. Значит, отказываешь Саше?

Пауза. Лидочка прильнула к замочной скважине. Она никогда не видела отца таким потерянным, с трусливо бегающими глазами.

– Не знаю… я… боюсь, Федя.

– За Ирину боишься? – Лидочка про себя отметила: дядя удачно поддел отца, у того просто скулы свело. – Что ж, сторожи свою жену. Да ведь все равно не углядишь!

Лидочка отпрянула от двери, так как дядя пошел к ней.

– Хорошо, – сдался отец. – Пусть поживет на даче.

Итак, Лидочка поняла, почему дядя Федор редко навещал их: причина в Ирине, которая умудрилась пробежать черной кошкой и между братьями. Как правы писатели – женщина может быть огромным злом.

Отец с дядей Федором перевезли семейство на дачу и тут же оба уехали.

Первые дни шли дожди, по этой причине все сидели под навесом или в доме. С двадцатипятилетним Сашей Лидочка первая нашла общий язык. Он оказался интереснейшим человеком, много знал, воевал в Испании, ему было что рассказать. Об Испании слушал и Ванька, которому остался год до окончания школы, но теперь он мечтал не о путешествиях, а повоевать с фашистами. Саша прекрасно играл на гитаре и чудесно пел. Когда же ему начинала подпевать мачеха, Лидочка демонстративно уходила, высокомерно бросая на ходу:

– Терпеть не могу женского вытья.

Наблюдательность стала основной ее чертой. Собственно, это длинные вечера с бездельем заставили не только слушать Сашу, но и наблюдать за всеми. Помимо воли, взгляд девушки приковывался к мачехе. В общем-то в поведении той не было ничего особенного, вот только ее аквамариновые глаза… Они-то и выдавали хозяйку в тот момент, когда Саша красочно описывал города и горы Испании, жителей этой далекой страны, воздушные бои (он был летчиком), или когда он пел, или когда его пальцы бегали по струнам гитары. Ирина внимала, приоткрыв рот, губы ее подрагивали, иногда она их покусывала, глаза туманились. Мачеха очень старалась понравиться Саше. Так старалась, что это стало заметно даже ненаблюдательному Ваньке. Однажды он придвинулся к Лидочке и шепнул на ухо:

– Смотри, как пялится на него.

– Кто? – невинно захлопала ресницами Лидочка, якобы не поняв, о ком идет речь.

– Мачеха. Как бы не съела.

– Подавится, – усмехнулась она.

Но слова Ваньки явились подтверждением, что Лидочка не ошиблась: Ирина увлеклась скуластым плечистым летчиком. Впрочем, тот сильно выигрывал по сравнению с отцом, который заметно постарел после смерти жены. Лидочка, если честно, тоже увлеклась Сашей, думала только о нем, сама себе боясь признаться, что первая любовь обрушилась на нее.

Однажды вечером, когда все собрались идти спать, Ирина вдруг предложила гостю:

– Мы еще посидим…

– Тогда и я останусь, – мстительно процедила Лидочка. И так и просидели, пока Саша сам не предложил расходиться.

Целыми днями она не отходила от него ни на шаг, зля мачеху. Они ходили купаться, гуляли по лесу, и мачеха тащилась за ними, причем Лидочка выбирала самые непролазные дебри. Ирина рядилась в изысканные одежды (ясно, для чего), а на каблуках по горам не побегаешь. Потом Лидочка задумалась: а чего Ирина хочет? Она замужняя женщина, ее долг сидеть дома и ждать мужа, ну, еще за хозяйством следить, ведь и так обосновалась на шее отца. Но раз она бегает за Сашей, значит, чего-то добивается. И Лидочка прекратила ей мешать, однако… тайком следила за обоими.

Как-то под вечер она увидела, что Саша в сопровождении своего «хвоста» в беленьком платьице отправился купаться. Лидочка рванула к брату:

– Идем на море.

– Не хочу…

– Идем! – стянула она его с кровати. – Лежебока. А еще воевать собрался… Идем, море сегодня как зеркало.

Ванька подчинился. Лидочка не пошла по протоптанной тропинке, ее женское чутье выбрало другую дорогу – ту самую, трудную. У нее, помимо того что она короткая, было еще одно преимущество – к берегу можно подкрасться незаметно, а сверху открывался идеальный обзор. Именно на берегу Лидочка надеялась увидеть нечто необычное. Ванька ворчал и бурчал, но его сестра стремительно карабкалась по скалам, цепляясь за ветки, перепрыгивала бугорки. И наконец…

– Что это? – остановился Ванька.

Лидочка тоже различила женские вскрики, помчалась на них и вдруг резко присела. О, какая картина открылась! То же место, та же сцена, что и год назад. Но Ирина с Сашей были полностью голыми, стонала теперь Ирина, да еще как… Казалось, она рыдает и бьется под Сашей, словно вырываясь, но его крепкое, мускулистое тело придавливало ее к земле намертво.

– Грязная шлюха, тьфу! – выругался шепотом Ванька. – Идем…

– Отстань, – прошипела Лидочка.

Крадучись, Ванька ушел, Лидочка осталась, изучая зрелище. Не безучастной была Ирина, как тогда с отцом, а сама впивалась в губы Саши, будто действительно хотела их съесть. Иногда она широко распахивала глаза, и в них, совершенно бессмысленных, отражалось небо. Подобный невидящий, отчужденный от всего земного взгляд Лидочка видела у городской сумасшедшей. Но сейчас девушка и в себе почувствовала разницу. Тогда у нее словно вырвали сердце, теперь оно бешено колотилось, подталкивая к горлу тягуче-сладкую волну. Возбуждение Ирины докатилось до Лидочки, рассыпалось испариной по спине и лбу, отдалось дрожью в коленях, руках, шумом в голове. Юная наблюдательница как бы ощущала вкус губ Саши, его сильные руки на себе, соприкосновение своего тела с его… И вспыхнуло ожидание чего-то неизведанного, но близкого, чего-то неземного, но до изнеможения приятного. Лидочка испугалась новых ощущений и побежала вниз, туда, где ее ждал Ванька.

– Как тебе не стыдно? – напустился на нее брат. – Смотреть на эту гадость… Тьфу! Дрянь, шлюха… Никогда не женюсь, никогда. Я убью ее.

– Не болтай, – задыхаясь, произнесла Лидочка и всю дорогу молчала, потому что думала: «Что влечет людей проделывать подобное бесстыдство? Раз отец этого хотел, и мачеха хочет, и Саша, значит, в этом что-то есть». Конечно, есть. Ведь достаточно вспомнить свое состояние, когда тело застыло в ожидании… свинского счастья, которое так и не наступило, но осело тяжестью в животе, утяжелило грудь. А мачеха свинское счастье, звериное удовольствие получила, и дал его ей Саша…

За ужином Лидочка не сводила хищных глаз с Ирины. Взрослых глаз, понимающих многое и видящих насквозь, уличающих глаз. Мачеха недоуменно поглядывала на падчерицу. Наконец, убирая со стола посуду, спросила:

– Что ты на меня так смотришь, Лидочка?

– Учусь, – усмехнулась та. – Нельзя?

– Чему ты учишься?

– Лживости. Подлости. Предательству.

– О чем ты? – беспокойно заюлила глазами-аквамаринами Ирина. – Может, нам пора поговорить?

– Хм! – Лидочка поражалась умению мачехи делать вид невинного воробышка. – Человеку дано природой лишнее – умение говорить, а ведь слова ничего не значат. Смысл в том, куда человека влечет его животное начало, а оно учит приспосабливаться, изворачиваться, отнимать. Как у животных. Этому я учусь у тебя. Причем совсем необязательно слушать пустые слова.

– Лидочка, ты так непонятно изъясняешься, что у меня мозги кипят, – попыталась обернуть в шутку выпад падчерицы Ирина. – Ну почему ты злишься? Мы ведь были подругами…

– Были!

Лидочка сверкнула гневными глазами и встала из-за стола, покончив с разговорами.

Следующую ночь она встретила на дереве, вооружившись биноклем, который направляла по очереди на окна мачехи и Саши. Ирина готовилась не ко сну, нет! Она готовилась на бал: оделась в лучший ночной наряд, придирчиво укладывала волосы, мазалась кремами и прыскала на себя духами. От их изобилия наверняка задохнуться можно!

Лидочка перевела бинокль на окно Саши. Тот курил папиросу в постели. И вот она – Ирина – вплыла в его комнату, опустила подлые глаза, изображая, наверное, целомудрие. Он ткнул папиросу в пепельницу, закинул руки за голову и в упор смотрел на мачеху. Она поплыла к нему, поплыла несмело, не поднимая глаз, словно не ее воля руководила ею, села на край кровати. Ладони мачехи гладили его грудь, потом их губы соединились… Рука Саши протянулась к выключателю настольной лампы на тумбочке…

Пришлось слезть с дерева и подобраться к окну. Лидочка высунула голову так, чтобы только глаза очутились над подоконником, но, черт возьми, слишком темно, хотя два тела на белой постели различить было нетрудно. Приглушенные стоны и шепот мало интересовали Лидочку, ей нужны были подробности. Однако она выяснила главное – не Саша к Ирине бегает, а мачеха – блудливая кошка.

Лидочка вернулась к себе, улеглась в кровать и долго смотрела в темный потолок. Поворачиваясь на бок, уже сонная, она пробормотала вслух:

– Отниму. Я смогу.

Она ждала отца, чтобы осуществить свой план. Вечером, накануне его приезда, Ваня отозвал Лидочку в глухой угол сада, огляделся по сторонам и, смущаясь, спросил:

– Отцу будем говорить, что видели в лесу?

– Ни в коем случае.

– Но почему?

– Потому что Ирина найдет способ оправдаться, еще и нас обвинит. Отец поверит ей, а не нам. Давай подождем немного?

– Чего ждать, чего? – кипел Ваня.

– Не знаю.

– Смотри…

Из-за пазухи он вынул револьвер, Лидочка отшатнулась:

– Где взял?

– У отца в кабинете. Убью обоих.

– Положи на место, дурак! Вот еще, выдумал, убьет он… Да и зачем Сашу убивать? Не он к ней ходит по ночам, а мачеха к нему. Я своими глазами видела, как Ирина в постель к нему залезала. У меня есть план…

– Какой? – заинтересовался Ваня. Он готов был помогать Лидочке, лишь бы отомстить мачехе.

– Ваня, если я расскажу тебе, ты будешь против. Но обещаю: Ирка зарыдает горючими слезами. Тебе не надо ее убивать, а то за убийство знаешь что бывает? То-то. Доверься мне.

Отец приехал утром вместе с дядей Федором, приехал всего на три денька, и было это пятого июня. И сразу он уединился со своей гадиной, которая порхала вокруг него, изображая любящую, преданную, соскучившуюся жену. Лидочка без эмоций, которые зачастую мешают рассудку, анализировала поведение мачехи, несколько раз ловила на себе вороватый и беспокойный ее взгляд – догадалась, что та боится злющей падчерицы. А Лидочка весь этот и следующий день посвятила Саше, у которого после разговора с дядей Федором ухудшилось настроение. Можно сказать, он впал в уныние. После обеда девушка предложила ему сходить на море. Мачеха нервно и робко попыталась отговорить, мол, пасмурно, вот-вот дождь пойдет. А дождем и не пахло! Просто небо заволокло серой пеленой, разве это помеха купанию?

По дороге в основном дискутировали. Лидочка сообразила: чтобы стать интересной Саше, надо его чем-то поразить. А чем поразить взрослого мужчину, воевавшего в небе Испании, глядящего на тебя как на дитя? Женская природа вела ее точно по курсу: заинтересовать Сашу можно неординарными суждениями, без рисовки. В школе Лидочка слыла чуть ли не философом, поскольку не только имела свое мнение по тому или иному вопросу, но и обосновывала его. Сейчас она ненавязчиво рассказала историю семьи. А то, может, Саша не знает, с какой гадиной связался? Но тот неохотно принял тему:

– Я знаю, Лидочка. Ирине тоже нелегко, не суди ее строго.

– Нелегко? Потому что она не любит отца, а лжет?

– Обстоятельства иногда сильнее нас, а страх бывает сильнее разума. Она не хотела, чтобы твоя мама погибла.

– Не хотела… – приостановилась Лидочка, задумавшись. Нет, она не способна простить Ирину, не судить ее. – Но вышло именно так. Скажи, ты чего-то боишься? – перешла на другую тему, интересовавшую ее не меньше.

– Боятся все, когда обстоятельства сильнее.

– И так говоришь ты, летчик, который сражался в Испании?

– Хм, – усмехнулся Саша. – Ради этого я туда и поехал. Ведь тоже боялся, как все, что меня собьют или убьют. Но тот страх преодолеть было нетрудно.

Лидочка подошла к нему очень близко. Так близко, что ее дыхание сталкивалось с преградой – лицом Саши. От него шел поток мощного тепла, отчего сердце девушки как бы повисло на тонкой ниточке, которая вот-вот оборвется. Вновь появилось то самое ожидание, взволновавшее ее в лесу, когда он был с мачехой. Она заглянула в глаза Саши, затаив дыхание, спросила:

– А какой трудно?

– Видишь ли, там моя жизнь зависела от меня, от моего умения и опыта, скорости реакции. Но существуют условия, когда не от тебя зависит твоя жизнь – от других, от их справедливости. А люди не всегда хотят быть справедливыми. И тогда подтачивает страх бессилия.

– Очень мудрено, – произнесла Лидочка, потупившись. Сейчас она тоже боялась, что он прочтет ее тайные и весьма грешные мысли. – Идем, а то до вечера не доберемся.

Море штормило. Белая пена с шипением ворошила гальку, жадно облизывая берег, и чайки, отбрасываемые ветром, кричали как-то уж очень надрывно, словно беду пророчили. Лидочка подставила солоноватому ветру лицо и прищурилась. Она, только-только шагнувшая из детства во взрослое состояние, жила с внутренней тревогой и успела полюбить ее, потому что тревога заставляет жить сегодня, а не потом. Возможно, она же и давала ощущение свободы, того высшего блага, когда ничего не боишься. Лидочка сбросила всю одежду, услышала за спиной растерянный голос Саши:

– Лидочка, ты забыла, что здесь еще я…

Но девушка уже вошла в воду, преодолевая удары волн. Плавая среди разыгравшейся стихии, Лидочка чувствовала в себе силу – огромную, неуемную, беспощадную. Ей чудилось, что живет она на свете очень долго, знает все-все, и любое ее желание исполнится тотчас, стоит только захотеть. Исполнится, потому что есть сегодня, завтра будет другой день, другие желания. А может, их вообще не будет.

Над головой ее клубились сизые облака, опускаясь все ниже и ниже. Сверкнула молния, по воде зловеще запрыгали капли, сорвавшиеся с неба, их становилось все больше. Лидочка поплыла к берегу и, рассчитав усилия, вылетела на гальку вместе с волной. Но не удержалась на ногах, упала. Руки Саши взяли ее за плечи, помогли подняться, тут же он набросил на нее полотенце:

– Бежим под скалу. Дождь ненадолго, туча скоро уйдет.

Он подобрал вещи и ринулся под каменный навес, слишком маленький, чтобы разместиться там свободно. Едва очутились в сухом месте, где можно только сидеть, как дождь пошел сплошной стеной, закрыв полупрозрачной завесой бушующее море. Саша отвернулся, не глядя, протянул Лидочке ее одежду, она не взяла, а промокала длинные волосы полотенцем, которое он набросил на нее. Раскат грома оглушил, казалось, рядом что-то взорвалось. Но Лидочка была не из пугливых и после стихшего грохота восторженным шепотом сказала:

– Люблю грозу. И дождь. Саша, а почему ты не смотришь на меня? Я некрасивая?

– Ты очень красивая, Лидочка, – сказал он, встряхнул рубашку, сунул руку в рукав. – Но тебе лучше одеться.

– Одеваюсь.

Не ум, а женский инстинкт подсказал ей не лезть напролом. Одевшись, они посидели в молчании некоторое время, дождь на самом деле уходил в сторону. Когда капли стали редкими, Саша вылез из-под навеса, протянул руку Лидочке. Выбравшись, она намеренно не отпускала его руку, изучая в нем изменения, произошедшие за тот короткий срок, что они пробыли здесь вдвоем, так близко друг к другу. В Саше появилось нечто новое, и, глядя на нее, его кадык ходил вверх-вниз, как когда-то – всего год назад! – у дяди Федора, когда тот смотрел на мачеху. Теперь-то дядя в упор не видел жену брата.

– Вы промокли? – встретила их Ирина, а сама обследовала обоих своими беспокойными глазами-аквамаринами.

– Почти нет, – сказал Саша, отправляясь в свою комнату.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: Ирина увидела в Лидочке, несмотря на нежный возраст падчерицы, коварную соперницу. И та поняла ее чувства. У нее оставалась последняя ночь перед отъездом отца – мачеха не посмеет покинуть мужнюю постель, чтобы очутиться в постели Саши.

Поздно вечером, когда все уходили спать, Лидочка нарочно произнесла фразу Ирины:

– Мы еще посидим, правда, Саша?

– Посидим, – не отказался он, нежно перебирая струны гитары.

Взвинченная мачеха сжала челюсти, но ей не оставалось ничего другого, как только уйти к мужу. Саша тихонько пел испанские и русские песни, Лидочка слушала, определив, что и ему не хочется уходить к себе в комнату.

А ночь была удивительно безмятежна, напоена летней свежестью и пахла ночными фиалками, дурманящими и без того горячие головы. Лидочка не боялась, что Саша прогонит ее. А если и попытается, то это будет проявлением страха, о котором он говорил днем. Не получится сейчас, получится чуть позже, в следующий приезд отца! Лидочка была уверена в своих силах, в том, что ее план удастся.

В его комнате было темно, она двигалась на ощупь и бесшумно, но он услышал:

– Кто здесь?

– Я, – тихонько отозвалась Лидочка, садясь на край кровати.

– Лидочка? Что ты здесь делаешь?

Глупейший вопрос из уст взрослого мужчины.

– Пришла посмотреть, как ты спишь, – сказала она.

Возникла долгая пауза, но Лидочку она не смущала, нечто подобное она предполагала. Близость мужчины, который ей небезразличен, его напряжение, азарт предвкушения запретного плода, таинства сделали ее бесстрашной и помогли находить приемы, заложенные природой. Лидочка наклонилась к Саше, он затаил дыхание.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

– Лида…

– Молчи, молчи… – Лидочка нашла его рот и закрыла ладошкой. – Я знаю, что веду себя плохо, и мне нравится быть плохой. Однажды я видела тебя с Ириной… Саша… сделай со мной то, что ты делал с ней.

– Что?! – заерзал он. – Ты соображаешь…

– Соображаю.

Лидочка прильнула губами к его губам, прильнула неумело, но искренно и жарко. Потом она развязала поясок своего ситцевого халатика, распахнула его, нашла руки Саши, положила их себе на плечи, спустила на грудь. Мягкие, теплые мужские ладони, впервые коснувшиеся ее тела, привели Лидочку в восторг. Все получится так, как она сейчас хочет! И всегда будет так!

– Разве я хуже? – шептала Лидочка и ластилась, ластилась к нему. – Ты научишь меня, я буду лучше…

– Лида, ты потом пожалеешь…

– Нет. Нет. Не пожалею. Молчи… Хочу, чтоб ты… только ты…

Видимо, Саше трудно было справиться с собой. Его руки заскользили по телу Лидочки, высвобождая из халатика, а у нее закружилась голова. Находясь в густом тумане, она прижалась всем телом к Саше, чувствовала жар, исходящий от него, экстаз от ласк и поцелуев останавливал сердце… Она победила мачеху, Сашу, себя. Даже мгновенная боль не уменьшила радости и счастья от победы. Собственно, Лидочка не столько торжествовала – это у нее впереди, – сколько осваивалась с новой, потаенной частью жизни.

Отца и дядю Федора проводили. Мачеха то слонялась по двору, то в гамаке валялась, а то вдруг пригласила Лидочку и Ваню прогуляться к морю и предложила позвать Сашу, он почему-то не вышел к завтраку. Пасынок и падчерица отказались от ее приглашения, причем грубо. Ирина этого вроде бы и не заметила, только обронила:

– Тогда навещу Александра, может, он болен. – И поплыла в дом.

Лидочка подхватилась и бегом к окну. Села под ним, прислушалась.

– Не понимаю, почему? – панически прозвучал голос мачехи.

– Надоело сидеть в подполье, поеду и – будь что будет.

– Прошу тебя, не уезжай…

– Ирина! – сказал он строго. – Мы зашли слишком далеко, у тебя своя жизнь, у меня своя. Пора поставить точку.

Лидочка замерла, пытаясь угадать, что происходило в комнате.

– Ты охладел ко мне? – дрогнул голос Ирины. – Или ревнуешь к мужу? Вот ведь глупо. Нам же было хорошо вместе…

– Закончим этот разговор. Я так решил. Уходи.

Лидочка отползла от окна, побежала в дом и увидела: мачеха, опустив плечи, побрела в свою комнату. Ах, как сладко заныла внутри месть. Но то, что Саша собрался уехать, испугало. Лидочка рванула к нему, постучала.

Чемодан стоял на кровати, Саша насупился.

– Уезжаешь? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. – Из-за меня?

– Нам не следовало этого делать, – выдавил он, отвернулся к окну. – Тебя не виню. Я неправильно себя повел.

Лидочка подлетела к нему, прижалась щекой к спине, обняла и сбивчивым шепотом, задыхаясь от счастья, потому что она, а не Ирина сумеет задержать его, проговорила:

– Ты жалеешь? Нет, нет, неправда! И я не жалею. Я сама хотела. Останься. Или хочешь… хочешь, уеду с тобой? Буду твоей рабой, служанкой, хочешь?

– Глупая ты, Лидочка.

– Останься… Останься…

Она сделала пару шагов и очутилась с ним лицом к лицу. За ночь Лидочка неплохо усвоила практические уроки, ее поцелуи уже не были детскими и неумелыми. А Саша… Чем-то она зацепила его, может быть, непосредственной простотой, неумением играть роль и скрывать чувства. Или девственная свежесть Лидочки вместе с чистыми глазами ангела околдовали его, но минуту спустя он крепко обнимал ее и целовал в губы.

– Обещай, – лепетала Лидочка, – что ты никогда, никогда не будешь с Ириной.

– Обещаю…

Ирина сделала еще одну попытку устроиться на кровати рядом с ним, но Саша сдержал слово и был вознагражден. Лидочка проводила ночи у него, возвращалась в свою комнату на рассвете и спала до обеда. Конечно, Ирина не могла не заметить в ней перемен, падчерица перестала язвить и грубить, в ней появилось нечто новое, сугубо женское. А то, что Саша отверг ее, Ирину, явилось новым поводом к подозрениям.

Однажды все вместе пошли к морю. Мужчины поплыли в открытое море, Лидочка разделась и улеглась на полотенце. Вот тогда до Ирины многое дошло.

– Ты отдалась Александру…

Нет, она не спрашивала – утверждала. Лидочка подобного откровения не ожидала, приоткрыла веки и взглянула на мачеху безучастно.

– С чего ты решила? – произнесла она, переворачиваясь на живот.

– По твоему телу. Когда девушка отдается мужчине, в ее теле появляются особенные признаки. У тебя женский живот. И ноги стали женскими.

– Вот как… – усмехнулась Лидочка. Что ж, настал момент отплатить Ирине. – Да, я отдалась Саше. И мне нравится отдаваться ему, целовать его губы, обнимать его тело. Разве ты не то же самое делаешь… с отцом?

– Опомнись, что ты несешь? – Удар достиг цели, Ирина стала бледно-зеленой, а губы посинели. Видимо, подобная реакция и родила фразу «позеленела от злости». – Ты забыла, сколько тебе лет! А он… Как он мог! Развратник!

– Ты любовь называешь развратом? – делано удивилась Лидочка. – Но ведь когда мама была жива, ты тоже занималась с отцом развратом. Или я чего-то не понимаю?

– Ты слишком много понимаешь для своих лет, – окрысилась Ирина. – Тебе хоть известно, что от этого беременеют?

– Но ты же не забеременела. А если я забеременею, так от любимого человека. Скажу тебе как подруге: когда он во мне, я задыхаюсь от счастья, – добивала ее Лидочка. – Мне хочется кричать от восторга, а потом хочу, чтобы все повторилось снова и снова. Скажи, ты испытывала подобное?

– Боже мой… – едва не умерла Ирина. – Это говорит юная девочка… Я расскажу твоему отцу, он должен принять меры…

– Попробуй, – с угрозой прошипела Лидочка, мстительно прищурившись. – Ты сделаешь большую ошибку.

Через несколько дней приехал отец. Как всегда, с дядей Федором. Сначала они переговорили с Сашей, потом вышли к обеду. Лидочка ждала натиска со стороны Ирины и готовилась к отпору, не чувствуя страха ни в малейшей степени. Но мачеха, позеленевшая от злости, как болотная лягушка, не уводила отца, чтобы сообщить ему о происшествии.

Отец позвал Лидочку после ужина. Она успела шепнуть Ване:

– Послушай у окна. Там растет дерево, залезь на него. Только тихо, чтобы никто не заметил.

– Ты что! – вытаращился Ванька. – Это же… неприлично.

– Неприлично? Все, что у нас произошло, – неприлично. Иди, я сказала!

И помчалась в кабинет. Ее не обрадовало присутствие там дяди – дядя Федор оставался единственным человеком, которого она уважала и любила, которого стеснялась и не хотела бы огорчить. Он сидел в кресле, Ирина на тахте, отец расхаживал из угла в угол. С нехорошим лицом расхаживал – губы поджал, челюсти стиснул, брови нахмурил. Лидочке предоставили стул возле стола, она села.

– Ирина сказала, что ты… – начал сквозь стиснутые зубы отец, но не смог сразу закончить фразу, потупился, набрал воздуха в грудь, – что ты спишь с Александром. Это правда?

– Нет, – сказала Лидочка, глядя на отца невинными глазами. Они, взрослые, и научили ее лгать.

– Она тебе лжет, – бросила с тахты Ирина. – Если бы ты слышал, как она описывала свои утехи с ним… Такие подробности может знать только женщина, испытавшая их, а не девчонка.

– Лжет твоя жена, – невозмутимо заявила Лидочка.

– Своди ее к врачу, и ты без труда узнаешь, кто из нас говорит правду, – выпалила мачеха.

Поход к врачу грозил позором. Сразу же в городке, похожем на поселок, станет известно, зачем папа привел дочь, заговорят: уважаемые люди, а дочь у них шлюха. Лидочка к такому не была готова, но сейчас ее интересовало, что скажет отец, и она выжидающе уставилась на него. А он сказал:

– Хорошо. Завтра же с утра я отвезу тебя к врачу.

Теперь Лидочка разозлилась. О, как она разозлилась – непередаваемо! Отец не только не поверил ей, но готов вынести на всеобщий суд поведение своей дочери. А это уже предательство. Кивнув в сторону мачехи, она процедила:

– Ты веришь этой?

– А почему я должен верить тебе? Хочу убедиться, что ты, Лидия, держала себя в строгости, как и подобает…

– Например, тебе, – вставила она, перебив отца. – А как ты проверишь свою жену? Спроси у нее, она хранила тебе верность? Спроси.

– Боря, я пойду, – встала Ирина. – Не хочу слушать оскорбления.

– Сядь, святоша, – елейно произнесла Лидочка. – Да, я спала с Сашей. А что в этом особенного? Ты, папа, изменял маме. Ведь из-за твоей измены она и отравилась, правда? Почему же меня упрекаешь? Я никому не изменила.

– Лидия! – побагровел отец. – Ты забываешься! Да как ты посмела? Вон из моего дома, мерзавка!

– Я ничего не забываю и не забываюсь, – парировала она. – Так вот, раз уж меня тут судят самым строгим образом, слушай, пока я не ушла из твоего лживого дома. Это было в лесу. Ты же знаешь дорогу к морю, которая ведет через скалу, она короче, но трудней. И когда переходишь скалу, чуть внизу есть площадка… – Отец замер, уж он-то хорошо знал то место. А Лидочка спокойно продолжала: – Я видела, как твоя жена на этой площадке лежала голой, а на ней лежал мужчина. Тоже неодетый. Она дергалась под ним, как полоумная, и стонала. Незабываемое зрелище. Поучительное. Я беру пример с твоей жены.

– Врешь! – закричала Ирина. – Не верь ей! Она назло говорит. Она ненавидит меня…

– Да, я ненавижу тебя, – призналась Лидочка. – Потому что ты убила маму. Но говорю я правду. Ты мне не веришь, папа?

– Боже мой… – опустил голову дядя Федор. – Какая это все гадость.

– Ну и с кем я была, с кем? – Ирина надеялась, что падчерица не посмеет назвать имя своего любовника, то есть Саши, следовательно, ей нечем крыть.

– А я не рассмотрела, – не обманула ее ожидания Лидочка. Ирина не знала, что у падчерицы есть другой козырь против нее. – Видела только его голый зад и спину. Но под ним видела тебя. Мне этого было достаточно, а уж кто на тебе – неважно.

– Все ложь! – прошипела Ирина.

Наступила пора козыря, который Лидочка и предоставила:

– Ты, папа, можешь узнать у Вани, он был со мной и тоже все видел. А произошло это через неделю, как мы сюда приехали. Спроси, спроси…

У Ирины лицо побелело, но она не растерялась:

– Они сговорились. Твоя дочь и твой сын. Они изводят меня, хотят, чтобы мы с тобой разошлись. Вспомни, как они вели себя весь год.

Желваки отца ходили ходуном на скулах, глаза покраснели от ярости, но он не знал, верить словам дочери или нет. Вернее, не хотел верить в измену. В тот момент Лидочка ясно увидела, прочувствовала, что папа ненавидит ее, свою дочь, за ту правду, которую она открыла. Впрочем, любовь из дома ушла со смертью матери. Ирина рыдала, уткнув лицо в руки, и бормотала:

– Какая дрянь… Я даже не хочу оправдываться, не хочу…

И тут всех удивил дядя Федор. Он подскочил к Ирине и ударил ее, да так сильно, что та, охнув, упала на пол.

Отец тоже удивил Лидочку, которая отпрыгнула к двери. Он ударил дядю Федора кулаком по лицу, но тот устоял на ногах, только из носа у него потекла кровь.

– Убирайся вон! – рявкнул Борис Михайлович… дочери, а не жене. – Чтобы я никогда не видел тебя, никогда! Шлюхам не место в моем доме!

– Подожди, Лида, – сказал дядя, заслонив собой племянницу. – Ты, Боря, подонок. Кого ты прогоняешь? Дочь? Ради какой-то твари?

– Тебя это не касается, с ней я сам разберусь, – огрызнулся отец, его перекосило от обиды. На себя, на жену или на дочь он обиделся? Наверное, на всех. Он был в такой ярости, когда человек не контролирует, что делает и говорит. – И ты убирайся с ней. Завтра же поеду домой и заявлю, что твой друг, которому я дал приют, диверсант. И ты вместе с ним. Ты бездарь. И твои идеи бездарны. Вы оба угробили самолет. Вы вредители. Пора вам баланды попробовать, а не учить меня, каким я должен быть. Теперь я вас буду учить. Жестоко учить, как вы меня.

– Дурак, – сказал дядя, разворачивая Лидочку лицом к двери. – Кстати, я предупреждал: станешь рогоносцем. И ты им стал, потому так сейчас и бесишься.

Едва они вышли и ступили на ступеньки, в кабинете раздался сдавленный, предупредительный шепот мачехи:

– Боря… Боря…

И послышался звук удара. И еще удар. И вскрики, которые давят в себе. Разъяренный голос Бориса Михайловича:

– Кто? С кем ты была? Убью…

– Она лгала… – захлебывалась от рыданий Ирина.

– Сука! – шипел отец, думая, что его не слышат. – Блудливая кошка! Подстилка! Ты у меня на пузе будешь ползать! Выставлю, в чем мать родила, сдохнешь под забором…

– Избивает свою совесть, – констатировал дядя. – Идем, Лидочка. Соберись. Завтра уедем.

– Дядя, он сделает то, что обещал?

– О чем ты?

– Не притворяйся, будто не понимаешь. Он донесет на тебя и Сашу? Вы думаете, я маленькая и глупая? А я знаю, куда пропали наши знакомые. Их расстреляли. По доносам, ведь так? И вас с Сашей… Папа это сделает?

– Видишь ли, девочка… – утирая кровь с лица белоснежным платком, дядя Федор подыскивал слова. Поглядывая в сторону двери, за которой скулила Ирина, он второй рукой увлекал племянницу вниз. – Твой отец заступил за черту и, как следствие, стал сам на себя не похож. Думаю, Аня знала, что делала. Она навсегда повязала его со своей смертью, чтобы он помнил – бесследно ничто не проходит. И теперь ему нежелательно видеть тех, кто может его упрекнуть, напомнить… Он боится…

– Боится за себя? – уточнила Лидочка, желая ясности.

– Он уже всего боится. Тебя тоже. Ты ведь сегодня показала ему, что не ребенок и многое понимаешь. В жизни нельзя сделать подлость и при этом остаться чуточку порядочным человеком, одно исключает другое. Он совести своей боится и душит ее.

– Дядя, неужели он выполнит обещание?

– А сама как думаешь? Твой отец очень изменился, да ты сама это знаешь. – Лидочка опустила ресницы и прильнула к груди дяди, всхлипнула. Он обнял ее за плечи, поцеловал в макушку, в висок. – Ну-ну, девочка… Ты же сильная и смелая. Трудности впереди, выдюжить бы нам всем.

– Дядя, что ты собираешься делать?

– Если бы я знал, Лидуся, что делать…

Ванька отозвал ее в глухой угол сада, где обычно секретничал с сестрой. Разбушевался ветер, гнул верхушки деревьев, слышать, о чем говорят брат с сестрой, никто не мог, но Ваня все равно заговорил шепотом:

– Лид, отец свихнулся. Что говорить, если он меня позовет?

– Не вздумай сказать, кто был с мачехой, – строго заговорила девушка. У нее почему-то не проходило ощущение, что она старше брата. – Ты слышал, что отец и так собрался сделать с Сашей и дядей?

– Он просто пугал, – неуверенно произнес Ваня.

– Это тебе так хочется, – с отчаянием проговорила Лидочка. Брови ее сошлись в одну линию, она словно куда-то в пустоту глядела. – Ты не видел его… Он такой страшный был… на губах пена выступила… почернел…

– Видел. Я ж на дереве сидел. Избил Ирину, потом рвал на ней одежду. В общем, я не стал смотреть, противно. Он противен. А про тебя и Сашу… ты правду сказала?

– Отстань, – огрызнулась Лидочка, но притихла. – Мне так тяжело, Ванька… У нас все как-то не по-людски. И мы уже не такие, как были раньше. И никогда не будем прежними.

– О чем ты? – озадачился Ваня. – Лид, не надо так… Ну, хочешь, я пойду к отцу и скажу ему, что он негодяй? Хочешь, я ему морду набью?

– Перестань. Тоже мне, храбрец…

Лидочка пошла к дому.

Гордость Бориса Михайловича смертельно ранили, этот приезд к морю стал для него пыткой. Он не мог ни сидеть, ни стоять, ни лежать – особенно рядом с изменщицей, из-за которой потерял почти все. Все – значит семью, его оплот в старости. Хотя до нее, до старости, надо еще дожить. Он приобрел рога, ведь и Ваня видел Ирину с мужчиной в голом виде, мальчик подтвердил слова сестры… Борис Михайлович сатанел при мысли, что его жена стала чьей-то подстилкой. Изменявший первой жене не раз, он и мысли не допускал, что ему вздумает изменить Ирина, которую он спас, пригрел, одел, которой дал свою фамилию…

Ирина тоже не спала в эту буйную ночь, потому что муж, возвращаясь после курения (а он не раз выбегал из комнаты на перекур), выдавал порцию нравоучений в виде пощечин, задавая один и тот же вопрос: кто был с ней. Назвать имя Саши, значит – признаться в измене, и тогда страшно представить, что будет. Стиснув зубы, она молчала или отрицала измену.

В три часа Борис Михайлович вышел покурить в очередной раз. Он бродил по саду, и ветер трепал его волосы, вздувал рубашку на спине, обдавал прохладой лицо, что было кстати, ибо разгоряченная голова нуждалась в охлаждении. Папироса то и дело гасла, Борис Михайлович останавливался, после нескольких попыток – огонек спички то и дело гас – прикуривал, потом продолжал бессмысленное хождение. Его все предали, все. Брат, жена, дочь, сын. Ванька, тихий и скромный мальчик, назвал его ослом и негодяем. Кто способен такое пережить? На пороге старости он оказался полным банкротом, жизнь впереди виделась пустой и никчемной, отравленной предательством.

– Неблагодарные! Я вас всех научу уважению… – бормотал он себе под нос. – Вы у меня под забором сдохнете…

Какая-то тень мелькнула за кустами. Борис Михайлович увидел фигуру, испуганно спросил, полагая, что это грабитель:

– Кто здесь?

Грянул выстрел. Звук был громким, но его тут же сильным порывом ветра отнесло далеко. Борис Михайлович упал, схватившись за грудь, не успев понять, откуда взялась боль. Попытки встать заканчивались неудачей, боль становилась сильней, охватила слабость, наступала темнота. Только запах земли и травы бил в ноздри – это был запах жизни, вечной жизни. И вдруг в его голове отчетливо пронеслась мысль: он умирает. И он выкрикнул:

– Помогите!

Ему казалось, будто он перекричал ветер, но на самом деле Борису Михайловичу всего-то и удалось, что пошевелить губами.

– Чего это тут? – долетел до него голос няньки.

– Помогите… – еще раз пошевелил занемевшими губами Борис Михайлович, прижимая к ране на груди ладонь, словно хотел не дать жизни вылететь через дыру в его теле.

Нянька в длинной ночной сорочке, в накинутой на плечи шерстяной шали походила по двору, послушала ветер, но так и не поняла, что это был за громкий и резкий звук. Зевая, она ушла в дом.

Два милиционера из уголовного розыска прибыли на машине с Федором Михайловичем, который и вызвал их. Один лет пятидесяти, седой, с пышными усами, слегка располневший, явно крестьянского происхождения. Второй лет тридцати, худой и высокий, с приятным, но изможденным лицом, с провалившимися щеками. Они осмотрели тело убитого, потом сад и двор, пришли на террасу, где собрались и сидели в напряженном молчании обитатели дома. Не было только Ирины – распухшее после побоев лицо и, как следствие, стыд заставили ее сидеть в комнате. Молодой милиционер сел за стол, раскрыл планшет, достал лист бумаги и карандаш, приготовился писать.

– Я гляжу, вы тут на отшибе живете… – вытирая платком околыш милицейской фуражки, проговорил седой, пока молодой коллега готовился к составлению протокола.

– Да, поблизости никого нет, – сказал Федор Михайлович.

– Кто обнаружил труп?

– Я, – вскочила с места перепуганная кухарка.

– Как обнаружили? Расскажите подробно.

– Ну, это… – разволновалась женщина, – пошла луку зеленого нарвать… рву, значит, рву… и тут голову подняла… а там человек лежит. Думаю, кто ж такой? И к нему тихонечко подхожу… Вижу, Борис Михайлович…

Физиономия кухарки сморщилась, раздался рев.

– Позвольте мне сказать, – подал голос хмурый Федор Михайлович. – Она испугалась и стала кричать, я как раз умывался, побежал на крик. Ну а потом… увидел брата.

– Ваш брат убит, – на этот раз заговорил молодой милиционер, глядя на всех исподлобья. – Кто-нибудь слышал выстрел?

Промолчали все, кроме няньки:

– Я слышала. Не спится мне, вот и услыхала. Вышла поглядеть, чего тут грохнуло, а никого не было. Ну, я и пошла к себе.

– В котором часу это было? – спросил седой.

– Дык четверть четвертого. Я, когда вернулась, на часы поглядела.

Молодой милиционер поставил на стол гильзу:

– Вот гильза. Мы ее нашли недалеко от тела.

– Гильза? – встрепенулся Федор Михайлович. – Вы нашли гильзу?

– Как видите. – Молодой милиционер уложил локти на стол, повел головой, останавливая взгляд на каждом по очереди, неторопливо продолжил: – Преступник стрелял с близкого расстояния, о чем говорит найденная нами гильза, а лежала она примерно в шести шагах от убитого. Верно, Давид Панкратович? Папироса, зажатая между пальцами, свидетельствует, что Борис Михайлович вышел покурить…

– Так это… – робко перебила его кухарка, – как только все улеглись, Борис Михайлович начал ходить курить. Много раз выходил. Я поздно ложусь, покуда посуду перемою, покуда картошку почищу на завтра… Он то и дело курить выходил.

– Вот именно, – кивнул милиционер, после чего перевел глаза на седого. – Следовательно, преступник знал, что Борис Михайлович выйдет из дома, ждал его. По гильзе можно определить, что стреляли из револьвера. В доме есть оружие?

– Есть, – сказал Федор Михайлович.

– Где оно хранится?

– В кабинете. В столе брата.

– Пройдемте в кабинет. – И бросил остальным: – Вы свободны пока.

Федор Михайлович ушел с ним в кабинет, остальные понуро разбрелись. А кухарку задержал Давид Панкратович:

– Погоди, милая. Иди-ка сюда.

Кухарка приблизилась. На лице страх, будто это она застрелила ночью хозяина. Седой милиционер улыбнулся женщине:

– Пойдем, покажешь, где тут у тебя лук растет.

– Ни-ни-ни! – попятилась та. – Там Борис Михайлович лежат. Я туда больше ни ногой…

– Да это я так сказал, – посмеивался Давид Панкратович, пощипывая ус. Больно хороша кухарочка, гладенькая, круглолицая, румяная. – Поговорить хочу.

– Ну, так то… говорите.

Отошли от дома, и Давид Панкратович начал интересоваться как ей показалось, пустяками:

– А что, у Бориса Михайловича много в городе знакомых?

– Вовсе нет. Мы тут в одичании живем. Каждый год живем, все лето. Борис Михайлович с Федором Михайловичем работать любят на даче. Все чертежи рисовали, считали чего-то.

– Так вы и в гости ни к кому не ходите?

– Ни мы в гости, ни к себе не зовем. Да оно ж и лучше. А то дома как назовут гостей, готовь на них, потом убирайся до полночи. А здесь… Ну, сапожник знакомый есть, обувку мы у него чиним. Старый армянин Вартанян. Еще портной, костюмы шьет, его зовут Бенедикт Иосифович. Знаете таких?

– Знаю. Хорошие люди. А скажи, милая, ладно у хозяев тут?

– Да чего ж оно ладно-то будет! – всплеснула она руками и доверительно рассказала: – У всякого норов, всякий недовольство свое показать любит. Ссорятся, ссорятся…

– Чего ж людям не живется? – удивился Давид Панкратович. – Вроде образованные, интеллигентные.

– Хм! – Она огляделась по сторонам. – Хозяин мой сильно женщин любил, а в прошлому году спутался с Иркой. При живой-то жене! Скажу вам по секрету, лярва она, Ирка, настоящая лярва. Хужее некуда.

– А жена где?

– Так нету. Через эту лярву и отравилась. За Иркой-то Федор Михайлович увивался, а она круть-верть хвостом, мол, не пара мы, сама же с хозяином в половую связь вступила. Анна Ивановна, жена хозяина, хорошая была женщина, скромная, тихая, слова грубого не скажет. Узнала про все, ей Федор Михайлович доложил, взяла и отравилась, бедная. Вот так-то.

– Ну и?

– А Борис Михайлович взял и на лярве женился, а прошло-то всего три месяца. Нехорошо сделал, вот хоть убейте меня, а нехорошо! С тех пор в доме все кувырком. Мачеха – она и есть мачеха, от нее ни тепла, ни жалости. Особенно Лидочку невзлюбила, а к Оленьке так ни разу и не подойдет за всю неделю. К тому ж лентяйка она, все валяется да книжки читает. А вчера сильно у них большой скандал получился.

– У кого?

– Да у всех. Собирались в кабинете, кричали, потом Федор Михайлович вниз спустился, и на нем лица не было. Лидочка грустила, ее отец вызывал, после этого и она загрустила. Думаю, все из-за лярвы, нажаловалась на Лидочку. Я слыхала, как Ирка хныкала в ихней комнате. И показалось мне, Борис Михайлович руку к ней приложил.

– Бил, что ли? – уточнил Давид Панкратович.

– Ну да. Показалось мне так. Слышала, можно сказать. А потом ночью-то Борис Михайлович как выйдет курить, так все про рога бубнит. Можно я пойду, а? А то у меня сотрясение по рукам и ногам. И по нервам тожеть.

– Ну, ладно, иди.

Кухарочка побрела в дом, хлюпая носом, а на террасе появились озадаченный Федор Михайлович с милиционером. Седой поспешил к ним.

– Кто знал, где лежит револьвер? – поинтересовался молодой.

– Все, кроме Александра, – пожал плечами Федор Михайлович. – Он гостит у нас, вряд ли ему показывали…

– Стало быть, остальные знали, в каком месте хозяин хранил револьвер?

– Ну, конечно, – излишне нервозно ответил Федор Михайлович. – Послушайте, если вы думаете, будто кто-то из домашних взял револьвер и… Это невозможно! Да и вряд ли он стреляет, наверняка проржавел, больше для уверенности его держали.

– Куда же тогда делся револьвер?

– Откуда мне знать… – развел руками Федор Михайлович. – Боря хранил его как память об отце. Может, сам же его и перепрятал, а?

– А чем занимается ваш гость? – полюбопытствовал Давид Панкратович.

– Летчик. Герой. Воевал в Испании. Мы с братом конструируем новые машины, Александр их испытывает.

Возле дома остановилась машина, в нее погрузили тело погибшего, но сотрудники уголовного розыска не торопились уезжать. Пока молодой милиционер опрашивал домашних, Давид Панкратович пошел в комнату Ирины. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком. Когда он вошел, села, запахивая на груди атласный халатик.

– Прошу простить, – сказал милиционер, – но мне необходимо поговорить с вами.

– Да, пожалуйста.

– Ночью вы спали?

Она не сразу ответила. К милиции Ирина вообще относилась крайне настороженно, мало того – ее пугал вошедший человек. Мельком пронеслась мысль: он не представился. Хотя какая разница, как его зовут? У этих людей не должно быть имен, они все из одного материала, на одно лицо.

– В общем-то… н-нет, – промямлила Ирина. – Муж все время выходил, я просыпалась.

– Почему же ему не спалось?

– Семейные неурядицы, – отговорилась Ирина.

– Семейные неурядицы разные бывают, крупные и мелкие. Что конкретно произошло?

– Поверьте, это дело семейное, отношения к смерти моего мужа не имеет.

– К убийству, гражданка, а не к смерти, – поправил ее Давид Панкратович, прохаживаясь по комнате и рассматривая обстановку. – Вашего мужа застрелили. Как думаете, кто именно?

– Я не присутствовала при этом и потому указать на убийцу не могу, – передернула плечами Ирина.

– Но вы не спали, так? Выстрел слышали?

– Я успела заснуть… но выстрел, то есть громкий звук, слышала. Не поняла, что это было, вот и не обратила внимания.

– Что у вас с лицом?

– Да так… с лестницы упала.

– Вернемся к неурядицам.

– Оставьте меня в покое! – вспыхнула Ирина.

Она плохо владела собой, а у милиционера выдержка была отличная. Взяв с комода статуэтку танцовщицы, он вертел ее в руках, рассматривая и якобы не придавая значения ни тому, что Ирина находится во взвинченном состоянии, ни своим словам:

– Разве вы не хотите, чтобы мы нашли убийцу вашего мужа?

– Господи! – воздела она очи к потолку. – Конечно, хочу! Но не буду и не хочу говорить о вчерашнем скандале.

– А придется. – Давид Панкратович поставил статуэтку на место, облокотился о комод. – Всем придется давать показания. И если я замечу неправду… этот человек пожалеет.

Ирина глянула в его маленькие, неопределенного цвета глаза и поняла: такой человек не бросает слов на ветер. Вздохнула и сообщила коротко:

– Я узнала, что Лида спит с Сашей, а ей всего пятнадцать лет. Вы понимаете? Я рассказала мужу, на этой почве возник скандал. Вот и все.

– Все ли? – не поверил милиционер. – Кто с кем ругался?

– Лидия дерзила отцу, оболгала меня, ее защищал Федор, у него и Бори возникла незначительная драка.

– Даже так? – приподнял брови Давид Панкратович.

– Но поймите, это все житейские неурядицы. Подобное случается почти в каждой семье и скрывается от посторонних.

– И что было дальше?

– Дальше? Ничего. Борис был вне себя, сказал, чтобы дочь убиралась вон, угрожал Федору и Александру…

– Александр присутствовал при этом?

– Нет. Потом муж вызвал сына, тот нахамил отцу, получил пощечину. И все.

– Угрожал… – задумчиво повторил Давид Панкратович. – Какие именно угрозы он произносил?

– Я не помню, – мяла ухоженные пальцы Ирина. – Не вслушивалась. Он был в бешенстве, не контролировал себя. Господи, да угрозы мужа ничего не стоят, смешно на них обращать внимание! Он часто в гневе грозился, потому что вообще несдержан. Остыл бы через день, как обычно.

Она взглянула на седого человека украдкой и тут же потупилась. Он будто бы и не вслушивался в то, что она лепетала, производил впечатление простецкого мужика, который по воле случая попал в уголовный розыск. Но Давид Панкратович по своему опыту хорошо знал, что могут значить угрозы, чтобы данный факт пропустить мимо ушей, и продолжил расспросы:

– Вы сказали, вас оболгала Лида. Что за ложь была?

– О, боже мой! – закрыла лицо ладонями Ирина. – Это невыносимо! Она сказала, будто я изменяю Борису. Сказала от досады, потому что невзлюбила меня. А муж ревнив. Прошу вас, оставьте меня в покое, больше мне нечего вам рассказать.

Давид Панкратович вернулся на террасу. Слушая показания, которые давали члены семьи, он внимательно следил за каждым, после чего строго сказал:

– Попрошу всех не выезжать отсюда.

– Мне на работу надо… – заерзал Федор Михайлович.

– Подождет ваша работа, – отрубил молодой милиционер.

– Поймите, я не могу остаться.

– Мы сообщим на вашу работу, что пока идет следствие, вы не можете покинуть место происшествия.

Оба сотрудника уголовного розыска направились к машине. Лидочка, прячась за деревьями, подкралась к забору – привычка подслушивать оказалась сильнее страха быть замеченной. Но ей удалось услышать только последние фразы:

– Это наверняка кто-то из членов семейства сделал, – сказал Давид Панкратович, открывая дверцу машины. – Тут у них вчера разгорелся скандал, результатом стал выстрел в хозяина. Да и до вчерашнего вечера не гладко текла их жизнь, следовательно, мотив есть почти у всех.

– Похоже на то, Давид Панкратович, – согласился молодой милиционер. – Я уверен, что стреляли из пропавшего револьвера.

Машина уехала. Лидочка вернулась на террасу, опустилась на стул и замерла, обдумывая услышанное. Приплелся Ваня, выпил квасу, которым кухарка угощала милиционеров, утерся ладонью.

– Ванька, – придвинулась к нему Лидочка, – револьвер у тебя?

– Я положил его на место.

– Точно? Скажи мне правду. Клянусь, буду молчать.

– А я что, вру? Зачем мне?

– Я подслушала, милиционеры думают, будто отца убил кто-то из нас.

– Чего?! – отшатнулся Ваня, глядя на нее с ужасом. – Из нас?!

– Да. И сказали: почти у всех есть мотив. Помнишь, что рассказывал дядя Игнат у нас дома? Мотив – это причина убийства.

– Я знаю, что такое мотив. А почему они решили, что у нас есть мотив?

– Во-первых, вчерашняя ссора.

– Да мало ли кто ссорится! – возмутился Ваня. – Из-за ссор не убивают.

– Что слышала, то и передаю тебе, – огрызнулась Лидочка. – Во-вторых, револьвер в кабинете не нашли, значит, его взял кто-то из своих.

– Так ты подумала… это я… я, да? Клянусь, положил его в ящик!

– Я тебе верю. Получается, ты не убивал, я не убивала… Кто остается?

Ваня задумался, но вскоре начал высказывать свои мысли вслух:

– Кухарка и няня не в счет… Им-то зачем? Выходит, или Ирина, или дядя Федор, или Саша?

Лидочка не ответила, она опустила голову, теребя носовой платок.

Атмосфера на даче была хуже некуда. Все друг от друга прятались, почти не общались. Бориса Михайловича похоронили на местном кладбище. Гроб везли на телеге, за ним шли только обитатели дачи, сапожник-армянин и старый портной, шивший костюмы братьям. Два милиционера тоже зачем-то пришли, но от поминок отказались. Через пару дней вечером оба пожаловали на машине, вошли во двор, где на качелях раскачивалась девочка.

– Тебя как звать? – подошел к ней Давид Панкратович.

– Оленька, – ответила та.

– Сбегай-ка, Оленька, позови всех сюда.

Вприпрыжку девочка побежала в дом, а милиционеры поднялись на террасу, расселись за столом. Вечер был ласковый. Так бывает всегда, когда наступает умеренность в природе – безветренно, не жарко, тихо. Подтягивались обитатели дачи, садились на стулья – настороженные и непокойные.

– Давайте-ка чуток разберемся, – заговорил Давид Панкратович, поглаживая усы. – Борис Михайлович был убит в три часа ночи. Ну, может, в пять-десять минут четвертого. Кроме няни, никто не слышал выстрела, а ведь револьвер громко стреляет.

– Я говорила, что слышала какой-то громкий звук, но не придала значения, – тихо поправила его Ирина.

– Мне кажется, выстрел слышали многие, – хмуро произнес молодой милиционер, – а признаться не хотят.

– Какое это имеет значение? – спросил Федор Михайлович. – Ну, допустим, я тоже слышал и, как Ирина, не придал значения. Кому здесь стрелять?

– Значит, вы тоже не спали? – подхватил Давид Панкратович.

– Проснулся как раз от звука выстрела, – внес уточнение Федор Михайлович. – Подумал, померещилось.

– Кто еще не спал? – обвел глазами остальных Давид Панкратович. Ему ответили дружным молчанием. – И вы не слышали, Александр?..

– Можно без отчества, – перебил его Саша. – Я привык к выстрелам, сплю под них крепко.

– Ну, хорошо. – Давид Панкратович скрестил руки на груди. – Мы все же надеялись, кто-нибудь из вас видел убийцу, да по каким-то причинам покрывает его. Тогда будем разбираться. Итак, накануне произошла ссора. Вы, – повернулся он к Ирине, – сказали мужу, что его дочь спит с мужчиной прямо в этом доме.

– Да, – потупилась Ирина, затем обвела вороватыми глазами домочадцев. – Лида сначала отрицала, когда же отец решил свозить ее к врачу, созналась во всем.

– Свят, свят… – перекрестилась нянька. – Лидка, правда, что ли? Ай, бесстыдница!

– А вы, – обратился седой милиционер к Федору Михайловичу, – поссорились с братом так, что возникла драка. Это правда?

Тот кинул на Ирину укоризненный взгляд и внес поправку:

– Сначала я ударил Ирину. После чего брат ударил меня. Вот и вся драка.

– А за что вы ударили ее?

– Она разрушила семью, из-за нее жена Бори умерла, а теперь… уж извини, Ира… теперь она изменила ему. Лидочка и Ваня случайно увидели ее в лесу с мужчиной. А я предупреждал Борю…

– Кстати, вы ухаживали за Ириной, – показал свою осведомленность Давид Панкратович.

– Не скрою, мне она нравилась. Но как только я узнал, что у нее с братом грязная связь, пробовал поговорить с ней. В ответ нарвался на хамство, тут-то у меня и открылись глаза.

– Стало быть, у вас были неприязненные отношения с новой женой брата, – констатировал Давид Панкратович. – А с братом?

– Терпимые. До того ужасного вечера.

– Ага, терпимые, а не хорошие, – подловил его молодой милиционер. – Кажется, ваш брат угрожал вам. Чем именно?

– От злости чего не наговоришь, – отмахнулся Федор Михайлович. – Мысль, что он рогоносец, его просто подкосила. Но это не значит, что он осуществил бы угрозы.

– А у вас чем закончилась ссора с мужем? – Милиционер остановил проницательный взгляд на Ирине.

– Да ничем особенным… – смутилась она.

– Неправда, – встряла Лидочка. – Папа ее побил. Мы с дядей слышали, как он ругался, грозился выставить ее голой на улицу и бил.

– И тебя, маленькую шлюшку, он из дома выгнал, – процедила Ирина.

– Значит, вы солгали мне, – уличил ее Давид Панкратович. – Вы не упали с лестницы, а вас избил муж.

– Ну и что? – вскипела Ирина. – Полагаете, о таких вещах приятно говорить посторонним людям?

– Мы расследуем убийство, – оборвал ее сыщик. – А вы солгали. И у вас был мотив убить мужа.

– Что?! – подхватилась Ирина. – Да как вы смеете?! Если хотите знать, то у Федора был мотив более существенный. И у Александра. Муж говорил, что обоих засадит за диверсию.

– За какую диверсию? – заинтересовался молодой милиционер.

– Вы не знаете, что такое диверсия? – язвительно произнесла молодая вдова. – У них по непонятным причинам разбился самолет. Винили Александра, который выпрыгнул из самолета, поэтому он уехал сюда, к нам на дачу, спрятался, пока не разберутся. А муж и Федор искали причины аварии, чтобы спасти Сашу.

– И между прочим, Ирина, – спокойно заговорил Федор Михайлович, хотя желваки на его скулах ходуном ходили, – причину мы нашли. Это была недоработка твоего мужа, который стал слишком заносчив и не слушал коллег. Поэтому он так нервничал. Твой поступок явился последней каплей, вот у него и сдали нервы.

– Ну и что? – вспыхнула Ирина. – Нервы у него сдали, а не у меня. Да он постоянно в тот вечер повторял, что уничтожит вас обоих!

– А ведь у вас, Федор Михайлович, мотив действительно более существенный, чем у вдовы, – сказал молодой милиционер. – Как я понял, на работе у Бориса Михайловича не ладилось, причина была в нем. Чтобы обезопасить себя, он мог вину свалить на вас и на вас, Александр. Кстати, вы ведь воевали, с оружием умеете обращаться.

– Разумеется, умею, – нахмурился Саша.

– Бросьте эти ваши намеки! – взвился Федор Михайлович. – Саша не знал, где лежит револьвер.

– Но вы знали, – парировал молодой милициор. – Взяли оружие и дали ему. Его и ваше положение стало весьма опасным. А еще вашему другу грозило дополнительное наказание за совращение несовершеннолетней.

– Нет! – вскочила с места Лидочка. – Саша не убивал папу! И не совращал меня! Я сама с ним… сама…

– Ай, стыд-то какой, – запричитала нянька. – Ай, срамница…

– Девушка, остыньте! – прикрикнул на Лидочку молодой следователь. – Мотив – вещь упрямая. А алиби у мужчин нет.

– Ну и что? Ведь с таким же успехом можно и меня обвинить в убийстве папы, и Ваньку, и даже няньку…

– Свят, свят, свят, – закрестилась та.

– В ту ночь я была у Саши, мы спали с ним вместе! – выпалила раскрасневшаяся Лидочка. – И дядя не убивал. Не убивал, слышите? А она… – Лидочка повернула свирепое лицо к мачехе, – она могла убить. Я видела, как она выходила из комнаты.

– Что ты мелешь! – закричала Ирина. – Она лжет!

– Конечно, лгу так же, как и про то, что видела тебя с мужчиной в лесу, – парировала Лидочка. – Она изменяла папе, слышите? Он не мог этого стерпеть, потому что слишком много для нее сделал. Когда родителей Ирины арестовали, папа принял ее в свой дом, а она…

– Стоп, – поднял руку Давид Панкратович, затем обратился к Ирине. – Вы из комнаты выходили ночью?

– Ну, выходила, – призналась та, опасаясь, что ее еще кто-нибудь видел. – В туалет. Нельзя, что ли? Но выходила в два часа ночи. В два, а не в три!

– Заврались вы, гражданка, – покачал головой Давид Панкратович. – Приступим к обыску, авось найдем что-либо, какие-нибудь улики.

Пригласили из машины еще двоих милиционеров. Обыскивали весь дом – комнаты Саши, Федора Михайловича, Лидочки, Вани. Обыск длился так долго, что у всех наступило оцепенение, к тому же процесс был унизительным. Лидочка жалась к Ване, а тот почему-то дрожал. В комнате Ирины и Бориса Михайловича в чехле матраца обнаружили револьвер. Его аккуратно взял молодой милиционер, показал всем, спросил:

– Этот револьвер лежал в кабинете Бориса Михайловича?

Федор Михайлович подошел ближе, рассмотрел оружие, закивал:

– Да, этот. На нем гравировка на рукоятке.

– Как к вам попал револьвер, гражданка? – спросил он у Ирины.

Та вытаращила глаза, едва вымолвила:

– Я… я… не… знаю… Я его не брала! Клянусь, не брала!

– Гражданка, вы арестованы, – сурово произнес молодой милиционер.

Ирина поднялась со стула, пошатнулась, но ее предупредил Давид Панкратович:

– Только без фокусов, гражданка, не поможет. Пройдемте с нами.

Ирину увезли. Нянька все никак не могла успокоиться, да и кухарка время от времени повторяла:

– Вот тебе и образованные. Ай-яй-яй…

Лидочка прибежала к Саше, улеглась рядом, прижалась, как котенок.

– Зачем ты солгала, что была у меня в ту ночь?

– Как зачем? – приподнялась она на локте. – Тебя могли забрать вместе с дядей.

– А вдруг это я сделал? Не боишься?

– Застрелил отца? – насторожилась она, но тут же улыбнулась и вновь прильнула к нему. – Ой, перестань. Револьвер нашли у Ирины.

– М-да, правда, – вздохнул он. Потом обнял Лидочку…

3

Алексис Крамсу замолчал, погрузился в себя. Очевидно, его не отпускали события прошлого, по непонятным причинам волновавшие этого старого человека до сих пор. Зоя долго не решалась вернуть его в настоящее. Но сколько же можно… Эльзаман жестами спросил ее, заканчивать ли съемку. Она отрицательно мотнула головой, обвела глазами комнату, мол, снимай интерьер, затем мягко обратилась к Крамсу:

– А что было дальше?

– Дальше? – очнулся наконец тот. – На следующий день мы узнали, что началась война.

– Вы так хорошо рассказывали… будто были свидетелем событий.

– Так и есть. Тот летчик Саша… Им был я.

– О! – округлила глаза Зоя, слегка откинувшись назад. Теперь она по-другому смотрела на Крамсу – немного изумленно, немного с жалостью.

– Нелестное вы обо мне составили мнение, – усмехнулся он.

– Почему же… – стушевалась Зоя.

– Не смущайтесь, для журналиста это недостаток. Честно признаюсь, я сам о себе нелестного мнения. Но… Видите ли, Зоя, я был молодым мужчиной, жизнь тогда, мне казалось, закончилась, вот и отрывался напоследок, тем более что Ирина сама вешалась на меня. А Лидочка… Она была необыкновенная, взрослая не по годам и весьма горячая, мне с ней было хорошо, я немного влюбился… Разумеется, мы все вернулись по домам. Федор готовился спасать меня, но этого не понадобилось. Нужны были солдаты, и я в первых рядах ушел на фронт. Был два раза сбит, но, как видите, жив до сих пор, мне повезло. Лидочке я какое-то время писал, потом связь оборвалась. После войны я не вернулся в Советский Союз. Жить под вечным страхом, что тебе припомнят какую-нибудь шалость и посадят, а то и расстреляют… Ну уж нет! Уехал в Америку, там познакомился со своей женой-финкой. Взял ее фамилию, но частично оставил имя – Алексис. Так многие поступали.

– Ваш рассказ был больше о Лидочке, а не о мачехе, – заметила Зоя.

Крамсу потянулся за чашкой, но чай давно остыл, он поставил ее на место и возразил:

– Вы не правы. Ваш заказчик неплохо осведомлен, он точно определил тему: мачеха. Если бы вы попросили меня рассказать об этой семье, я ограничился бы скупым рассказом. Но мачеха… В этом слове изначально заложен конфликт, хотя далеко не все мачехи классические злодейки. Ирина злодейкой в общепринятом смысле тоже не была, просто она жила для себя, но конфликт возник из-за нее. А раскрыл я его вам через Лидочку, ее драму, если хотите – трагедию. Ирина и отец Лидочки были люди по сути своей одинаковые – каждый из них урывал от жизни потихоньку, а в результате они всех сделали несчастными. И себя в том числе, ведь ничто не проходит бесследно.

Крамсу вновь глубоко задумался, опечалившись.

– Скажите, вас что-то тяготит в связи с теми событиями? – спросила Зоя.

– Вы чуткая девушка, – улыбнулся Крамсу. – Да, тяготит. До сих пор мне не верится, что Ирина убила мужа. Но в те времена долго не разбирались, достаточно было одной улики, и человеку была обеспечена смертная казнь, в лучшем и редком случае – долгие годы в лагерях. Впрочем, уголовников щадили.

Зоя опешила: хорошенькое признание! Значит, Крамсу не поверил, что мужа убила Ирина, но ни слова в ее защиту не сказал, не попытался помочь ей. Боялся. А спать с ней не боялся. Потрясающе!

– Кто же тогда убил? – спросила Зоя.

– Хм… – Рассказчик развел руками, очередная, но недолгая пауза повисла в комнате. Вскоре она растворилась в тихих словах Крамсу, будто о чем-то сожалевшего: – Не могу с уверенностью ответить. Тогда я был в состоянии стресса, как сейчас говорят, потом мне было некогда думать об этом. А когда задумался… Мне кажется, Бориса убил брат. Если бы вы знали, как тот поломал ему жизнь! Но Федор был человеком мягким, бесхребетным, многое прощал. Представьте, большую часть идей подавал тогда Федор, а лавры пожинал Борис. Нет, он тоже работал, но славу не любил делить с братом. Ну а когда надо было признаться: ошибка моя, а не кого другого, – насмерть испугался за свою жизнь. Арест, расстрел – тогда этот дамоклов меч висел над каждой головой. Тут еще жена добила, дочь, я… В общем, думаю, Борис осуществил бы свою угрозу, чтобы спастись самому. А Федор не испугался, он добивался справедливости в отношении меня.

– Неужели Федор Михайлович?

– Почему нет? Возможно, чаша терпения переполнилась и… В общем, на мой взгляд, этот детектив без точки.

М-да, тяжелый случай… Зоя задумалась. Но может, домыслы собеседника беспочвенны? В конце концов, действительно, ведь револьвер нашли у Ирины.

– Скажите, вы кому-нибудь рассказывали эту историю? – осведомилась Зоя. – Видите ли, я почему-то уверена, что наш заказчик неплохо ее знает. Откуда? Может, он с вами встречался?

– Вряд ли, – отрицательно мотнул головой Крамсу. – А рассказывать рассказывал. Но очень давно. В Америке у меня был друг, все же прожил я там без малого десять лет. Мы до сих пор с ним переписываемся, изредка видимся. А больше никому. Не желаете ли еще чаю?

На улице морозно и темно. Эльзаман подгонял Зою, а она не особенно торопилась попасть в отель, плелась, улетев куда-то мыслями.

– Эй, старуха, о чем грезишь? – толкнул ее он.

– Мы выслушали рассказ, а о чем делать фильм, я не поняла.

– После, после подумаешь. Быстрей!

– Куда ты так торопишься?

– К финночке своей. Ой, какая она… Кстати, ты бы тоже подыскала себе крутого финского парня, а? Авось замуж возьмет.

– Не хочу замуж, я там два раза была. Да и холодно здесь. Ладно, отрывайся, а завтра в путь.

– Как – завтра? – раскричался оператор. – А красоты Севера? Мы ж ничего толком не видели!

– Хочешь, чтобы меня Жертва Каракурта и впрямь сожрала? Обещаю: если все получится удачно, привезу тебя к твоей финночке за свой счет.

– Идет. Мы пришли. Старуха, забери камеру, а?

Эльзаман сунул ей в руки сумку и штатив, под тяжестью которых Зоя едва не рухнула в сугроб, и заскользил в обратном направлении.

– Совсем обнаглел! – крикнула она вдогонку парню, но тот даже не оглянулся…

– Как Финляндия? – поинтересовалась в курилке средняя (то есть вторая бывшая) жена директора Настя.

Она журналистка, новости соскребает с жалких городских просторов. Какая-то вялая по характеру, что вовсе не значит ленивая. Причем все три жены начальства при деле и между собой не в контрах. Как это им удается?

– Стоит себе, – сказала Зоя. – Кстати, тебе сувенир…

– Ой, спасибо, – расплылась в улыбке Настя, рассматривая варежки с типично северным рисунком. – Мягонькие… Чудо.

Зоя всем привезла по пустяку – чтобы завистники меньше клыки точили. Хотя это мало поможет.

– Ты видела новый фильм Смехова? – поинтересовалась Настя. – Он сегодня показывал, а я посмотрела вчера.

– Нет, еще не успела.

– Такое г…

– Что, и правда? – спросила Зоя.

Настя похлопотала лицом, мол, самое натуральное. Но Зоя слишком хорошо ее знала: ему-то та скажет, что фильм гениальный. Как черт из табакерки, появилась Жертва Каракурта:

– Зоя, что собираешься делать?

– Просмотрю отснятый материал.

– Кажется, я только тебя не предупредила. У нас нововведение: теперь все должны расписываться, когда приходят на работу и когда уходят. Учет времени.

– Стой! – задержала ее Зоя, ибо Жертва намылилась бежать дальше с явной целью симулировать кипучую деятельность. – А как будут учитывать время, когда я иду, например, в библиотеку работать, или в музей, или сценарий писать? Обычно я пишу его дома.

– Не знаю, эти вопросы не ко мне.

Жертва Каракурта поскакала по коридору, и вскоре ее ор-разговор со встречными сотряс стены, пол, потолок в той стороне. Зоя терпеть не могла истерик. Сейчас она завелась, конечно, но… Пытаться оборвать хамку не только не имеет смысла – действие чревато и неприятными последствиями. Вспомнился вдруг Крамсу. Тот наверняка именно в сорок первом пришел к мнению, что не Ирина убила мужа, но не вступился за нее, хотя был близок с женщиной. Собственный поступок тяготит его до сих пор. Вот! Мы такие благородные, такие правильные и порядочные, когда дело касается других, а сами поступаем… Лучше об этом не думать.

Для Зои переписали на кассету монолог Крамсу, и теперь она лежала дома и просматривала, вернее, прослушивала материал, в уме выстраивая возможный визуальный ряд. Звонок. Зоя сняла трубку:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Зоя Артемовна. Как съездили?

Она узнала бархатный голос. И заворочалась, приподнимаясь, – отчего-то показалось неудобным лежать, словно телефонный собеседник вошел в комнату.

– Нормально съездила, – сказала было она, но не удержалась от дополнения (а то чего доброго заказчик подумает, будто заставить господина Крамсу исповедаться перед камерой было пустячным делом): – Мне пришлось три дня мерзнуть под окнами Крамсу, чтобы он рассказал о мачехе. В первый раз, когда познакомились и я сказала, с какой целью мы прибыли, он попросту выставил нас с оператором за дверь.

– Я не ошибся в вас. Приступайте к первому фильму.

– Эй, погодите! – закричала она в трубку, боясь, что собеседник отключится от связи. – Вы знаете, что такое фильм?

– Да, вы меня просветили.

– Кажется, мои объяснения были недостаточно четкими. Понимаете, я не знаю, в каком жанре делать фильм.

– В каком жанре? – Повисла пауза. Наверное, мужчина понятия не имеет, что такое жанр.

– Жанр – это вид произведения… – И сама Зоя потерялась, не находя понятных слов. Вдруг заказчик из тех новых русских, которые ни бельмеса не понимают в искусстве. И вообще, изъясняются в основном жестами, с них же считывают информацию. – Ну, одним словом, способ изложения… Нет, на живописи легче объяснить: например, батальный жанр, когда изображают сцены войны; натюрморт – ягоды, фрукты, вазы; портрет…

– Понятно. Определите жанр как… документальный детектив. Можно так назвать?

– Сейчас все можно. Еще минуточку! Я не знаю конечной цели, проще говоря, сверхзадачи. К чему стремиться? О чем будет фильм в конечном счете?

– Это вам необязательно знать.

– Хорошо, – внутренне психуя, сказала Зоя. – Мы сняли все, что рассказывал Крамсу, но это же сплошной монолог. Чем его закрывать? Как сделать зрелище?

– Как – уже ваши проблемы. Но я немного помогу вам. До свидания.

– Ммм… – простонала Зоя, оставшись наедине с собой. – Ну, кадры того времени я найду… Черное море тоже. Дальше что? Как слепить фильм из монолога? Не выдирать же из какого-нибудь порно куски с сексом, чтобы проиллюстрировать страстные сцены! А название? Название должно быть интригующим и объемным. Черт возьми! И зачем он это все затеял?

Вопрос, конечно, очень интересный.

– Готова? – спросил Эльзаман.

– Типа, – хмуро проскрипела Зоя.

– Поехали. Когда махну…

Он держал ладонь над своей головой, махнул. Каждая женщина немножко актриса, преобразилась и Зоя. Она смотрела в камеру, как на любимого мужчину во время проводов его в дальнее плавание. Говорила таинственно:

– Любите ли вы загадки? О, вы не можете любить загадки так, как люблю их я. (Украла у классика, но он все равно не выставит счет в суде за плагиат.) А если загадки в прошлом до сих пор влекут…

– Старуха, – перебил вдруг Эльзаман, – чего ты тут сироп развела?

– В смысле? – не поняла она.

– Ну, все эти голосовые рулады, загадки, то да се. Пока никаких загадок нет, кроме предположения дедушки из Финляндии, мол, не Ирина грохнула мужа. Лично мне его сомнения непонятны. Мы-то сейчас знаем, что киллеры бросают оружие рядом с убитым, чтобы оно нигде больше не засветилось. А тогда все было проще: спрятал револьвер в матраце, чтобы еще кого-то грохнуть при случае, и успокоился. Авось не найдут. А может, Ирина хотела положить пистолет на место, но не выдалось момента?

– К чему ты все это говоришь?

– У тебя имеется банальная сентиментальная история на базе основного инстинкта. Конца истории ты не знаешь, а продолжение, как я понял, будет. Ты же начала: загадки, прошлое, люблю, не люблю…

– Слушай! – закипела Зоя. – Я здесь чтец, жнец и на дуде игрец, мне лучше знать, с чего начинать!

– Как скажете, – пожал он плечами и наклонился к камере. – Но ты злишься, значит, знаешь, что не туда едешь.

Зоя взяла текст, который написала, покривила губы. А ведь парень прав.

– Тогда что нужно? – буркнула она.

– Проще, старуха. Доступнее.

– Скажите, пожалуйста, режиссер нашелся… – Она уселась на стул и принялась черкать текст, ворча: – Знать бы, куда ехать… Сам бы попробовал слепить из ничего нечто удобоваримое… Заказчик определил жанр: документальный детектив, а данный жанр не бывает без загадок. Ладно, попробую импровизировать. Я сяду у компьютера.

Зоя пересела, настраивалась, Эльзаман переустановил камеру:

– Я готов…

После съемки Зое передали пакет от неизвестного. В пакете всего несколько пожелтевших фотографий. И ни одной подписи на них – кто есть кто? Придется догадываться. Надо полагать, это и есть помощь заказчика. Однако не густо.

Она нашла принцип и с этим принципом понеслась к директору.

– Артисты? Им же платить надо! – Вадим Рудольфович смотрел на Зою глазами лемура, которому делают ампутацию ноги без наркоза.

– Еще и за прокат костюмов надо будет заплатить, – безжалостно добавила она.

– Костюмы?!

Директор буквально обмяк в кресле, а Зоя пожалела себя: если сейчас он умрет от жадности, его три жены препарируют ее. Посему поспешно выдала следующее:

– Я звонила в театр, все обойдется недорого. Наши артисты не звезды, не секс-символы России, много не запросят, возьмут столько, сколько дадут.

– Какое число артистов?

Нет, это уж запредел просто, возмутилась про себя Зоя. Он числами меряет людей. Вслух сообщила:

– Трое мужчин и две женщины.

Вздох-стон. Пауза. Вздох-стон. Пауза.

– Иди, – выдохнул наконец Вадим Рудольфович.

– А как же…

– Заплачу.

В коридоре Зоя перекрестилась, что шеф не умер. Теперь даже если умрет, она ни при чем. И побежала искать оператора. Нашла, заполошно затарахтела:

– Эльзаман! Ты можешь снять поцелуй крупным планом, но чтобы лиц не видно было? Ну, чтобы как будто их заливает солнце, чтобы только едва-едва просматривались… В общем, надо создать иллюзию секса.

– Камеры подходящей нет, но я все могу.

– Я тебя обожаю! Завтра приступим. – И понеслась дальше.

– Когда? Зойка, блин, остановись… У меня завтра новости.

– Плевать мне на новости, – бросила через плечо она.

Эльзаман, Зоя и монтажер замерли перед монитором. Да и как не замереть? Фильма готова! Огромная работа в условиях постоянного психоза, работа, которая стала родным детищем, потому что увлекла Зою, потому что сделано было невозможное, завершена. Но, не дай бог, их детище не понравится…

Музыка ретро – скажут, примитивно. Название «Мачеха» – никому не понравится, но можно свалить на заказчика, мол, он так захотел. Подзаголовок «Документальный детектив». На экране Зоя в окружении мониторов:

– Мне предложили провести журналистское расследование. Оно касается давних событий, а прошлое, как известно, не любит, когда его забывают, и время от времени напоминает о себе. Чем закончится данная история, я не знаю. Предлагаю вам вместе со мной пройти путь героев нашего фильма и стать участниками моего расследования. Речь пойдет о людях, об их отношениях, ошибках, страстях…

– Во всяком случае, теперь загадки больше, потому что ни фига не понятно, – сделал по ходу ценное замечание Эльзаман.

– Не знаешь… Облажал, как только мог, – фыркнула Зоя.

– А вот это получилось удачно, – погладил себя по тощему животу монтажер. – Перетасовать фотографии и рассыпать их, как пасьянс… Я молодец. Красиво.

– Идея Зойкина, – остудил его Эльзаман.

В принципе недурственно получилось. И разбивка монолога Крамсу, и Зоин голос за кадром на живых картинках, и безбожно засвеченные любовные сцены без слов (озвучивание в условиях студии – дохлый номер, аппаратура не та, чтобы делать озвучку). Снимали без натуры, поэтому «залили солнцем» кадры, а создалась иллюзия экстаза любовников. Даже старый прием – черно-белое кино – тоже в жилу. Последние кадры с Зоей:

– Такова наша первая история, грустная, трагичная, узнаваемая. Но мы ставим многоточие и прощаемся… до следующего сюжета.

Конец. Эльзаман опустил уголки губ вниз, развел руками:

– Старики, материал для художественного фильма, ей-богу, но вы превзошли себя, честное слово. Реклама уже была… Когда запустят в эфир?

– Сегодня, – сказала Зоя, будто сегодня ей припаяют смертную казнь через сожжение на костре и состоится аутодафе с нею в главной роли. Волнение понятно: ведь так хочется, чтобы твоя работа понравилась…

Но когда сидишь перед экраном телевизора дома с кружкой кофе, в халате и тапочках, отчего-то становятся видны все недочеты. В сущности, какие могут быть претензии, если работало всего несколько человек? Любой фильм центральных каналов имеет штат – ого-го, судя по титрам, а тут…

Позвонила мама:

– Зоя, это шедевр, я даже прослезилась.

– Ты всегда слезишься, когда смотришь мои работы.

– Нет-нет, очень трогательная история. И Дуся согласилась, и Клавочка, мы вместе смотрели. Поздравляю!

– Спасибо.

Едва положила трубку, снова звонок:

– Здравствуйте, Зоя Артемовна.

– Здравствуйте, – подскочила она. – Видели?

– Да. Вы справились неплохо. Честно скажу, не ожидал.

– Что дальше делать?

– Вы едете в Киев.

– В Киев? – А что, тоже неплохо, она никогда не бывала в Киеве. – Когда? Новый год на носу, мне бы хотелось…

– Поедете сразу после Нового года.

– А оператора брать?

Пауза. Какие-то шипящие звуки. Наконец мужчина сообщил:

– Берите. Сейчас вам привезут деньги и адрес. Задание то же. Но теперь вы должны все узнать о Мурке. До свидания.

Раздались гудки. Зоя помахала трубкой и за неимением другого собеседника сказала ей:

– Хотела бы я на вас посмотреть, господин заказчик.

4

Резонанса ждать в глухой провинции – бесперспективная самонадеянность, тут хоть в лепешку расшибись, а звездой не засверкаешь. Зою узнают, так ведь и раньше узнавали – она же вела новости, а в остальном – все, как прежде. Впрочем, Зоя и не рассчитывала на бум. Однако примерно через день после выхода в эфир фильма (а его еще повторяли утром на следующий день) ее позвали к телефону на студии. Звонила женщина. По голосу трудно определить возраст, но женщина, как показалось Зое, немолодая, впрочем, и не старуха.

– Почему вы сделали этот фильм? – спросила звонившая.

Зоя растерялась. Интонация строжайшей училки, которая спрашивает нерадивого школяра, почему он не сделал уроки. Ответ вертелся на языке: потому что я так захотела, но Зоя удержала язык, ограничилась вопросом:

– А вы, простите, кто?

– Просто зритель. Скажите, почему?

– Мне попался интересный материал… – начала лгать Зоя, но женщина ее перебила:

– Как вы узнали эту историю? Кто вам ее рассказал?

– Вы же смотрели фильм. Историю рассказывает очевидец тех событий…

– Кто он, где живет?

– Он просил не называть его настоящего имени.

– Вы сказали, вам предложили провести расследование…

Зоя почуяла в голосе женщины что-то не совсем нормальное. Однако отчитываться перед неизвестной теткой – много чести!

– Ну, это же просто для интриги заявлено, чтобы интересней было. А что вам не понравилось?

– Мне не понравилось содержание. Вы будете делать продолжение?

– Да, буду…

– О чем?

– М… Думаю, вам будет лучше посмотреть.

– Я полагаю, мне не удастся посмотреть. Все же о чем вы хотите сделать репортаж?

– Фильм, – поправила Зоя, услышав в слове «репортаж» презрительные нотки. Ну что ж, скрывать ей нечего, будущий «репортаж» не стратегический секрет. – Он будет всего лишь о Мурке.

Вот пусть теперь собеседница голову ломает, кошка какой породы станет суперзвездой местного телевидения. Трубка отозвалась тишиной. Хм, и эта тетка любит паузы… Но Зоя не повесила трубку, у нее несовременное воспитание – она девушка вежливая. И вдруг услышала приказ:

– Не делайте эту работу.

– Извините, но если вам не нравится фильм, не смотрите его. Всем без исключения нравятся только доллары, евро и рубли, когда их много. Остальные плоды деятельности человека – дело вкуса.

Гудки. Зоя усмехнулась и не обратила внимания на странный звонок, потому что есть зануды, которые считают себя высшими созданиями и любят указывать: не пишите стихов – мне они не нравятся, не пишите картин – вы не умеете, не делайте фильмов… Продолжать можно бесконечно. Короче, звонок не оставил бы и следа в ее памяти, если бы не одно обстоятельство…

Дома она готовилась к встрече Нового года, делала торт. Иногда Зою тянет к плите – спасу нет. Тридцать первое завтра, но это еще и рабочий день. Естественно, на студии немножко отметят приближающийся праздник, на короткий миг все полюбят друг друга, а потом… потом Зоя поедет к маме и дочери. В комнате нещадно звонил телефон, а она не могла бросить стряпню, потому что заканчивала делать капризное бисквитное тесто, бросить сейчас – придется все заново начинать.

– Если кому-то нужно – позвонит еще, – решила она и не подошла.

Звонки прекратились, Зоя аккуратно поставила противень в духовку. Все, теперь можно кофейку попить, телевизор посмотреть… Звонок.

– Да, слушаю, – сказала в трубку.

– Зоя Кирилова?

– Да, это я.

– Если ты сделаешь еще одну киношку на ту же тему, пожалеешь!

Зоя так и села, где стояла. Слушала гудки, понимая, что это была откровенная, неприкрытая угроза. Давнишние события – как сказал Крамсу, тех людей уже и в живых-то нет, – а кому-то они стали поперек горла. Кому? Смешно, ей-богу! Нет, кто-то пошутил, явно злопыхатели-коллеги, чтобы испортить перед праздником настроение. Но вспомнился недавний звонок женщины на студию, ее злые интонации, и смеяться расхотелось. На ум пришел и заказчик. Значит, его фильмы не блажь, у него действительно есть цель, направленная на конкретное лицо. Это лицо и угрожало сейчас Зое. Да заказчик попросту подставил ее!

Положа руку на сердце, Зоя призналась себе: она из породы трусливых журналистов. Ну, да, да! А что тут особенного? Элементарное чувство самосохранения. Она ни за какие деньги не поехала бы в Чечню даже в мирное время, не вела бы опасные расследования о коррупции, не лезла бы в притоны – ни-ни-ни! Да на фиг ей чужие проблемы, которые могут рикошетом долбануть и ее!

– Черт… – процедила она. – Номер телефон не определил. Зато у меня есть номер заказчика!

Она нажала на цифры, ждала, нервничая.

– Алло? – Голос был молоденький, женский.

– Здравствуйте, с вами говорит Зоя Артемовна Кирилова, телекомпания Шестой канал. Могу я переговорить с заказчиком, который заказал на нашем канале фильм?

– Не понимаю, о чем идет речь. Кто вам нужен?

– Видите ли… – Зоя запнулась, идиотское положение: она не знает имени и фамилии заказчика. – Видите ли, заказчик пожелал остаться в тени, своего имени не назвал, но несколько раз он мне звонил с вашего телефона.

– Девушка, я не могу вам помочь.

– Простите, а куда я звоню?

– Фирма «Гефест».

– Секундочку. С кем я разговариваю?

– С секретарем.

– Спасибо. До свидания.

Приехали. Итак, заказчик звонил с телефона секретарши, стало быть, доступ к ее аппарату имеет. Но раз не представился, значит, не хотел, чтобы хозяин фирмы нечаянно узнал о его заказе. Может, материал направлен именно против хозяина фирмы? «Гефест» в городе известен, фирма занимается ковкой – ограды, балконы, решетки на окна и тому подобное. Поскольку сейчас каждый живущий близко к земле не рискует оставлять окна незащищенными, данная фирма не бедствует. Да и желающих отгрохать ворота, вычурную ограду – полно. Кующие господа орудуют и в близлежащих поселках, деревнях, рекламные щиты фирмы можно увидеть и в других городах области. Их реклама… это что-то бесподобное! «Куй с нами» – гласят рекламные щиты, на которых изображена в полный рост дебелая девица в фартуке, едва прикрывающем ее наготу, и с кувалдой в руках. Первая буква написана несколько стилизованно, ее можно понять двояко, а посему ехидный народ читает слоган, изменяя смысл.

Но кто же Зое звонил? Как его найти? Человек заплатил сумасшедшие деньги, значит, он не из бедных, даже не из среднего звена. Зоя задумчиво набрала номер шефа. Как ни странно, но дозвонилась сразу, обычно его номера заняты, у него три мобилы – зачем, если всего два уха?

– Вадим Рудольфович слушает.

Зоя усмехнулась. Скоро директор будет о себе говорить так: мы, Вадим Рудольфович, слушаем.

– Это Зоя, Вадим Рудольфович. Скажите, наш заказчик приезжал к вам? Вы познакомились с ним?

– Нет. От него приезжал человек. А что?

– Возникли некоторые вопросы, хотелось бы обговорить их с ним.

– Ничем не могу помочь, его координат у меня нет.

«Ну да, – снова усмехнулась Зоя, – бабки получил и – трава не расти».

– Жаль, – вздохнула она. – Ладно, извините.

Придется тащиться в Киев, билеты в кармане…

Последующие три дня Зоя была как на иголках. Дома ей все время мерещилось: входную дверь открывают, разумеется, ночью, а она спит и не подозревает, что пришли злодеи ее придушить. Глупо, ничего не скажешь. Убивать из-за «репортажа» – это слишком. Но слово «пожалеешь» стреляло по ушам, будто до них добрался отит. Разум говорил: Зойка, подлечи нервы, максимум, что могут сделать не желающие выхода фильма люди – надавить на директора, чтобы уволил тебя, вот и вся месть. Да только страх сильнее разума, особенно на улице.

Зоя вышла из дома второго января вечером – по ее представлениям в темноте она не так заметна. Чтобы купить все необходимое за один заход, пришлось поехать в супермаркет. Там она озиралась, будто собиралась обворовать магазин, а на самом деле у нее развилась мания преследования. Зоя купила еды и питья в дорогу на двоих (Эльзаман наверняка захватит только пирожки, приготовленные матерью, как прошлый раз), еще взяла полуфабрикаты, чтобы по приезде лишний раз не бегать по магазинам. К выходу шла медленно под тяжестью двух увесистых пакетов, стеклянные двери ей казались вратами в ад. У двери стоял мужчина, изучая мятый лист бумаги. Когда она поравнялась с ним, он остановил ее:

– Извините, не подскажете, как по этому адресу проехать?

Зоя взяла листок, прочла адрес и, возвращая, сказала:

– Не знаю, смогу ли объяснить. Это далековато.

– Черт, я заблудился!

– Вы не местный?

– Можно сказать, уже местный. Недавно купил квартиру и переехал, но с городом еще плохо знаком. А тут приятели пригласили… Значит, не поможете мне?

– Ну, попытаюсь. Значит, так… Поедете сейчас по этой улице, – указала она направление, – до кинотеатра. Но сейчас там магазин – мебель, бытовая техника…

– А как узнаю, что это кинотеатр?

– Здание типовое, монументальное, какие в советское время строили, – объясняла Зоя. – Да вы сами увидите. А сразу за кинотеатром дорога разветвляется на две, так вот вам надо направо. Потом…

– Девушка, а вы не согласитесь показать дорогу? Я боюсь заблудиться. Потом отвезу вас домой. Мне стоит один раз проехать, и запоминаю. У вас вон и сумки тяжелые…

В голове щелкнуло: заманивает. Сейчас отвезет за город, привяжет к дереву и начнет пытать паяльной лампой: кто тебя надоумил сделать фильм? Беглый взгляд журналистки мгновенно прошелся по мужчине. Лет сорок, ухоженный, но… тоже типовой, как кинотеатры социализма. Одет в новые турецкие тряпки с рынка – маскируется. Глаза умные, колючие, цвета тины – наверняка у садюг именно такой цвет глаз. Губы тонкие. Зоя терпеть не может тонкие губы ни у мужчин, ни у женщин, в них присутствует властность, а властный человек узколобый. Кстати, лоб у собеседника действительно узковат.

– Не могу, я тороплюсь, – отказала она и вышла из магазина.

Поставив пакеты на землю, Зоя надела перчатки, оглянулась. Мужчина пристал теперь к какому-то деду, но тот, по всей видимости, не смог толком объяснить, и приезжий беспомощно взмахнул руками, закрутил головой, выискивая, кого бы еще спросить. Жалко его стало. Ох, не однажды уже жалость подводила Зою! Вот так пожалеешь человека, а он потом платит черной неблагодарностью… Нет, не похож мужик на преследователей Зои. Хотя ее вроде пока еще никто и не преследовал. С чего она решила, будто он – бандитская морда? В конце концов, сумки тяжелые, надо ждать троллейбус, потом тащиться по темным закоулкам – это вдвойне опасней, чем когда тебя доставят на машине прямо к подъезду. А если этот тип надумал обманом завлечь ее, он-то как раз и пожалеет! Зоя вернулась в магазин, поставила пакеты возле его ног:

– Я кое-что забыла купить. Подождите, дорогу покажу.

– Спасибо! – бросил он ей уже в спину.

Зоя приобрела баллончик взбитых сливок, вернулась к мужчине:

– Поехали?

Он подхватил ее пакеты, даже попытался открыть перед ней дверь, но Зоя покровительственным жестом отстранила его.

– Вот моя машина, – произнес он с гордостью, подходя к светлому обшарпанному драндулету, который даже в темноте произвел за Зою впечатление, словно его недавно приволокли со свалки и кое-как замазали краской. Правда, у нее и такого драндулета нет… Он уложил сумки на заднее сиденье и засуетился:

– Извините, передняя дверца заедает, я сейчас открою изнутри.

Он сел за руль, включил свет в салоне, открыл дверцу. Когда Зоя устроилась рядом, протянул руку:

– Меня зовут Аристарх.

Зоя переложила из правой руки в левую баллончик сливок, слегка пожала его руку. В общем, сделала одолжение, нарочитое одолжение:

– Ну, а меня Зоя.

Аристарх выехал со стоянки. Праздничные дни опустошили улицы, посему ехали беспрепятственно.

– У меня не проходит чувство, будто где-то я вас видел, – сказал он. – Да, да, точно видел!

– Похожих людей полно, – пожала плечами Зоя.

– Не скажите. И видел я вас недавно…

– Да какая разница? Мало ли где мы могли встретиться.

– По телевизору! – воскликнул он, вызвав усмешку у Зои. Ее идеал мужчины – сдержанный и уверенный в себе человек, не позволяющий себе эмоциональных всплесков. – Я не прав?

– Правы, – не стала отрицать она. – Ну и что?

– Я вас смутил? Зря. Человек публичной профессии должен быть готов к узнаванию, восторгам, поклонению. И не говорите, что вам это не нравится.

– Мне не нравится.

– Вы, кажется, автор фильма «Мачеха»?

– О, какая хорошая у вас память, – насторожилась она и сняла колпачок с баллончика.

– Не жалуюсь. Я включил телевизор случайно, обычно не смотрю местные программы. Попал на начало, и мне понравилось. Только история грязноватая.

– А мы, журналисты, любим грязные истории, – задиристо сказала Зоя. – Кстати, вот и кинотеатр, теперь сворачивайте направо.

– Вы колючая, – добродушно улыбнулся Аристарх, сворачивая.

– А еще у меня скверный характер, – поставила его в известность Зоя. – Опять направо.

– Скажите, а что за продолжение ждет нас, зрителей? Мне показалось, ваша история все же будет иметь завершение.

«Он не случайно интересуется», – подумала Зоя. Жалость снова ее подвела, как бы вообще не завела в… тупой угол.

– Я не знаю, какое будет продолжение, – сказала она. – Вы же смотрели, там ясно сказано: расследование.

Черт бы побрал заказчика с его расследованием, которое он явно сам сначала провел!

– Позвольте вам не поверить, – рассмеялся спутник. – Вы делали фильм, обещали продолжение и не знаете, о чем оно будет?

– Не знаю. Вот нужная вам улица, а по обеим сторонам дома, потом найдете свой номер. Теперь поворачивайте и везите меня домой. Сначала назад до кинотеатра.

– Спасибо, без вас я бы точно запутался.

Аристарх развернулся и всю обратную дорогу расспрашивал о работе Зои. Она отвечала с неохотой, мечтая поскорей выбраться из машины. Привез он ее к самому подъезду и вдруг… Зоя чего-то подобного ждала, посему была готова. Он подался корпусом к ней, протянул руку вперед, словно хотел… Неизвестно, что он там хотел, но Зоя нацелила ему в рожу баллончик и выпустила струю взбитых сливок, не жалея содержимого. Потом начала дергать дверцу. Но она не открывалась!

– Вы что! – воскликнул мужчина, освобождая глаза от сливочной пены. – Рехнулись?

– А какого черта вам надо? Чего вы протягиваете руки? – зашипела Зоя. – Думали, я совсем дура? Сяду к незнакомому мужчине и не позабочусь о безопасности? Почему дверца не открывается? Выпустите меня!

– Замолчите! – гаркнул Аристарх. – Я и хотел вас выпустить. Руку протянул, чтобы открыть дверцу. Замок заедает, я же говорил. Вот ненормальная…

Он достал платок и стал вытирать лицо. Зоя же, оценив как бы со стороны свой поступок, видя мужчину всего во взбитых сливках, словно он торт, начала безудержно хохотать. Вот ситуация-то!

– Вам смешно? – прорычал мужчина. – Вы сумасшедшая! Обороняться она надумала… Отодвиньтесь! – Он попытался открыть дверцу, опасливо протянув к ней руку. – Все. Заблокирована. Вы испортили замок. Не надо было дергать!

– А вам надо было предупредить, что ваш драндулет нельзя трогать руками, – прорычала в ответ Зоя.

– Еще и хамит… – буркнул он, выбираясь наружу. Аристарх начал стряхивать с шеи хлопья пены, чертыхаясь. – Испортила мне одежду, черт. Как я теперь явлюсь в гости в таком виде? Точно ненормальная. А еще журналистка, в телевизоре сидит… Никакой культуры!

Зоя выбралась через дверцу водителя, взяла с заднего сиденья пакеты и снова рассмеялась – уж больно вид у мужчины был потешный и жалкий. Но, к счастью, неопасный.

– Ладно, – сказала она. – Идемте, приведу вашу одежду в порядок.

– А вы меня окончательно не прикончите?

– Если будете вести себя прилично, останетесь живы, – пообещала Зоя, идя к подъезду. Оглянулась, он стоял как столб. – Ну что же вы? А то передумаю.

Аристарх забрал у нее пакеты. Поднимаясь на этаж, ворчал себе под нос, а у нее никаких угрызений совести близко не ночевало.

– Ванная там, – указала она на дверь. – Полотенца чистые, выбирайте любое.

Неожиданный гость заперся, будто опасался, что хозяйка станет подсматривать, а Зоя, решив загладить вину, вскипятила чайник, приготовила кофе. Вскоре Аристарх умылся, вышел, в ванную зашла Зоя, замыла его одежду, а потом начала сушить ее утюгом. Надутый Аристарх сидел на диване, пил кофе и не разговаривал. Зоя поглядывала на него и посмеивалась, вспоминая свою выходку.

– Как кофе? – решила она сделать шаг к примирению, хотя вообще-то этот Аристарх был ей до лампочки.

– Спасибо, хреновый, – буркнул он, не взглянув на нее. – Вы всех людей обливаете жирной пеной?

– Нет, только избранных. Кстати, я заглаживаю свою вину в буквальном смысле – утюгом, а вы все злитесь.

– Еще бы не злиться! У вас не все дома.

– Вот ваша рубашка. – Зоя бросила ее на диван. – Сейчас пиджак приведу в порядок и можете ехать к своим приятелям. Должна сказать, вы тоже не слишком-то вежливый.

– Побывали бы в моей шкуре… В следующий раз я оболью вас пеной.

– Надеюсь, такого случая не представится.

Зоя заканчивала гладить лацканы пиджака, как вдруг позвонили. Она сняла трубку и услышала:

– Детка, никаких Мурок!

Затем раздались гудки. Зоя положила трубку, вернулась к гладильной доске, но, взявшись было за утюг, тут же снова поставила его. Набрала номер телефонного узла:

– Мне только что звонили, я бы хотела знать, с какого номера.

– Минуточку, – сказала телефонистка. Пауза была недолгой. – Звонили с сотового, номер не определен.

– Как не определен? – возмутилась Зоя. – У вас же цифровая связь!

– Номер не определен, – повторила телефонистка и отключилась.

Зоя в сердцах кинула трубку, хотя та была ни в чем не виновата, скрестила руки на груди. Это уже совсем не смешно, и даже наоборот. О Мурке знает только заказчик… Ах нет, не только, еще та женщина, позвонившая на студию. Зоя сама сказала ей, о чем будет второй фильм, значит, с ее подачи и исходят угрозы. «Никаких Мурок» – конечно же, это именно угроза.

– Поклонники одолевают? – съехидничал Аристарх, собственноручно доглаживая пиджак.

– Угу, – задумчиво произнесла Зоя, потом очнулась. – Вам бы таких поклонников. Давайте утюг.

– Я уж сам закончу. А то вы, чего доброго, спалите мне пиджак. Кстати, галстук придется выкинуть, он не подлежит восстановлению. Между прочим, галстук итальянский, такой я не найду в этой вашей дыре.

– Я же извинилась, объяснила… – окрысилась Зоя.

– Да? Что-то я не слышал никаких извинений. Наверное, от вашей пены оглох.

– Вы уже надоели мне своим занудством! Зудите, зудите… Как вас жена терпит?

– Меня терпеть нет нужды, – одеваясь, бубнил он. – А вот вы останетесь в старых девах из-за своего отвратительного характера. До свидания.

– Прощайте. Надеюсь больше никогда не увидеть вас.

– Я тоже.

Хлопнула дверь. Слава богу, избавилась! Зоя плюхнулась на диван, закурила и стала решать, как ей быть. Ну, в Киев-то она поедет, завтра рано утром поезд. Теперь и самой интересно, что там за Мурка такая, которой кто-то боится.

– А фильм делать не буду, – сказала вслух. – На фиг мне помирать в этой нашей дыре!

Зоя шла по Киеву, почти не глядя по сторонам. В затылке засел страх: что будет, когда она вернется? Брела сейчас за Эльзаманом, ничего не видя, а постоянно думая об угрозах. А что, время у нас варварское, мочат банкиров и бизнесменов, политиков и бандитов, известных журналистов тоже. Замочить рядовую журналистку ничего не стоит. Даже искать не будут, назовут убийство мелким хулиганством и дело закроют…

– Ты обет молчания дала? – прервал Эльзаман ее ужасающие мысли.

– Я? С чего ты взял?

– Не слышу: «Ах! Ух! Красотища!»

– Холодно, – нашла отговорку Зоя.

– Старуха, ты совсем того? Холодно было в Финляндии, а здесь… почти тропики. Давай, рассказывай, почему у тебя лицо, будто ты идешь с убийцей?

– Глупости. Я обдумываю новый фильм…

– Чего его обдумывать? Ты же не знаешь, о чем пойдет речь. Стоп, старуха, мы прибыли. – Он поправил лямки сумки на плече. – Эх, тяжел ты удел оператора… Нам в этот подъезд. Гляди-ка, кода нет… Вот когда я стану ведущим оператором страны, буду приезжать на съемку, а там мне все поставят и приготовят… Камеры в Москве – мечта, по рельсам ездят, а ты сидишь и выбираешь ракурс…

– В Москву собираешься?

– Поступать буду в Институт кинематографии. В нынешнем году. Пришли.

– Ты сейчас мне сказал и забудь. Больше рта ни с кем не открывай на эту тему. Наш шеф не терпит, когда мечтают вылететь из его скворечника, – предупредила Зоя, нажимая на кнопку звонка.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, тучная, но с приятным лицом и печальными глазами.

– Извините за беспокойство, – сказала Зоя. – Мы приехали издалека к Устину Прохоровичу Бабакину.

– А его нет…

– Когда будет?

– Мой отец умер. Недавно.

– Простите… – повесила нос Зоя. – Извините.

Она повернулась, чтобы уйти, но женщина остановила ее:

– Подождите, девушка. Откуда вы приехали?

– Из России.

– А, так это для вас отец оставил тетрадь?

– Для меня? – изумилась Зоя.

– Он сказал, что за тетрадью должны приехать из России.

– Не стану вас обманывать, – сказала Зоя, – но о тетради я ничего не знаю.

– Зачем же вы тогда приехали?

– Он должен был рассказать о Мурке.

– Заходите.

Эльзаман заставил ее сказать в камеру несколько слов. Зоя не хотела, но он настоял, мотивируя:

– Жертва Каракурта нас с потрохами схавает, а кости выплюнет.

– Она не главный редактор, – возразила Зоя.

– У нас все три жены главные. Должен же я оправдать свою поездку! «Петличку» прицепи.

«Петличка» – микрофон, который обычно цепляют на одежду. Зоя выбрала место возле дома, держа толстую тетрадь в руках, начала говорить в камеру:

– Мы находимся в древнейшем городе нашей страны Киеве…

– Старуха, ты загнула, – перебил Эльзаман. – Киев уже давно не в нашей стране. Точно: ты какая-то не такая.

– Начнем сначала. Мы находимся в Киеве. У меня в руках тетрадь, которую я только что получила в этом доме от дочери Устина Прохоровича Бабакина. Сам он умер, но оставил свои записки. О чем они – я не знаю, дочь Бабакина сказала нам, что о той части его жизни, которая оставила самые яркие впечатления. Итак, мы открываем тетрадь…

– Держи, держи тетрадку! – приказал оператор. – Я наезжаю на нее… Снято!

– Эльзаман, теперь на вокзал, может, сможем взять билеты на ближайший поезд.

Билеты были на вечер, а купе оказалось полностью в их распоряжении. Эльзаман и Зоя перекусили, потом завалились на полки. Она взяла тетрадь, раскрыла, начала читать строчки, написанные убористым почерком, аккуратным и разборчивым. Эльзаман вдруг достал камеру…

– Зачем? – повернула к нему голову Зоя.

– Ты лежи и читай, а я на всякий случай сниму.

– Это лишнее… – начала отказываться она, потому что одно дело получить тетрадку и рассказать, как ее получили, и совсем другое – фильм монтировать… после угроз-то. Зоя намеревалась отказаться от работы. Правда, каковы будут последствия ее отказа, представить было нетрудно.

– А я говорю: лежи и читай, а я тебя сниму! – скомандовал Эльзаман. – От кадров всегда можно отказаться, но и пригодиться они могут.

Зоя быстро увлеклась, на оператора не обращала внимания. А тот, когда она поворачивалась, чтобы устроиться поудобней, снова включал камеру…

Мурка

«Не знаю, для кого и зачем я пишу. Ведь не понесу эти записки ни в газету, ни в журнал. Не думаю, что кому-то будет интересно читать мой опус, точнее – воспоминания. Мой рассказ безыдейный, патриотизма в нем тоже не будет. В нем не будет ничего, за что уцепились бы периодические издания… О чем я говорю! Я ведь не умею писать, потому что не писатель, а обычный «мусорок» – так нас называли бандиты после войны. Впрочем, сейчас милиционеров тоже так зовут. Я и не думал браться за перо, хотя память время от времени возвращала меня в сорок девятый год, бередя старую рану. А записать свои воспоминания подвигнул нежданный гость, который попросил рассказать о тех давнишних событиях. Прошло много лет, а помню я все отчетливо.

Поздней осенью сорок девятого нас вызвали «на труп». Была убита женщина. Очень красивая женщина. Я никогда не видел такой. Да, собственно, что я видел? Ничего. Мне было двадцать лет, я не воевал и чувствовал себя обделенным, потому что не приложил сил на пути к победе. В эвакуации я работал на заводе вместе с матерью, работал сутки напролет, спал за станком и стоя. Отец мой погиб в первый же год войны. Когда мы с мамой вернулись из эвакуации, мне хотелось делать что-то стоящее, мужское. Казалось бы, после войны должен наступить благодатный мир, все должны жить как братья, но началась другая война – с бандитизмом. Я пошел служить в милицию, попал в уголовный розыск. Тогда не хватало людей, немногие мужчины соглашались после войны вновь идти под пули, люди хотели просто жить, растить детей. А я, напротив, мечтал об опасностях. На службу меня пристроил друг отца. Это было первое мое дело, руководил процессом, конечно, не я, а капитан Чехонин, который неплохо ко мне отнесся, по-отечески.

Молодая женщина лежала на смятой постели, ее голова свешивалась с кровати вниз. Свесилась и одна рука с длинными пальцами и накрашенными ногтями. Сначала мне показалось, что одета она в одну только комбинацию, но, присмотревшись, увидел на плечах убитой атласный халат неяркого желтого цвета, который распахнулся, очевидно, в результате борьбы. В груди женщины по рукоятку торчал нож. Удар убийца нанес сильный и точный, попал в самое сердце, поэтому крови почти не было. В глаза бросился беспорядок в комнате. В общем, повсюду виднелись следы борьбы.

Мне стало немного нехорошо. Я находился на месте, где убили человека, ко всему прочему, женщину, красивую женщину, – это на меня сильно подействовало. Я устыдился своей слабости, не подал вида и приступил к выполнению служебных обязанностей. Мы осматривали квартиру, опрашивали соседей, а те мало что знали об убитой, не знали даже, как ее зовут.

– Она недавно здесь поселилась, – сказала одна соседка, по виду учительница, – месяца четыре назад.

– А квартира чья? – спросил Чехонин.

– Коваля. Он уехал в длительную командировку, а квартиру сдал этой женщине.

– Что за командировка?

– Он нефтяник, где-то в Сибири работает. Случается, годами не бывает дома, приезжает ненадолго.

Чехонин был крепким и видным мужчиной, высоким, с густой шевелюрой темных волос. Он прошел войну, имел награды. Ему исполнилось сорок три года, семью он потерял и, видно, поэтому всего себя отдавал работе. Мне нравилось его мужественное лицо, хотелось во всем походить на капитана, я даже перед зеркалом тренировался, придавая своему лицу суровость Чехонина.

Я делал обыск в квартире, но ловил каждое его слово. Особенно мне было интересно, как строил допрос понятых и свидетелей Чехонин:

– Что еще можете сказать об убитой?

– Да ничего, – ответила другая соседка, бабка в белом платочке, поправляя узелок под подбородком. – Не работала она.

– Откуда вам известно, что убитая не работала, если вы даже не в курсе, как ее зовут? – спросил Чехонин.

– А чего тут знать-то? – хмыкнула бабуля. По тому, с каким выражением она говорила, я догадался, что убитая ей не нравилась. – Ежели человек работает, это ж видно. На работу когда ходят? Днем. А она днем дома сидела, спала до обеда. Ну, выйдет там… в гастроном, булочную…

– Так-таки и сидела целыми днями дома? – не поверил Чехонин.

– Да нет. Ходила куда-то. Но так не бывает: чтобы в любое время домой вернуться. Валандалась с подозрительными мужиками.

– Подозрительными? Что вы имеете в виду?

– А то и имею, – недовольно проворчала бабка. – Приходили к ней всякие. Разные. Разнообразные. На рожу поглядишь – и бегом бежать хочется. И патефон все крутили, по ночам в особенности. Частенько вечерком она нарядится, брови подведет, губы накрасит и уйдет. Возвращалась за полночь, а то и вовсе утром. А вы говорите: откудова знаю, работала она или нет. Не работала!

– Ну, а более точные приметы тех мужчин можете описать?

– Часто к ней заходил маленький такой… – сказала учительница. – Невысокого роста, коренастый, средних лет. У него непропорциональная фигура: ноги и руки короткие, а туловище длинное. И еще лицо – очень большое, скуластое. Подбородок тяжелый, а лоб узкий.

– Вы живописали лучше любого художника, гражданка, – подал голос наш фотограф, щелкавший фотоаппаратом все подряд. – Похоже, это Брага. – И тихонько запел, продолжая щелкать затвором: – «Как-то шли на дело, выпить захотелось, захожу в шикарный ресторан. Там сидела Мурка, в кожаной тужурке, с ней сидел какой-то юный франт…»

Чехонин подумал немного, задал следующий вопрос:

– Женщины к ней приходили? – Но женщин соседки не видели. – Кто и как обнаружил труп?

– Я, – сказала еще одна немолодая соседка, в синей шерстяной кофте и коричневой юбке. – Живу я наверху, а сегодня собралась на рынок. Спускаюсь и вижу: дверь квартиры открыта. Нынче-то время какое? И грабят, и убивают. Вот я и хотела жилице сказать, чтобы она дверь заперла. Позвала ее, а из квартиры никто мне не ответил. Ну, я вошла, звала-звала… А потом вижу – она здесь. И сразу позвонила вам.

– Вы не знаете, у нее ценности были? – обратился ко всем женщинам Чехонин. – Например, украшения она носила?

– Да так, было кое-что, – сказала учительница. – Я иногда видела на ней серьги, кольца. Дорогие. Очень дорогие.

Обыск прошел неудачно: мы не нашли ни украшений, ни, главное, документов. Кто такая убитая, осталось для нас загадкой. Но когда труп укладывали на носилки, на пол вдруг упала серебряная серьга с бирюзой: круглый камешек закреплен в самой серьге, а под ним подвеска в форме шарика. На застежке запеклась кровь. Второй сережки ни в ухе убитой, ни на постели не было.

– Обязательно сравни кровь убитой с кровью на серьге, – сказал Чехонин эксперту.

Мы обнаружили много отпечатков пальцев, причем разных, а чьи они – предстояло выяснить. Фотограф, как заевшая пластинка, бубнил одну и ту же пошлую песенку:

– «Мурка – ты мой муреночек. Мурка – ты мой котеночек. Серьги, туалеты, разные браслеты разве ж я тебе не покупал…»

Меня ужасно раздражала дурацкая песенка, но пока все собирались на выход, я подошел к фотографу и тихо спросил:

– Кто такой Брага?

– Уголовник. По убийствам пока не проходил, а квартиры чистит гениально. Форточник. Несмотря на маленький рост, он плотный, а пролезет в любую форточку. Не веришь? Да чтоб я сдох! Или у него свои особые приемы… Никто не знает. Сидел он достаточно много, мог, в конце концов, пойти и на мокрое дело. Многие этим кончают.

Он бросил взгляд на убитую, которую как раз накрывали простыней, и сказал со вздохом сожаления:

– Мурка.

– Ты что, знаешь ее? Это кличка?

– Да нет, первый раз вижу. Мурками мы зовем всех подружек бандитов, как в песенке. Че, не знаешь песню? Шедевр бандитского искусства, жалостливая. – И пропел: – «Громко грянул выстрел, Мурка пошатнулась и упала наземь вся в крови…» И чего такие красивые бабы с уголовниками гуляют? Вот и результат.

Ну, как можно петь, когда выносят труп? А фотограф вместо траурного марша провожал убитую песенкой на тот же мотив:

– «В темном переулке, там, где жили урки, засверкали финки и ножи. И упал тот фраер, обливаясь кровью…»

Мое мнение – это было цинично. Но ему не сделал замечания Чехонин, промолчал и я. В деле женщина так и значилась: Мурка.

Фотограф отпечатал фотографии убитой красавицы, наши сотрудники продолжали обход соседей, выясняя, кто и что о ней знает. А меня Чехонин прикрепил к себе. Вскоре выяснилось, что Мурка перед убийством пила алкоголь, а кровь на серьге принадлежала не ей, другому человеку, разумеется, женщине, мужчины-то серьги не носят. Кстати, под ногтями Мурки тоже обнаружили кровь и, как оказалось, кровь та же, что на сережке.

– Видно, она вырвала серьгу в момент борьбы, – предположил Чехонин, глядя на финку и серьгу, которые лежали на его столе. – Но удар финкой нанесла сильная рука, вряд ли женская.

– Может, сообщница убийцы держала Мурку, а ударил финкой мужчина?

Я бешено волновался, когда начал высказывать ему свои мысли. Чехонин герой, умнейшая голова, а я кто? Едва оперившийся пацан, который ничего не знает о жизни. Я боялся, что меня высмеют, но никто не высмеивал, постепенно ко мне приходила уверенность.

– Похоже, ты прав, – сказал Чехонин. – Скорей всего убийц было двое. Они пришли к Мурке, пили вино, потом возникла ссора… – Он задумался, курил папиросу некоторое время, потом заговорил, будто сам с собой: – Никто из соседей не сказал о криках, значит, их не слышали. Была яростная борьба, а Мурка не кричала, не звала на помощь. Странно. Рот ей не зажимали – остались бы кровоподтеки на лице… Но на теле кровоподтеки есть… Странно: борьба была, двое убивали Мурку, а она не кричала.

– Надеялась выйти победительницей, – робко, еле слышно произнес я.

– Что? – поднял на меня глаза Чехонин. – Надеялась выйти победительницей? Против двоих? Вряд ли.

– А если она только с женщиной боролась? – смело предположил я. – А мужчина наблюдал, стоя в сторонке? Ей некогда было кричать. Потом, когда его Мурка уложила на кровать нашу Мурку, он помог подруге – ударил финкой…

– Все может быть. У нас есть две улики: финка и серьга. На финку погляди.

Я подошел к столу и наклонился, опершись локтями о столешницу. Любимое оружие уличных босяков было воспето в песнях, пользовалось популярностью у мальчишек во время игр, но финками они называли даже обычные палочки. Эта финка не имела особенностей, разве что была поменьше тех, что доводилось мне видеть (правда, видел я их мало). Аккуратная, с остро заточенным лезвием, рукоятка небольшая, тонкая. Все свои наблюдения я поведал Чехонину.

– А ты молодец, наблюдательный, – похвалил он меня. – Из тебя выйдет толк. Да, Устин, финка немного отличается от других. И размерами, и аккуратностью. Рукоятка маловата. Я тебе больше скажу, это самодельное оружие, но лезвие от настоящей финки. Нам, Устин, надо найти Брагу.

– Где ж его найдешь? И как?

– Вот и я думаю – где? Брага – необычный вор, по ресторанам не шляется, все больше по притонам, а их в городе немало. Есть у меня идея, как на него выйти. Покатаемся?

В самые напряженные часы мы ездили в трамваях и автобусах, выискивая карманников, которые могли навести на Брагу, но повезло не нам. Двое воришек на вокзальной площади проделали старый трюк: бабка сидит на узлах, мимо проходит воришка, «нечаянно» роняет кошелек напротив нее, но так, чтобы бабка обязательно встала. Та ловится на наживку, встает с узлов, поднимает кошелек, но когда хочет сесть на место – узлов нет. Наши ребята, случайно заметившие воришек и наблюдавшие за процессом кражи, кинулись вдогонку, поймали. Один примерно моего возраста, второй постарше, и по всему было видно, опыта у него больше. Первым Чехонин начал допрашивать молодого, считая, что он будет сговорчивей. Задал несколько вопросов по краже, после, записывая что-то, поинтересовался будто невзначай:

– Брагу знаешь?

– Ну, так… – развел руками воришка. – Но не уважаю. Я вино больше…

– Понятно, – усмехнулся Чехонин. И вызвал конвой: – Этого уведите, а сюда второго давайте.

Привели задержанного.

– Сурепка. – Вор щелкнул каблуками щегольских сапог, начищенных до нереального сияния. Одновременно он поклонился, уронив голову низко на грудь, после, откинув волосы со лба назад, сел на стул, положив ногу на ногу, улыбнулся с характерной для подобных людей наглостью.

– Фамилия, – произнес Чехонин.

– Моя? – ерничал Сурепка. – А я забыл. Мне фамилия ни к чему.

– Придется вспомнить.

Меня поражало спокойствие Чехонина, на его месте я бы врезал негодяю по роже. Когда вся страна с трудом поднималась из разрухи, этот несознательный элемент поступал как предатель, обкрадывая честных граждан. Я его осуждал и с искренностью дурака ненавидел. Вот такой я был тогда.

– Что ж, я напомню, – говорил Чехонин во время моих пылких размышлений. – Зовут тебя Назар, фамилия Лебеда, потому и получил сорняковое прозвище – Сурепка.

– Так чего ж ты спрашиваешь, начальник, если знаешь? – захихикал Сурепка. – Надолго меня?

– Посчитаем. На вокзале за последний месяц совершено пятнадцать краж.

– Что – все мои? – ничуть не испугался Сурепка, наоборот – он веселился.

– Ну, пяток точно за тобой. Своих не сдашь, я о тебе наслышан, поэтому… за всех париться пойдешь.

– Чего-чего? – залился смехом тот. – За всех? Я один? Не имеешь права. Вы меня поймали на деле, вот и банкуйте. А пятнадцать… не докажешь.

– Да не стану ничего я доказывать. – Чехонин закурил, медленно разогнал облако дыма, лениво крутил пальцами спичку. – На тебя скину без доказательств, и все. Мне – показатели и слава, тебе – срок. Большой.

Весь вид Чехонина говорил: я все могу. А на роже Сурепки улыбка осталась, да глаза уже не веселились.

– Но мы можем и полюбовно дело сладить, – сказал Чехонин. – Ты рассказываешь, где мне найти Брагу и мотаешь только за сегодняшнюю кражу. Это честная сделка.

– За падло меня держишь, – с укоризной процедил Сурепка. – Я честный вор.

– Мне с Брагой потолковать надо, а не взять его. Он пока на деле не засветился, брать его не за что.

– Вы все соловьями заливаетесь, – хмыкнул Сурепка.

– Ну, как хочешь. Даю тебе время подумать. До завтра.

Времени было достаточно, чтобы Сурепка одумался, потому что срок ему действительно светил большой, а свободу любят все, особенно воры.

Вечером я и Чехонин отправились к Мурке Браги. Она жила в старом домишке, вросшем в землю, с маленькими окнами, с камышовой крышей, находившемся в районе отпетых босяков под названием Блошиха, потому опасном. На телеграфном столбе у границы Блошихи лихие люди прибили доску с надписью: «До десяти вечера улицы ваши, после десяти наши». Простых людей, живущих в Блошихе, босяки не трогали, но стоило здесь появиться чужаку – держись. Нет, в том районе не убивали, разве что своих во время ссор, но что ограбят до нитки и отдубасят – сто процентов.

Чехонин вошел во двор, не обращая внимания на лай дворняжки, привязанной к дереву, постучал. Когда дверь открыла старая карга с бородавками на лице и шее, он улыбнулся ей:

– Мне Матрену.

– Заходи, – сказала карга недружелюбно.

Мы вошли. Матрена оказалась калиброванной Муркой. Роста маленького, но в три обхвата, щеки Матрены налитые и, казалось, вот-вот треснут, брови густо выкрашены в черный цвет, волосы сильно завиты. На ней был цветастый халат до пола, она курила папиросу и продолжала раскладывать пасьянс, лишь мельком взглянув на нас.

– Мне нужен Брага, – с порога сказал Чехонин.

– А ты кто такой? – спросила Матрена, перекладывая карты.

– Капитан Чехонин. Уголовный розыск.

Матрена развернулась к нам всей своей массой, вынула изо рта папиросу, выпустила густую струю дыма. Ее поросячьи глазки раскрылись, поблескивая задорным удивлением, бордовые губы раскрывались неторопливо:

– Ты, видать, из смелых. Люблю таких. Ко мне чего приперся?

– Твой адресок дали.

– Давалку ту отобью. Нету у меня Браги. Где он – не знаю.

– А ты узнай и передай, чтобы завтра был в пять вечера на площади у памятника товарищу Сталину. Брать его не буду, потолковать хочу. У нас мокрое дело, женщину убили, Брага к ней захаживал. Он на мокруху не ходит, я знаю, но если завтра не придет ко мне на свиданку, пойдет по мокрухе он. И тогда ему ничто не поможет, поймаем. Так и передай: придет – не он убил, не придет – повесим на него.

Не дожидаясь ответа Матрены, Чехонин вышел, я за ним. Мне представилась редкая возможность повстречать человека-глыбу, который не распылялся попусту ни в словах, ни в жестах, ни в делах. Рядом с ним остальные выглядели ничтожно мелкими, включая меня, его побаивались все, хотя он сроду даже голоса не повышал. И когда говорил с Матреной, во мне зрела уверенность, что бабенка не только передаст Браге его приказ, но и уговорит пойти на встречу.

Так я рассуждал сам с собой о Чехонине, возвращаясь домой. А жил я с мамой тоже в неспокойном районе, но все же не в Блошихе. Мы квартировали в четырехэтажном доме, вокруг было полно уцелевших маленьких хаток, иногда без заборов, полно и разрушенных, от которых остались одни стены. Вдруг я услышал сдавленный женский крик:

– Помогите! На помощь…

Определив, откуда крик, совершенно не думая об опасности, я кинулся к полуразрушенной хате, перескочил через канавки и груды щебня, очутился внутри. Двое насиловали женщину, повалив ее на гнилые доски пола. Я ринулся к ним, завязалась драка. Меня учил один наш сотрудник кое-каким приемам, но применить их на деле мне пришлось впервые. Однако моя неопытность не помешала, и вскоре насильники трусливо бежали. Я подошел к женщине, присел:

– Как вы? Они вам что-нибудь сделали?

– Не успели, – всхлипывала она. – Спасибо вам… Вы настоящий герой. Не могли бы меня проводить?

– Конечно. Давайте руку.

Мы вышли на улицу, я помогал женщине перепрыгивать бугорки и канавки, держа ее за руку и чувствуя, как она дрожит. Когда очутились перед фонарем, она оглядела свою одежду, вздохнула:

– Чулки порвались. А я их выменяла на тетину пудреницу. Меня зовут Агния, что означает огонь. А вас?

Я немного смутился. Моя спасенная была старше меня, моего роста, с прехорошенькой мордахой и чистыми глазами. Встретив ее на улице, я бы прошел мимо, но после того, как выручил ее из беды, она как бы стала частью меня и показалась мне красивой девушкой с прекрасным именем, а мое имя… Только другого не было, я пожал протянутую ладошку и назвался:

– Устин.

Агния взяла меня под руку, а под руку с девушками я никогда не ходил, поэтому весь одеревенел, опасался сделать неловкое движение.

– Вы так смело бросились мне на помощь… Не страшно было? – спросила она, заглядывая мне в лицо. – Ведь их было двое, а вы один…

– Я об этом не думал, – ответил я совершенно честно. Ее восторги оказались чертовски приятны. Наконец свершилось – я чувствовал себя героем, прямо-таки распух от важности.

– А я бы подумала, – вздохнула Агния. – Нет, не решилась бы. Мне стыдно признаться, но я большая трусиха, всего боюсь.

– Почему же ночью вы оказались одна на улице?

– У подруги заболталась, потом побежала, а тут они… затащили в тот дом… Думала, конец мне пришел. Вы любите жизнь? – Она вдруг звонко рассмеялась. – Глупый вопрос, не правда ли? Кто же ее не любит, особенно сейчас, когда нет войны. Но я люблю жизнь со всеми ее неприятностями, трудностями, грехами. Верю, что впереди много счастливых, незабываемых дней. Мне интересно жить каждый час, каждую минуту, хочется все успеть, все изведать, все попробовать.

Агния говорила просто, легко и в то же время необычно, я так не умел, поэтому помалкивал, чтобы не показаться дураком. Было приятно идти с ней под руку и хотелось, чтобы дорога никогда не кончилась.

– Вы нездешняя? – спросил я, заполняя паузу, опять же опасаясь показаться полным болваном, не умеющим связать два слова.

– Недавно здесь поселилась. Моя тетка – она была инвалидом – прописала меня в своей квартире, не так давно умерла. Я никак не найду дела по душе, ничего не умею и проживаю то, что оставила тетя. Чем вы занимаетесь, Устин?

– Работаю, – сказал я. И преподнес место работы скромно, но не избежал гордости в интонации: – В уголовном розыске.

«Сейчас она упадет, – думалось мне. – А я возьму ее на руки и понесу… незнамо куда. Да хоть на край света понес бы!»

– В уголовном розыске? – ахнула Агния. Но не упала, а рассмеялась. – Вы милиционер? Вот уж не подумала бы. Мне представлялось, что там работают седые и очень важные дядечки, строгие и страшные. Вы ничуть на них не похожи. Мы пришли…

Она остановилась напротив меня, смотрела мне в лицо. Мое горло сдавило нечто неведомое, застряло и не давало свободно вздохнуть. Я думал: вот сейчас она скроется в подъезде, и я больше никогда не увижу ее – такую пушистую, такую красивую, искреннюю и теплую. Мне впервые захотелось поцеловать девушку (раньше не до того было), поцеловать по-настоящему, по-мужски. Но разве это возможно? Да и ком, застрявший в горле, не позволял толком слова сказать. В тот миг я даже не догадался, что нужно договориться с ней о встрече.

– А знаете что, Устин… – сказала она, не дождавшись от меня ни полслова. – Приходите ко мне завтра вечером, а? Сегодня не могу вас пригласить: у меня не прибрано.

– Завтра? – едва не взлетел я выше фонарного столба. И закивал как дурак: – Да… Конечно. Да.

– До свидания. – Она сжала мои пальцы, сжала слабо, а меня от ее рукопожатия в жар бросило.

У подъезда Агния оглянулась и помахала мне рукой. Я почти не спал в ту ночь, девушка с огненным именем стояла перед моими глазами, а в горле так и застрял ком, который я не мог проглотить.

Ровно в пять мы с Чехониным стояли у памятника товарищу Сталину. Похолодало, ветер раскачивал голые ветки деревьев, они издавали скрип. Стемнело рано.

– Скажите, Анатолий Романович, – обратился я к Чехонину, – за что можно убить женщину?

Мой вопрос был наивный, но я тогда таким и был – донельзя наивным.

– Ты о версиях спрашиваешь? – Капитан закурил. – Их пока нет. Впрочем, у Мурки были украшения, но их могли взять попутно, чтобы зря не пропадали. В среде, где вращалась Мурка, убивают за любое отступление от их правил, Устин. Они живут своей, далеко не всегда понятной нам жизнью, живут ради удовольствий, отвоевывают их друг у друга, потом платят за них годами заключения. Поэтому мотивов может быть много.

– Но ведь в убийстве участвовала тоже женщина.

– Ну и что? Могла возникнуть спонтанная ссора. Например, мужчину не поделили.

– Ревность? Так пoшло?

– Это ты по молодости говоришь, – с отеческой улыбкой произнес Чехонин. – Ревность хоть и пошлое чувство, но не чуждо всем людям, а в той среде низменные страсти стоят на первом месте. Но я не все перечислил. Мурка могла обмануть, предать, обокрасть… – Вдруг он весь подобрался и тихо промямлил: – Не вертись. Он пришел. Высматривает, одни мы или приготовили ему засаду. Идет сюда.

Брага подошел, держа руки в карманах драпового полупальто, в надвинутой на глаза фуражке, не поздоровался. Ну и рожа у него! Как наждачная бумага. Да, правда, голова у него была непропорционально большая, тело тоже непропорциональное, и ростом невелик. Брага пристально изучил нас по очереди. Вообще-то глаза его бегали очумело, видимо, он не был спокоен, поэтому предупредил:

– Если чего задумал, начальник, я просто так не дамся.

– Мое слово надежное. – Ох, до чего же здорово сказал это Чехонин! Не напыщенно, а твердо, весомо. – Ты приходил к женщине из седьмой квартиры на Коммунаров, дом тридцать?

– Знаешь же, – шмыгнул носом Брага. – Чего спрашиваешь?

– Ее нашли убитой с финкой в груди.

– Это не я, – просипел Брага злобно.

– Как ее зовут? Мы не нашли документов.

– Предъявки (на блатном языке так назывались документы) у ней имелись, сам видал, а чего в них написано, я не любопытствовал. Настоящего имени не знаю, а звали ее Дамка.

– Она из ваших?

– Вроде нет, но к нашим прибилась. В лагере сидела с моей гражданской женой. Та отписала мне, чтобы я подмог Дамке.

– В чем заключалась помощь?

– Устроить. Обзнакомить. Искала Дамка кого-то, но я ж в таких делах не помощник.

– Где сейчас твоя гражданская жена?

– Не знаю. У меня теперь другая.

– Чем занималась здесь Дамка?

– Кхе… – криво усмехнулся Брага. – Баба-то рыбинка (то есть красивая), тем и промышляла. Но не со всяким, нет. Пару раз я приводил к ней хахалей. Один так просто жилы рвал за ней.

– Кто?

– Француз.

– На самом деле француз?

– Татарин. Погоняло у него (то есть кличка) – Француз. А вообще-то он Абдукаликов. Усики тонкие носит, костюмчики, галстуки – порядочным прикидывается.

– Чем промышляет?

– А всем понемногу. Мухлюет, в карты играет, спекулирует.

– Адресок дашь?

– Мне он не кореш, просто в картишки перекидывались…

Однако Брага назвал адрес, только не помнил номер квартиры. Чехонин достал финку, показал ему:

– Встречал такую?

Тот выпятил нижнюю губу, рассматривал, не беря в руки, отрицательно мотнул головой:

– Знатный финак, маловат тока. Впервые вижу.

– А серьги такие видел на ком-нибудь из женщин?

Тот же ответ – нет.

Мы приехали на трамвае к парку, от него спустились вниз, прошли несколько кварталов. Среди купеческих домов прошлого века нашли нужный, где квартир немного, жили в них люди непростые. Впрочем, нам и не пришлось бы долго искать квартиру, на одной двери висела табличка «Абдукаликов Р.».

Я позвонил несколько раз – никто не вышел. Чехонин опустил глаза вниз, вдруг присел, голову наклонил к полу. Я согнулся, присматриваясь, что так заинтересовало капитана. И обнаружил довольно свежие темные потеки, выступавшие из-под двери.

– Кровь, – сказал Чехонин и взялся за ручку.

Дверь оказалась не заперта, но ее что-то подпирало изнутри, открыть было невозможно. Мы навалились, с трудом отодвинули, не зная, что именно. Я хотел войти через узкую щель внутрь, но Чехонин меня отстранил, сначала заглянул в квартиру, после сказал мне:

– Найди телефон и вызови ребят. Похоже, здесь труп.

Я стал звонить в соседние квартиры, и в одной из них оказался телефон.

Француза убили кухонным ножом двумя ударами в живот. Ударили на кухне, но он еще некоторое время был жив. Судя по кровавым следам, оставленным им на стене, Француз пробирался к выходу, очевидно, за помощью. Даже смог открыть дверь, но упал на створку, сполз по ней на пол и умер. Произошло убийство примерно сутки назад, но никто из соседей не видел, кто к нему приходил в тот роковой для него час, а также никто не слышал шума. Правда, пожилой сосед с профессорской бородкой припомнил, что к Французу часто по вечерам приходила шикарная женщина. Чехонин достал фотографию из планшета, показал ему:

– Эта?

– Она, она, – закивал старичок. – Что за женщина… Фея!

– У вас улица тихая, безлюдная, узкая и вся как на ладони. Скажите, вы не замечали здесь подозрительных людей? Например, кто-нибудь посторонний не вертелся возле вашего дома?

– Извините, не заметил, – ответил мужчина.

– Я видала, – сделала шажок вперед пожилая, но весьма подвижная женщина. – Несколько раз видала женщину… молодую… Так не она ж его…

– Что женщина делала?

– А прохаживалась туды-сюды. Вроде как ждала кого. Идет эдак медленно, глазами стреляет, а в кого стреляет? По нашей улице редко люди ходят, тока свои. И вроде на окна нашего подъезда украдкой поглядывала.

– Как она выглядела? – задал следующий вопрос Чехонин.

– Хорошо, очень хорошо. Одетая прилично, с иголочки. Пальто на ей модное, цвета беж. Туфли на каблуках, хорошие, коричневые, не нашенские – я сразу заметила. У хозяйки моей наподобие имеются… Я тут, извиняйте, в домработницах служу. А еще шляпка… шляпка на ей была вот туточки… – Не умея объяснить, женщина сложила ладони на макушке.

– Еще что вас привлекло в ее внешности?

– А все… Ну, сумка на руке висела. Коричневая.

– Сколько ей лет?

– Дык я ж не спрашивала. А навскидку… нет, не знаю. Что не старая она, точно. Сильно краски много на лице, и трудно сказать, – мотнула она головой.

– Ну, скажите хотя бы, до тридцати ей? – был настойчив Чехонин.

– Ага. До. А может, и нет.

– Больше?

Тетка пожала плечами несколько раз. У Француза соседи не бывали, поэтому не могли сказать, пропали ли из его квартиры какие-то вещи, были ли вообще у него ценности. Но то, что в шкафах наскоро рылись, в глаза бросалось. В общем, единственная ниточка, связывающая с Дамкой, оборвалась. Обыск затянулся, а я поглядывал на часы. Только в полвторого ночи мы освободились, идти к Агнии уже никак было нельзя.

С каким нетерпением я ждал следующего вечера! В семь уже был перед дверью Агнии, изрядно волнуясь. Цветов не нашел. Да откуда они в ноябре-то? Зато стащил из дома банку вишневого варенья. Девушка открыла и ахнула:

– Устин! А почему вы вчера не пришли?

– Служба, – сказал я так, как это сделал бы Чехонин. – Можно?

– Конечно. Я очень рада, очень.

У Агнии было чисто и уютно. Мы пили чай с вишневым вареньем и печеньем, которое она сама испекла еще вчера к моему приходу. Агния болтала без умолку, будто встретилась со старым приятелем, которого давненько не видела, рассказывала обо всем на свете, мечтала. А я смотрел и смотрел на нее, ничего толком не слыша. При ярком освещении она показалась мне еще лучше, ее искристые и лукавые глаза завораживали… нет, испепеляли мое сердце. А ее улыбка… Подобных улыбок не бывает! Волосы она не завивала по тогдашней моде, они были разделены на пробор, спускались по щекам, а на затылке закручены в небольшой узел. Да и трудно было представить Агнию в кудряшках, хотя ее общительности и смешливости, в какой-то степени и легкомысленности соответствовали бы как раз кудряшки.

Мне так хотелось понравиться ей, так хотелось, чтобы она восторгалась мной, а похвастать было нечем. Я старательно повторял позы и движения Чехонина, его реакции, короче, играл в бывалого фронтовика, думая лишь об одном: когда-нибудь мы будем целоваться? Она намазывала варенье на печенье, осторожно подносила ко рту, бордовые потеки стекали по пальцам, капали на блюдце, оставались следы на губах. Меня влекли эти губы в вишневом варенье нестерпимо. Но когда я представлял, как наши губы касаются друг друга, меня прошибал пот, предательски выступавший на висках и лбу. Впрочем, и вся моя спина стала мокрой.

– Вам жарко? – спросила Агния. – Я могу открыть окно.

– Откройте, – еле выдавил я.

Она распахнула створки, наклонилась вниз:

– Идите сюда, Устин. Смотрите, смотрите, как хорошо… Огни. Ночь. Черное небо. Оно такое глубокое, что хочется нырнуть в него.

Огни? Рассеянные в темноте жалкие фонари невозможно назвать огнями, но они у меня в глазах двоились и троились, оттого виделись в неисчислимом количестве. Потому что рядом я чувствовал жар тела Агнии, я вдыхал ее запах, а пахло от нее изюмом. И еще чем-то неизвестным пахло – волнующим, дурманящим. Хорошо, что у человека есть ребра, иначе мое сердце выпрыгнуло бы из меня, заскакало бы по комнате, и вряд ли я поймал бы его.

Агния выпрямилась, стала лицом ко мне, посерьезнела. Ее губы подрагивали, а я, не знаю как, потому что это был не я, потянулся к ним. Мы целовались. Наши ребята много рассказывали о своих подвигах на любовном фронте, и я тоже. Только я-то врал. Конечно, влюблялся несколько раз, но по-детски, мне не приходилось быть с женщиной, не приходилось даже целоваться. Война, изнурительный труд на восстановительных работах помешали моим походам по любовным фронтам. Но как я целовал Агнию! И вдруг она припала ко мне, тихо промурлыкав:

– Останься. Мне так плохо одной…

Я трепетал перед неизведанным, но волнения не выказывал. Снимал одежду в темноте трясущимися руками, гадая, справлюсь ли. Однако у нее, к моему счастью, это было не первый раз. Я справился, хотя и попотел изрядно, да и Агния мне помогла. Впрочем, единственной вещи мужчину учить не надо – это как любить женщину. Меня нисколько не задело, что она не была девушкой, нам всем пришлось пережить годы кошмара, а в кошмаре всякое случается, поэтому я не задавал ей дурацких вопросов, обнимал ее и целовал просто так, потому что мне было хорошо.

– Расскажи о себе, – попросила она.

– Так ведь нечего рассказывать и… курить хочется.

– Я принесу. Где твои папиросы?

– В кармане пальто.

Агния спрыгнула с кровати, я слушал ее босоногое шлепанье по полу, млея от мысли, что наконец стал мужчиной. Она прикурила папиросу, дала мне:

– Всегда хотелось попробовать покурить. Но это невкусно. Я принесу блюдце, пепельницы у меня нет.

Агния бегала по комнате нагишом, я различал ее фигурку в темноте и чувствовал новый прилив сил. Потом она улеглась рядом, прижалась:

– У тебя, наверное, очень интересная работа…

– Мне нравится.

– Ты стреляешь по бандитам, гоняешься за ними, да?

– Стрелять пока не приходилось, но я умею. А за преступниками гоняюсь.

– Это, наверное, опасно, – еще теснее прижалась ко мне Агния. – И много ты поймал преступников?

– Пока ни одного, потому что недавно в уголовном розыске. – Загасив папиросу, я повернулся на бок. Глаза мои привыкли к темноте, видели главное – поблескивающие глаза, губы, шею Агнии. – Но уже два дела с трупами у меня есть, ищу теперь убийц…

Нет, как я представлялся! Будто один ищу убийц.

– Два трупа? – прошептала Агния со страхом. – Это же были люди, они жили, любили, ненавидели… Они красивыми были?

– Женщина красивая. Ее ударили в грудь финкой, вогнали по рукоятку, так и оставили…

– Нет, нет… – Агния положила палец на мои губы. – Не надо о плохом. Потом как-нибудь расскажешь, не сейчас…

Она приблизила лицо ко мне, и я уже целовал ее не просто так.

Мама, конечно, заметила, что сын стал немного другим, спрашивала, где я провожу ночи. Но не скажешь же: у девушки в кровати. Я лгал, мол, ночью мы в засадах сидим, днем убийства расследуем. Хотя последнее было правдой. Чехонин выяснял, с кем Француз знался. От меня было мало пользы, тем не менее я учился у него всему. Он сделал запросы в инстанции с целью выяснить личность убитой, главный ориентир – кличка Дамка и описание примет. Опознание – дело волокитное, впрочем, Чехонин и не надеялся, что имя и фамилия Дамки помогут следствию. Наши ребята наведывались в поликлиники и больницы, надеясь, что туда обратилась за медицинской помощью женщина, у которой Дамка вырвала серьгу.

А вечером я бежал сломя голову к Агнии, падал с ней на кровать и забывал обо всем на свете. Я любил, любил с юношеской отдачей, любил так, как ни в одной книге не прочтешь. Помнил ежечасно и даже во сне, что люблю. Мне нравился голос Агнии, нравилось слушать ее необычные суждения и все, что она делала. Вообще Агния была романтической натурой, немного не от мира сего. И это после страшной войны! Я рассказывал ей о своей работе, она слушала мои рассказы как приключенческий роман, затаив дыхание и широко распахнув глаза, но подробности ее пугали.

– Я бы не смогла видеть кровь, рассматривать трупы, – говорила она, дрожа. – Лучше про кровь не рассказывай, ладно?

Тем не менее в ее глазах я видел восторг, который предназначался мне, только мне. А быть кумиром чертовски приятно.

Дни бежали, расследование не сдвигалось с мертвой точки. Однажды Чехонин вышел на приятеля Француза, одновременно тот являлся его клиентом. Мы пришли к нему домой. Надо сказать, я и не представлял, что есть на свете люди, которые так хорошо живут. Квартира того человека напоминала музей. Нет, даже лучше была. Картины в золоченых рамах, вазы, ковры, мебель сборная, белая, но старинная, хоть и выглядела как новая. Сам хозяин оказался крупным, упитанным, с низким гортанным голосом, немолодой, но энергичный, со смешной фамилией Турус. Чехонин небрежно – в отличие от меня, я-то пялился, открыв рот, – оглядел комнату и поинтересовался, чем занимается Турус.

– Я музыкант, – с достоинством ответил тот. – Преподаю в музыкальной школе, а вечером играю на пианино в ресторане. Что вас интересует?

– Француз, – сказал Чехонин. – Он был хорошо вам знаком, его убили…

– Знаю, знаю… – пренебрежительно махнул рукой Турус, после нервно постучал пальцами по столешнице. – Я ему говорил: бабы не доведут до добра.

– Вы имеете в виду эту женщину? – протянул ему фото Чехонин.

Турус надел очки в роговой оправе, посмотрел и отдал снимок назад:

– Ее.

– Чем же она не нравилась вам?

– Во-первых, она использовала его в качестве финансиста. Во-вторых, обманывала Француза, что говорит о ее порочности.

– Обманывала? То есть гуляла с другими мужчинами? – уточнил Чехонин.

– Именно. И я тому свидетель. Видел ее в ресторане с другими не раз, сказал Французу. Думаете, он внял моим словам? Рассмеялся и заявил: порочные женщины крайне привлекательны. Я тоже мужчина, ничто человеческое мне не чуждо, однако женщина, гуляющая с преступным контингентом, подвергает опасности не только свою жизнь, но и всех, кто с ней знаком. У Француза и деньги водились, и ценности имелись.

– Полагаете, она была наводчицей?

– Позвольте вас спросить… Его нашли убитым в квартире, так? Вы, естественно, делали обыск. Нашли ли вы там золотой портсигар, несколько золотых и серебряных часов, печатки с камнями, украшения, деньги?

– Нет. В доме Француза был беспорядок, ценностей мы не обнаружили.

– Вот вам и ответ на ваш вопрос.

– Но Дамку тоже убили, и гораздо раньше, чем Француза.

– Это ни о чем не говорит, – категорично заявил Турус. – Рано или поздно все Мурки отправляются либо в тюрьму, либо на тот свет при помощи своих же дружков.

– По нашим предположениям, Дамку убивали двое. Скажите, Француз не мог принимать участия в убийстве?

– Исключено! – отрубил Турус.

– Не кипятитесь так, – остудил его Чехонин. – Нам необходимо выяснить все обстоятельства, но информации пока мало. Мы нашли серьгу в квартире Дамки, но ей эта серьга не принадлежала. По нашим предположениям, она была вырвана из уха неизвестной женщины в момент борьбы. Взгляните, вам не приходилось видеть эту серьгу?

Турус снова надел очки, взял сережку.

– Видел, конечно. У Француза. Это старинные серьги, хорошая работа и бирюза великолепная. Серьги он купил за бесценок у старухи из бывших, собирался перепродать.

– А кому продал, вам известно?

Турус отрицательно покачал головой, после добавил:

– Я знаю далеко не всех клиентов Француза, но он говорил, что покупательница на серьги есть. К ним прилагался еще и браслет. Широкий. Выполнен в технике скани. Кажется, так он говорил. Да, скань. То есть браслет ажурный, и в ажур вплетена бирюза, камни по размеру такие же, как в серьгах. Это был очень дорогой гарнитур, думаю, Француз неплохо на нем наварил.

– Значит, гарнитур купила женщина… – забирая серьгу, произнес Чехонин. – Скажите, он имел дело с уголовниками?

– Естественно. Таков уж был профиль его деятельности. Француз брал только украшения и дорогие вещи, барахло его не интересовало, потом перепродавал. Так вот, он не собирался делить гарнитур, так и сказал: на бирюзу покупательница есть. Кстати! Возможно, вам пригодится… Однажды в ресторане, где вечерами играю, я вышел курить. Вообще-то посетители курят в зале, но я ведь не могу этого делать за инструментом. Так вот я увидел: Дамка разговаривала с мужчиной, таким… э… видным. Между ними были довольно теплые отношения, я это сразу подметил. И мне случайно удалось расслышать несколько фраз. «Он точно живет один?» – спросила она. «Да, я проверил, – сказал мужчина. – К нему приходит женщина, но только днем. Вечерами он один». Потом она заметила меня, что-то шепнула ему, и они ушли в зал. Вот и все.

– Скажите, как вам представил ее Француз?

– Назвал – «моя богиня». Кретин. Я пришел к нему, а она уходила, как такового знакомства не состоялось, но она мне сразу не понравилась. Хищной показалась с первого взгляда. Потом я видел их в нашем ресторане несколько раз. Что ее зовут Дамка, узнал не от Француза, ханурики к ней так обращались.

– У меня к вам просьба, – сказал Чехонин. – Если вы увидите мужчину, с которым разговаривала тогда Дамка, позвоните мне. Или на работу, или домой.

– Непременно, – пообещал Турус.

Чехонин написал карандашом свои телефоны, мы попрощались. Возвращались домой пешком – транспорт ходил редко, а нам было по пути. Шли и курили. Мой максимализм требовал некоторых разъяснений, и я пристал к Чехонину:

– Этот Турус… он же покупал краденые вещи.

– Ну и что? – равнодушно обронил Чехонин.

– Как – что! Он же знал, что покупает краденое, а это преступление, за которое Турус обязан понести наказание. Мы как органы…

– Не распыляйся, – спокойно прервал поток моего возмущения капитан. – Сходи на барахолку, там из всех продающихся вещей пятьдесят процентов краденые. Думаешь, те, кто покупает их, не догадываются о происхождении товара? Всех не накажешь, а у нас другие задачи, мы занимаемся убийствами. Меня интересует, кто такая женщина, купившая у Француза гарнитур с бирюзой и потерявшая серьгу у Дамки. Да, скорей всего это одна и та же женщина, она принимала участие в убийстве Дамки. В момент борьбы не заметила, что вырвана серьга…

– Как же не заметила? – изумился я. – А боль?

– Такое случается, когда стоит вопрос жизни и смерти, а у Дамки шла яростная, смертельная битва. Или такой вариант: боль она почувствовала, но впопыхах не заметила, что серьга утеряна. А когда ушла от Дамки, обнаружила, что серьги нет, и поняла всю опасность своего положения. Думаю, она знала о связи Француза с Дамкой, поняла, что мы в конце концов выйдем на него, поэтому пришла с сообщником к нему домой под видом покупательницы. Они убили его, чтобы он не сказал нам, кому продал серьги и браслет. Но кто она? Судя по тому, что мы не нашли ценностей ни у Дамки, ни у Француза, она тоже Мурка, только настоящая, не просто пособница бандитов, а опытная уголовница.

– Значит, убийство Дамки совершено с целью ограбления? – уточнил я.

– Выходит, так. Помнишь, домработница говорила, что видела женщину возле дома Француза? Мне кажется, это и была Мурка.

– Почему вы так думаете?

– Ну, во-первых, она прогуливалась явно без цели. Ждала? Кого? Разве не странно, что хорошо одетая женщина ждет неизвестно кого несколько вечеров подряд в переулке? Если она к кому-то пришла, то должна не прогуливаться, а войти в дом. А она прогуливалась и украдкой посматривала на окна. Отсюда напрашивается мысль: а не проверяла ли она, дома Француз или нет, один или с кем-то? Не ждала ли подходящего момента, чтобы осуществить свой замысел? Но почему тогда она была одна возле дома?

– Одна она не могла убить, – сказал я со знанием дела. – На это нужно много силы, да и Француз не позволил бы женщине убить себя.

– Смотря какая женщина, Устин. Представь такую картину: к Французу приходит его клиентка, он, естественно, не ждет от нее ничего дурного. А она неожиданно бьет его ножом в живот… Неожиданно! Полагаю, он и сообразить не успел, что к чему. Но все мои рассуждения могут оказаться неверными. Однако, Устин, Француз пустил бы к себе старую, постоянную клиентку или неизвестную, но хорошо одетую. Как разворачивались события уже в квартире – мы пока можем только гадать. Мне сюда. Поздно уже. Если хочешь, заночуй у меня.

– Да мне недалеко тут… – отказался я, конечно же, солгав. Но ведь меня ждала Агния, а не увидеть ее для меня было равносильно смерти.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Большое расстояние до ее дома я преодолел с фантастической скоростью, иначе и быть не могло. И вот она – теплая, ласковая, полностью моя. Я обнимал ее тело, льнущее ко мне, и целовал мягкие губы с такой страстью, будто не виделись мы год. Агния накормила меня супом, а я обстоятельно рассказывал, чем занимался сегодняшний день. Рассказывал как жене. Впрочем, она и была мне женой. Глядя в ее сияющие глаза, я вдруг подумал: а что, если Агния исчезнет из моей жизни? Меня прошиб пот от страха, я сказал:

– Хочу познакомить тебя с мамой.

– С мамой? Меня? – Агния обрадовалась, рассмеялась, но потом смущенно опустила пушистые ресницы. – Не знаю… Я боюсь.

– Чего? – теперь рассмеялся я, взял ее за руку и усадил к себе на колени. – Моя мама не страшная, она добрая, хорошая и простая женщина.

– Все равно боюсь, – обняла меня Агния за шею, спрятав лицо на груди. – Вдруг я не понравлюсь ей?

– Понравишься, – шептал я, а в голове пошло кружение. – Не бойся… ты не можешь не понравиться. Ты самая лучшая. И мама тебе понравится.

Агния счастливо смеялась и целовала мои губы. В тот миг меня не волновали убийцы, убитые и наше следствие. Работа мне нравилась безумно, но даже она уходила на второй план, когда рядом была Агния. Я не умел говорить красивых слов, не умел выразить чувств, но научился любить.

Прошло еще несколько дней, наступил декабрь. Внезапно Чехонин получил записку, написанную с массой ошибок:

«Таварищ капитан. У мине ест, што вам сообчить, – писал бесподобный грамотей. – Прихадите к памитнику таварищу Сталину в 6 вечира шистова дикабря». Подпись состояла из одной буквы «Б». Чехонин усмехнулся и высказал предположение:

– Чует мое сердце, это Брага назначил нам свидание. Крайне любопытно – зачем.

В тот же день мы пришли на площадь. Стоял небольшой мороз, наша одежда была всесезонная, то есть одна на все времена года, посему мы быстро продрогли. Вскоре из темноты вышел в световое пятно Брага, который быстро приближался к нам, держа, как и прошлый раз, руки в карманах полупальто.

– Мое вам, – поздоровался он, остановившись. – Чего там с Дамкой?

– С каких пор бандиты интересуются следствием? – спросил Чехонин.

– Я не бандит. Я вор. А интерес у меня кровный: не отыщешь мокрушника, меня повяжешь. Так? Стало быть, имею право интерес проявлять.

– Зачем позвал?

– Коль желание имеешь, организую свиданьице, тебе расскажут о Дамке.

– Имею желание. Когда?

– А сичас могу. Не забоишься? – И он как-то подло прищурился.

– Не забоюсь. Веди.

Поехали на трамвае. Когда подошла кондукторша, Брага просипел ей свирепо:

– Не видишь, какие люди ехают? Иди, иди.

Та и отошла, опасливо поглядывая на нас. Доехали до конечной остановки, прошли немного. Брага привел нас в дом, где пахло щами, солеными огурцами, папиросным дымом и самогоном. За столом сидели две пьянчужки (одна постарше, другая помоложе), на столе стояло все то, чем провонял дом. Брага поставил табуретки к столу, мы присели. Та женщина, что постарше, остановив удивительно трезвый взгляд на Чехонине, – меня она не восприняла всерьез, – вяло выговорила:

– Этому, что ли, Дамка нужна?

Брага подтвердил кивком головы.

– Кто вы? – спросил Чехонин женщин.

– Киря, – ответила первая.

А вторая была совсем пьяная, представилась с шутливым оттенком, но едва ворочая языком:

– А я родственница. Дочь. Дальняя. – И мордой на стол бряк!

Чехонин достал фотографии Дамки:

– Эта женщина Дамка?

Киря взяла фото, закурила папиросу, закивала:

– Дамка. Я с ней в лагере конопатилась. Кто ж ее так?

– Неизвестно. Что знаешь о ней?

– За уголовку залетела. Хорошая, тихая была, за неделю, случалось, рта не раскрывала, все в себе пряталась. Гляжу я – девка неплохая, не из нашей породы головорезов. Да таких, как она, там полно было. Только все бабы воз тянут, а она вроде как сломалась, таких не любят. Ну, я ее в обиду не давала, жалость и у меня имеется. К тому ж землячки мы оказались. Веришь? Скажи, веришь?

– Верю. Как же хорошая и тихая стала уголовницей?

Киря неопределенно покривила губы, выпила полстакана самогона, утерлась рукой, шумно вдохнув носом, на выдохе вымолвила:

– То ли убила кого, то ли покалечила до смерти…

– Ого! – вырвалось у меня.

– А чего – ого? – пожала плечами Киря. – Жисть человечья скотская, иной раз так подкатит… Я не больно-то ее пытала, какой грех за ней. Ведь все равно сбрешет, мол, не виноватая, зазря парюсь. Даже я брехала. Насочиняешь себе, будто ты святая, и веришь. Оно ж так легче: думать об себе лучше. А Дамка… она ни-ни, про себя ни слова. Я и подумала: за мокруху ее бы к стенке поставили, стало быть, мокрухи на ней нет. Начальник наш облюбовал ее, к себе вызывал. Известно, для каких дел. Она приносила кой-чего из еды, тайком от него, делилась со мной. Начальник ее и вызволил. Засобиралась она, прямо вся горела. А куда ехать? Ни крыши над головой, ни денег. Я ей сказала, как найти Брагу, записку ему отписала, мол, помоги. И предупреждение Дамке сделала: наша компания не по ней, за подмогу и возьмут много. А она: мне теперь все компании одинаковы, больше не к кому прибиться.

– Так раньше она жила в нашем городе? – осведомился Чехонин.

– Ага, – кивнула Киря. – Потому и очень стремилась сюда. Я ей говорила: поезжай туда, где тебя никто не знает, заживешь заново, ты баба красивая, мужика найдешь, не посмотрит он на твой срок. А она мне: нет, сначала посчитаюсь кой с кем, потом заживу.

– С кем посчитается, не говорила?

– Известно с кем: с обидчиками.

– Ну, а кто ее обидел?

– Как я поняла, семью она имела, и чего-то там произошло темное…

– Как же ты поняла, если Дамка ни слова не говорила тебе? – недоумевал Чехонин.

– Так она сама с собой говорила. Ну, вроде как кому-то где-то доказывала. Не в бреду и не во сне, а лежит ночью и шепотом разговаривает. Я свешу голову и прислушиваюсь, спала-то над ней. А она говорит, говорит, будто с ней кто спорит. Я думала, свихнулась Дамка, а утром смотрю – нормальная. Бывало, в лесу работаем, она думает, что одна, и уже громко говорит сама с собой. Да так зло! И будто с разными людьми. Из тех ее разговоров я и поняла, что большую обиду держит она на кого-то, и точит ее та обида – спасу нет.

– Имена называла?

– Не-а. Ни разу. А грозиться – грозилась. Станет этак перед сосной и говорит: «Уничтожу». Сосне говорила.

– Как настоящее имя Дамки, фамилия, помнишь?

– Отчего ж не помнить? На перекличке она отзывалась на фамилию Максюта. А до лагеря ее звали Иркой. Но она ж как настоящая дама, белоручка, мы ее Дамкой и окрестили.

– Ирина Максюта, значит, – задумчиво повторил Чехонин и засобирался.

Брага вызвался нас проводить.

Чехонин развернул деятельность, ибо получил повод. Раз у Дамки была семья и она жила в нашем городе, то следовало отыскать родственников. Но прошла война, которая перепахала немало, перетасовала людей, изуродовала души. Живы ли родственники Ирины Максюты? Киря говорила, что у Дамки ни крыши над головой, ни денег не было, стало быть, родственников тоже, а надежда теплилась.

В справке мы получили несколько адресов, обошли их без толку, правда, одного Максюту не застали, хотя приходили к нему и днем, и вечером, и утром. Как-то завернули к нему очередной раз, звонили-звонили, и вдруг открылась соседская дверь:

– Вы к Федору Михайловичу? – спросила женщина.

– К нему, – сказал Чехонин.

– Так он в больнице. В туберкулезном диспансере.

– Спасибо, – поблагодарил Чехонин.

Немедля мы отправились в больницу. Доктор не хотел пускать к нему, сказал, что Федор Михайлович в тяжелом состоянии, однако Чехонин оказался настойчив. Мы вошли в палату, где лежали два человека, доктор показал нам на койку с лежащим на ней бледно-желтым скелетом и ушел сердитый. Чехонин взял табурет, поставил к кровати Максюты, который вроде спал, сел и тихо позвал его по имени. Федор Михайлович, оказалось, не спал, или сон его был чутким, потому что сразу открыл уже безжизненные глаза, безучастно уставился на Чехонина.

– Простите нас за беспокойство, – начал с извинений Чехонин. – Но у нас срочное дело к вам.

– Не извиняйтесь, – сказал Федор Михайлович. – Ко мне мало кто приходит, а общение необходимо даже умирающим.

– Ну-ну, вы поправитесь, сейчас вон какое время, доктора большие умельцы.

– Кто вы? – спросил Федор Михайлович.

– Я Чехонин Анатолий Романович. А это мой помощник Устин. Мы из уголовного розыска.

– Из уголовного розыска? – Вопрос Федора Михайловича прозвучал с удивленной интонацией, а лицо оставалось спокойным.

– Да. Посмотрите на фотографию. Вам знакома эта женщина?

Между бровями Федора Михайловича пролегла складка, он прикрыл веки и тихо вымолвил:

– Ирина. Что с ней?

– Ее убили.

– Вот как, – вяло выговорил Максюта, не поднимая век. – Я предполагал, что этим кончится. Она вернулась совсем другая, озлобленная, одержимая. Связалась с нехорошими людьми…

– Ирина приходила к вам? Зачем?

– Причинить боль. – Наконец он открыл глаза. – Представьте, Ирина намеревалась меня убить. Да, да. Но, увидев, в каком я плачевном состоянии, сказала: «Это даже лучше, сам подохнешь».

– За что же она вас так ненавидела?

– Это длинная история.

– Если вам нетрудно, расскажите.

– Отнюдь. Я расскажу…

Он говорил медленно, оттого долго, изредка просил подать ему воды. После того как выпивал несколько глотков, Федор Михайлович отдыхал пару минут и снова продолжал. Я воспринимал его рассказ как нечто уродливое и пошлое. Темные страстишки не тронули моего чистого сердца, которое стремилось к подвигам, но слушал я внимательно, наблюдая за Чехониным. Тот не проявлял своего отношения к рассказу, но мне казалось, думает он так же, как я. Федор Михайлович закончил, после паузы Чехонин спросил:

– До войны жестоко карали за меньшие преступления. Почему же Ирина отделалась так легко?

– Ее арестовали двадцать первого июня, а двадцать второго началась война. Ей просто повезло, суда как такового не было, началась суматоха, ее без разбирательства отправили на работы.

– Я не понял, почему она хотела вас убить?

– Видите ли, Ирина убеждала меня, что не она стреляла в моего брата. Убеждала яростно, с ненавистью. Она считала, что ее подставили все мы, нарочно подсунули ей револьвер, и повторяла: я знаю, кто убил, знаю. И еще говорила: я уничтожу вашу подлую семейку, всю гнилую породу, до одного.

– А вы как считаете – она убила или кто-то другой?

– До ее освобождения я был уверен, что моего брата убила она, ведь у нее нашли его револьвер, который она, как ей казалось, надежно спрятала. Из него Боря и был убит. Но так ненавидеть может только незаслуженно обиженный человек. Я стал считать и…

Он замолчал, не решаясь сказать, к каким запоздалым выводам пришел.

– Кто же, по-вашему, застрелил вашего брата? – допытывался Чехонин.

– А если я ошибаюсь? Мне недолго осталось, я боюсь утяжелить душу новым грехом, оговорив человека…

– Ваши предположения все равно без доказательств, предъявить обвинение на основе одних слов невозможно.

– Хорошо, скажу, – разволновался Федор Михайлович, отчего, видимо, и покрылся испариной. – Если Ирина говорила правду, то Борю убил… Саша. Он умел обращаться с оружием, а опасность от брата была велика и реальна, тем более что Саша совратил Лидочку, ей тогда было всего пятнадцать. Боря не простил бы этого, а также и того, что Саша спал с его женой. Я уверен, брат все равно выбил бы у Ирины признание. Впрочем, думаю, Боря догадался, как догадался я, кто был с его женой в лесу, потому что других кандидатур не было.

– Где сейчас дети вашего брата?

– Оленьку после войны забрал мой младший брат. Он военный, уехал с семьей и Оленькой на Дальний Восток. Ваня воевал, остался жив, сейчас учится в военной академии в Москве. Лидочка тоже уехала, но в Ленинград, поступила в институт. Вы знаете, как трудно получить разрешение на проживание в крупном городе? А в Ленинграде живет наша одинокая сестра, она пережила блокаду, потеряла близких, вот и вызвала к себе Лидочку. За детей теперь я не переживаю. Признаюсь, меня напугала Ирина, когда грозилась всех уничтожить, она на все была способна. Представьте, забрала у меня ценности, я хранил некоторые вещи Аннушки – кольца, серьги, ожерелья. Хранил для Оленьки с Лидочкой. Их было немного, но вещи очень ценные. Однако я уже не мог дать отпор и выставить Ирину…

– Простите, Федор Михайлович, что перебиваю, – сказал Чехонин, – только украшений мы не нашли в квартире Ирины. А что за женщина была у нее в ночь убийства, вы не в курсе?

– Понятия не имею. Ирина прихвастнула, что узнала другой мир, мир свободных людей, который ей понравился больше суррогатной жизни так называемых нормальных граждан, как она сказала. Думаю, там же, в этом псевдосвободном мире, она и встретилась с той женщиной. А преступники есть преступники, они не упустят возможности забрать то, что близко лежит. В данном случае я имею в виду золотые украшения, которые забрала у меня Ирина.

– Скажите, где сейчас Саша?

– Мне о нем ничего не известно.

– Что ж, вы устали, пойдем мы…

– Да, я устал. Прощайте.

С огромным удовольствием я глотал свежий воздух после душной палаты, пропахшей медикаментами и смертью. Одновременно во мне бурлило негодование, и я не посчитал нужным сдерживать его:

– Нет, как вам нравится, Анатолий Романович? Ну и семейка! Вместо того чтобы приносить обществу пользу, они запутались в кроватях и своих мелких страстишках! Раньше я не понимал, что такое буржуазные пережитки, но теперь понял.

Чехонин остановился, странно на меня посмотрел и уж совсем ни к чему сказал:

– Тебе пора повзрослеть, Устин.

Я опешил. Я считал себя взрослым мужчиной, серьезным и неглупым, а мне прямо указали на мою недоразвитость. И кто? Человек, которого я боготворил! Стало обидно, я опустил глаза, надулся, а Чехонин медленно пошел дальше, продолжая говорить, а точнее – воспитывая меня:

– Это люди, Устин, а они делают ошибки.

– Вы ошибками называете подлость? – не выдержал я.

– Подлость тоже ошибка, она вызывает ответную подлость. Ирине хотелось иметь положение, деньги, любовь – пусть и ворованную. Это говорит о слабости человеческой натуры, поэтому она и сломалась в заключении. В сущности, ломаться было нечему, Ирина была слабой, а слабый человек, случается, разрушает все вокруг себя. Но и расплата при этом бывает очень жестокой, как и получилось с Ириной. А страстишки… Понимаешь, Устин, страстям подвержены все люди, ты позже поймешь, когда сам окажешься во власти… страстишек.

– Мне это не грозит, – самоуверенно заявил я.

– Жизнь покажет. Но раз ты пришел в уголовный розыск, то не имеешь права мыслить по-мещански узко. Если научишься разбираться в людях, понимать, что ими движет, ты будешь качественней работать, ведь работа наша связана с людьми. Пусть далеко не хорошими, но с людьми. Больше читай. Из книг, Устин, можно почерпнуть опыт, которого тебе недостает.

Обидные слова он сказал мне, но я решил подумать над ними и понять, каким Чехонин хотел бы меня видеть. Пока все сказанное им воспринималось мною через внутреннее сопротивление, с которым надо было справиться. Хотелось поспорить с ним, однако я чувствовал, что победителем в споре не выйду.

– Итак, мы выяснили, кто такая Дамка и какова была ее цель, – говорил Чехонин. – Теперь в нашу задачу входит найти тех мужчин, с кем она гуляла.

– Разве не женщину с серьгой мы ищем? – снова удивился я нелогичности поставленной Чехониным задачи.

– Разумеется, ее. Только не с серьгой, а с разорванным ухом. Но, к сожалению, она пока недосягаема, за медицинской помощью не обращалась, да и вряд ли уже обратится. Мужчина, с которым разговаривала Ирина в ресторане, вот кто нам нужен. Он, как я понял, следил за Федором Михайловичем и был ее доверенным лицом. Не может быть, чтобы этот человек не знал, с кем встречалась Ирина, с кем водила дружбу, а нам нужны все знакомые Максюты. Она ведь впустила женщину в квартиру, значит, была с ней знакома, правильно? Дамка угостила ее вином и не подозревала со стороны гостьи подвоха. Ты иди домой, Устин, а я загляну к музыканту, он теперь единственный, кто способен помочь, потому что видел того мужчину. И второе: все ограбления с убийствами в городе поставим на контроль, авось Мурка еще где-то выплывет.

Я заглянул домой, повидался с мамой и помчался к Агнии, захватив банку варенья и пирог с капустой.

Я много думал над словами Чехонина, сказанными после посещения Федора Михайловича. Думать-то думал, а не принимал его точку зрения, которую он полностью не высказал, лишь намекнул. Почему я узко мыслю? Почему по-мещански? И когда мне читать? Мы работали без выходных, с утра до вечера, а то и ночи напролет, некогда было выспаться. К тому же вечером у меня начиналась другая жизнь, приносившая мне радость. Я ее только-только познавал, она была для меня новой, насыщенной, отказаться от нее я не хотел.

А через пару дней нас подкараулило нежданное событие. Было очень поздно, стоял густой туман, его капли оседали на волосах и одежде. Мы проводили Туруса от ресторана до дома, Чехонин вытягивал из него мелочи, касающиеся жизни Француза. Я не понимал, зачем ему это, но внимал каждому слову и Туруса, и капитана. Но вот мы попрощались с музыкантом, отошли от его дома, и тут раздался выстрел. Мы оба остановились как вкопанные, а через секунду Чехонин бросил мне:

– За мной! – И помчался назад.

Турус лежал на ступеньках, держась за грудь, его полное лицо перекосила боль, но он был жив. Бедняга таращил глаза сквозь нас, таращил неестественно, явно ничего не видя. Чехонин склонился над ним:

– Кто стрелял? Вы видели?

– Да… – промямлил Турус, закатывая глаза.

– Кто? Кто это был? – закричал Чехонин.

– Ммм… – только и выговорил Турус со стоном.

– Он потерял сознание? – спросил я.

Чехонин выпрямился, рванул на улицу, оставив меня рядом с музыкантом. Я присел перед ним, пощупал пульс на руке – его не было. Открывались двери, высовывались головы, кто-то ступил на лестницу, но сразу же и убежал. Свистящий шепот гулял по подъезду, а я все сидел на корточках и смотрел на человека, который несколько минут назад был жив.

Вернулся взмокший Чехонин, по его вискам струился пот, по носу скатилась капля, повисла над губой. Он устало присел на ступеньку рядом с трупом, утер лицо рукавом и проговорил понуро:

– Чего сидишь? Ищи телефон.

До полночи мы провозились в доме убитого, но ничего, что указало бы нам на убийцу, не обнаружили. Чехонин был мрачнее тучи. Оборвалась последняя наша надежда! Тем не менее капитан сделал вывод:

– А за нами следят, Устин. Понимаешь, следят. И Туруса убрали потому, что мы к нему приклеились. Значит, мы верно высчитали… и просчитались. Досадно.

Он никогда не говорил «я», всегда «мы», хотя толку от меня по большей части не было никакого. Но заметил я это только в подъезде Туруса, заметил – и мне стало стыдно за свое скудоумие, за беспомощность, неопытность, незнание.

– Что теперь делать? – спросил я, готовый хоть в пекло лезть, лишь бы от меня была какая-то польза. Чехонин усмехнулся:

– Начнем сначала. Ничего, Устин, мы найдем убийцу. Теперь я уверен, что найдем. Столько трупов… Обязаны найти! Надо подумать. Есть у меня еще одна зацепка.

– Какая?

– Финка, Устин. Ее делали кустарно. Прощупаем здешних мастеров, они неплохо знают почерк друг друга. Жаль, мне только сейчас пришла в голову эта мысль. Но лучше поздно, чем никогда, верно? Ну, по домам…

Я не знал, что самые страшные часы близки и неизбежны, что мне предстоят потери, что смерть увижу собственными глазами, почувствую на себе ее беспощадную руку. А тогда я пришел около четырех часов утра к Агнии, разбудил ее. Она хоть и сонная была, а чуткая:

– Что случилось? Ты совсем потерянный…

– Убили музыканта, – рухнув на табурет, сказал я. – Застрелили в подъезде. Мы немного опоздали, убийца ушел…

Она прижала мою голову к своей груди, уткнулась носом в мои волосы. Я ощущал ее теплое дыхание, которое проникало в меня через макушку, распространялось по всему телу, давая силы. «Хорошо, что у меня есть Агния», – думал я.

Обычно она вставала раньше меня, готовила нехитрый завтрак, но в то утро после убийства музыканта я проснулся первым, когда едва-едва забрезжил рассвет. Проснулся и лежал, глядя на нее, боясь нечаянно потревожить. Агния лежала боком ко мне, положив сложенные ладони под щеку. Что-то в ее позе было трогательное и детское. А утро заполняло комнату светом, лицо Агнии все отчетливей выделялось на подушке, становясь необыкновенно прекрасным. Мы никогда не любили друг друга при свете дня, только при полной темноте, а тут меня потянуло к ней. Я коснулся губами ее губ, Агния потерлась своими губами о ладошки и перевернулась на спину. Ее светлые волосы соскользнули с виска, и открылось ухо…

Меня будто ножом в грудь ударило – мочка уха Агнии была разорвана. Ранка уже затянулась, но красноватый шрам и мелкие частицы запекшейся крови… Нет, это совпадение, дурацкое совпадение. Но оно меня выбило из колеи, я не знал, что думать. Откуда этот свежий шрам у Агнии? Надо разбудить ее и спросить, пусть она успокоит меня, развеет мои сомнения… нет, подозрения… А в чем я подозревал ее? Даже мысленно не мог произнести, не мог соотнести ее с Муркой, бандитской тварью. Она чудная, прекрасная, любящая… Нет, это моя работа подействовала на меня, потому так и лихорадило.

Агния проснулась, я притворился спящим. Она осторожно перелезла через меня, бесшумно задвигалась по комнате, ушла в ванную, потом на кухню. А я лежал с закрытыми глазами и думал, что мне все привиделось. Одновременно в голове у меня одна мысль сменяла другую. Кто такая Агния – я не знал, документов не видел, да и не спрашивал их. Как жила она, из какой семьи – понятия не имел. Чем занимается днем и вечерами, когда меня нет, – не в курсе. Я ничего не знал о ней! Мне было достаточно ее заботы, любви и того, что она есть. И я вновь отгонял от себя подозрения, внушая себе, что ранка на ухе Агнии – совпадение, не более.

Я решил уйти и подумать в одиночестве, спокойно подумать и прийти в себя. Она прильнула ко мне, когда я вошел на маленькую кухоньку, улыбнулась:

– Я разбудила тебя? Ведь еще рано.

Ее губы, глаза… Нет, я дурак.

– Не разбудила, – сказал я, поцеловав ее. – Мне сегодня с утра пораньше надо на работу. Я пойду…

– А завтрак? Без завтрака не пущу.

Она обхватила мою шею, уткнувшись лицом в грудь. Мне захотелось схватить ее на руки и… но мешал шрам на ухе Агнии. Я повторял про себя: дурак, дурак, дурак… А ухо все равно мешало.

На улице с крыш часто-часто капала вода, я подставил ладони под капли, потом размазал холодную воду по лицу. И пошел. Пошел на работу.

С Чехониным мы выясняли у воров, которые попались и сидели в ожидании суда, кто изготавливает оружие. В основном воры молчали, не желая попасть в категорию предателей. Наконец один из арестованных дал адрес продавца, сказав, что самих оружейников не знает, но сбытчик нам на них укажет.

Между тем я сходил к эксперту, поинтересовался, как долго заживает ухо, если у женщины вырвали серьгу.

– В зависимости от организма, – получил ответ. – За месяц может срастись. А у некоторых и за полгода не заживет. Но в любом случае рубец останется на всю жизнь.

– А если ранка затянулась, но на рубце есть частицы запекшейся крови?

– Тогда серьгу вырвали недавно.

Я не знал, зачем спрашиваю то, что мне и так уже стало ясно. Впрочем, нужны были другие доказательства, поэтому я задал следующий вопрос:

– Скажите, а что еще может порвать ухо, если не вырывали серьгу?

– Ну, голубчик, – протянул он. – Чтобы определить характер травмы, надо посмотреть на само ухо. К примеру, острым ножом могли поранить. Или женщина упала и ухом зацепилась за гвоздь. Последнее маловероятно, однако всякое случается…

– Спасибо, – обрадовался я, успокоившись.

Вот что мне нужно было: Агния поранила ухо случайно. Да, это совпадение, такое ведь тоже случается. Тем не менее я надумал спросить ее, чтобы окончательно успокоиться. Вот дождусь вечера и…

Мы с Чехониным поехали по адресу, но не застали сбытчика дома, прождали его допоздна и промерзли, наконец решили отложить встречу на завтра.

– Ничего, никуда он от нас не денется, возьмем, – сказал Чехонин.

В тот год погода просто издевалась над людьми: после короткой оттепели опять подморозило, особенно к ночи, мы скользили на ровном месте – выбирали бугристый путь. Мои мысли заняты были Агнией, а не тем, о чем рассуждал Чехонин:

– Ты парень башковитый, Устин, но знаний у тебя нет. Учиться нужно, учиться ежечасно. Вот смотри, какой нам попался исключительный случай. Женщина-преступница. Изворотливая, умная, с прекрасным чутьем, по степени жестокости превосходит преступников-мужчин. Это редкость, если хочешь – врожденное призвание, как мне представляется. Я ведь до войны тоже работал с преступниками, изучал их. Мне всегда было интересно, почему человек идет на преступление. И знаешь, к какому выводу пришел? У некоторых людей есть тяга к преступлению. Да, да, именно так. При одинаковых обстоятельствах один человек борется с собой и трудностями, а другой предпочитает легкий путь, как ему кажется…

Внезапный выстрел грохнул совсем рядом, испугав меня, так как я задумался. Затем без паузы сразу второй… Одновременно с первым выстрелом Чехонин поскользнулся и упал навзничь, глухо вскрикнув. Тем временем я лихорадочно оглядывался, пытаясь определить, откуда произведены выстрелы. Вдруг в сквере заметил убегавшую фигуру и, не медля, рванул за ней. Но, черт возьми, было слишком скользко, чтобы догнать, приходилось хвататься за попадавшиеся стволы деревьев и столбы. Очень скоро я потерял из виду убегавшего, вернулся, чертыхаясь, к Чехонину, который так и лежал на земле. Я склонился к нему:

– Вы ушиблись? Давайте помогу…

Капитан не ответил, не пошевелился, а я, несмотря на темноту, увидел нечто противоестественное в распластанной фигуре.

– Анатолий Романович… – позвал его. – Что с вами?

Ни стона, ни звука, ни вздоха. Я опустился на колени. Отчего-то меня стало трясти, словно душа уже поняла, что именно произошло, но догадка не доходила до моего ума. Я наклонился к нему, подставив под его нос щеку, и не ощутил дыхания. Тогда припал к груди Чехонина ухом, но окунулся во что-то мокрое и липкое. Вдруг я понял, что стреляли в него. Мои глаза заметались в поисках людей на улице, ведь кто-то должен был помочь, хотя бы вызвать карету «скорой помощи», а я не мог оставить Чехонина одного на стылой земле. Как назло, улица была пуста и тиха. Я застонал, раскачиваясь из стороны в сторону, завыл, не зная, что мне делать. Но что-то надо было делать, от меня зависело – будет жить Чехонин или нет. Ноги носили меня по бессмысленному кругу вокруг тела капитана, а крик отчаяния вырывался сам собой:

– Э-эй, люди! Помогите! Люди! На помощь…

Я кричал во всю мощь легких, до хрипоты, пока не увидел пару. Кинулся к ним, сначала напугав, но успокоил мужчину и женщину:

– Уголовный розыск. Тут стреляли в человека… Найдите телефон, прошу вас!

И кинулся назад к Чехонину.

– Кого вызвать? – крикнула вдогонку мне женщина.

– Милицию. Скажите, в Чехонина стреляли. И «скорую». Быстрее!

Я вернулся, приподнял плечи Чехонина, положил себе на колени. И щупал пульс на руке, на шее, уговаривая его:

– Потерпите, Анатолий Романович… Сейчас приедут…

И в какой-то момент понял, что говорю с мертвым человеком. Он был мне другом и наставником, я любил и уважал его, как любил бы и уважал отца, который погиб. Но все это было, и он – был. Жуткие минуты пришлось мне пережить! Вовсе не страх меня обуял, а ужасный смысл слова «был». Только что Чехонин дышал, говорил со мной, теперь он никто, труп. Одна пуля, всего одна, убила этого большого человека, по-настоящему большого. У меня потемнело в глазах, я утирал слезы со щек, забыв, что мужчины не плачут.

Остальное проходило как в тумане. Меня спрашивали, я отвечал. Чехонина уложили на носилки, накрыли полотном и понесли в машину. Я шел за ним, но перед моим носом закрыли дверцу, машина взвизгнула колесами, обдав меня запахом бензина, и тронулась с места, увозя Чехонина навсегда.

– М-да… а ведь пасут вас, – произнес наш фотограф, стоя рядом.

– Что? – повернулся к нему я. – Пасут?

В моей голове будто что-то щелкнуло, и все встало на места. Не попрощавшись, я пошел прочь, широко шагая.

– Куда ты? – крикнул фотограф. – Тебя отвезут.

– Оставь его, – сказал кто-то из наших ребят. – Не видишь, худо парню. Эхма! Такого человека застрелили…

Я шел, не разбирая дороги, шел быстро. Мне было жарко, внутри все горело, машинально я расстегнул пальто, затем старый отцовский пиджак. Ледяной ветер бил в лицо и грудь, ничуть не охлаждая меня. Я знал, куда иду и зачем, это было главным, и ничто не остановило бы меня сейчас, даже начнись вокруг настоящая пальба.

Она открыла дверь, обрадовалась и заулыбалась. Ни слова не говоря, я отстранил ее, прошел в комнату, огляделся.

– Устин, что с тобой? – робко спросила Агния.

Чистые глаза, не понимающие, обеспокоенные, смотрели на меня. Я подошел к шкафу, распахнул створки и замер, изучая содержимое. Вещей в нем висело много, я стал перебирать их, отодвигая одну за другой.

– Что ты ищешь? – спросила Агния, но ответа не получила.

Пальто цвета беж висело в дальнем углу, накрытое ситцевой тканью. Осмотрев его, я заметил тщательно замытую кровь (от крови все равно остаются следы, едва видимые, но остаются). Этого мне было мало. В нижнем выдвижном ящике шкафа лежали и туфли коричневого цвета. И этого было мало. Агния стояла посредине комнаты и бормотала дрожащим голосом:

– Ты пугаешь меня, Устин. Скажи, пожалуйста, что ты ищешь? Может, я сама найду и дам тебе?

Я бросился к буфету, осмотрел все полки. Далее подверг осмотру еще один шкафчик, где Агния держала всякие мелочи. И нашел коробку, обычную картонную коробку. Приоткрыл крышку, и мне окончательно стало ясно все. Какой же я болван, кретин, идиот! Развернувшись к Агнии, я повернул коробку от себя, содержимое посыпалось на пол. Это были золотые и серебряные украшения, портсигар, часы, маленькие коробочки.

– Откуда это? – задал я вопрос, на который уже знал ответ.

– Тетино… я говорила тебе…

– У тебя разорвана мочка уха…

– Это давно случилось… нечаянно…

– У Дамки, – сказал я, где именно она порвала ухо. Сказал, не желая больше слушать ложь. – Когда вы боролись, она вырвала серьгу из твоего уха.

Бирюза – яркий камень, выделялась она и на полу своей голубизной. Особенно бросался в глаза браслет. Я поднял серьгу, показал Агнии:

– Эта осталась у тебя в ухе, а вторая у нас. Собирайся.

– Ты сдашь меня? – приподняла брови Агния.

Она немало удивилась моей решительности, тем временем я собирал с пола улики, бросая их назад в коробку, одновременно говорил ей:

– Не сдам, а отведу опасную преступницу туда, где следует ей находиться.

– И скажешь, что жил с преступницей? Как рассказывал ей про расследование? Все-все скажешь?

Она пугала меня. Ведь получалось, я стал ее сообщником. Однако без напоминаний Агнии я знал, что натворил по глупости своей. Но чувство вины кипело во мне с такой неистовой силой, что никакой страх не мог остановить меня.

– Да, все скажу, – заверил я. – И готов ответить за свою ошибку.

Наверное, было в моем голосе, в выражении лица нечто настолько решительное и непримиримое, что Агния попятилась. Потом я услышал другой ее голос, не мягкий и нежный, а жесткий:

– Не двигайся.

О, мои неопытность и поспешность! О, моя глупость! Мне не пришло в голову, что и со мной она способна расправиться тем же способом. Да что там, я вообще не думал ни о чем, кроме смерти Чехонина, в которой был полностью виноват. Я замер, стиснув зубы от ярости, потому что Агния направила на меня дуло пистолета.

– Поставь коробку на пол и все собери, – сказала… нет, приказала она. Мне пришлось выполнить ее приказ – я подобрал и бросил в коробку то, что еще лежало на полу. – Не ты это добыл, не тебе и распоряжаться. И мной ты не будешь распоряжаться. Да, я убила Дамку. Одна, а не с сообщником, как вы думали с Чехониным. И спекулянта убила. У него я купила серьги и браслет. Нарочно купила, чтобы подобраться к нему. И музыканта застрелила я. И твоего Чехонина, когда поняла по твоим рассказам, что вы все равно выйдете на меня. Остался ты. Случайно остался. Просто я не попала в тебя сегодня. Но сейчас попаду, ты ничего никому никогда не расскажешь.

– Тебя все равно найдут, – заявил я.

– Да ну! – усмехнулась Агния. – Кстати, ты вовсе не спас меня от насильников, я подстроила нашу встречу. Неужели думаешь, я и теперь не выкручусь?

– Все равно найдут, – упрямо повторил я.

Она выстрелила без раздумий и предупреждений. Меня обожгла адская боль, до того адская, что ноги сами подкосились, я упал. Пуля попала в грудь и, казалось, разорвала там все. Чувствуя, как из меня вытекает кровь, заливая одежду, я зажал рану и собирал волю, чтобы преодолеть боль. Зачем было нужно это преодоление? Не знаю. Я даже не осознал, что умираю, думал только о боли, о том, что ее надо перебороть, и о Чехонине. Да, даже с пулей в груди я думал о нем, а себя не жалел.

Агния металась из угла в угол, как ветер, собирая вещи. Последней она взяла коробку, которая стояла рядом со мной, потом хлопнула входная дверь. Агния оставила меня умирать. И все равно я не думал об этом. Хотел встать – не было сил. Была только боль. И кровь, вытекавшая сквозь мои пальцы, прижатые к груди. Я пополз к выходу. Полз и шептал:

– Уйдет… Задержите… Сюда… Ко мне…

А казалось: кричу, зову людей. Ведь они должны были слышать выстрел! Я дополз до двери, потом, опираясь о стену свободной рукой, встал на колени, дернул за ручку. Замок не защелкивался автоматически, а закрывался поворотом ключа, но Агния, к счастью, не заперла дверь. Слишком торопилась. Была уверена в моей смерти. Ничего, мы еще поборемся…

Я выбрался на площадку. У меня все расплывалось перед глазами, но я точно наметил цель – соседскую дверь. Дополз до нее и, уж не знаю как, встал на ноги, позвонил. Последнее, что увидел, – мужчину в очках и майке.

– Уйдет… – вымолвил я, а после этого провалился в темноту.

Очнулся в палате, но не сразу понял, где я. Во рту чувствовалась сухость, хотел встать – да куда там… Только и смог, что повернуть голову. Увидел маму, которая дремала, положив руки на тумбочку, а на них голову.

– Ма, – позвал я, не узнав собственного голоса. Его попросту не было.

Но она встрепенулась, подняла голову и кинулась ко мне:

– Устин! Сынок…

По щекам мамы катились круглые шарики слез, правда, при всем при том она смеялась, гладила меня по щеке. Я не мог ни пошевелиться, ни говорить, но чувствовал себя счастливым, потому что остался жив.

Судьба мне подарила жизнь второй раз, послав того самого мужчину в очках, который открыл дверь на мой звонок. Он оказался врачом и оказал мне первую помощь до приезда «скорой», когда я был уже без сознания. Пуля прострелила легкое, крови я потерял много, врачи упорно боролись за мою жизнь, и я вместе с ними победил смерть. Меня навещали из уголовного розыска. Конечно, я все рассказал коллегам, но никто ни единым словом не упрекнул меня. Наверное, каждый мог угодить в ту же ловушку.

Агния… О ней никто ничего не знал. Соседи сказали, что девушка поселилась в квартире незадолго до тех печальных событий, то есть до убийства Дамки. Нашли хозяйку квартиры – та уехала в деревню к больной матери, а жилье сдала хорошей девушке. Хорошей!

Я искал ее несколько лет. Не мог простить. Искал, не поставив цели – для чего. Да нет, себе же и лгу. Я хотел ее убить, страстно хотел убить. Таким «хорошим» девушкам не место на земле. Искал тщетно, потом поиски прекратил. Женился, уехал к родственникам жены в Киев, работал. Постепенно начал забывать те события, только иногда во сне я целовал лицо и губы Агнии, от чего просыпался не с самыми приятными ощущениями – будто только что целовал змею.

Не так давно меня нашел высокий молодой мужчина. Странно, но его лицо показалось мне знакомым, и я спросил, не встречались ли мы.

– Нет, – сказал он. – Я журналист, а мой друг занимается расследованием преступлений, ваш коллега. Помните Захара Сергеевича?

– Ну как же не помнить! – разволновался я. – Всех помню.

– Он рассказал мне о Чехонине, мне бы хотелось написать о нем.

На меня с ужасающей ясностью нахлынули воспоминания. Мы много пили, много курили, засиделись до утра у меня дома. Он ушел, а я неделю ходил сам не свой. Меня мучило чувство незавершенности, что-то я не доделал в этой жизни, а конкретно – упустил Агнию. И тогда я сел за стол, взял ручку и начал описывать период, оставивший глубокий рубец на моем сердце. Описал честно, как умею. Знаю, вины на мне нет, а все ж сидит во мне заноза и колет, точит… Почему так? Почему?»

Зоя закрыла тетрадь, выключила лампу над головой, ведь уже наступил рассвет. Эльзаман спал сном младенца. Колеса заскрежетали, поезд замедлил ход, остановился. Проголодавшись, Зоя зашуршала пакетами на столе, достала пирожок, взяла воду, ела и думала, как бы она воспроизвела этот материал.

5

Вадим Рудольфович вперил в нее взгляд ящера, увидевшего добычу. Не лучше был и Муссолини, главный редактор, – он сжал губы диктатора, скрестил руки на груди, ногу закинул на ногу, а взглядом пожирал Зою, разумеется, виртуально.

– Зоя, ты преувеличиваешь, – сказал директор.

– Она просто не хочет работать, – сделал вывод Главнюк.

– Правильно, не хочу, – упрямо кивнула Зоя. – Не хочу слышать угрозы, не хочу стать героиней и не хочу посмертного памятника на кладбище с надписью: «Погибла за телевидение». Хочу жить тихо, мирно, спокойно.

– Ну что за чушь – угрозы! – фыркнул Главнюк. – По идее должны звонить нам. Именно мы решаем, будет фильм или не будет.

– А позвонили мне, – возразила Зоя и выставила три пальца: – Целых три раза. Вы что, не верите?

– В это действительно трудно поверить, – признался главнюк. – И потом, Зоенька, ты не знаешь, какую сумму получишь…

– Знаю. Только на фиг мне эта сумма, если меня пришьют? В общем, как хотите, а меня не устраивает положение вещей. Я должна думать о дочери, о маме, а не подставлять голову.

– Ты рискуешь… – не договорил директор.

– Вы уволите меня? Ну что ж, когда вопрос стоит о жизни и смерти, то… увольняйте. Извините, я пошла.

– Стой, Зоя, стой! – Главный довольно быстро переместился к двери, перегородил своим невнушительным телом дорогу. – Сама подумай, кто отважится убить тебя из-за фильма? Когда такое было? В прошлом тысячелетии! Ты не подумала, что могли звонить завистники, которые берут тебя на понт?

– Хотела бы я посмотреть, как бы вы реагировали, если бы на понт брали вас.

Но истина в его словах была, и немаленькая. Местные четыре канала – это четыре гадючьих ямы, все обливают друг друга помоями, выслуживаясь перед администрацией города. Мало-мальски приемлемая программа вызывает шторм злости. И не потому, что ее автор и канал, где она вышла, прославятся на всю страну, такое ни практически, ни теоретически невозможно. Причина примитивна, как и все в городе: на фоне удачной программы видна несостоятельность коллег, которую многие чувствуют в себе. Но данный вариант Зоя не продумала, а потому присмирела. Работу-то неохота терять.

– Иди, работай, – сказал шеф. – А мы на всякий случай предупредим органы.

Зоя поплелась в курилку в полном смятении.

Она забывалась только за работой, на улицах по-прежнему становилось неприятно. Заказчик не звонил, а хотелось бы с ним поговорить. Угроз тоже не поступало, фильм продвигался вперед.

Эльзаман удачно снял ее в поезде за чтением тетради Устина Прохоровича, ныне покойного. Зоя построила свой рассказ на этих кадрах и кадрах с листами тетрадки Устина Бабакина. Между ними включила визуальный ряд, снова воспользовавшись актерами (в театре подобрали и одежду конца сороковых годов, правда, жутко старую, побитую молью). На студии Зоя ограбила всех, у кого были украшения, также взяла у знакомых, постоянно проверяла по списку наличие украшений и тряслась – не дай бог, что-нибудь пропадет. Особенно пригодились старые-престарые мамины золотые часики, которые не брался починить ни один мастер. С главным аксессуаром – бирюзой – возникла проблема, крути не крути, а серьгу надо показать. Зоя обошла все ювелирные магазины (а их в городе немерено), в одном одолжили гарнитур – браслет и серьги – в обмен на бесплатную рекламу. Украшения не очень-то соответствовали описанию, но, извините, где же взять точную копию? А как сняли коробку из-под обуви (это когда Устин высыпал на пол ее содержимое)! Рапидом, красиво, все сверкает! Итак, фильм смонтировали, осталось озвучить, то есть записать голос Зои, который за кадром будет рассказывать историю. А Смехов зачитает текст от лица Устина Прохоровича. Но озвучка – дело пятое, хватит недели, и – премьера.

Режим уплотнился: студия – продуктовые магазины – дом. Зоя писала текст себе и Смехову, не отказывалась от халтуры – курсовых, контрольных и прочего побочного заработка. Навещала дочку и маму, но редко. Как-то днем купила прессу (не местную, в местной читать нечего), шла по улице, и вдруг оклик:

– Зоя!

Мать честная – Аристарх собственной персоной. Стоит у своего ободранного драндулета, которому пора отвести почетное место на складе металлолома. Зоя замерла, действуя по принципу: сено к лошади не ходит. Аристарх подошел, провокационно улыбаясь, и молчал, держа руки в карманах.

– Опять заблудились? – спросила она с вызовом.

– Угадали, – тоже с вызовом, но более мягко сказал он.

Зоя, естественно, не поверила. Чего ему, интересно, надо? Спросила:

– Дорогу показать? – А тоном дала понять: катитесь далеко, товарищ дорогой.

– Не только, – откликнулся странный знакомец, щурясь от солнца (погода баловала: снег, солнце, безветренно). – Вы испортили мою одежду, пришлось выкинуть.

– А-а… – протянула Зоя. – Подайте иск в суд, судья взыщет с меня за моральный и материальный ущерб.

– Хочу предложить вам другой вариант откупа. Вы свободны?

– Вообще-то… – намеревалась солгать Зоя, ведь у нее выходной, но передумала. – Допустим, свободна, и что дальше?

– Тогда поехали, – кивнул Аристарх на драндулет.

– Куда?

– Увидите. Вы боитесь?

Ну, тут мужик переоценивает себя. Возможность пытать ее паяльной лампой у него была, а в квартире он мог утопить Зою в ванне. Но ничего подобного не произошло, следовательно, и теперь бояться нечего. И почему не устроить себе настоящий выходной хотя бы на пару часиков? Она двинула к драндулету, села впереди, уселся за руль и Аристарх, после чего попросил:

– Ничего не трогайте, мне с трудом удалось починить замок.

– Начало многообещающее, – ухмыльнулась Зоя. – А говорить можно? Что вы на меня так странно смотрите? Не нравлюсь?

– Нравитесь. А смотрю – нет ли у вас опять баллончика со сливками.

– Нет, – показала ему ладони Зоя. А в голове мелькнуло: какого черта согласилась сесть к нему в машину? В осадок от него не выпала, от подобных мужчин не выпадают в осадок. Конечно, есть в нем нечто притягательное, например, доброжелательность, парень явно не хам, но Зое до его достоинств нет дела.

Аристарх привез ее в ресторан-бар, надо сказать, далеко не дешевый. Зое приходилось бывать в подобных заведениях, только крайне редко. В зале было пусто, все же не вечер. Официант бросился к ним, будто увидел родственников, заулыбался во весь рот с кривыми зубами, подобострастно склонился:

– Что желаете?

– Меню, – сказал Аристарх. – Дама выберет.

Официант принес меню, которое подал Зое, она раскрыла, пришла в восторг от названий блюд и поинтересовалась шепотом, подавшись к Аристарху:

– Что закажем? Кофе? Предупреждаю: цены здесь астрономические, а у меня рублей пятьдесят с собой.

– Время обеда, так что давайте поедим, – предложил он.

– А у вас хватит на обед?

– Шикуйте, – разрешил Аристарх.

– Нет, выбирайте вы, – передала ему меню Зоя. – Я все равно не представляю, что подадут под такими названиями. Салат «Суворов»! Интересно, как поедать великого полководца? И почему именно салат его именем назвали? Лично я проглотить Суворова не смогу, поэтому предпочту не знать, что именно ем.

– Думаете, я в курсе, что это такое? Ну, ладно, попробуем наугад выбрать.

Он сделал заказ, обслужили быстро, словно первых людей города, а приготовлено все было… одним словом, не пельмени из супермаркета. Аристарх приятно удивил тем, что не жрал, как неандерталец. А то был у Зои один ухажер – туши свет! Пригласил ее в ресторан, чавкал, как поросенок, а прежде чем проглотить сок, полоскал им во рту, отчего ее натурально тошнило. Присматриваясь к Аристарху, она заметила:

– У вас очень хорошие часы. Страшно дорогие.

– Откуда вы знаете, что они дорогие? – вроде не придал он значения ее словам, продолжая с удовольствием есть.

– Делала фильм о часах. Время, история, то да се. На самом деле рекламировала магазин, где продавались подобные часы. За рекламу заказчик платит бешеные налоги, а за историческую справку нет.

– Думаю, таких часов в магазинах вашего города не продают, они слишком дорогие. Подарил мне их друг, он качает газ на Ямале. Не сам, конечно, а руководит. Расскажите, Зоя, как ваше продолжение? Вчера видел рекламный ролик, жду нового фильма с нетерпением.

– Уже пустили ролик? – разволновалась она, подумав о звонках с угрозами, о которых она все равно вспоминала, как бы ни уговаривала себя, мол, это злопыхатели и завистники. – Я просила рекламу дать перед самым выходом сюжета.

– А почему название такое… непривычное? Хм, «Мурка»…

– Посмотрите фильм – поймете.

– Наверное, у вас интересная жизнь: публичность, слава, автографы.

– Отнюдь. Меня, конечно, узнают иногда, но автографы не просят. А вы чем занимаетесь?

– Я? – Кажется, этого закономерного вопроса он не ожидал. – Мой труд прозаичен, занимаюсь трубами.

– Бизнесмен? – уточнила она и подумала: наверняка неудачливый, иначе ездил бы на престижном автомобиле, а не на драндулете.

– Немножко, – покривился Аристарх, подтверждая домыслы Зои. – А что вы делаете завтра вечером? Давайте сходим в кино…

Так… Зоя задумчиво посмотрела на спутника. Кажется, претендент на постель есть. Вопрос в другом – ей это нужно? Нет. Наверное, она сделана из непригодного материала. Зря села к нему в машину и согласилась пообедать, теперь отказаться от новой встречи как-то неудобно. Впрочем, в бесхитростном поведении Аристарха есть нечто ископаемое, давно забытое современными мужчинами, с ним хотя бы приятно общаться, а повод сказать «нет» всегда найдется.

– Не люблю кинотеатры, там этот долби… долбит по ушам, я глохну.

– Можно погулять, погоду синоптики обещают отличную. Отказ не приму, потому что вы моя должница.

Зоя рассмеялась. Да, определенно в нем что-то есть. И согласилась. Аристарх пообещал заехать за ней в семь.

Синоптики не обманули, и Аристарх был точен – ровно в семь появился у Зои. Но она попросила подождать несколько минут, хотела посмотреть рекламу.

– Вы не видели ее? – недоуменно спросил он.

– Видела. Просто люблю в домашней обстановке просмотреть. Не знаю, чем объяснить, но по телевизору и дома до меня лучше доходит, что сделано не так. Наверное, я становлюсь на позицию обычного телезрителя, потому и вижу недостатки.

Чтобы не терять время, она оделась в свой полушубок, намотала на шею шарф, перед телевизором даже не присела, а стояла. Пошла заставка рекламы, первым номером анонс. Начались кадры из фильма, на фоне музыки, голос дикторши оповещал:

– Готовится вторая часть документального детектива, которая называется «Мурка». Вместе с режиссером фильма Зоей Кириловой телезрители проследят за драматическими событиями 1949 года…

– Текстовая подводка жуть, – покривилась Зоя. – После такого анонса я бы не стала смотреть.

– Разве не вы пишете текст? – полюбопытствовал Аристарх.

– Нет. Писак у нас достаточно, когда есть готовая работа…

Зазвонил телефон, Зоя взяла трубку.

– Да, слушаю…

– Коза драная, тебя разве не предупреждали? – зловеще прошипел мужской голос. – Смелая, да? Я тебе…

– Слушай, ты! – грубым тоном сказала Зоя. – Я не хозяйка телеканала, мне поручают работу, и мое дело ее выполнить, понял? Можешь угрожать директору, если хочешь, ясно?

– Дай его номер…

– Сам найдешь!

Положив трубку, она опустилась на стул, ибо коленки задрожали, словно там не было суставов. По-другому это называется – ноги подкосились.

– Зоя, кто звонил? – осведомился Аристарх, однако в его интонации сквозила настойчивость, мол, расскажи немедленно.

– Да так… – поднялась она, но коленки все еще предательски дрожали. – Поехали?

– Я слышал, ты сказала про угрозы…

Зоя не дослушала, кинулась к телефону, который зазвонил второй раз:

– Я что, недоступно объяснила? – разъяренно заговорила она, но… услышала бархатный голос.

– Зоя Артемовна?

– Наконец-то! – процедила она. – Мне необходимо с вами встретиться и поговорить…

– Исключено. Говорите сейчас.

– Ах, сейчас? Хорошо. Мне угрожают. По телефону звонят и угрожают из-за вашего документального детектива. Только что очередной раз звонили. Требуют, чтобы вторая часть не вышла. Как это понимать?

– Я не готов ответить вам, позвоню завтра.

Гудки. Зоя была вне себя, хаотично задвигалась по комнате, ругаясь:

– Вот козел! Знает же, что подставил меня, и…

– Зоя, может, ты объяснишь, в чем дело? – перебил ее Аристарх, перейдя вдруг на «ты». Она не обратила на это внимания, не до того было, потянуло выговориться, потому что кипела Зоя на все сто градусов:

– Один придурок заказал фильмы, над которыми я сейчас работаю. Руководству канала он поставил условие, чтобы только я работала. Заплатил полмиллиона рублей, представляешь? – Машинально и она перешла на «ты». – Он оплатил дорогу в Финляндию, с оператором мы встретились с Крамсу, которого ты видел в первом фильме. У, чего мне это стоило! Я три дня мерзла перед его домом, чтобы заставить старика рассказать о мачехе. Фильм вышел. И вдруг звонит прямо на канал неизвестная тетка, спрашивает, о чем будет следующая часть. Я говорю: о Мурке. Тогда она мне приказным тоном заявляет: не делайте этого! Потом было еще два звонка, домой, и мне попросту угрожали, сказали, что если выпущу второй фильм, то пожалею. Я пробовала отказаться, но директор и Главнюк… то есть главный редактор, уговорили меня продолжить работу. Конечно! Им отстегнули наличкой, деньги они поделили и, думаю, успели потратить, а я должна отдуваться! И вот опять! Угрозы!

– А кто звонил второй раз?

– Придурок… То есть заказчик. Сам не показывался ни мне, ни руководству.

– Что он сказал?

– Что не готов ответить, видите ли! Мол, завтра позвонит. Я не понимаю, что за цель он преследует, чего добивается. Не просто же так он заказал именно этот материал! А денег отвалил – ужас! Явная интрига, кого-то он хочет достать моими сюжетами. А я при чем? Почему он избрал именно такой способ? Почему подставляет меня?

– Наверное, он не думал, что подставит тебя, – предположил Аристарх.

– Что мне делать, Аристарх? Я боюсь.

– Курить можно? Полагаю, наша прогулка отменяется.

– Кури, – разрешила Зоя, взяла сумочку и достала сигареты, не раздеваясь, вернулась на стул. Аристарх щелкнул зажигалкой, поднес огонек к ее сигарете. – Бред какой-то.

– Угрозы бредом не могут быть, – сказал Аристарх, хмурясь. – Я не пугаю, но сейчас разбираются двумя способами: либо изобьют до полусмерти, либо пулю выдадут. Только не понимаю, ты-то действительно при чем? Логичнее найти заказчика, с ним и разобраться.

– Судя по всему, логикой они не владеют.

Он курил, о чем-то думая. Собственно, наверняка о Зоиной проблеме. Возможно, мужчина испугался за себя, ведь, связавшись с женщиной, которой грозит расправа, Аристарх и свою жизнь подвергает опасности. Так думала она. Поэтому, чтобы он не юлил, не искал повода убраться, а ей не стало от этого противно, она сказала:

– Тебе лучше держаться от меня подальше. На всякий случай. Потом как-нибудь прогуляемся по вечернему городу.

Аристарх взглянул на нее с необъяснимой жалостью, загасил сигарету, Зоя поняла его молчаливый намек, решила освободить от геройства:

– Только давай без благородства. Мне страшно, и не говори, что тебе не страшно, не поверю.

– Угрожали не мне. Свари кофе. Кофе-то у тебя есть?

– Растворимый.

– Ты пьешь растворимую бурду?

– Я пью и ем то, что быстро готовится. Раздевайся.

– Совсем? – пошутил он.

Зоя окатила его красноречивым взглядом – мол, разбежался! – и пошла на кухню, поставила чайник. Аристарх принес пепельницу, удобно устроился на стуле, закинув ногу на ногу, закурил, после длительной паузы поделился мыслями:

– Логика у них есть. И вот в чем… – Замолчал, видимо, отслеживал пресловутую логику. Зоя присела напротив, замерла в ожидании, своих мозгов уже не хватало. – В «Мачехе» ты сказала, что тебе предложили провести расследование…

– Какое же это расследование, если заказчик меня точно направляет по адресам? Он прекрасно осведомлен и знает конечную цель.

– Не перебивай. Так вот. Некто догадывается, что за фильм заплатили. Не станет же канал выполнять чью-то просьбу бесплатно, верно?

– Абсолютно.

– Следовательно, заказчик – человек независимый, имеет большие средства, способен себя оградить не только от угроз, но и от всяческого посягательства.

– А как думаешь, те, кто мне угрожает, знают заказчика?

Аристарх опустил уголки губ вниз, потом пожал плечами:

– Может быть. Если они знают заказчика, то понимают, что он не остановится. Тогда кого надо остановить?

– Меня? – с сомнением произнесла Зоя.

– Выходит, так. Звонили-то тебе. Это же просто: посеять панику. Но тут есть и второй вариант, думаю, он имеет право на существование.

– Какой?

– Они не знают заказчика, но хотят приостановить работу, чтобы было время выяснить, кто заинтересован в твоих фильмах. Знаешь, что меня натолкнуло на такую мысль? Ваш заказчик не показывался на студии и с тобой не встречался. Он знает, что его будут искать!

– Прямо детектив, честное слово, – вздохнула Зоя. – Значит, угрозы мне – не что иное, как способ приостановить работу? И мне ничего не грозит?

– Зоя, я этого не говорил, просто рассуждаю. Мне ясно одно: некие люди очень не хотят, чтобы твои сюжеты выходили на экран. А на что они способны, я не знаю. Если боишься, поживи у меня.

– Еще чего! – фыркнула она. – Соображаешь, что предлагаешь?

– Я предоставлю тебе отдельную комнату, – продолжил Аристарх. – К тому же у меня свободный график, буду отвозить тебя на работу и забирать. А там что-нибудь придумаем.

– Спасибо, но я не могу воспользоваться твоим предложением. Господи, ну неужели кому-то сюжеты из стародавних времен мешают?

– Мешают, Зоя, мешают, – убежденно произнес мужчина. Впрочем, Зоя сама это поняла, давно поняла.

Чайник вскипел.

6

Журналисты недоуменно переглядывались: вроде не день зарплаты, а у шефа испорчено настроение, на лице страдание, в фигуре скорбь. И они оказались правы. Вадим Рудольфович, не поздоровавшись с секретаршей, от чего с ней чуть удар не приключился, заперся у себя в кабинете. Он весь сжался в кресле, мысленно вернувшись во вчерашний день.

Вчера он, плотно поужинав, улегся в спальне газетку почитать. В местной прессе нашел статью про свой канал: костерили его – дальше некуда. Директор разозлился, скомкал газетенку и кинул в угол. Раздался звонок, Вадим Рудольфович снял трубку.

– «Мурка» не должна выйти, – сказал незнакомый голос.

– Кто вы? – лениво поинтересовался директор, не придавая значения словам незнакомца.

– Повторяю: никаких «Мурок», иначе пожалеешь!

– Не пугай. Не хочешь, чтобы фильм вышел, – пожалуйста. Но потрачены большие средства, которые дал заказчик. Возмести ему и нам материальные затраты, и фильма не будет. Всего миллион рублей. Понял?

Вадим Рудольфович положил на аппарат трубку, не поленился – встал и выдернул из розетки шнур от телефона. Упав на кровать, процедил:

– Хм, диктовать еще мне будут…

Его не испугал звонок, хотя храбрым он никогда не был. Вадим Рудольфович человек примитивный, потому и считал себя недосягаемым. А утром он пришел в панику – мало запросил! Заказчику придется вернуть не только полмиллиона рублей, но и то, что он потратил на Зоины поездки. Конечно, затраты канала были небольшими, но что же останется от миллиона при условии, если его дадут за то, чтобы фильм не вышел? Меньше, чем получено сейчас. А деньги уже приросли к рукам, стали кровными. Расстаться с ними? Да ни за что! Сидел сейчас Вадим Рудольфович в кабинете, смотрел на телефоны, которых у него два на столе, и повторял себе под нос как заклинание:

– Хоть бы еще позвонил…

А Зоя тем временем трудилась над фильмом. Тревога не проходила, особенно когда она заметила, возвращаясь домой, внушительного амбала, следовавшего за ней по пятам. Или уже мерещится? Но попробуй уговори себя, что померещилось. Зоя вбежала в подъезд, заранее приготовив ключи. Чуть позже мужик тоже вошел, она увидела его в проеме лестницы, он поднял голову. Зоя скрылась в квартире, едва не получив инфаркт. Ну и жизнь… Да к черту телевидение! Устроится в газету, будет кропать статейки о мудрейших, умнейших, честнейших чиновниках города, и все дела…

Кто-то позвонил в квартиру. Зоя на цыпочках подкралась к двери, в глазок не рискнула посмотреть, поэтому спросила:

– Кто?

– Зоя, это я, Аристарх.

Она впустила его и затараторила:

– Ты никого не заметил внизу? За мной ходил какой-то тип. Во-от такая будка, – показала на себе растопыренными пальцами. – Клянусь, ходил! Сначала думала, что показалось, а он и в подъезд вошел за мной…

– Извини, что явился без предупреждения. Это тебе, – протянул Аристарх скромный букет.

Цветы в его руках она не заметила, находясь в состоянии трясучки. Когда он сунул три гвоздики чуть ли не в лицо ей, взяла, про себя усмехнувшись: два мужа тоже дарили поначалу цветы, потом забывали, где они продаются. Наливая в вазу воду, Зоя не унималась:

– Все, завтра же уволюсь. Хотя мне ужасно нравится работать на телевидении. Да, провинция, да, у нас тяжело, людей не ценят, но чтобы меня из-за какого-то фильма, который еще неизвестно кто смотреть будет…

– В программе он стоит послезавтра. Можно, я приеду к тебе посмотреть?

– Приезжай, – механически разрешила Зоя и продолжила: – Нет, если бы я влезла в коррумпированную среду, раскрутила экономические преступления…

– Звонят, – сказал Аристарх.

– Что?

– Телефон звонит.

Зоя рванула в комнату, ведь заказчик обещал позвонить. Ну, она ему сейчас…

– Здравствуйте, Зоя Артемовна.

Она угадала.

– Здравствуйте. Послушайте, я больше не буду делать ваш заказ, мне не только угрожали, но уже и преследуют меня…

– Это мой человек, – перебил бархатный голос. – Вас охраняют. Но я сделаю ему выговор, вы не должны были его заметить.

– Значит, вы считаете, мне на самом деле грозит опасность, раз приставили ко мне охрану? Но моя-то какая вина? Я всего лишь исполнитель…

– Признаюсь, угрозы вам явились для меня неожиданностью. Не думаю, что их осуществят, но для вашего спокойствия вас будут охранять надежные люди.

– Еще никому не удалось избежать пули даже при многочисленной охране, – возразила Зоя. Как ей хотелось его послать, ой как хотелось… – Скажите, зачем вам все это?

– Так надо. Я удвою ваш гонорар, но следующий сюжет должен выйти. До свидания, Зоя Артемовна.

– Катись к черту со своими сюжетами! – воскликнула она, но ее уже никто не услышал: в трубке звучали гудки.

Она вернулась на кухню, села и подперла щеку кулаком.

– Есть будешь? – спросила Аристарха. Спросила апатично, не имея желания ни к чему прикасаться. – Полуфабрикаты на выбор: пельмени, котлеты, блинчики с мясом.

– Блинчики с мясом. Сиди, я сам справлюсь. – Аристарх открыл морозильную камеру, перебирал замороженные продукты. – Хочешь, останусь у тебя?

– У меня один диван.

М-да, в подобных ситуациях мужчина вообще-то необходим… Одной жутко, несмотря на то, что заказчик немного успокоил ее.

– Я могу на креслах устроиться, – сказал Аристарх, достав упаковку с блинчиками. Теперь он искал сковородку. – А ты трусиха.

– Еще бы, – фыркнула Зоя. – Знаешь, в героини не рвусь. Если кому-то нужен пьедестал в виде надгробия – пусть лезет, я спокойно уступлю.

Блинчики безнадежно подгорели, а внутри остались сырыми, соответственно они перекочевали в мусорное ведро. Зоя приготовила чай и бутерброды, но после ужина тактично выпроводила Аристарха.

Он вышел из подъезда, достал сотовый, буркнул:

– Машину.

Полминуты спустя к подъезду подъехал черный джип, из него вышли два человека, один распахнул дверцу. Второму Аристарх, по пути к джипу, кинул ключи, тот на лету их поймал и направился к драндулету.

Наступил вечер премьеры. Зоя была как на иголках (кстати, иголки в нервных клетках стали обычным ее состоянием). Аристарх приехал поддержать Зою морально, вдвоем они сели перед телевизором. Смотрели молча. На этот раз автор фильма не показалась в последних кадрах, лишь прозвучал ее голос на титрах:

– Это вторая история. Как вы убедились, обе они связаны между собой.

И все. Зоя шумно вдохнула воздух, словно до этого вообще не дышала. Аристарх пошел в прихожую, бросив на ходу через плечо:

– По-моему, очень неплохо.

– Видишь ли, мне кажется, не имеет значения, какой получился фильм.

Неожиданно вылетевшая фраза явилась и для самой Зои открытием. Ведь она старалась, из кожи вон лезла, чтобы сделать материал «смотрибельным».

– Почему? – отозвался Аристарх из прихожей.

– Потому что не это главное для заказчика. В данном случае важно содержание.

– Не согласен с тобой, – сказал он, возвращаясь из прихожей с бутылкой шампанского и коробкой конфет. – Почему же тогда заказчик настаивал, чтобы фильмы делала ты, а не кто-то другой?

– Понятия не имею. Для меня ситуация вокруг фильма просто темный лес… Ой, это что? – увидела она бутылку и коробку.

– Отметим твою премьеру. Стаканы есть?

– У меня даже бокалы есть.

Нехотя Зоя поднялась, поплелась на кухню, так как немногочисленную посуду держала именно там. Минуту спустя шампанское искрилось в бокалах, а Зоя данный напиток никогда не любила, после шампанского у нее всегда голова трещала, но Аристарху это знать необязательно. Чокнулись.

– Ну? За твой фильм? – предложил он тост.

– Не хочу за него пить. Давай просто так.

– Просто так пьют алкоголики. Тогда за удачу. – Выпили. Он заметил: – Ты как не в своей тарелке.

– Звонков жду, – призналась она.

– Думаешь, продолжат угрожать? Ты указала точный адрес, кому следует предъявлять претензии.

– Фильм вышел, значит, претензий директору не предъявили.

– Кстати, о фильме. История получилась незаконченной, только об Ирине. А другие члены семейства, что с ними? Почему ты не сказала зрителям о продолжении? Оно будет?

– Не хочу никаких продолжений… – Зоя замерла, так как зазвонил телефон. Растерянно посмотрела на Аристарха. – Возьми трубку, а?

– Звонят не мне, – возразил тот. – Бери сама, все равно придется тебе подойти.

Находясь в невероятном напряжении, Зоя поднесла трубку к уху, не сказав обычного «слушаю». Аристарх подошел к ней, подставил свое ухо без спроса.

– Я слов на ветер не бросаю. – Это был тот же незабываемый голос. – Запомни, сука, ты поплатишься. Кишки выпущу.

Аристарх вырвал у Зои трубку:

– Слушай, ты! Если с Зоей что-нибудь случится, тогда кишки выпущу тебе я. Запомни! Поищи заказчика, с ним и разделывайся.

– Это еще кто? – хмыкнул звонивший.

– Кулак, который ищет твоя рожа.

– Да? Ну-ну…

Аристарх нажал на рычаг, после начал набирать номер.

– Куда звонишь? – осведомилась Зоя.

– Хочу узнать номер, с которого поступил звонок.

– Оставь. Я уже пыталась узнать, номер не определяется. Ты-то зачем ему угрожал?

– Никогда не мешает дать понять, что на силу найдется другая сила. А что твой директор?

– Обещал в милицию обратиться, но не знаю, обратился ли… Теперь осталось дождаться звонка заказчика. Знаешь, а его номер мой телефон определил. Я позвонила после первых же угроз, трубку взяла женщина, оказалось – секретарша фирмы «Гефест». Она ничего не знает о заказчике и его заказе. Впрочем, я о нем тоже ничего не знаю, ни фамилии, ни имени. Но звонил он с телефона секретарши, значит, имеет к нему доступ. Как бы узнать, кто он такой?

– Это мог быть кто угодно. В приемную попасть просто, секретарша наверняка часто выходит.

Заказчик позвонил через полчаса:

– Здравствуйте, Зоя Артемовна. Фильм посмотрел, я доволен.

– А я нет. Полчаса назад мне опять угрожали расправой.

– Ничего не бойтесь, я позаботился о вас.

– Очень мило с вашей стороны, но меня это мало утешает, – не удержалась от язвительных нот Зоя.

– Все же доверьтесь мне. Настала пора третьего путешествия…

– Послушайте! – Зоя отбросила вежливость. – Для вас это игра, вы получаете удовольствие, кому-то досаждая моими фильмами, а моя жизнь превратилась в кошмар. Я никуда не поеду, делать фильмы не буду…

– Будете, Зоя Артемовна, будете. Завтра к вам приедет мой человек и привезет конверт. До свидания.

– Урод! – пришла в ярость Зоя. – Нет, он просто дубина! Вообразил, что царь и Бог! Распоряжается мной, будто я его автомобиль! Я ему: не буду снимать, а он мне: будете, Зоя Артемовна, будете. И тон… угрожающий! Вот гад!

– Тихо, тихо… – обнял ее за плечи Аристарх, мягко развернул к себе лицом и прижал к груди. – Не петушись. Все будет хорошо, Зоя. За изготовление фильмов пока еще никого не убивали.

– Я буду первой…

Случается же так: не было намерений к тесному контакту, ну, совсем не было, а потом вдруг раз – и ты уже целуешься с мужчиной, не понимая, как все это произошло. И спохватываешься, когда доходит, что ты находишься не в образе неприступной девочки, а сама впиваешься в его губы, чувствуя трепет внутри и то, как голову спешно покидает разум. Ведь там, где поцелуи, не за горами и все остальное. Однозначно, это распущенность. Но приятная…

Проснулась Зоя поздно, Аристарх спал сном праведника, лежа на животе. Зоя осторожно поднялась, пошла на кухню, вскипятила чайник и растворила бурду в стакане кипятка. Пила кофе и сама себе удивлялась. Поставила заслоны, сознательно избрала одиночество и… пала перед первым же натиском. Сама же себя обманула. Но, с другой стороны, было очень даже… неплохо. Да, неплохо. Почему надо отказывать себе в небольших радостях? К тому же объединенные усилия в постели ни к чему не обязывают, главное – не увлекаться, чтобы потом не рвать на себе волосы. Итак, установка подсознанию дана.

Аристарх принял душ и пришел на кухню, Зоя подала ему чашку с бурдой, про себя отметила: все же чувствуется некая неловкость. Может, ему домой надо, к жене и детям? Зоя спросила:

– Ты женат?

– Почему возник такой вопрос?

– Просто хотела предупредить, что не связываюсь с женатыми.

– Я разве похож на женатого?

– Похож.

Он высоко взметнул брови.

– У тебя блины не только пригорели, но и внутри оказались сырыми. Обычно это показатель того, что мужчина не подходит к плите, значит, для этого у него есть жена. Холостяки умеют готовить, особенно полуфабрикаты.

– Фью! – присвистнул Аристарх, вытаращив глаза. – Тебе не откажешь в наблюдательности. Да, я почти не готовлю. Завтракаю и ужинаю бутербродами, а днем где-нибудь обедаю.

– Хорошо живешь. Я обеды в ресторанах позволить себе не могу.

– Так я же немножко бизнесмен, – улыбнулся он. – Кстати, где тут у тебя что? Продемонстрирую высший класс в приготовлении бутербродов.

В дверь позвонили, Зоя побежала в прихожую, однако не подошла к глазку, стала у стены. В одном фильме она видела, как убили человека, когда он подошел к двери, – выстрелили точно в глазок, ну и попали несчастному в глаз.

– Кто? – спросила.

– Я привез вам конверт.

Зоя забрала конверт, прочла задание и застонала. В дверях показался Аристарх с чашкой кофе:

– От заказчика?

– От него.

– Ты поедешь?

– Поеду, там хотя бы по улицам буду ходить спокойно. Одевайся, я опять опоздала на работу, надо еще придумать причину.

– Я отвезу тебя.

Вадим Рудольфович выслушал сообщение о новой командировке флегматично – ведь не он же оплачивает поездку. Но в директоре появилось нечто новое, и Зоя никак не могла распознать, что именно. А ему тоже звонили, тоже сыпали угрозами, на что он выдвинул ультиматум: полтора миллиона. Дескать, подсчитали затраты, человеко-часы, износ аппаратуры, поездки и так далее. К тому же эфирное время – безумно дорогое удовольствие, пятнадцать секунд рекламы стоят десятки тысяч рублей, а рекламу фильма давали несколько раз в день, мол, он может показать прайс-лист, где с точностью до копейки расписано, сколько стоит создание фильма и минута эфирного времени. Разумеется, директор при этом не поставил собеседника в известность, что намерен показать прайс-лист центрального канала, где цены действительно запредельные. Говорил монологом, не давая вставить слова. Монолог был прерван гудками, но Вадим Рудольфович остался собой доволен. Если кому-то надо, чтобы фильмы не выходили, то пусть платит, и точка.

– Я опять поеду с Эльзаманом, – выдвинула свой ультиматум Зоя.

– А? – очнулся директор. – Ну да, поезжай.

Только Зоя поднялась, чтобы уйти, влетела Жертва Каракурта и разразилась воплями:

– Это правда? Эльзаман опять едет с тобой? Он мне только что сказал! – И повернула свирепое лицо к директору. – Скоро у мэра день рождения! Мы не можем отпустить Эльзамана, я беру у мэра интервью как раз в день рождения! Нет, у нее, видите ли, с Эльзаманом шуры-муры, а канал должен остаться без оператора?

Зоя скрипнула зубами, сверкнула гневно глазами, открыла рот, собираясь нанести ответный удар. Однако ее упредил Вадим Рудольфович, внеся флегматичную струю в атмосферу скандала:

– Иди, Зоя, иди.

Та пошла к двери, но… разве можно уйти, не сказав последнего слова?

– Запомни! – Зоя обратилась к Жертве Каракурта на «ты». А что, хамить так хамить… – Для того чтобы крутить с мальчиком роман, мне не нужно далеко уезжать, у меня и здесь есть отдельная квартира. А ты геморрой мэру залижешь и со вторым оператором!

Все, можно покурить. Однако по дороге к курилке Зою перехватила мужняя жена – Валентина свет Павловна:

– Зоя, на новости! Живо! Динка в обморок упала. Она беременная! Без мужа!

– А кроме меня… – заикнулась было Зоя.

– Некому! – заорала начальница, бесцеремонно подталкивая ее к студии. – Пять минут осталось…

Зоя едва успела накрасить губы и расчесаться, в то время как оператор цеплял ей «петличку». Бросив массажную щетку и косметичку под ноги, она улыбнулась в камеру:

– Добрый день. В эфире телекомпания Шестой канал. Главные новости…

Стоя на перроне, Аристарх взглянул на часы:

– Запаздывает твой оператор. Вон поезд уже идет…

– Бежит, – усмехнулась Зоя.

Эльзаман с сумкой и штативом на плече на самом деле бегом напрямую пересекал рельсы. Только он взобрался на перрон, Зоя сделала ему выговор:

– С ума сошел? А подземные переходы зачем сделаны?

– Не успел бы, – утирая пот со лба, оправдывался Эльзаман.

– Знакомься, это мой друг Аристарх. А это наш лучший оператор.

– Лучший, потому что нас всего двое, – улыбнулся Эльзаман, пожимая руку Аристарху. – Старуха, какой вагон?

– Двенадцатый. Примерно здесь остановится.

На прощание Зоя поцеловалась с Аристархом, помахала ему из вагона, и – снова в путь. Когда курили с Эльзаманом в тамбуре, он вдруг напомнил:

– А как же «два раза замужем была»?

– А кто сказал, что я собираюсь за него замуж?

– Ну… – протянул он. – Долгий поцелуй на перроне, уста в улыбках, шепоток… Я сам сделал вывод.

– Да? А Жертва Каракурта сказала, что у меня с тобой шуры-муры.

– Вот сволочь! Ее-то точно больше никто замуж не возьмет. Никогда. Знаешь, старуха, мне твой мужик понравился. Ничего. Серьезный. И где-то я его видел.

– Живя в нашем городе, не встретиться невозможно.

– Наверное. Ну и кого мы будем на сей раз трясти?

– Фаину Эдуардовну. Пароль – «Лидочка».

– Что, и Лидку замочат?

– Поживем – увидим.

– Ладно, потрясем Фаину Эдуардовну.

В доме престарелых пахло безнадежной старостью. Собственно, весь город был пронизан безнадежностью, что отпечаталось на унылых лицах горожан. Но мучительно неприятный запах в данном заведении не шел ни в какое сравнение со всеми известными запахами.

Фаина Эдуардовна оказалась довольно милой пожилой женщиной, по всем признакам принадлежавшей к разряду людей интеллигентных. Зная, куда они идут, Зоя купила фруктов и сладостей, вручила пакет Фаине Эдуардовне, которая очень обрадовалась дарам. Она долго нюхала апельсины и яблоки, улыбалась, словно это вовсе не фрукты, а предметы, напомнившие далекое и приятное прошлое.

– Благодарю вас, – сказала она, сидя в инвалидной коляске. – Я люблю получать подарки. Это кресло мне подарил очень хороший человек. Казалось бы, кому нужны инвалиды? А добрых людей много. Вы, наверное, хотите услышать о Лидочке?

Зоя еще ни словом не обмолвилась, какие причины привели их к Фаине Эдуардовне, и изумилась:

– Откуда вы знаете?

– Мой спонсор – ведь сейчас именно так называют дарителей – сказал, что ко мне приедут, и просил, чтобы я рассказала о ней.

– Да, это так. Мы приехали по его поручению. Можно, вас будет снимать Эльзаман?

– Меня покажут по телевизору? – рассмеялась женщина. – Такую старую образину? Ну, хорошо, только я приведу себя в порядок…

Фаина Эдуардовна подкрасила губы и брови, причесалась, а Зоя помогла ей уложить довольно густые волосы в пучок на макушке. Получилась весьма хорошенькая старушка.

– Я готова, – сказала Фаина Эдуардовна, волнуясь.

Лидочка

Фаина помчалась из комнаты, где она грызла гранит науки, на звонок, распахнула дверь. На площадке стояла красивая женщина в дорогом костюме, в шикарном болоньевом плаще модного цвета хаки, абсолютно непромокаемом, невесомом. Без сомнения, плащ заграничный, подобный в магазине просто так не купишь, пока это редкость. Женщина улыбалась, будто они знакомы.

– Вы к кому? – спросила Фаина незнакомку.

– К вам. Вы Фаина? А я Лида.

– Боже мой… – схватилась за щеки Фаина. – Лидия Борисовна! Проходите…

Вещей у гостьи было немного – маленькая сумочка и баул. Она внесла его и оставила в узкой прихожей, потом прошла в первую комнату, огляделась. Фаина рассматривала ее с любопытством и восторгом, характерным для молодых девушек, мечтающих приобрести лоск. Сама она была молоденькой, хорошенькой, но с виду простушкой. Фаина вдруг спохватилась:

– Вы присаживайтесь…

– Где Ваня? – поинтересовалась гостья, садясь на старый, вышедший из моды диван, обитый дерматином.

– На службе, конечно. А почему вы не предупредили, что приедете?

– Люблю сюрпризы. Как мой брат? Вижу, вы обосновались неплохо.

– Да какой там! – махнула рукой Фаина и рассмеялась, по-простецки прикрыв ладонью рот. – Квартира казенная, мебель тоже, к тому же старомодная… Мы недавно тут, год. А до этого жили… лучше не вспоминать. Среди песков, вода привозная, жара и скорпионы с кобрами… Может, вы есть хотите?

Лида улыбалась. Ей понравилась стройная жена брата с умненькими глазками, которая трещала, как сорока. Очевидно, от волнения и радости.

– Нет, спасибо, – отказалась Лида. – Вот чаю бы выпила…

– Я сейчас! – И Фаина умчалась в кухню, оттуда доносился ее звонкий голос: – У меня шоколадные конфеты есть и варенье клубничное.

Брат пришел домой поздно, женщины успели наговориться, но, заслышав щелчок замка, Лида приложила палец к губам, лукаво улыбаясь.

– Фая! – крикнул из прихожей Иван. – Что тут за сумка? Я чуть шею не свернул.

– Проходи, – вышла встретить его Фаина, сделав загадочное лицо. – Будем ужинать.

– Ты не ответила, что…

– Ой, потом! – Она схватила мужа за руку и потащила его на кухню.

А там у стенки стояла Лида, и едва брат вошел, не заметив ее за спиной, она закрыла ему глаза руками.

– Это что еще такое? – озадачился он.

– Угадай, кто у нас? – рассмеялась Фаина.

– Хм! – крякнул он недовольно. – Что за загадки?

Лида положила подбородок на плечо брату:

– А я думала, у тебя есть предчувствие. Родную сестру мог бы и с закрытыми глазами определить.

– Лидуська! – воскликнул Иван и в следующий миг уже обнимал сестру, оторвав ее от пола. – Ах ты бессовестная! Почему телеграмму не дала? Фая, неси коньяк армянский, он у меня для особых случаев. И мечи, что в доме есть, на стол. – Он поставил сестру на ноги, отстранился, разглядывая ее. – Ну-ка, ну-ка… Ух, какие мы стали! Хороша, как артистка. На улице не узнал бы, честное слово.

– Ты тоже, братец, изменился до неузнаваемости. Был нескладный, худющий, один нос торчал, а сейчас… мужчина. Брюшко-то не мешает службе? Ах, простите, вы же подполковник, брюшко полагается по статусу.

– Это Файка виновата, закармливает меня, как на убой, – оправдывался Иван, усаживаясь на стул. – Сколько ж мы не виделись? С пятидесятого? А сейчас шестьдесят третий. Ого! Страшно подсчитывать.

– Годы несутся, – вздохнула Лида, взъерошив брату волосы. – Мне уже тридцать семь стукнуло, а тебе, если не ошибаюсь, тридцать девять.

– Не ошибаешься. Ну, давай, бери рюмку.

Да, годы уносятся незаметно, вот уже и младшему сыну Лидочки шесть, на будущий год в школу. Сын и дочь с теткой, в Ленинграде. Тетю хоть и взяли в оборот нечеловеческие испытания, выпавшие на ее долю во время войны, но она крепкая оказалась, выдюжила. А сама Лидочка теперь партийный работник. Правда, в провинции, там легче сделать карьеру.

– Ты стремишься к карьере? – изумился брат.

– А ты нет? – рассмеялась Лида. – Давай не будем лукавить. Карьеру надо делать, тем более что я не замужем, развелась. Мое положение дает массу преимуществ, не хочется быть рядовой пешкой. Кстати, бывший муж и продвинул меня, он тоже был партийным работником.

Тут же на кухне – Лида настояла застолье организовать на кухне – в милой болтовне прошел вечер. Фаина после двух выпитых рюмок клевала носом, Иван сжалился над ней и отправил спать.

– Я вам постелю на диване, – уходя сонно сказала Фаина гостье.

Брат и сестра долго смотрели друг на друга в молчании, только радио негромко повествовало о последних новостях. Но вот прозвучал гимн Советского Союза, стало совсем тихо. Иван налил в рюмки коньяка, чокнулся с сестрой.

– Надолго к нам? – спросил он.

– Если не выгоните, дней десять погощу, у меня отпуск.

– Писала раз в год, – упрекнул Лиду Иван.

– Ты тоже меня не слишком часто радовал посланиями, – чуть виновато улыбнулась та.

Ах, годы… Как они изменили обоих. Отдалили друг от друга…

Наспех позавтракав, Иван умчался на своей машине, поцеловав на прощание сестру и жену, а Лида предложила пройтись по магазинам:

– Я не знала, какая ты, поэтому не привезла подарка. Давай подберу тебе что-нибудь красивое? Например, кофточку? У меня хороший вкус, как считают.

– Что вы, у меня все есть. Но если вы хотите просто прогуляться…

– Не говори мне «вы». Ты жена моего брата, значит, я тебе…

– Золовка.

– Фи, какое злое слово. Лучше пусть будет сестра. А? Так мне больше нравится. Пошли?

В магазинах ничего стоящего не находилось. Эти наряды могли удовлетворить лишь запросы старушек, как сказала Лида, рассматривая стойки с одеждой. Отведя в сторонку Фаину, она переговорила с одной продавщицей, с другой, потом куда-то ушла, оставив жену брата рассматривать витрины с выставленными в них бесполезными товарами. Красивые безделицы неплохо бы украсили интерьер, но в положении, когда мужа могут отправить на край света, все это лишнее. Лида вернулась со свертком:

– Надеюсь, не ошиблась размером. Жаль примерить нельзя, что называется, из-под прилавка достали. Ну, теперь погуляем?

Осень – прекрасная пора, как ни банально это звучит. Тепло мягкое, солнце неяркое, в то же время прохладный воздух освежал. Фаина с Лидой неторопливо шли по аллее в окружении желто-оранжевого великолепия кленов.

– Ваня хороший муж, только служба занимает все его время, – трещала Фаина, которая иногда, чтобы лучше видеть Лидочку, поворачивалась и шагала вперед спиной. – Он настоял, чтобы я продолжила учебу, и пришлось заново поступать на заочное отделение, у меня ведь вышел срок восстановления. Я ужасно скучаю по Ване, когда еду на сессию, надо бы перевестись поближе, но сейчас обещают отправить мужа на службу в Германию, поэтому мне нет смысла заниматься переводом.

– А детей когда заведете? – вскользь поинтересовалась Лида. Ее внимание кто-то привлек, она напряглась.

– Ваня говорит, пока рано. Не в пустыне же было заводить детей! Как тамошние женщины справляются – для меня так и осталось загадкой. Вот переедем в Германию, тогда я точно заведу парочку ребятишек. Это моя мечта – Германия. Ужасно хочется посмотреть, как там люди живут. Я даже немецкий самостоятельно учу, надо же будет как-то объясняться. Вы не слушаете меня, Лидия Борисовна?

– Отчего же, – улыбнулась та, но вновь перевела беспокойный взгляд куда-то вдаль. – Ты говорила о Германии… И опять сказала мне «вы».

– Прошу прощения. Никак не привыкну. А пойдем в кафетерий? У нас пирожные делают – закачаешься!

– Давай.

Взяли по стакану чая и по два пирожных, но и здесь Лида все в окно смотрела, вяло ковыряясь в блюдечке ложкой.

– Вы увидели знакомых? – полюбопытствовала Фаина.

– Н-нет… Просто показалось. Люди похожи, ты не находишь?

– Вовсе нет. Я похожих не встречала.

– Потому что ты совсем молоденькая, мало видела. А развлечения у вас здесь есть? Театр, филармония, цирк?

– Ах нет! Город совсем маленький. Но артисты приезжают постоянно, мы с Ваней, когда у него вечер свободный, ходим на концерты во Дворец культуры. И в кино ходим. Обожаю кино, особенно цветное. У нас три кинотеатра, правда, небольшие.

По дороге домой Лида постоянно оглядывалась, словно боялась нападения сзади, но на сей раз Фаина, пребывая в недоумении, не сказала ей ничего.

Платье «из-под прилавка» оказалось не какое-нибудь, а импортное, югославское. Оно было великолепно и пришлось почти впору. Тут же Лида помогла ушить его – сделала вытачки на спине и впереди, а ручная машинка «Зингер» в доме имелась, досталась по наследству от бабушки. Мужа Фаина встретила в новом наряде, и он сразу его заметил, что приятно, ведь многие мужчины не видят изменений в женах.

Последующие два дня прошли для Фаины сплошным праздником, вдвоем женщины делали пельмени, пироги, винегреты, даже абажур на старую лампу смастерили из кусочков разноцветной ткани. Гуляли. Но на прогулках Лида была обеспокоенной, ее глаза находились в постоянном поиске, и однажды Фаина не выдержала (ее раздирало любопытство):

– Почему ты все время, как только мы идем гулять, сама не своя становишься? Кого ты ищешь?

– Тебе показалось, Фая. Я рассматриваю город, мне он нравится.

– Что тут может нравиться? – пожала плечами Фаина, не поверив Лиде.

На третий день золовка сказала:

– Я отняла у тебя кучу времени, милая, а тебе ведь надо учиться. Сиди и занимайся, я прогуляюсь одна.

– Как можно! – возразила Фаина. – Такие гости у нас не каждый день…

– Нет и нет. Я знаю, что такое сессия, особенно для заочников.

Лиде удалось убедить жену брата остаться дома. Она выбежала на улицу и замедлила шаг. Нет, не бесцельно она ходила по городу, а всматривалась в лица прохожих, уговаривая себя: показалось. Но хотела удостовериться, что это именно так. Неужели он приехал за ней? Невероятно. Если Лида будет одна, без Фаины, он наверняка что-то предпримет, каким-то образом даст понять, чего хочет. Надо только держаться людных мест, чтобы имелась возможность позвать на помощь, если вдруг… Однако внутренний голос убеждал: он не знал, куда едет Лида, значит, приехать сюда за ней не мог.

Мужчина, который изредка преследовал ее с неизвестной целью, пугал и вызывал интерес одновременно. Влюблен? Сомнительно. У влюбленных глаза другие, не со стальным спокойствием, взгляд, не проникающий в душу с немой угрозой, не замораживающий. Он появился год назад, ничем особенным не отличался, но и не являлся некой средней особью мужского пола, занятой своими мизерными проблемами. Нет, этот человек как раз и выделялся из общей массы тем, что, казалось, ему не надо спешить, некуда идти, нет четко определенной цели и нет проблем. Роста он был выше среднего, возраст его – около сорока. Крепко сбитая фигура и жесткое, волевое лицо. Встретившись глазами с Лидой, он отводил взгляд и вскоре исчезал. Исчезал надолго. Потом снова возникал неожиданно, все так же смотрел на Лиду, будто выискивал подходящий момент, чтобы неизвестно что сделать с ней. Иногда она притворялась, будто не заметила его, шла и шла себе. А когда неожиданно оборачивалась, видела, что мужчина идет за ней. Лида пускалась наутек, долго не могла прийти в себя и гадала, что ему нужно.

Каково же было ее удивление, усиленное необъяснимым ужасом, когда в первый же день, гуляя с Фаиной, Лида снова увидела его. И где – здесь, в городе, куда она приехала к брату! Она тянула Фаину на прогулки, сама же искала его, но больше он не встречался. Животный страх укоренился в сердце Лиды, от сердца он тянулся к солнечному сплетению, собирался в ком, затем падал в низ живота и был чудовищно похож… на преддверие наслаждения, какое случается в постели с мужчиной. Странно. Уж близости-то с этим человеком Лида не жаждала, отнюдь, но ощущения оставались неизменными, мучили и мучили ее.

Сумерки сгустились, начали зажигаться фонари, воздух уплотнился, вбирая в себя запахи ночи. Лида дошла до единственной достопримечательности города – кленовой аллеи, широкой пешеходной дорожки между двумя проезжими дорогами. И вдруг она остановилась.

На аллее никого, только он. Стоял вдалеке, в светлом плаще, широко расставив ноги, курил. Сумерки успели спрятать его лицо, но Лида знала: это он. Подозревала, что незнакомец смотрит на нее. Наверняка он ждет, когда Лида приблизится. Она глянула по сторонам (вопрос – зачем?): народ хаотично двигался по тротуарам за проезжими дорогами, окаймляющими аллею.

Внезапно он пошел прямо на нее. Пошел стремительно, отбросив сигарету. Лида не стала ждать, когда он подойдет, рванула со всех ног назад. Она бежала и бежала, изредка оглядываясь, но его не было видно. Тем не менее ощущение, что он гонится за ней, не проходило. Только в подъезде Лида передохнула, осознав, почему озиралась на аллее, – ее тянуло подойти к нему. Тянуло, как магнитом. Страх оказался сильнее, она не рискнула очутиться рядом с ним, вдвоем на пустой аллее… Стоя на лестнице, Лида вновь принялась себя убеждать, что и первая встреча здесь с этим мужчиной все же привиделась ей, ведь похожих людей на свете много, и сегодня больное воображение приняло за него совсем другого человека. Не мог он приехать сюда за ней, не мог! Но, однако, так недолго и с ума сойти…

Каждый вечер Лида с Иваном проводили на кухне за рюмкой коньяка. Фаина тихонько удалялась, давая возможность мужу пообщаться с сестрой. Вот и сегодня они остались вдвоем. Говорили мало. Больше смотрели друг на друга, не понимая, куда унеслось время, изменившее обоих. Чтобы начать разговор, Лида спросила, будто вспомнила только сейчас:

– Ольгу давно видел?

– Ездил однажды в Казахстан. Красавицей выросла, но ко мне отнеслась, как к чужому дяде.

Он помолчал, наполнил себе и сестре рюмки, после опрокинул в рот коньяк, занюхал кулаком, вызвав улыбку Лиды. Конечно, он совсем другой. Она помнила мальчишку-мечтателя, потом молодого человека, но уже с багажом войны, теперь это мужчина, проживший половину жизни, и правда немножко чужой. Какими же они стали разными, словно не от одних родителей дети. Не находили общих тем, интересных для обоих. Ваня будто угадал ее мысли, вздохнул и оправдался:

– Разбросала нас судьба по разным концам страны, видно, не хотела, чтобы мы встречались.

– Наверное, мы сами мало этого хотели.

Лида в упор смотрела на брата, но, когда он после ее фразы вопросительно и даже с тревогой уставился на нее, опустила глаза, добавив:

– Мы все время помним.

Как раз в это время Фаина вышла из ванной. Услышала последние фразы и… притаилась у стены. А ведь действительно странно – брат и сестра не виделись целую вечность. Почему? Неужели так трудно было встретиться? Или что-то их заставило избегать друг друга?

Конечно, он понял, на что намекнула сестра. Смерть отца осталась событием, запавшим в душу. Воспоминания о нем не стерли ни война, ни годы после нее. Иван положил локти на стол. Нахмурился. Слова сестры испортили настроение.

– Почему ты заговорила об этом сегодня, сейчас?

– Понимаю, тебе неприятно. Я все время думала, говорить или нет…

– Говори, чего уж там.

– Дядя Федор написал мне два письма перед смертью. Последнее не сам писал, к тому времени он был уже очень слаб, за него написала медсестра. Так вот, в одном из писем он рассказал, что Ирина вернулась из тюрьмы и пришла однажды к нему с целью убить его.

– Дядю? – не поверил он.

– Да. Но не убила, потому что он был смертельно болен. Она забрала мамины украшения, по сути, ограбила его. И грозилась нас всех уничтожить. То есть тебя, меня, Ольку…

– За что?

– Ирина утверждала, будто не она застрелила отца, а кто-то другой, и она знает – кто.

– Вот как? – удивился брат.

– Так говорила, – кивнула Лида. – Видишь ли, ей не удалось осуществить угрозы, потому что осенью сорок девятого Ирину убили на квартире, которую она снимала. Наша мачеха связалась с отбросами, те ее финкой в грудь зарезали, а ценности забрали вместе с документами. Обо всем этом дяде рассказали милиционеры из уголовного розыска, которые пришли к нему, когда он уже лежал в больнице. Ужасная смерть…

– Тебя волнует Ирина? После стольких лет? Не верю. Помнится, ты ее не очень жаловала.

– Не в том дело. Дядя поверил ей. Ну, что не она убила отца. Об этом он и написал во втором письме, перед самой смертью.

– Какая теперь разница, кто убил?

– Ваня, только ты не обижайся… Если честно, на отца мне плевать. В моей памяти стерлось все, что с ним связано, потому что год после смерти мамы для меня был кошмаром.

– Но… если не Ирина… то кто?

– Откуда мне знать, – пожала плечами Лида.

У Ивана заходили желваки на скулах, разговор ему явно не нравился.

– Почему ты сейчас интересуешься этим?

– Понимаешь… Ты не будешь смеяться?

– Постараюсь.

– За мной кто-то ходит. Мужчина, я его не знаю. Он не часто попадается мне на глаза, иногда я забываю о нем, потом он появляется снова… Вань, мне страшно. Когда я вижу его, отчего-то сердце заходится. Честно признаюсь, я сбежала сюда, чтобы передохнуть от страха.

– А при чем здесь убийство отца, Ирина? Ходит, потому что влюблен в тебя, ты вон какая красавица.

– Не надо комплиментов, – отмахнулась Лида, поморщившись. – Ваня, а это не может быть ее близкий родственник, который хочет исполнить завещание?

– Завещание? В смысле уничтожить нас?

– Именно. Она провела восемь лет в заключении, дядя писал, Ирина вернулась совершенно другой – одержимой, жутко злой, наглой. Но ее убили.

– Кстати! Убийцу нашли?

– Убийцу Ирины? Не знаю, я не интересовалась. Ваня, скажи… Ты точно положил револьвер на место?

– Я тебе сказал еще тогда. Ты меня… – Он не договорил, а откинулся на спинку стула, глядя на сестру с выразительным укором. – Каким бы ни был отец, я не убил бы его ни при каких обстоятельствах. Ты меня обижаешь.

– Прости. В таком случае остаются дядя Федор и Саша. Но если дядя Федор застрелил его, то почему Ирина говорила ему, будто знает, кто убил? По логике, она и должна была прикончить его первым, несмотря на болезнь. Если это сделал Саша, то почему она хотела выместить зло на нас? Я и подумала, может, ты… по молодости… от гнева…

– А себя не считаешь? – угрюмо спросил Иван.

– Ну вот… – протянула Лида. – В своей обиде ты несправедлив ко мне.

– Почему же! Ты как будто приехала уличить меня. Но и я с таким же успехом спрашиваю тебя: ты стреляла в отца? Повод был: он выгнал тебя из дома за разврат, хотел сдать Сашу и дядю органам… Разве я что-то не так понимаю?

– Я тоже могу напомнить тебе про повод. – Лида не пошла в атаку, избрала мягкий тон. – Ты ведь грозился убить…

– Да, грозился. Сашу вместе с Ириной, а не отца, – возразил брат. – Мальчишество.

– Ваня, я приехала, чтобы предупредить тебя…

– О чем?

– Мне не нравится тот человек… который ходит за мной. Не знаю, что он замыслил, но, кажется, он преследует меня далеко не с добрыми намерениями. Возможно, это хвост от Ирины.

– Хвост? Не говори глупостей! – резко сказал Иван. – Ирину когда убили? В сорок девятом? А сейчас какой год? Слушай, прошло столько лет, что об этом смешно и говорить. Идем спать, а то мы под выпивку поссоримся.

Она так и не сказала брату, что видела этого самого человека несколько часов назад. Или все же обозналась?

Фаина буквально перелетела в спальню, улеглась на кровать и закрыла глаза. Пришел муж, разделся, но не спал он долго, ворочался. Фаина тоже не спала – ее встревожил диалог мужа и Лиды. Ваня никогда не рассказывал подробностей о своей семье. Ей было известно, что родители мужа умерли, что у него есть две сестры, родной дядя, у которого воспитывалась Оля, и тетка в Ленинграде. То, что Фаина сейчас узнала, выходило за рамки ее представлений о муже – таком серьезном, умном, уважаемом человеке, в которого она влюбилась с первого взгляда. Он старше ее на четырнадцать лет и всегда казался недосягаемым образцом, достойным поклонения. И вдруг… родная сестра подозревает его в убийстве отца! А он сестру! Что же это была за семья у него?

Позавтракали все вместе, Фаина незаметно наблюдала за мужем и золовкой, но признаков вчерашнего разговора не нашла ни в Лидии, ни в муже. Иван ушел, а женщины еще пили чай с карамельками, только беседа не заладилась, хотя Фаина и старалась подбросить темы, расспрашивала гостью о работе, о сыне и дочери. Но Лида, словно вдруг погрузилась в себя, отвечала кратко, ее взгляд бессмысленно блуждал. В конце концов Фаина перестала докучать ей, лишь продолжила свои наблюдения. Долго сидеть в молчании стало неловко, она тронула Лиду за руку:

– О чем ты думаешь, скажи мне?

– Ни о чем. Просто отдыхаю. Ты иди заниматься, а я посуду помою. Не спорь, не спорь! Пользуйся временем, пока я здесь.

Фаина устроилась у окна, открыла книги, тетрадь, однако конспектировала механически, не вчитываясь в то, что писала. Ее мысли сосредоточились на Лиде, которая слонялась по квартире до самого обеда, пока обе не проголодались. Гостья накрыла на стол, но в середине трапезы вдруг вскочила:

– Я уже сыта, пойду подышу воздухом.

– Я с тобой! – подскочила и Фаина.

– Нет-нет… Ты учись.

– Зонт возьми, там пасмурно!

Но, поспешно одевшись и пропустив последнюю фразу, Лида умчалась без зонта, оставив Фаину гадать, что происходит с гостьей, на вид благополучной и успешной женщиной.

Лида снова ходила по городу, надеясь встретить странного человека, удостовериться, что это тот самый. Если мужчина действительно приехал сюда вслед за ней, то она подойдет к нему. Обязательно подойдет! Дальше переживать эти «случайные» встречи уже нет сил. Среди бела дня он ничего ей не сделает, а сказать ему, что она давно заметила его, что непременно обратится в милицию (короче – припугнуть), – пора. Но ее метания оказались напрасными, хотя она все время чувствовала его рядом. Почему не проходило это ощущение? Почему внутри нестерпимо жгло от нехороших предчувствий? Ответ прост: опасность. Опасность и породила предчувствия, она же выгнала Лиду на улицу искать мужчину, так долго преследовавшего ее.

Утомившись под вечер, Лида зашла в тот самый кафетерий, где они с Фаиной ели пирожные. Она взяла только чай, встала за круглым столом у окна, помешивала ложкой сахар, заодно остужая кипяток. По окну рассыпались мелкие капли дождя, ненастье приблизило сумерки, рано загорелись фонари. Лида отхлебывала горячий чай и понемногу успокаивалась. Дождливые дни ее всегда умиротворяли, и сейчас дождь принес душе относительный покой. Выпив чай, она достала из кармана плаща-болоньи косынку из такой же ткани, расправила ее и повязала на голову.

Внезапно сердце ее остановилось. Сквозь капли на стекле Лида увидела фигуру. Это был он! Стоял почти вплотную к окну, не защищенный зонтом, с намокшими волосами, с мокрым лицом, по которому стекали струйки. Он стоял предельно близко к стеклу, чтобы Лида обязательно увидела его.

После первого шока рука ее инстинктивно сжала стакан, Лида едва справилась с искушением запустить в него этим стаканом. Однако вовремя одумалась – ведь только разобьет стекло и попадет за хулиганство в милицию, а после будут неприятности на работе. Да, да, и эти мысли пронеслись молниеносно в голове, хотя главной была другая: он следит за ней, специально приехал сюда. Зачем? Что ему нужно?

Лида взяла себя в руки и пошла к выходу. Ей хотелось раз и навсегда покончить со страхами, а заодно и с преследователем. Но как? Кафетерий находился в гастрономе, и, проходя мимо витрин, Лида лихорадочно соображала, как ей защититься, не имея ничего в руках. Тем не менее нашла предмет обороны – купила бутылку ситро, сунула ее в карман плаща и вышла на улицу под навес над входом. Дождь припустил, разогнав последних прохожих, а мужчина все стоял у витрины, глядя на вход в гастроном, точнее – на Лиду.

В последний момент она остановилась, не решаясь сдвинуться с места, а он вдруг повернулся к ней спиной и пошел прочь, тая в струях дождя. Какое-то издевательство, психологический садизм! Оставить все как есть? А сколько это будет продолжаться?

Лида безотчетно двинулась за ним, не обращая внимания на лужи, на капли дождя, стекавшие по лицу, и на мысль о том, что мужчина может быть опасен. Сейчас, только сейчас надо очутиться лицом к лицу с ним, а как дальше поступить – подскажет ситуация…

Каблуки Лиды стучали по мокрому асфальту, а незнакомец, явно слыша, как она идет за ним, ни разу не оглянулся. Лида почти настигла его и крикнула:

– Стойте!

Он остановился, повернулся медленно, словно нехотя, и прищурился, недобро глядя на нее.

– Кто вы такой? Зачем вы приехали за мной? Что вам нужно? – забросала его вопросами Лида, почти срываясь на истерику.

Он молчал, поджав губы, казался спокойным. Но Лида различила, что на его скулах заходили желваки, значит, он далеко не спокоен. И вдруг она услышала его голос, тихий и бесстрастный:

– Что, страшно?

Идиот! Кому же не станет страшно? Без сомнения, он издевался над ней! Но зачем? Лида повторила:

– Что вы хотите от меня?

– Хочу, чтобы ты помнила: на свете есть я.

– Ну и что? – нервно вскрикнула Лида. – Мне надоело вас повсюду встречать. Я заявлю в милицию…

Мужчина покривил рот в усмешке и сказал:

– То ли еще будет.

И совсем неожиданно для Лиды резко развернулся, зашагал прочь, вскоре растаял в темной завесе ливня. Она стояла потрясенная, ничего не понимающая, дрожа от холода.

В квартиру брата Лида вернулась совершенно разбитая. В тот вечер традиционный коньяк стал бальзамом, согревавшим ей душу. Лида не рассказала Ивану о встрече и странном разговоре с незнакомцем – боялась, тот примет ее за сумасшедшую. А ведь на самом деле все выглядело бредом: ее преследует почти призрак с непонятной целью, обещает нечто неопределенное, не суля при этом ничего хорошего.

А на следующий день произошел, мягко говоря, инцидент. Фаина занималась, Лида готовила суп, вдруг приехал Иван и сказал:

– Фая, сходи к подружке.

– Мои подружки на работе, – растерялась та.

– Тогда погуляй, – настоятельно потребовал муж.

Фаина с недоумением взглянула на Лиду, которая с неменьшим недоумением пожала плечами и мигнула веками, мол, иди. Иван выглядел как обычно, только хмурился, что случалось с ним редко. Фаина оделась, вышла на лестничную площадку и задержалась, прислушиваясь. Голос мужа она услышала, только он говорил невнятно, слов не разобрать. Но Лида вдруг сорвалась на крик:

– Что?! Что ты сказал?!

Фаина сбежала с лестницы, решив: не стоит знать больше, чем хочет Иван, который после того разговора с сестрой, когда они друг друга подозревали в убийстве отца, стал угрюмым и неласковым. Она сходила в магазин, купила кое-каких продуктов, потом побродила немного. Однако не до вечера же слоняться, будто бездомная? Пришла новая мысль, обидная: она не чужая Ивану! Зачем было выставлять ее? Что его жена не должна знать? Фаина повернула назад. Во дворе машины мужа не было, молодая женщина взлетела по лестнице и позвонила в свою дверь. Открыла Лида, начала с извинений:

– Прости Ивана и не сердись, ладно?

Фаина стала переобуваться, размышляя озадаченно: Лида вроде прежняя, настроение у нее нормальное. Что же тогда тут произошло? Она пришла на кухню со словами:

– Есть ужасно хочется. А вы с Ваней пообедали?

– Нет. Ну, садись, садись. Пообедаем вдвоем.

Поели под ничего не значащую болтовню, потом Лида ушла, сказав, что хочет взять билет. А когда вернулась, огорошила Фаину:

– Сегодня уезжаю.

– Как?! Ты же обещала погостить у нас…

– Понравилось жить с кухаркой? – рассмеялась Лида, обняв жену брата. – Не расстраивайся, дорогая. Жизнь длинная, еще встретимся. Ой, у меня же через два часа поезд, собраться надо.

– Через два часа? – захлопала глазами Фаина, ничего не понимая. – А Ваня? Ты не простишься с ним?

– Не люблю прощаний, слез, вздохов… – покрутив кистью руки в воздухе, сказала Лида и засмеялась. Только смех ее был какой-то неискренний. – Ты передашь ему мои прощальные слова, скажешь, что я люблю его. Ладно?

– Ну, тогда провожу тебя.

– Не стоит…

– Нет уж. Я все равно поеду.

Приехали на вокзал, поезд запаздывал. На перроне Лида снова озиралась, и у Фаины не хватило выдержки. Чувствуя, что от мужа она не добьется внятных объяснений, пристала к Лиде:

– Скажи все-таки, почему ты так спешно уезжаешь? Вы поссорились с Иваном?

– Вовсе нет.

– А почему он выставил меня?

– Потому что есть вещи, о которых тебе лучше не знать.

Фаина, как ребенок, заладила:

– Но почему? И почему ты все время озираешься? Кого ты ищешь?

– Видишь ли, Фая… Меня преследует один человек… Он приехал и сюда за мной. Не знаю, чего он хочет…

Лида вкратце рассказала, как происходили встречи с незнакомцем. Фаине верилось с трудом, но она возмущенно сказала:

– Надо было с Ваней поговорить! Он бы прислал свою гвардию, они поймали бы подонка и отдали бы милиции.

– Говорила, – усмехнулась Лида. И с болью, с примесью обиды добавила: – Ваня не поверил мне. Да, не поверил. В общем, неважно. Мне и сейчас не по себе, кажется, что мой преследователь где-то здесь… Фая, я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня, поэтому уезжаю. Не сердись. Поезд! До свидания, моя хорошая. Держи деньги, поезжай домой на такси…

Фаина смотрела вслед уходящему составу с неприятным осадком в душе. Вернувшись домой, она пробовала углубиться в учебники, а когда поняла, что сосредоточиться не удастся, принялась готовить ужин. Думала, Ваня сразу заметит отсутствие сестры, спросит, где она, тогда и Фаина, в свою очередь, поинтересуется, что между ними произошло. Но Иван переоделся в домашнюю одежду, сел ужинать, словно Лиды здесь никогда не было.

– Ты не хочешь спросить, где твоя сестра? – пыхнула она, сама не зная, почему пыхнула.

– Наверное, уехала, – равнодушно сказал он.

– А случайно не в тебе причина столь поспешного ее отъезда?

Он взглянул на нее, но не хмуро, потом пересадил к себе на колени, уткнулся в грудь носом:

– Давай ты не будешь меня ни о чем спрашивать?

– Хорошо. А почему? Почему не спрашивать?

– Потому что я не хочу врать тебе. Лучше пойдем и сделаем мальчика.

– Девочку, – надулась Фая.

– Мальчика. Сначала у нас будет сын.

– Нет! – не уступала Фаина. Она обняла Ивана, решив больше не затрагивать эту тему, раз ему неприятно. Да и какая разница – что между ним и его сестрой произошло? Они вдвоем, им хорошо…

7

– А на следующий день я потребовала, чтобы муж взял меня с собой в часть. Приближались ноябрьские праздники, жены офицеров договорились устроить большой вечер, мне поручили делать стенгазету. Не хотелось сидеть дома, тем более что все необходимое имелось в части. Мы, захватив сослуживца Вани, выехали за город, а на повороте… муж не справился с управлением, машину занесло прямо в пахоту, несколько раз перевернулись. Иван погиб, сослуживец тоже, я осталась жива, но со сломанным позвоночником. А должна была погибнуть. На том повороте закончилась моя жизнь. Родители взяли меня к себе, выхаживали… Они жили долго, потому что были необходимы мне, только все равно умерли, а я очутилась здесь.

Ни одной слезы не пролила Фаина Эдуардовна на последних фразах. Значит, выплакала их все раньше.

– С Лидой вы виделись? – спросила Зоя.

– Нет, конечно, – сказала Фаина Эдуардовна. – Я и на похоронах мужа не была, в больнице лежала без сознания. Потом начался изнурительный труд, чтобы хоть как-то шевелиться и главное – свыкнуться со своим положением инвалида. А потом приспособилась, вязала и вышивала, пока зрение позволяло, так зарабатывала добавку к пенсии.

– И вам о Лиде совсем ничего не известно?

– Ничего.

– Скажите, авария была случайной?

– Поначалу меня это нисколько не интересовало, я с собой боролась. В молодые годы остаться полным инвалидом – это очень тяжело. Много позже родители мне сказали, что в машине оказалась какая-то неисправность, а какая – не помню. Очень странно, ведь Ваня следил за машиной. Он купил ее, как только мы переехали в город, в пустыне деньги тратить было негде, и мы подкопили нужную сумму. А на гараж не хватило, машина стояла во дворе. В то время автомобили угоняли редко, мы и не боялись.

– Значит, любой человек мог подойти ночью к машине и что-то с ней сделать? – предположила Зоя.

– Кажется, такая версия существовала, но я с ней в корне не согласна.

– Почему?

– Это сейчас, милая девушка, видимо-невидимо людей, разъезжающих на автомобилях. А в то время иметь машину могли себе позволить очень немногие. Особенно в маленьком городке, замечательном тем, что в нем имелось всего три кинотеатра, один ДК, две фабрики и кленовая аллея. К тому же автомобили не продавались, как сейчас, на каждом углу, приобрести машину было крайне сложно. К тому же знатоков, способных устроить неисправность, практически не имелось. Да и кому могло понадобиться так жестоко насолить нам? У Вани не было врагов, солдаты любили его. Нет, это случилось… потому что случилось.

– А тот мужчина, о котором говорила Лида?

– Но он же ее преследовал, а не нас. Да и был ли мальчик-то? – пожилая женщина усмехнулась. – Лида, как я сейчас оцениваю, была чересчур впечатлительной, эмоциональной, ей могло что-то показаться.

– Да, действительно, – согласилась Зоя.

Выйдя за пределы печального дома, Эльзаман хриплым голосом пропел:

– «Что-то воздуха мне мало, ветер пью, туман глотаю…»

– О, мы знаем Высоцкого? – приятно удивилась Зоя.

– Высоцкого не знают только конченые дебилы. Фу-х! Ну и вонища там. Знаешь, Зойка, мама говорила, что в Азербайджане не было ни домов престарелых, ни детских домов. Родственники, пусть хоть самые дальние, обязаны были взять к себе осиротевших детей и одиноких стариков, иначе их наказали бы всеобщим порицанием и презрением. Если не было родственников, за старыми людьми ухаживали соседи.

– Ты давно был в Азербайджане? Может, сейчас и там есть подобные дома после всех событий последнего времени?

– Может, – не стал спорить парень. – Я вообще там не был ни разу, отец переехал в Россию до моего рождения, но язык знаю, дома мы говорим по-своему. Слушай, а ты думаешь, что в автомобиле покопался тот мужик? Ну, о котором говорила Лидочка…

– Да, мне так кажется, как бы ни отрицала это Фаина Эдуардовна. Интересно, кто он такой? Почему прицепился к Лидочке?

– А я знаю, кто он, – хвастливо заявил Эльзаман, показывая все свои замечательные зубы. – Помнишь, в тетрадке Устина написано про музыканта?

– Помню. И что?

– А он, то есть музыкант, рассказал, как однажды, работая в ресторане, вышел покурить. Тогда он увидел, что Ирина разговаривала с мужиком, который ей докладывал, мол, Федор Борисович по вечерам бывает дома один. Я почему-то на этого мужика подумал. А ты?

– Не знаю… – выпятила нижнюю губу Зоя, про себя согласившись с Эльзаманом. – Но тот эпизод был такой незначительный, на сюжет он никак не влиял, и я даже хотела его выбросить.

– Правильно сделала, что не выбросила. Потому что… Слушай меня, умного мужчину: по закону жанра, разгадка всегда лежит в незначительных деталях и эпизодах. Спорим, что это он?

Эльзаман взвалил сумку с камерой на плечо, освободив руку, и протянул ее Зое:

– Риск – не моя стихия, – не приняла пари та. – Поэтому спорить не буду.

– А я-то думал, ты рисковая, крутая, независимая, гордая, как горянка. В общем – не подступись. Ума не приложу, как твой Аристарх рискнул к тебе приблизиться?

– Я? – Зоя приложила к груди руки и рассмеялась. – Я крутая? И гордая? Ты несколько завысил мои качества.

– Не скромничай, старуха. Ну что, домой?

Поезд затормозил, вдоль перрона ехал медленно. Эльзаман толкнул Зою:

– Смотри, смотри – твой.

Она вытянула шею и увидела Аристарха с букетом гвоздик под мышкой. М-да, приятно, когда тебя встречают…

Первым спрыгнул на перрон Эльзаман, чтобы помочь сойти Зое, но Аристарх успел схватить ее сумку первым и оттеснил юношу.

– Ладно, я пошел, – сказал Эльзаман.

Его не услышали, потому что целовались. Он взвалил на одно плечо сумку, на второе – штатив и двинул к зданию вокзала.

– Как поездка? – поинтересовался Аристарх, беря сумку Зои.

– Нормально, – ответила она. – Ты забыл.

– Что?

– Цветы, наверное, мне?

– А да, конечно.

Она взяла гвоздики, приложила к носу и улыбнулась в знак благодарности. Самое интересное – Зоя терпеть не могла из всего растительного мира именно гвоздики да еще кактусы. Она не понимала, как можно любить колючки, а гвоздики ей напоминали о покойниках. Когда в городе кого-то хоронят, то на землю бросают перед гробом как раз гвоздики, устилая ими последний путь, возможно, потому, что эти цветы дешевые. Но у Аристарха, видимо, гвоздики не вызывали подобных ассоциаций, к тому же дареному коню в зубы не смотрят.

Всю дорогу Зоя просидела вполоборота к Аристарху, разглядывая его, можно сказать, беспардонно. Ну а как иначе? Он вторгся в ее жизнь, что называется, без спроса, теперь не мешает узнать, какой он. Вроде бы в нем нет ничего особенного, тем не менее есть что-то притягивающее. Возможно, магнетизм состоит в том, что не она выбрала его, а он ее. Женщина, как бы ни старалась держать марку независимости, втайне мечтает о покорителе, мечтает сдаться в плен и получить в свое распоряжение то самое плечо, на которое можно опереться, и ту самую спину, за которой ей будет тепло, уютно, безопасно. Следовательно, в Аристархе присутствует сила покорителя? А ведь и правда она есть. Только у покорителя бывают такие расправленные плечи, такой приподнятый подбородок…

– Ты меня изучаешь? – не отвлекаясь от дороги, спросил объект ее наблюдений, хотя ни разу не взглянул на Зою.

– Ты очень интересно ведешь машину, – сказала она.

– Да? И чем же моя манера интересна?

– Как будто ты сидишь за рулем, по меньшей мере, «мерса» последней модели. Ты такой… барский весь.

– Это уверенность, Зоя. Я же водитель со стажем.

– Может быть. – Она повернулась лицом к лобовому стеклу, а мысли остались заняты наблюдениями. – И все же редко встретишь человека, который излучает… королевскую уверенность.

– Первый раз слышу о себе столь лестное мнение. Так… Вот и твой дом. Сейчас как сделаю бутербродов гору, ты еще увидишь, какой я первоклассный кулинар. Идем?

– Зачем бутерброды? У меня полуфабрикатов полная морозилка.

Поднявшись на свой этаж, Зоя вставила в замочную скважину ключ… но он не поворачивался. Аристарх предложил свои услуги, и у него тоже не получилось открыть.

– Придется взламывать, – сказал он.

– И чем же ты взломаешь? У нас ничего нет.

– Элементарно: у соседей попросим инструменты.

Зоя позвонила соседям, инструменты дали, при этом на Зою странно смотрела и хозяйка соседней квартиры, и сам хозяин, который оказал существенную помощь Аристарху. Дверь открыли, Зоя вошла первой, включила свет и…

В квартире был полный разгром. Нет, здесь ничего не искали – просто ломали. Громили все подряд, не оставляя «живой» ни одной вещи. Не пожалели даже единственную картину, подаренную местным художником, о котором Зоя делала фильм, – искромсали ее ножом. Вспороли диван, кресла, сломали стулья, разбили телевизор, явно топтались на дисках. Книги рвали, но, очевидно, дело это оказалось бесперспективным, так как книг целый шкаф, и они на полке в два ряда стояли, и остальные книжки просто сбросили на пол… А компьютер! Он превратился просто в груду металлолома.

– Ты погляди, Зоя, что взяли, – посоветовал сосед.

– У тебя дорогие вещи были? – поинтересовался и Аристарх.

– Все мое золото на мне, – промямлила Зоя. – Деньги я с собой забрала. Нет, ничего не могли взять, потому что нечего брать.

Она в бессилии опустилась на остатки кресла. От неожиданности ей даже не пришло в голову разреветься. Напротив, внутри разрастался бунт. Ведь ясно же, кто это сделал: мерзавцы, хулиганы, подонки. Неизвестно только имя конкретного человека, давшего им задание.

– Милицию надо вызвать, – посоветовал сосед.

Аристарх набирал номер на мобиле, а Зоя разглядывала погром, закурив сигарету. Сосед просвещал:

– Это месть, точно. Так всегда поступают бандюги, когда им отказывают. Мой приятель недавно купил «форд», так его сожгли прямо в гараже. А еще у одних моих знакомых домик в хорошем месте стоял. Их просили продать его за бесценок, а там одна земля стоит – ого-го! Они отказали, и дом сожгли. Кинули бутылки с зажигательной смесью – и дотла, хозяева еле в живых остались. А другой мой друг, предприниматель, одеждой торговал. Так он отказался платить оброк, и какие-то негодяи ночью забрались в магазин, вещи порезали, масляной краской залили. И ничего не взяли, ни одной шмотки! Говорят, стиль у них такой – ничего не брать. В нашем городе это обычное дело – уничтожить самое тебе дорогое. Ты, Зоя, подумай, кому отказала. Вот тот и разгромил твою квартиру.

– Я подумаю, – произнесла она совершенно спокойно, и сама удивилась своему спокойствию.

– А ведь моя теща слышала, как здесь громили, – сказал вдруг сосед. – Она даже хотела с тобой поговорить, попросить, чтобы не шумела так, да постеснялась. Подумала, ремонт у тебя. А потом сказала, будто два парня выходили из квартиры, она в глазок видела. Днем «поработали». Днем-то весь дом почти пустой, одна моя теща в квартире сидит. Милицию она не вызывала, потому что подумала, что это твои друзья…

Зоя усмехнулась про себя: ничего себе – друзья! Да бабка, наверное, от страха чуть не умерла.

– Она их запомнила? – осведомился Аристарх у соседа.

– У нее надо спросить, – почесал затылок тот. – Ладно, Зоя, я пойду. В случае чего, мы все дома.

– Спасибо, – поблагодарила она, закуривая новую сигарету. Мужик ушел, а Зоя обвела глазами комнату. – Та-ак… Я нищая. Мне теперь придется начинать все с нуля. Что я буду делать без компьютера? У меня же там халтуры были – рефераты, контрольные, курсовые…

Аристарх примостился рядом на том же разодранном кресле, обнял Зою за плечи.

– Моим компьютером воспользуешься. Надо, кстати, посмотреть, может, в твоем «винт» уцелел. А пока поживешь у меня. Неужели это из-за твоих фильмов?

– Другого объяснения нет.

– Значит, кто-то из твоего сериала жив. И он боится.

– Должно быть, – вздохнула Зоя. Несмотря на потрясение, она не потеряла присутствия духа. – Только чего же он боится? Что кто-то узнает о нем правду? Подумаешь, вылезет она наружу… Кого сейчас шокируешь правдой? И потом, все было так давно, прошли десятилетия! Помнишь того же Крамсу из первого фильма?

– Естественно. Он запоминающийся персонаж.

– А теперь представь, что такой же, как он, старик взялся мстить мне. Нереально. На это все, – обвела она вялым жестом комнату, – нужны деньги. Бесплатно никто не будет уродоваться. Пенсии наших стариков не позволят исполнить дорогой каприз. И почему они на меня взъелись? Я кто – исполнитель. Пешка! Решают шеф и главный редактор. У нашего шефа дом двухэтажный, целых две машины… О господи, я совсем ошалела – шефу пожелала того же…

– Будешь продолжать работу?

– Не хочу об этом думать сейчас.

Явилась милиция, и даже у оперативников при виде разгрома в квартире вылезли глаза из орбит. Они составили протокол, опросили соседей. Бабка, которая теща, долго описывала приметы молодых людей, выбежавших из квартиры Зои, – она прекрасно запомнила цвет их одежды, рост, возраст. Но приметы слишком общими оказались, применимые к каждому второму. Замок одолжил сосед, помог вставить, хотя зачем, от кого теперь запирать дверь? Брать здесь нечего. Зоя все же вынула из компьютера «винт», на вид он казался целым, но как поведет себя после бойни – неизвестно.

Аристарх привез Зою в свою квартиру из трех комнат. Она осмотрелась – обычное жилье холостяка. Необычна только почти стерильная чистота, потому и родилось у Зои дурацкое ощущение, будто здесь никто не жил до сегодняшнего дня. К тому же мебели мало. Впрочем, она не любительница загромождать помещение прессованными дровами. Зоя не хотела показать Аристарху, насколько расстроена, просто убита. Легко было превратить вечер в плач Ярославны по загубленному добру, да только зачем. Чтобы заставить Аристарха протяжно вздыхать? Без того, увидев в прихожей свое отражение в зеркале, она отметила: эта женщина час назад вышла из застенка после пыток «испанским сапогом». Приятно с такой общаться? Но и переигрывать, мол, я сильная личность, мне все нипочем, не было охоты.

– У тебя завидный порядок, армейский, – высказалась Зоя. – Мне просто стыдно за свой бардак.

– Ты имеешь в виду сегодняшний бардак?

– Нет. Вообще.

– Идем на кухню? Обещанные бутерброды ждут.

Он открыл в шкафу отделение для бара…

– Ого, – вяло изумилась Зоя коллекции бутылок. – Как у заядлого алкоголика.

– Алкоголики пьют в основном денатурат и самогон, подобное пойло я не держу, – возразил Аристарх. – А выпить тебе не помешает, да?

– Угу. И все же скажи: ты случайно не подпольный алкоголик?

– Н-е-ет, – протянул он со смешком. – Ты журналистка, должна разбираться в людях. Я разве похож на алкоголика? Пошли, пошли…

Аристарх мягко подтолкнул ее к кухне, где тоже была стерильная чистота. Там усадил Зою на диванчик-уголок, открыл холодильник.

– Посмотрим, что тут у нас имеется в запасе… Мало чего, мало.

– Ты не знаешь, что у тебя лежит в холодильнике? – вяло удивилась Зоя.

– Понимаешь, покупки я делаю мимоходом, иногда забываю… В общем, ты сиди, посмотри пока телевизор или душ прими, а я сбегаю в магазин.

– Только постарайся недолго. Компанию составить?

– Нет-нет, я сам. – И Аристарх ушел.

Зоя достала из дорожной сумки махровый халат, повертела его в руках. Хм, не надевать же после душа на чистое тело эту тряпку… Открыла шкаф и поразилась: одежды мало, а домашний халат, будто только что из магазина, висел на плечиках.

– Аскет, – констатировала она. – Обычно аскеты зануды.

Зоя мылась долго, причем почти в кипятке. Хотелось смыть с себя ощущение гадливости после погрома. Когда вышла из ванной, облачившись в халат Аристарха, тот уже творил на кухне. Молча, понаблюдав, как бездарно он намазывает масло на тост – толстым слоем и буграми, Зоя взяла нож из его руки:

– Давай-ка, я лучше сама. Сегодня твое мастерство на нуле.

Он налил в бокалы темно-коричневой жидкости, протянул Зое. Выпила она залпом, не закусила хотя бы долькой лимона и не поморщилась. Аристарх выпятил губу:

– Интересно, кто из нас алкоголик?

– Я. С сегодняшнего дня.

Аристарх забрал у нее нож, притянул Зою к себе и… короче, закусила она поцелуем. На одной «закуске» дело не кончилось.

– Есть хочется, – сказала Зоя в короткой паузе.

– Потом поедим. Чуть позже…

А на канале случился обвал. Не рубля, разумеется. Хуже! Нагрянула тотальная проверка – все пересчитывали, сверяли и проверяли. Жертва Каракурта с глазами зверька, заболевшего бешенством, которого к тому же прокрутили в барабане стиральной машины, от чего он стал взлохмаченным и мокрым, носилась по коридорам. Зато разговаривала не ором шаманки, призывающей злых духов, а шепотом. Работники телевизионного фронта находились как бы в преддверии ядерной бомбардировки, во всяком случае, физиономии у всех были перепуганные. Хотела бы на них Зоя посмотреть, если б они оказались на ее месте. В таком бедламе лучше выкурить пару сигареток. Зоя отдала «винт» компьютерщику, чтобы тот проверил, можно ли его оживить, вышла на площадку. Там курил Смехов, и она полюбопытствовала:

– Что случилось за время моего отсутствия?

– Черт его знает, – пожал тот плечами. – Нежданно-негаданно с ревизиями налетели. Шефа никто не предупредил, а у него в службах есть стукачи, которым он платит за информирование. Ну, пусть ищут, все одно не найдут, у нас концы прятать умеют. Знаешь, на шефа идет крупный накат. Позавчера я случайно попал к мэру вместе с шефом. Так мэр на него накинулся… даже мне плохо стало. Обозвал вором, орал, мол, нельзя же столько воровать.

– А мэр разве честный человек? – съязвила Зоя. – Впервые слышу.

– Я тихонько дал задний ход. Оно мне надо? Вот еще что вспомнил: мэр грозился снять шефа с занимаемой должности.

– Ну это он загнул. Наш канал частный, мэр не имеет права вмешиваться.

– Частный! – фыркнул Смехов. – Не знаешь, как делается? Выкупит акции и станет хозяином. А по слухам, наш основной хозяин как раз собирается продать свой пакет, и купить его намерена администрация города, фактически – мэр. На носу перевыборы, канал ему пригодится, чтобы задавить конкурентов. Хотя зачем лишние хлопоты? Его и без затрат облизывают, как эскимо на палочке, все наши СМИ.

– А выборы депутатов? – возразила Зоя. – Своих людей будет тянуть через канал. Значит, выкупят, говоришь? Слухи на пустом месте не рождаются. Тогда я точно уволюсь, ибо творчество чиновникам не нужно.

В курилку вошел молоденький парнишка, недавно принятый на работу в качестве нового оператора, третьего по счету. Какое счастье! Только вряд ли он умеет снимать.

– Можно вас спросить? – сказал он.

– Смотря что, – буркнул Смехов.

– Что надо, чтобы делать фильмы?

Зоя решила ответить, но не потому, что хотелось поучить зеленого юнца, а лишь бы он отвязался:

– Знания. Опыт. Фантазия.

– И все?! – самодовольно хмыкнула зелень и с поднятым носом удалилась с курительной площадки.

– Видала? – кивнул в его сторону Смехов. – Опыт уже есть. Девочек трахать, я думаю, он научился. Знания, безусловно, тоже есть – на уровне первого класса. Фантазия? Ну, элементарно, Ватсон: укололся – и полет фантазии обеспечен. Зойка, куда мы катимся? Стране амба.

– На фиг тебе вся страна? – вздохнула Зоя. – Наша беда – мы не умеем просто жить, потому и живем недолго. Все политизированные, до всего нам есть дело. А моя нервная система хочет покоя…

Зоя говорила механически и с иронией, а думала про другое. Слишком серьезно ее положение, чтобы о нем не думать. Немногим ранее Зоя трепалась Аристарху: меня могут убить из-за фильмов, а на самом деле мысли такой не допускала. Но разгром в квартире показал: это предупреждение. А может, приговор. Кто ее защитит? Милиция? Менты протокол составили и отвалили. Не станут они шевелиться, нет. Ведь никого не убили, всего лишь нахулиганили. Что же она может предпринять? Практически ничего.

– Ничего? – вслух изумилась Зоя.

– Зой, ты что-то не то съела? – спросил Смехов.

– А? – вернулась она из внутреннего мира во внешний и вторично удивилась, что стоит на площадке и курит. Забыла, где она!

– У тебя лицо, будто ты отравилась несвежим продуктом.

– Да нет, просто задумалась.

– Много думать вредно для здоровья. Ладно. Работа парализована, но свет в конце тоннеля есть. Пойду на него и займусь сценарием.

– Приступил к новой работе? – дежурно поинтересовалась она.

– Пока только проект. Но очень большой, финансировать будет область.

Он ушел, Зоя вернулась во внутренний мир, а там… кисло. Неужели ничего нельзя сделать? Сложить лапки и ждать, когда тебя прикончат? За что-о-о?! Глупейшая ситуация. Непонятная. А если проанализировать, логикой выверить ходы и хотя бы определить, откуда ветер дует? Ну, примерно определить… Потом выработать стратегию и… Что – и, Зоя не знала. А ведь считала себя умнейшей и мудрейшей! Но выход надо искать, это лучше, чем сходить с ума от страха. В любом случае другого пути пока нет, может быть, он появится. Итак…

Заказали несколько сюжетов под общим «заголовком» – документальный детектив. Дали задание провести расследование, которого, в сущности, нет. Есть четкая направленность, следовательно, заказчик имеет конкретную цель. Что за цель? Досадить конкуренту, например? Мелковато. Досада не стоит затраченных средств. В основе лежит жизненный интерес, потому что господин неизвестный, то бишь заказчик, провернул ни с чем не сравнимую работу. Он вычислил Крамсу, который живет в другой стране, причем русский финн рассказал о мачехе только один раз – другу из Штатов. Значит, каким-то образом заказчик вышел на американца, а это, во-первых, очень дорогое удовольствие, а во-вторых, надо было вообще знать, кто такой Саша. Да, наверняка у американца заказчик выяснил адрес Крамсу. И отправил к нему Зою, опять же взяв расходы на себя.

Какова же цель? Состряпать скандальчик? И что? Да смешно! Тогда цель – разоблачение. Но разоблачение, скандальчик – почти одно и то же. Короче – бесперспективное дело. В тихом омуте хоть и водятся черти, а воду мутят на дне, народу мутная водичка неинтересна. Другие версии есть? Нет. Ну, допустим, разоблачение и скандал его устроят, но… Он вытащил на свет древнюю историю. Каким образом она связывается с современностью? Кого он разоблачает? Надо полагать того, кто участвовал в убийстве Ирины, Ивана, преследовал Лидочку (еще неизвестно, кстати, что с ней сделал). Значит, этому товарищу будет сто лет в обед, и он уже не стоит того, чтобы выуживать его из омута и предоставлять общественности, мол, смотрите, какой негодяй! Здоровому человеку не придет такое в голову. Следовательно, либо у заказчика заболевание мозгов, либо у него другая цель.

Теперь вопрос: в каком направлении искать заказчика? Дохлое дело. Он не показывается, а Зое звонил с телефона секретарши «наковальни», отсюда вывод – он осторожный и предусмотрительный. В то же время есть зацепка: заказчик имеет много лишних денег – только при наличии огромных средств можно позволить себе бездарно швырять их, а таких людей в городе немного. Он может быть, например, приятелем самого хозяина «Куй с нами». Но не спросишь же у того: у вас есть богатый до одури друг, скажите мне, кто он? Следует продумать, как выйти на заказчика. Хотя что это даст? И еще: надо купить телефон и вернуться домой, потому что заказчик обязательно позвонит. Кстати! Зоя должна обнаружить того, кто ее охраняет, как обещал заказчик, подойти к нему и прямо сказать, что ей нужен шеф. Срочно!

8

Зоя солгала на студии, вроде как ей надо подобрать музыку к фильму, а в фонотеке канала нет подходящей. От нее отмахнулись: иди хоть к черту на кулички. Вышла она из здания, закрыла шарфом лицо и осмотрелась – где же мерзавцы, алчущие досадить ей? И что бы такое приобрести в качестве самообороны? Пистолет бы, да где ж его взять… Вообще-то достать пистолет нетрудно, но для этого необходимы две вещи: связи в определенных кругах (бандитских или ментовских) и деньги. А ни того ни другого у нее нет. Зоя купила самый примитивный телефон, бывший в употреблении. Приехала домой без последствий, обещанной охраны не заметила.

Подключив телефон к розетке, проверила – в порядке, работает. И принялась за уборку. В один угол сносила все, что не подлежит восстановлению, в другой – что уцелело или можно починить. А уцелел мизер. Обидно до слез! Но Зоя рыдать не стала – не поможет ведь. Среди бардака на кухне она отыскала целенькую банку кофе. К тому же погромщики не поиздевались над плитой, значит, горячими напитками она обеспечена.

Трудилась до вечера. Негодное сразу оттаскивала к мусорным бакам, чтобы освободить пространство. А вот что делать с мебелью? Придется просить соседей помочь вынести ее останки. Кое-что, правда, можно восстановить, например, диван и кресла можно обить новой тканью. Но деньги… где их взять?.. Под вечер позвонил на мобилу Аристарх:

– Зоя, я освободился, сейчас подъеду к телестудии.

– Не надо туда подъезжать, я дома.

– Как? Я же не давал тебе ключи, только заказал вторые.

– А я не у тебя дома, у себя.

– Ты одна ходила по городу? С ума сошла?

– Ездила на общественном транспорте. Не переживай, я жива, навожу порядок. Приезжай ко мне, если есть желание.

Да, именно так: если есть желание. Это значит, что, если желания не будет, он волен как орел. При этом она тоже имеет право на неограниченную свободу. И Зоя продолжила уборку.

Вскоре пришел Аристарх, высоко поднял пакет:

– Это перекусить. Надеюсь, ты не будешь ночевать здесь?

– Я жду звонка, – ответила Зоя.

– Какого звонка?

– Заказчика. – Она забрала пакет, посмотрела внутрь. – Многовато для двоих. Идем, я поставлю чайник, кофе сохранился. Но сидеть не на чем. Этот козел-заказчик обязан возместить мне ущерб! Из-за его интриги я нищая. Заработать на новую мебель мне негде, а стоит она, даже самая дешевая, слишком дорого. Иначе пусть делает свое кино сам, урод!

– Ты собираешься продолжать? Не страшно?

– Пока я ничего не собираюсь. И – да, да! Мне страшно, страшно! Это естественная реакция. Знаешь, все время думаю: почему все-таки меня достают? Никакой логикой нельзя это объяснить.

Зоя отчаянно кромсала колбасу на подоконнике, чайник свистел, а она не слышала. Аристарх выключил газовую конфорку и принялся высказывать свои предположения:

– А тебе не кажется, что тот, кто угрожает тебе…

– Он уже не угрожает, он меня уничтожает.

– Пусть так. Но он думает, что ты все знаешь о нем, знаешь, кто он такой. Поэтому запугивает тебя, чтобы ты не только бросила работу, но и забыла о нем.

– Слушай! – Зоя повернулась к нему, глаза ее были расширены, словно она догадалась, против кого направлены фильмы. – Мне сейчас пришла в голову мысль… А проверка на студии не его ли рук дело?

– Какая проверка?

– Канал проверяют всяческие инспекции. Причем взялись так жестко, как никогда не бывало. Сверяют все: технику, людей – ищут «мертвые души». Сверяют доходы, расходы, наличие пыли и уборщиц, количество стульев…

– Значит, и вашему директору угрожали, – сделал вывод Аристарх.

Он понял, что Зоя о кофе забыла, принялся искать тару, куда налить кипятку.

– Тогда это могущественный человек, – задумчиво сказала она, утратив запал. – У него тоже есть деньги, потому что он нанял ублюдков разгромить мою квартиру. Есть мощные связи, потому что взялся за канал. В таком случае он не может быть стариком… Что ты ищешь? – наконец она заметила, что Аристарх занялся раскопками.

– Ищу, из чего кофе пить. А почему ты решила, что он старик?

– А кто? Классический детектив предполагает преступление и наличие преступника. Преступлений в моих сюжетах вагон, а преступника пока нет.

– Есть. Мурка, – напомнил Аристарх.

– За Лидочкой ходил мужчина, а не Мурка. Я думала, боится моего дурацкого расследования как раз преступник из моих фильмов, значит, он старик.

– Или его родственник, – сказал Аристарх.

– Родственник? – скептически произнесла Зоя. – Не смеши. Приведу пример: в нашем городе живет один начальник и в ус не дует. А его папа в свое время перестрелял кучу народа и до сих пор гордится этим, говорит, врагов стрелял. Сыну прошлое отца не помешало занять высокую должность.

– Тогда я не знаю, – развел руками Аристарх.

– Вот и я не знаю. Ладно, давай кофе пить… Сохранилась кружка, а чашку пойду у соседей возьму.

Сосед оказался добрейшим человеком, притащил старенький стол, который у него стоял на балконе, и дал два стула. В полдвенадцатого Аристарх уговорил Зою на ночь поехать к нему, в общем-то, она и не сопротивлялась, догадавшись, что сегодня заказчик уже не позвонит.

На следующий день, едва Зоя появилась на студии, а точнее, вышла из лифта, ее встретила озабоченная Жертва Каракурта и свирепо рявкнула:

– Почему опаздываешь? Срочно к директору!

– А что случилось? – Зоя к вызовам на ковер не привыкла, так как вообще-то ее редко звали к начальству, но в последнее время что-то зачастили.

– У него спросишь, – огрызнулась через плечо Жертва Каракурта, уже мчась по коридору. И далеко донесся ее ор. Пожалуй, на нее бы надо повесить табличку «Осторожно, злая собака».

Жаба в кедах, то бишь секретарша, тоже посчитала своим долгом презрительно сделать замечание:

– Тебя днем с огнем не сыщешь на студии. Вы все только за зарплатой бегаете регулярно. Иди, Вадим Рудольфович ждет.

– Спасибо, что разрешили, – без интонационной окраски бросила Зоя, но сочетание слов все равно получилось ядовитым. А могла бы промолчать.

Вадим Рудольфович иногда забывает поздороваться. Сейчас он одними глазами указал на кресло, Зоя села. С утра у него и с разговорным жанром проблемы, Вадим Рудольфович маленько заторможен.

– Зоя, – наконец изрек он. Пауза. – Ты связываешься с заказчиком?

– Нет, он со мной, – сказала она. – Обычно он звонит.

– Когда позвонит, попроси его связаться со мной.

– Хорошо. Все?

Вадим Рудольфович медленно кивнул и стал так же медленно листать большущую тетрадь. У Зои, помимо воли, разыгралось воображение: как, интересно, он в постели себя ведет, когда надо наращивать темп? Наверное, пока сообразит, что делать, его жена успевает решить все насущные проблемы. И тут же упрекнула себя: в постель к шефу забралась, не стыдно? Да, засасывает омут, так недолго окончательно переродиться в ядовитого представителя паукообразных. Пора что-то менять в своей жизни. Только вот что?

Торопиться некуда, кругом вчерашний переполох в связи с проверками, работать негде. Зоя нашла свободный уголок и взялась за написание сценарного плана, отдельно записывала, что еще понадобится для работы. Далось ей это нелегко, как часто бывало, потому что ее идеи возникали вместе с принципом воплощения. Мешали мысли, которые то и дело бродили от заказчика к его цели.

Он позвонил в начале девятого вечера.

– Вы знаете, что у меня произошло из-за вашей затеи? – без предисловий наехала на заказчика Зоя. – Пока я ездила к Фаине Эдуардовне, залезли в мою квартиру и все разгромили. Ничего не взяли, так что не пытайтесь меня уверить, будто это было ограбление и что к вашему заказу разгром не имеет отношения.

– Я и не пытаюсь, – спокойно сказал тот. Он был спокоен. Естественно, ведь до него не добраться и ему не угрожают. Лишили всего имущества тоже не его. – Зоя, вы должны продолжить работу.

– Вы что, глухой? – взвилась она. – Мне даже спать не на чем! Сидеть не на чем! Мой компьютер разбили, вещи испортили, а вы говорите: работать…

– Я возмещу ваши потери, Зоя Артемовна. Но в обмен на обещание, что вы продолжите работать.

– А если меня убьют? Как возместите мне жизнь?

– Вас не убьют, я обещаю. Где вы можете оставить ключи от своей квартиры?

– Под ковриком, – машинально отозвалась она.

– Хорошо. Завтра положите их туда. Так как? Вы продолжите?

– Сначала возместите убытки. И еще: директор канала Вадим Рудольфович просил вас срочно связаться с ним.

На сей раз трубку бросила она и была вне себя.

– Идиот! Он точно больной, честное слово! Просто маньяк! – все не могла успокоиться Зоя.

– Заказчик? – уточнил Аристарх.

– Кто ж еще! Нет, одному кретину пришла в голову идея кого-то достать, а я должна ходить под дамокловым мечом… Представь, он говорит, что возместит мне убытки, если я продолжу работать! Тупица… Осел конченый…

– Первый раз слышу, как ты ругаешься, – улыбался Аристарх.

– Я журналист, все слова знаю, – разорялась Зоя. – Ненормативные тоже. А ты думал, я сахар? Ошибся!

– Когда ты меня облила взбитыми сливками, я понял, что ты не сахар.

– Что же мне делать? – Стон сам собой вырвался. – Посоветуй хоть, а…

– Зоя, как я могу советовать? Ты же все равно решение примешь сама. Или уже приняла.

Она вдруг присела на свалку около стены, вздохнула:

– Сейчас мне кажется, это своего рода шантаж. То есть заказчик устроил погром, чтобы я не вздумала отказаться от работы, поэтому он так и сказал: компенсирует затраты, если я продолжу работать. Такое может быть?

– Не может, – дал отрицательный ответ Аристарх. – Сама подумай: он и так потратился, а тут дополнительные расходы: тебе придется полностью обустроить быт. Зоя, нет людей, богатых тем более, которые бы не считали деньги.

– Да? Ну, не знаю… – Она ненадолго задумалась. И снова вспыхнула: – Он с мозгами не дружит! Абсолютно! Ему отдых нужен. В психушке. Но мне теперь жутко любопытно, что его дырявые мозги затеяли. Представь себе, интересно! Даже очень!

– Тогда тебе придется продолжить делать фильмы. Разгадка в конце, как мне кажется.

– Знаешь, а я все-таки выясню, кто заказчик.

– А как? – усмехнулся Аристарх. – Он же не открывается.

– Узнаю, узнаю, – пообещала Зоя. – У меня есть кое-какие идеи.

– Зачем?

– Видишь ли… Если мне придется работать, то в конце, я думаю, на меня и директора падет гнев пострадавшей стороны. Честно скажу: вовсе не питаю любви к шефу, но, если его сметут, неизвестно, кто придет. А поговаривают, будто наш городской «Белый дом» надумал забрать канал. Не смотри так осуждающе! Да, у меня чисто меркантильный интерес, потому что я дорожу работой. Так вот, если я пострадаю, то будет кому предъявить претензии. Он тогда не отвертится! Я имею в виду заказчика. Вот ведь невежа какой! Представляешь, так и не представился. Я не знаю, как к нему обращаться. Назвал бы любое имя…

Аристарх улыбался, глядя на разбушевавшуюся Зою. Подошел к ней, присел на корточки, за руку взял:

– Ты смелая. Я бы на твоем месте отказался.

– А я не откажусь, если он возместит мои потери. – Голова Зои склонилась на плечо Аристарха, упавшим голосом она тихо произнесла: – Никакая я не смелая. Просто кажется, что моя жизнь принадлежит только мне, никто ее не отнимет. Так все думают, я не исключение.

– А тебе идет, когда ты злишься. Глаза горят, в лице что-то от комсомольцев прошлого века.

– Да ну тебя! – отстранилась Зоя. – Я ничего не понимаю, что происходит, но не хочу быть пешкой в чужих руках.

– Давай-ка займемся уборкой? – предложил Аристарх.

И еще один день прошел бездарно. Но вечером, приехав с Аристархом домой, Зоя застряла у двери собственной квартиры, буквально с отвалившейся челюстью.

– Мы туда попали? – спросила она Аристарха.

– Туда, – подтвердил он, тоже изумленно рассматривая новенькую дверь, которая выглядела инородной среди обшарпанных стен подъезда.

– Это же не моя дверь, – только и вымолвила Зоя и присела возле нее.

Ключа под ковриком не оказалось. Зато открылась дверь соседней квартиры, и полнощекий сосед вышел на площадку.

– Здравствуйте. – Он кашлянул. – Зойка, ты подпольная миллионерша?

– Я? – сделала квадратные глаза та. – Что ты несешь?

– Не, нанять бригаду, которая целый день ишачила тут, способна только миллионерша. И мебель сразу купить.

– Ах, мебель… – стало доходить до Зои. – Ну да. Интересно, как я домой попаду? Ключа-то бригада не оставила.

– Так ключи вот. – Сосед протянул два ключа на стальном колечке. – Меня просили передать тебе. Они поставили два новых замка, а свой я забрал, пригодится. И стол со стульями забрал. Они хотели выкинуть, машину для мусора пригнали.

Зоя с опаской вошла в квартиру. Мебель, конечно, не итальянская, местных производителей и самая дешевая, но именно то, что было у Зои. На кухне и в прихожей то же самое. Правда, от увиденного она не пришла в восторг:

– Я как в гостинице, все это не мое.

– На вас не угодишь, – сказал Аристарх.

– Придется теперь отрабатывать. Могли бы заодно и ремонт сделать.

– Хочешь знать мое мнение?

– Разумеется, – обходя комнату, бросила Зоя.

– Лучше бы ты осталась без мебели, но отказалась делать фильмы.

Ух, как он ждал звонка! И дождался. Если бы Зоя в этот миг слышала Вадима Рудольфовича, она бы не поверила ушам, настолько быстрой была его речь, слова просто лепились друг к другу.

– Вы заказали фильм, и наш канал делает уже третий сюжет, – приступил Вадим Рудольфович к вымогательству. – Извините, но расходы оказались большими, чем мы предполагали. Я могу показать прайс-лист стоимости эфирного времени, затраты на актеров, костюмы и так далее. К тому же к нам нагрянули с проверкой, и я связываю внезапный налет с вашими сюжетами, так как мне угрожали по телефону…

– Что вы хотите?

Это была единственная пауза, когда Вадим Рудольфович слегка потерялся. Заказчик не догоняет, что надо? Какой же он тугодум! Ну и пусть получает без обиняков, в конце концов, бизнес есть бизнес:

– Дополнительного финансирования.

– Сколько?

– Ммм… – на секунду задумался Вадим Рудольфович. Он ожидал, что заказчик сам кинет энную сумму. И не рискнул озвучить: полмиллиона. Поскромничал. – Еще бы тысяч двести…

– Вы получите триста. Это все?

– Да-а-а… – протянул директор, жалея, что оказался щепетильным.

Заказчик повесил трубку. Ничего, триста тысяч тоже деньги.

Прошла неделя, страсти улеглись (имеется в виду – ревизия). Ничего такого, за что Вадима Рудольфовича можно было бы пригвоздить к позорному столбу, не нашли. Энтузиазм не проснулся, но Зоя начала собирать третью киношку. Последний сюжет оказался особенно сложным, ибо вдохновение отключилось. Радовало, что звонков с угрозами больше не поступало, отсюда напрашивался вывод: ее оставили в покое. С Аристархом разгорался роман, хотя Зоя головы не теряла, как раньше, превращаясь в дуру, живущую интересами партнера, который, как позже выяснялось, того не стоил. Видимо, роман разгорался потому, что Аристарх соответствовал образу слепоглухонемого капитана дальнего плавания. Шутка, конечно. Но он был потрясающе неназойливый, даже когда находился рядом. Сосуществовать с таким человеком несложно, даже комфортно, дальнейших планов на его счет Зоя не строила, так как пока не съеден совместно не только пуд, но и килограмм соли. При всем при том Аристарх в ее положении оказался стабилизатором, без него она точно свихнулась бы. В общем, Зоя успокаивалась, смелее ходила по улицам, и вдруг…

Вторая жена директора пригласила ее в кафе перекусить. В городе много пищеблоков, как выражается Смехов. Есть отвратные, но есть и вполне приличные заведения – недорогие, с хорошей кухней. Зоя от бутербродов Аристарха устала жутко, от своих полуфабрикатов тем более, к тому же студийные компьютеры были заняты новостями, вот она и согласилась пообедать. Устроились у окошка. Через него обозревалась улица, а это, в сущности, развлечение для людей, запертых в узком пространстве. Зоя балдела: тихо, тепло, горячая еда, ненавязчивые жалобы Насти о беспросветной судьбе российской журналистки. Она улыбалась, не торопилась доедать обед, но в паузе между жалобами вставила:

– Хорошо-то как. Спасибо, что позвала меня.

– Надо хотя бы раз в неделю устраивать себе маленькую радость, – подхватила Настя. – Чашку кофе выпить, но обязательно в хорошем ресторане, без суеты. Это благотворно влияет на психику. Ой, смотри, какой мен! Я бы сказала, не мужчина идет, а большие деньги.

Зоя повернула голову к окну и… Существует одно подходящее слово: она о-охренела! Безусловно, первая мысль, которая быстрее всего на свете, была: обозналась. Но нет.

Напротив окна, через проезжую часть, к черному джипу размером с «икарус» шел… Аристарх в длинном черном пальто нараспашку, натягивая явно лайковые перчатки, потому что руки проходили в них туго. Лицо другое. И сам весь – другой. Видимо, правильно говорят: упаковка делает товар привлекательней. Да, это был Аристарх, но таким Зоя не видела его никогда. Что-то в нем было жесткое, повелительное. За ним семенил шкаф на двух ногах, второй двуногий шкаф открыл перед ним дверцу джипа, как швейцар. Аристарх что-то бросил ему резкое, выставив указательный палец. Наверное, отчитал. Потом забрался на заднее сиденье, «шкафчики» тоже нырнули в джип.

– Ох… – вздохнула Настя, подперев кулаком подбородок. – Есть же приличные мужики на свете, но почему-то не нам достаются. Впрочем, на всех таких менов не хватит.

Зоя сидела пришибленная, глядя на поверхность стола, но, разумеется, не видя ни стола, ни клеточек на скатерти, ни приборов. Вернее, видела. Аристарха. Откуда у него дорогущее пальто? Одежду он носит скромную, в какую одето подавляющее большинство народа. В его прихожей не висело этого пальто, в шкафу тоже… Может, он сегодня его купил? Заработал и купил. А что? Тут нет ничего особенного. Правда, про это его пальто и без взгляда на бирку фирмы, его изготовившей, можно сказать: фирма веников не вяжет. Впрочем, при чем тут пальто? А что это за джип? Чей? У Аристарха драндулет, в котором только сидеть можно, трогать ничего нельзя – развалится на запчасти. А парни, наподобие кафедральных соборов, они кто? Парни с лицами, преисполненными долга и услужливости. Похожи на телохранителей. Но у Аристарха не может быть телохранителей, это не его люди!

Чем больше Зоя возражала своим же мыслям, тем больше внутри нее что-то нестерпимо дергалось, отрицая возражения. Но почему? Что неестественного в том, что Аристарх, упакованный в дорогую одежду, сел в джип? Это не его джип. Приятель, например, одолжил свой транспорт. Или предложил подвезти. Но «кафедральный собор», шествовавший сзади, никак не смахивал на приятеля. И тот, который открыл дверцу, тоже. Нет, «шкафчики» – не приятели. А кто? Почему Аристарх резко разговаривал со вторым «шкафом»? Может, он начальник, а парни работают с ним?

– Зойка, второе остынет, – напомнила Настя.

Зоя взялась за вилку и нож, но теперь еда и обстановка не приносили ей удовольствия.

И самое ужасное, что настроение всегда сказывается на работе. То есть когда Зоя вернулась в студию, у нее долго не получалось отвлечься монтажом. Но в конце концов Зоя, конечно, собралась и сосредоточилась, решив спросить самого Аристарха, что все, виденное ею сегодня днем, значит.

Он заехал за ней на драндулете. Был обычным, каким она привыкла его видеть. Зоя совсем растерялась, не решилась расспрашивать, лишь исподволь наблюдала за ним. Собственно, о чем спрашивать? Почему ты днем был одним, а сейчас другой? Почему в обед на тебе болталось пальто астрономической стоимости? Подобных вещей в городе не продают! На данный счет ее просветила однажды знакомая бизнесменша. Не продают, потому что нерентабельно, покупателей раз-два и обчелся. За фирменной одеждой надо ехать в крупные города. О господи, далось ей это пальто! Как будто к джипу и двум амбалам нельзя придраться… А вообще-то не станет она придираться, потому что он не скажет правды. Да, не скажет. Зою от последней мысли аж в жар бросило. Она почувствовала острую необходимость остаться одной и подумать, посему начала великое отступление:

– Знаешь, мне сегодня надо еще поработать, срочный заказ…

– Понял, – сказал Аристарх. – Я должен отвезти тебя и отвалить домой, так?

– Немного грубовато, но так. Извини.

– Не стоит извиняться. Ты еще не привыкла ко мне, поэтому нуждаешься в одиночестве.

– У меня правда куча работы, – устало сказала она. – Я должна к утру дописать контрольную, выправить ее под некондиционные мозги и еще грамматических ошибок наделать.

– Это действительно сложно, – рассмеялся Аристарх. – Ладно, как скажешь. Завтра заехать за тобой?

– Не стоит, – беспечно, насколько могла, сказала она. – Все утряслось, меня больше не беспокоят угрозами.

– Угу, пока по телевидению не пройдет реклама твоего нового опуса, – добавил ноту пессимизма в фальшивый Зоин оптимизм Аристарх.

– Не пугай меня. До завтра?

Зоя чмокнула его в щеку, вошла в подъезд, несколько секунд подумала и стала быстро подниматься по лестнице. Он вряд ли уехал сразу, наверняка видит, как она идет домой. Зачем эти предосторожности? Зоя не знала. Пока не знала, потому и подчинялась исключительно интуиции. В квартире она бросила сумку прямо на пол, ринулась в кухню и включила там свет, чтоб Аристарх видел – она на кухне. Потом понеслась в комнату, тихонько открыла дверь и буквально выползла на балкон, пригнувшись. Зоя подползла к перилам – хорошо, что балкон закрыт щитами (у всех жильцов одинаковыми), ее не заметить снизу, – и припала лицом к железным прутьям в углу.

Аристарх курил возле драндулета. И вот по его фигуре полоснули фары. С трудом в темноте Зоя разглядела джип. Тот самый! К Аристарху подошел мужчина, они коротко переговорили, мужчина сел в драндулет, а Аристарх пошел к джипу.

9

Если смотреть на жизнь как на цепь непредвиденных сюрпризов, то надо взять за основу позицию ничему не удивляться. В принципе Зоя так и поступала, хотя нельзя сказать, что неприятные сюрпризы совсем не удивляли ее. Приходилось прятаться за маской равнодушия – это неплохой способ стать недосягаемой для всех, а также скрыть свои слабости. Слабых клюют, сильного не трогают – сие всем известно. Зоя и лепила из себя сильную личность. Но никакой силы не хватит, чтобы, столкнувшись с чудовищным обманом, остаться на той же позиции: мол, мне по фиг. Аристарх обманывает ее! Зачем? Зачем он представляется не тем, кто есть? А кто он есть?

Зою трясло, как в лихорадке, весь следующий день, не говоря о ночи, которую она провела фактически без сна. Она искала тысячи причин, оправдывающих Аристарха, но занятие оказалось бесплодным. Он обманывает – засело в мозгу, и, кроме этих двух слов, там ничего не прижилось.

В конце рабочего дня в монтажную влетела Жертва Каракурта:

– Зоя!

– Ты меня напугала, – схватилась за сердце та. – Что?

– Где рекламный ролик твоего фильма?

– Я его не сделала.

– Что?! Мы уже должны рекламу дать. Сегодня!

– Дадите завтра.

– Я иду к главному редактору, – пригрозила Жертва Каракурта.

Хлопнула дверь, Зоя вяло произнесла ей в спину:

– Каждое дерьмо думает, что оно пирожное.

– Зойка, ты какая-то не такая стала, – заметил монтажер. – Рассеянная. С лицом страдалицы. У тебя зубы болят?

– У меня ничего не болит. Работаем.

– Зоя, – влетела младшая жена начальства. – Ты сегодня читаешь подводку к новостям, я заранее предупреждаю. Новости пойдут без пятнадцати девять, придется задержаться. Держи текст, – бросила на стол стопку листов Валентина.

– Осчастливила, – буркнула Зоя без эмоций.

Позвонил Аристарх. Нет, сейчас разговаривать с ним она не в состоянии. Держала мобильник в руке, глядя на дисплей с определившимся номером, пока тот не перестал звонить. Но Аристарх звонил еще и еще. Она поднесла трубку к уху.

– Привет, – сказал он. – Почему не отвечаешь?

– Мобильник лежал в другой комнате, – солгала Зоя.

– С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо. Извини, я сегодня читаю новости, а потом мы делаем рекламный ролик и заканчиваем монтаж фильма. Остаемся на ночь в студии.

– Жаль. Ну ладно. Встретимся завтра?

– Угу.

«Обманывает, он обманывает», – саднило внутри. И ее, Зою, заставил лгать. Но почему? Как узнать, кто он на самом деле? Посоветоваться не с кем. Вот что значит жить без друзей и подруг. Есть мама… О, не хватало еще и маму заставить не спать ночами! Нет, одной предстоит…

Шок возымел и обратное действие. После полного упадка духа Зоя взяла себя в руки и постаралась проанализировать поведение Аристарха. Оно исключительное – подвела итог. Но в этой исключительности присутствует обман. И что сие означает? Все произошло случайно? Ну нет, обман случайным не бывает. Зоя начала отсчет с самого начала, когда встретила Аристарха в магазине. Расстались они тогда недружелюбно, тем не менее снова встретились… случайно. Ну да, да, город маленький… Но иногда и в этом городе близко знакомые люди не встречаются месяцами. Что было потом? Дорогой ресторан. А человек на драндулете позволить себе дорогой ресторан не может. К тому же только сейчас Зоя вспомнила, как обходился с Аристархом официант: он же стелился перед скромно одетым мужчиной и его спутницей! Что, вежливый такой? Нет, просто он знает Аристарха. Часы! На его руке были же не часы, а «форд» болтался! Где это он нашел друга, который презентовал такие недешевые часики? Тоже лгал.

Потом она приехала из так называемой командировки, а дома разгром. Аристарх отвез ее к себе. Что-то у него в квартире ей показалось нетипичным. Ах да! Армейский порядок и ощущение нежилого помещения. В баре были дорогие напитки… Он озадачился, что в холодильнике почти пусто… Такое может быть? Конечно, нет. А вот если квартира не его…

– О боже! – снова упала духом Зоя. – Неужели это не его квартира? Или я стала без меры подозрительной? Но в чем я подозреваю его?

Если бы она могла знать!

Как всегда, он позвонил в конце дня. Зоя разыграла занятость, мол, аврал, фильм не смонтировали, придется задержаться неизвестно до которого часа. Потом она курила и курила, слушая, как постепенно стихает шум на студии. Пришла к оператору эфира, в задачу которого входит вовремя включить фильм. Пили чай.

– Зоя, у тебя неприятности? – спросил оператор.

Черт, и этот заметил. Она натянуто улыбнулась:

– Как у всех: черная полоса – белая, черная – белая…

А что, если проверить? Зоя спешно попрощалась, схватила шубейку и кинулась к выходу. На улице позвонила Аристарху:

– Как ты?

– Скучаю. Ты скоро освободишься?

– Не-а. Выскочила за едой. Ты где сейчас?

– У себя. Может, когда ты закончишь, подъехать?

– А когда я закончу? – рассмеялась Зоя. Хорошо рассмеялась, естественно. – Не огорчайся, такое у нас часто случается. Днем компьютеры под новостями, я рассказывала тебе, приходится выкраивать время после работы. Завтра точно увидимся.

Так, он дома. Зоя взяла такси и поехала к нему. В окнах свет не горел, но она попросила таксиста подождать и поднялась на этаж. А что, ничего особенного: неожиданно освободилась и приехала к ненаглядному другу сюрпризом. Нажала на кнопку звонка. Тихо. Позвонила несколько раз. Его нет дома. Значит, опять ложь?

Зоя приехала домой и, не раздеваясь, упала на диван. Лежала, глядя в потолок. Лежала без мыслей, имеющих подлое свойство все безнадежно запутывать. И кто знает, сколько бы пролежала, но голод поднял ее. Когда Зоя включила свет, новая обстановка – непривычная и необжитая – невольно приковала глаз. Радоваться надо, что избавилась от старья, а она недовольна. Потому что словно в чужой квартире находится. Зоя поплелась на кухню, поставила на плиту чайник, достала кусок колбасы… Кстати, Аристарх и готовить не умеет, что нетипично для одинокого мужчины.

И вдруг ее как ударило. А как проникли к ней погромщики? Ну, допустим, открыть замок дело плевое для тех, кто этим занимается. Но второй вариант тоже имеет право на существование. Аристарх! Мог он сделать слепок с ключа, когда она отмывала его одежду от взбитых сливок? Запросто. Ключи Зоя оставляет на столике в прихожей. И потом! Он мягко, ненавязчиво уговаривал ее прекратить работу над фильмом. А появился Аристарх, когда вышел первый сюжет.

– Я что, спала с человеком, который мне угрожает? – рухнула на стул Зоя, похолодев. Припомнила она еще один нюанс: Аристарх высказал предположение, что интригу затеял заказчик против родственника того, кто замешан в истории семейства Максют. – Значит, это Аристарх. И он специально познакомился со мной, чтобы быть поближе и знать мои планы. Так это он боится моего фильма? Нет, скорей всего хочет знать, кто заказал фильм.

Все. Голова пошла кругом, Зоя подперла кулаками голову и долго оставалась в полной панике.

Ее вызвали в прокуратуру по поводу погрома. Посмотрев на скучное лицо следователя, на все вопросы Зоя отвечала одной фразой: не знаю. Он сам выдвинул версию:

– Может, это ваш ухажер, с которым вы поссорились, надумал отомстить вам?

– Считаете, ссора – достаточная причина, объясняющая погром? – вскинула вверх брови Зоя. А ведь шла она сюда с твердым намерением рассказать ему все от начала до конца! Но передумала. – Что надо сделать, чтобы вы меня больше не вызывали?

– Заявление написать. – И следователь подал лист бумаги.

Возможно, она неправильно поступила, но в какой-то момент диалога с ним Зоя ощутила себя ничтожно малой частицей, мешающей ему работать и не имеющей права претендовать на участие. Еще почему написала отказное заявление: следователь наверняка вызвал бы Аристарха в качестве свидетеля, состоялась бы встреча, которой она не хочет.

На звонки Аристарха Зоя не отвечала, а звонил он часто. Но что ему сказать? Она не знала, как теперь вести себя с ним, понимая, что однажды он поймает ее и придется врать, выкручиваться. Актриса из нее никудышная, разыгрывать представления не умеет и, главное, не хочет. Она ничего уже не хочет! Душу словно опустошили. Тут остается лишь отдаться на волю судьбы или улететь на Луну, что возможно только теоретически. Зоя сдалась, сложила лапки и ждала, что будет. Городской ее телефон молчал. А по телевизору шла реклама третьей части документального детектива, шла третий день…

Угрозы поступали Вадиму Рудольфовичу. Он взял и записал их, не преминув предупредить звонившего:

– Короче, так, я сделал запись твоего голоса с угрозами, пленка попадет в прокуратуру. Ты же звонишь знакомым? Звонишь. А сейчас твой голосок добыть не проблема, проведут идентификацию, и ты сядешь на скамью подсудимых. Я свое слово сказал: не хочешь, чтобы мы прокрутили фильм, – плати полтора лимона.

Он положил трубку, самодовольно крякнул. Угрожают ему – ха! В городе случаются разборки с кровопролитием, как и везде, но не из-за каких-то там сюжетов, которые прошли по местному каналу. Чушь собачья! Это вымогатели, которые специально запугивают, чтобы легче было выдоить из него деньги. Только он сам любитель… удоев.

За день до показа третьей серии Зоя возвращалась домой поздно – опять сидела на эфире, потом пробежалась по магазинам. Двор большой и темный, Зоя не сразу рассмотрела движущиеся навстречу две фигуры. Мало ли кто тут ходит… Она хотела обогнуть их, но они перегородили дорогу.

– В чем дело? – сжалась Зоя, решив, что напоролась на хулиганов. Сейчас ее ограбят, а она как раз получила зарплату… – Дайте пройти!

– Тебя предупреждали, коза? – прошипел высокий. – Тебе говорили, что пожалеешь?

Зоя поняла: не хулиганы. Попятилась. Они наступали. Один из них молниеносно и неожиданно очутился сзади, схватил за руки выше локтей, Зоя выпустила пакеты, задергалась:

– Пусти, урод! Я буду кричать…

– А я тебе пасть заткну, – оскалился первый.

И ка-акк дернул за шубу – пуговицы и отскочили! Его руки лапали грудь, а Зоя чуть сознание не потеряла от ужаса. Их двое, оба превышают ее в силе, а она одна, не способна вырваться. Но даже не об этом думала Зоя. В голове все смешалось: угрозы, Аристарх, фильмы, поездки… Как перед смертью. Тем временем второй дышал в лицо, сунув колено между ее ног:

– А сиськи ничего… Давай трахнем? Вали ее.

Второй действительно начал валить Зою на снег, вдобавок укусил за ухо. Тут уж ее рот сам собой открылся – Зоя закричала. Вернее, из ее горла вырвался визг с незнакомыми руладами, наверное, означающими опасность:

– А-а-а…

Никаких «спасите» и «помогите». Только визг, душераздирающий и громкий, как сирена. Ее повалили, потная лапа зажала рот, торопливые руки задирали юбку… Но вдруг насилие неожиданно прекратилось. Зоя ничего не успела сообразить, лишь перекатилась на бок, встала на четвереньки и – вот дура-то! – начала собирать рассыпавшиеся покупки в пакеты. Ухо улавливало – бах, бах! Но что это за звуки, Зоя не догадывалась, ей очень нужно было собрать покупки, за которые заплачены ее кровные деньги. Она поднялась и только тогда заметила… Еще двое! Откуда они взялись? И дерутся с теми двумя. Зоя решила: ну и пусть дерутся, под шумок неплохо дать деру. Она рванула к подъезду, а на пути вырос Аристарх. Их разделяло всего несколько шагов.

– Ты… Ты! – задохнулась Зоя, но выговорить не смогла, кто он есть.

Аристарх сделал два шага по направлению к ней:

– Зоя…

Собрав все силы, которых не хватило, чтобы дать отпор двум насильникам, Зоя с ревом бешеной пантеры толкнула Аристарха. Тот, очевидно, не ожидал с ее стороны агрессивности, посему не удержался на ногах, грохнулся оземь. Ждать, когда Аристарх поднимется, Зоя не стала, это ей ни к чему. Она кинулась в подъезд, а по ступенькам неслась… такой скорости у человека и не бывает.

Только захлопнула дверь и подперла ее своим телом, как с площадки кто-то в створку врезался. Следом раздался голос Аристарха:

– Зоя, открой! Зоя! Ты слышишь?

Конечно, она слышала. Ответить или высказать много-много нехороших слов Зоя была не в состоянии. Сердце тарахтело, в глазах потемнело, воздуха не хватало. Аристарх бил ладонью по двери:

– Зоя! Черт! Да открой же!

Тем временем полнощекий сосед, заслышав шум, высунул круглую голову на площадку, чтобы посмотреть, что тут такое творится. Он жевал яблоко, Аристарха узнал, поздоровался.

– Добрый вечер, – рявкнул в ответ Аристарх и вновь принялся колошматить по двери. – Зоя, ты можешь объяснить, в чем дело?

– На кнопочку надави, – посоветовал сосед, отгрызая очередной кусок яблока.

Аристарх воспользовался советом, надавил на кнопку звонка и держал. Ему стало жарко, он расстегнул куртку, но кнопку звонка не отпускал.

– Зоя! – закричал Аристарх на пределе голосовых связок. Закричал настолько громко, что она, надежно защищенная новой крепкой дверью, содрогнулась всем телом.

– У тебя куртка грязная, – чавкая, сказал сосед. – И джинсы.

– Знаю, – бросил Аристарх, барабаня свободной рукой по двери. – Зоя, открой!

– С кандибобером, – посочувствовал сосед. – Бабы все с кандибобером. А ты ногой попробуй. Ей дверь жалко станет, новая ведь, она и откроет.

Аристарх бросил на него уничтожающий взгляд, убрал руку с кнопки звонка и сказал, обращаясь к двери, спокойно, но на злой ноте:

– Я-то что тебе сделал? Зоя, нам надо поговорить.

– Не, Зойка у нас с характером – у! – высказался сосед с такой интонацией, будто похвалил. – Потому и замуж ее никто не берет. Упрямая. С гонором.

– Слушай… уйди, – вяло бросил ему через плечо Аристарх.

– Ладно, – не обиделся сосед. – Мне ж тебя жалко. Запомни: бабам изредка надо по роже стукать. В воспитательных целях. Не сильно, но чтобы запомнила.

Площадка опустела, Аристарх прислонился спиной к стене, устало и протяжно выдохнул, покачал головой. За дверью тишина, будто там нет никого.

– Хорошо, – сказал он, помолчав. – Не хочешь открывать, хотя бы скажи: почему ты меня избегаешь?

Молчание. Аристарх постоял несколько минут и спустился вниз.

Зоя слушала его удаляющиеся шаги, потом тишину. И вдруг разом наступил упадок сил. Ноги подкосились, Зоя сползла по двери вниз и – чего давно не делала – заплакала. Горько-горько заплакала.

Утром, собираясь на работу, она разглядывала в зеркало лиловое ухо – за малым не отгрыз, скотина вчерашний!

– Сволочь, – произнесла она.

Только кому было адресовано оскорбление? В тот момент мысль ее перескочила на Аристарха. Точно: он сволочь, а те двое – две сволочи.

Перед выходом из квартиры Зоя подумала и пошла на кухню. Перебрала все ножи, остановила выбор на небольшом, с лезвием величиной с ладонь, сунула его в сумку. Теперь можно идти хоть на войну, хоть к бесам. Правда, днем на нее вряд ли нападут, а вот ночью… Надо возвращаться засветло, ибо на такси с ее зарплатой не наездишься.

Вышла – а на улице оттепель, солнце играет на подтаявшем снегу по-весеннему ласково, небо ярко-голубое. Раньше, почуяв запах весны, Зоя словно крылья обретала и летала, как ветерок. Сейчас не до полетов, на душе гадко-прегадко. Она воровато пробежала глазами по двору – пусто. Основная масса жильцов окрестных домов давно на работе, поэтому неудивительно, что двор пуст. А Зое к десяти, она всегда высыпается. Высыпалась. В последнее время подружилась с бессонницей.

Не успела ее нога шагнуть из лифта в студию, как нос к носу столкнулась с Жертвой Каракурта. Встретить ее с утра – плохая примета.

– А я тебя жду, – заявила та тоном, будто Зоя ей должна сотню баксов и не отдает.

– Я вовремя, – сунула ей под нос часы Зоя.

– Можешь не раздеваться. Ты идешь на совет к мэру.

– Что я там забыла? – мрачно спросила Зоя.

– Возьмешь у мэра интервью, потом снимешь совет и выборочно опросишь тех, кто будет на совете. Тебе скажут, кого надо опросить. («Хорош выбор!» – подумала между тем Зоя.) Вопросы я написала. Вот держи.

– Кроме меня, некому туда идти, что ли? – еще больше завелась Зоя, выхватив листы с вопросами. Ее никогда не засылали к его величеству мэру, Жертва Каракурта брала на себя все походы по этажам администрации.

– Помощник мэра потребовал тебя. Ты же у нас теперь – звезда экрана.

Если бы слова имели свойства пули, они убили бы Зою наповал. Но поскольку она осталась жива, то привела последний довод, отказываясь:

– Я не одета.

– Ты всегда не одета, – поддела ее Жертва Каракурта, словно сама постоянно ходит в одежде от Юдашкина. – У тебя есть час, поезжай домой и оденься в строгий костюм. Кстати, после совещания будет обед в «Пассаже», тебе туда тоже идти с оператором.

– Тащусь от счастья! – буркнула Зоя.

Переодеваться она не поехала, осталась в джинсах (теперь вообще никаких юбок назло надевать не будет!) и в мохеровом свитере голубого цвета. Прочла в курилке дурацкие вопросы, от которых осатанеть было можно, затем забежала в туалет и нарисовала лицо. С Эльзаманом двинули к заповедному месту на самом надежном транспорте – на своих двоих, потому что другого способа передвижения им не предоставили. Мол, не баре.

В холле администрации их сразу взяла в оборот тетка с габаритами мамаши, выкормившей грудью дюжину детей, и с норковым ведром на голове, украшающим лицо мегеры. Тетка с ответственностью в очах рявкнула:

– Вы с Шестого канала? Поднимайтесь в приемную Константина Алексеевича.

Вот, оказывается, где черпает Жертва Каракурта свои исключительные манеры цепной собаки. В приемной пришлось подождать, потом их ввели в святая святых. Мэр сидел в конце длинного полированного стола, пасмурный (или озабоченный), его воловьи глаза излучали хладнокровие и одновременно изучали Зою, но без особого интереса – так смотрят на кошку, собачку или на другую живность. Эльзаман поставил штатив, на него водрузил камеру, прицепил «петличку» к лацкану пиджака Константина Алексеевича. Мэру заранее дали вопросы, но такое впечатление сложилось у Зои, ему что-то мешало – он надолго замолкал, пытаясь уловить мысль, и мямлил. Наверное, встал не с той ноги.

Вскоре потянулись приглашенные на совет, Зоя села в сторонке и погрузилась в следующие вопросы, которые предстояло задать. Вдруг Эльзаман, находившийся рядом, толкнул ее:

– Смотри, твой. А я-то думал, где его видел?

Она получила мощный выброс адреналина в кровь – вошел Аристарх. Без сомнения, он тоже получил дозу адреналина, потому что явно не ожидал увидеть здесь Зою, оттого и замер на несколько секунд. Опять Аристарх другой – ни роскошества в одежде, ни простоты в облике. Что ж он за многоликий монстр такой? Шкуры меняет, как топ-модель платья. А она приняла его за нормального человека, спала с ним, пуд соли собралась вместе съесть, идиотка! Зоя опустила глаза в листы, обещая ему про себя: «Не хочешь моих фильмов? Так вот я их сделаю, даже если это будет стоить мне жизни. Лучше умру, но только чтобы тебе стало плохо!»

Более скучного и нудного мероприятия она и не могла себе представить. Разговор шел вокруг денег, которые бизнесмены пообещали дать на реставрационные работы в центральной части города. Один Аристарх Ильич перечислил всю сумму – какой благородный, щедрый, заботливый. А какой честный, порядочный и главное – скромный, перья не распушил от похвал. Зоя скрипела зубами и придумывала, как бы его подловить и засадить в тюрьму за угрозы и нападение. Погибать-то нет охоты. Она так увлеклась, что не услышала, как сказал помощник мэра:

– Теперь интервью для телеканала.

Эльзаман ее толкнул, Зоя подскочила.

– Аристарх Ильич, вы… – пригласил его помощник к камере, но тот отказался с достоинством:

– Вы же знаете, я не даю интервью.

Нет, скромность – ценное качество, редкое.

– Зря, это хорошая реклама, – небрежно бросила Зоя. – Бесплатная.

Эльзаман ее снова незаметно толкнул, мол, офонарела, старуха. Но слово не воробей, уже вылетело. Она опросила тех, кого к ней подводили, всего трех человек. Заключительная часть – ресторан. Одеваясь, Зоя спросила:

– Эльзаман, как думаешь, я могу не пойти?

– Ты в своем уме? Мэру не отказывают.

– А, понятно, он прикармливает СМИ.

– Зойка, ты сегодня совсем плохая. Поссорилась со своим, что ли? А я тебе говорил: крутого финского парня надо было подцепить.

– Финские парни много пьют, – возразила Зоя.

10

Места для представителей СМИ – кроме Зои с оператором, был еще газетчик, главный редактор одной из местных газет, – отвели у ног владыки, то есть в конце стола. Зато Аристарх очутился неподалеку от мэра. В сторону Зои он не смотрел. Рядом с ней сел помощник мэра, оказывая знаки внимания, но она ничего не ела, только пила колу.

– Зоя, почему ничего не едите? – поинтересовался помощник.

– Я на диете, – ответила она, искоса наблюдая за Аристархом и придумывая ему жестокую казнь. Ух, удавила бы!

– По-моему, вам диета только повредит, – кинул комплимент помощник. – Скажите, Зоя, что вас заставило делать эти истории?

– Вас что-то в них смущает? – насторожилась она. Последнее время Зоя болезненно реагировала, когда речь заходила об ее фильмах.

– Видите ли… Только без обид, ладно? – Зоя – ни слова, ни кивка, лишь смотрела прямо ему в глаза, как удав, не мигая. – Ваш детектив не совсем отвечает канонам жанра. Где подозреваемые, чтобы мы путались и гадали, кто же надумал уничтожить целую семью?

– Будут, – коротко пообещала Зоя, подумав, что теперь всякий мелкий клерк, несмотря на молодость, мнит себя профессором во всех сферах деятельности. Что уж говорить о начальстве с сединами…

– Немаловажным является и способ изложения. Но… – продолжил критиковать помощник, – у нас нет достаточного технического оснащения, чтобы данную историю рассказать языком документального кино. Поверьте, центральные каналы делают это куда добротней. Кстати, а документов-то и нет. Все выглядит сплетней. К тому же между фильмами проходит много времени, зритель забывает, что было в начале.

– А мы перед последней серией покажем предыдущие, чтобы зритель вспомнил, – процедила Зоя.

– Знаете, мэру тоже фильм не понравился. Он сказал: пошлое зрелище.

– Всем нравятся только доллары, – повторила Зоя фразу, которую в свое время сказала неизвестной женщине по телефону. Кстати! Первой ей звонила женщина. Ну и что? Наверное, Аристарх ее попросил. – Когда можно уйти?

Помощник взглянул на нее с таким сочувствием, будто она смертельно больная, и усмехнулся:

– После чая.

– А курить можно?

– Можно, – разрешил он.

Она вышла в холл, достала сигарету. Кипела, как электрочайник, но ей и в голову не пришло, что Аристарх покинет отца города. Чиркнула зажигалка перед ее носом, невольно у Зои вырвался стон недовольства. Прикуривать от его зажигалки не стала, свою достала.

– Наконец-то мы можем поговорить в спокойной обстановке, – сказал Аристарх, закуривая сам.

– Ты считаешь эту обстановку подходящей? Спокойной?

– Но в других местах к тебе на хромой козе не подъехать. Почему ты не хочешь разговаривать со мной?

– Не хочу, и все.

– Чего ты бесишься?

– Не догадываешься? Ты меня обманул. Прикидывался «почти бизнесменом» на драндулете, а на самом деле ты не тот, за кого себя выдавал. Это первое. А второе-третье-пятое объяснять не буду. Не хочу.

– Не хочешь, – повторил он, будто не понял смысла элементарных слов. – Но выслушать меня ты можешь?

– Зачем? – подняла плечи Зоя. И вдобавок хохотнула, показывая всем своим видом, что разговоры ни к чему не приведут, она ставит точку. А самой плакать хотелось. Вот так из сильных и незаурядных личностей эти проклятые мужики и делают стандартных баб. – Я не хочу слушать твое вранье, потому что все про тебя знаю.

Бросив окурок в урну, она прошествовала на место и сказала Эльзаману приказным тоном:

– Водки мне.

Тот налил, опасливо поглядывая на разъяренную Зою, она выпила, потребовала еще.

– Буянить не будешь? – шепотом спросил Эльзаман.

– Посмотрим.

На голодный желудок водка – такая гадость. Из принципа Зоя не стала закусывать, запила колой. После третьей рюмки голова пошла бродить отдельно от тела, но Зоя держалась мужественно, даже не качалась, только не знала, куда деться от жара, сжигавшего нутро. И не водка была виновата, а что-то другое, наверное, обида. К счастью, вскоре обед закончился. На улице Эльзаман, взвалив свою неподъемную сумку на плечо, предложил руку Зое:

– Держись, пьяница. А то скользко, еще упадешь.

Зоя уцепилась за парня. Развезло ее и правда прилично, но зато язык развязался, а ведь надо же где-то выплеснуть эмоции.

– Каков мерзавец на драндулете, а? – понесло Зою. – А на самом деле у него джип здоровенный, да еще «кафедральные соборы» за ним ходят. Охраняют. Скажите пожалуйста… Да кому он нужен? Вот уж дешевый понт! Так подло подползти ко мне, а потом моргать глазами, изображая безобидного кролика! Он просто монстр. Эльзаман, знай: если меня убьют – то это он. Но никому не говори.

– Мать, ты совсем того? Что несешь?

– Я несу, я? – возмутилась Зоя. – Ты просто ничего не знаешь. И никто не знает. И не надо, чтобы знал, мне это не поможет. Все из-за моих сюжетов, черт бы их взял! Но ты теперь знаешь.

– Ага, знаю, – покивал озадаченный оператор. – Только ничего не понимаю.

– И не надо. Потом поймешь. Он хочет меня… – Зоя всхлипнула.

– Нет, ну, это понятно. Ты женщина красивая, он, естественно, хочет тебя. А кто он? Ты про Аристарха Ильича, да?

– Совсем не так хочет, как ты думаешь, – закипела она, однако температура кипения тут же снизилась к нулю, и Зоя застонала: – О-о-ой… Но я все равно доведу дело до конца. Назло ему. А потом пусть… хочет. Записку оставлю, да!

Эльзаман еле дотащил ее до студии. И только двери лифта распахнулись – вот она: Жертва Каракурта.

– Ммм… – застряла Зоя в лифте, хмуро глядя на нее.

– Выходи, Зойка, – подтолкнул Эльзаман.

– Быстро подготовь материал к вечернему выпуску новостей, – пролаяла Жертва Каракурта, а Зоя в ответ поморщилась. – Ты сегодня в эфире, дикторши поехали с шефом и главным на областной форум. Подводку сделай…

– Не могу, – выговорила Зоя. – У меня ухо болит.

– Ухо? Какое ухо? При чем здесь ухо?

Зоя отвела волосы и показала синюшное ухо:

– Я ранена. Меня укусила злая собака.

– Ты почему в свитере? – ужаснулась Жертва Каракурта. – Я же сказала – костюм! Как на эфир сядешь? Зоя! Ты что, пьяная?

– Вот именно, – кивнула Зоя с вызовом.

– Тебя нельзя пускать в приличное общество.

– Ой, ой, ой… – покривилась Зоя. – Приличное… общество… Ха!

– Эльзаман, веди ее в приемную, там диван и никого нет. Кофе ей принеси… Что хочешь делай, но чтобы через четыре часа она сидела на эфире! А мне принесешь отснятый материал в монтажную. Вот чокнутая!

Зоя отоспалась за все время, что недосыпала. Ее разбудили, поднесли целую бадью кофе, вручили блузку и пиджак, который сзади пришлось стянуть бельевыми прищепками, потому что оказался велик, дали текст. Она пила кофе и смотрела по телевизору собственный опус. Неплохо, неплохо. Но удачная работа, принесшая столько разочарований и опасности, не радовала.

Отбарабанив новости без запритыка, не вчитываясь в смысл, Зоя оделась, вышла на площадку перед зданием, где канал арендовал пятый этаж, и никак не решалась сдвинуться с места, идти к остановке. Опять в темноте возвращаться – страшно. Есть способ безопасно добраться домой – на такси. Опять такси, опять траты… Зоя достала мобильник. Нажимая на кнопочки, она не обратила внимания, как рядом резко затормозил автомобиль. Из него выскочили двое.

– А! – коротко вскрикнула Зоя, когда ее подхватили под руки и фактически понесли. – Вы кто? В чем де…

Ее затолкали на заднее сиденье, машина рванула с места. Зоя поздно сообразила, что надо было кричать и звать на помощь, улица не пуста, кто-нибудь увидел бы, запомнил номер, сообщил бы в милицию… Но все произошло так быстро и внезапно, что казалось: это галлюцинация, сейчас она пройдет, амбалы, зажавшие ее с двух сторон, пропадут, и Зоя вновь очутится у телецентра. Однако машина мчалась, амбалы никуда не пропадали, а паника нарастала. Ее выкрали. Когда это дошло, Зоя обмякла, чувствуя близкий конец, в который, однако, не верилось даже в таких обстоятельствах.

Вадим Рудольфович отвез главного редактора, потом дикторшу, на закуску осталась Дина. Именно на закуску, так как очаровательная Динуля несколько месяцев находилась в почетном звании тайной любовницы Вадима Рудольфовича. Он проследил, чтобы дикторша вошла в подъезд, положил ладонь на коленку Диночки и предложил:

– Поужинаем?

– Меня тошнит от еды, – промямлила она. – Ты забыл? Я беременна.

Диночка младше на двадцать лет, красивенькая куколка с чудесной фигуркой, потому-то и не оставила равнодушным Вадима Рудольфовича, который пристрастен к красоте. Да, он слаб-с, любит новизну. Так ли уж это дурно? После сорока лет все мужчины кидаются на молоденьких, а если не кидаются, то боятся своих жен и втайне мечтают обновить чувства, которые составляют основу жизни. Правда, его младшая жена тоже молода, однако приелась уже за шесть-то лет. И вообще, в слове «жена» есть нечто архаическое, рутинное и тупое, вызывающее протест.

– Ну, тогда на часик завернем в гостиницу? – поглаживая коленку, предложил он второй вариант времяпрепровождения.

– Слушай, я тебе уже говорила, – озлобилась Дина. – Сначала реши: или ты со мной, или больше никаких гостиниц.

– Динуля, это же не так просто, – протянул Вадим Рудольфович жалобно.

– Да? – вздернула девушка красивые бровки. – А по-моему, нет ничего проще. Самому не противно обманывать Вальку?

– Дина, – засопел он носом, – я должен позаботиться о ней и дочери. Дай мне немного времени…

– А у меня его нет, – не дала ему договорить Дина. – Матерью-одиночкой я не собираюсь становиться, понял? И не буду ждать, когда ты выкроишь для меня время. Раньше надо было думать. Ты повезешь меня домой, или мне такси взять?

И что ему оставалось делать? Почему у женщин одна общая маниакальная черта – женить его на себе? Не готов он, и все. Потому что будут слезы, скандалы, а они очень усложняют бытие. Но Дина наверняка его последняя песня. Надув губы, она ушла в подъезд, не попрощавшись, Вадим Рудольфович поехал домой, огорченный донельзя. У дома затормозил, высунул в окно руку с пультом, чтоб открыть ворота, и вдруг ему в щеку уперлось что-то холодное, стальное.

– Выползай! – приказал мужской голос.

Вадим Рудольфович покосился, краем глаза увидел рядом с собственной головой пистолет, отшатнулся было, а парень рявкнул прямо ему в лицо:

– Выползай, я сказал!

Бег крови по жилам Вадима Рудольфовича прекратился, он не мог пошевелиться, вообще ничего не соображал от страха, а видел только пистолет и свою неминучую смерть. Парень открыл дверцу, за шиворот выволок Вадима Рудольфовича, который упал возле колес. И тут началось. Его били ногами двое, били больно, но, слава богу, недолго. Кричать он не смел, только закрывал руками голову. Потом молодчики обшарили карманы, взяли тридцать тысяч рублей, приготовленные на мелкие расходы, и убежали, крикнув:

– Это тебе за киношку.

Вадим Рудольфович лежал на стылой земле до тех пор, пока тело не стало колотить от холода и пока он не осознал, что больше бить его не будут. Потом сел, опершись спиной о колесо, и тихо, слабым голосом позвал:

– Ми… ли… ция…

Не в лучшем состоянии находилась и Зоя. Как и шефа, ее бил озноб, только не от холода, а от ужаса (правда, Вадим Рудольфович ужас тоже пережил, но в тот момент, когда его били). И ничего нельзя было предпринять для своего спасения, невозможно защититься, вырваться. Впрочем, одну попытку Зоя сделала – кинулась вперед на водителя, надеясь, что он куда-нибудь врежется, а она начнет звать на помощь. Да только реакция у двух амбалов, сидевших по бокам, оказалась молниеносная: Зоя не успела вцепиться водителю в волосы, как похитители схватили ее за руки и плечи и молча усадили на место. Она закрыла глаза, собирая все свое мужество, а его не так много имелось, как хотелось бы. Одно она знала точно: рыдать и просить пощады ее не заставят.

Машина остановилась.

– Выходите, – сказал один из амбалов, спрыгнув на землю.

И руку подал. Надо же, какой воспитанный… Зоя не воспользовалась протянутой рукой, вышла. Толком не осмотрелась, но отметила: места во дворе, где можно закопать ее без риска, что труп найдут, полно. Зою взяли под руки, ввели в коттедж, негрубо втолкнули в комнату и захлопнули дверь. Перед глазами у нее плавали круги, в ушах звенело, поэтому она не сразу услышала:

– Добрый вечер, Зоя.

Ну, конечно, он. Скрестил на груди руки, на невинной роже улыбка – очень доволен. Неожиданно? В общем-то, да. Она верно просчитала, а все равно неожиданно. Держа марку бесстрашия и достоинства, Зоя спросила недрогнувшим голосом:

– Что это значит?

– Раз нам не удается поговорить, я применил силу, – ответил Аристарх, как будто похищение человека для него – сущий пустяк. – Извини.

– Зачем? О чем нам разговаривать?

– О нас. О твоих сюжетах. Я смотрел фильм, неплохо сделано.

– Вот как! – Все-таки она нервничала в отличие от него, он просто выводил ее из себя своим адским спокойствием. – О сюжетах поговорить хочешь, да? Я не выполнила твоих требований, и ты решил со мной рассчитаться?

Самодовольство с его лица исчезло, на смену ему прилепилось недоумение. Во всяком случае, так показалось Зое.

– Может, ты для начала присядешь? – указал он на кресла.

– Пожалуйста.

Зоя плюхнулась в ближайшее, но не расслабилась, а выпрямила спину, сумочку положила на колени (там ведь кухонный нож), руки сунула в рукава шубы и уложила их на сумку. В ее фигуре и лице было столько дерзости и независимости, что Аристарх, когда сел напротив и принял расслабленную позу – ему-то бояться некого, – подпер кулаком щеку, глядя на пленницу не то с иронией, не то с любопытством.

– А теперь скажи, о каком расчете идет речь? – спросил.

– Я же продолжаю делать фильм, а ты мне запрещал.

– Я запрещал? – Кажется, ему стало весело. – Когда?

– По телефону, – огрызнулась Зоя. – Не прикидывайся, я тебя вычислила.

– Правда? И что ты вычислила?

– Ты специально подкараулил меня и познакомился…

– Отрицать не буду.

– Разыграл страсть…

– А это буду отрицать.

– Ты насильно затащил меня сюда, чтобы издеваться? – психанула Зоя. – Если хочешь услышать, как я тебя вычислила, – не перебивай.

– Хорошо, не буду перебивать. Рассказывай, как видишь ситуацию, ну, что ты там вычислила. Мне очень интересно, я ведь ничего не понимаю.

– Не понимает он! – фыркнула Зоя. – Ну ладно. Однажды я обедала в кафе с нашей журналисткой. И увидела, как ты шел к джипу, а не к своему драндулету в стиле совьет классик, на котором все время ездил, чтобы забить мне баки. Ты был совсем другой, и одежда у тебя была другая, и какие-то странные люди стелились перед тобой. Я задумалась: а почему, собственно, ты со мной один, а без меня другой, зачем тебе обманывать меня? Потом припомнила, когда ты появился – после моего первого сюжета и после первых телефонных угроз. Припомнила, как ненавязчиво отговаривал меня продолжать работу, как строил предположения по поводу нашего заказчика. И у тебя в квартире как-то не так, будто ты не живешь в ней. Кстати, ты не знал, что у тебя в холодильнике лежит. И даже бутерброд не умеешь толком слепить! А потом поняла: это маскарад для меня. Ты хочешь быть в курсе моих планов, поэтому оказался рядом. Сообразила, что мой фильм против тебя и твои люди угрожают мне по твоему приказу. Ну что? Когда намерен меня пришить?

Он выпятил губу, вытаращил глаза. Мол, искренне потрясен. Аристарх потер подбородок, качнул головой, ухмыльнулся, что Зоя сочла как попадание в десятку. После паузы он произнес:

– Логики никакой, но частично ты права.

– Еще бы, – хмыкнула Зоя. – А ты думал, один умный?

– Ну, теперь мою версию можешь выслушать?

– А у меня есть выбор?

– Да, выбора у тебя нет. Зоя, я действительно подкараулил тебя с целью познакомиться и быть к тебе поближе.

– Ха! – окатила его презрением она.

– Ты тоже не перебивай. Мой драндулет, как ты выразилась, предназначался не для тебя…

– Да что ты! – съехидничала она.

– У тебя не хватает выдержки. Хорошо, пойдем другим путем. Зоя, я тот самый идиот, осел конченый, тупица, урод и придурок. А, чуть не забыл: еще больной и маньяк.

Свои собственные слова, обращенные к заказчику фильмов, которые она произносила не раз, Зоя, естественно, узнала, но они прозвучали в странном контексте. При чем тут он? Что за представление? Видя ее недоумение, Аристарх пояснил:

– Зоя, ты сейчас разговариваешь с заказчиком. Соответственно «пришить» тебя здесь никто не собирается.

У нее глаза стали четырехугольными. Заказчик? Аристарх?! Нет, от подобных заявлений недолго и крыше отлететь. А маскарад зачем ему понадобился?

– Не верю, – с улыбкой уличителя сказала она. – У заказчика голос другой. И он разговаривал со мной по телефону, когда ты был у меня.

– Это мой друг. Он же вел переговоры и с твоим шефом.

– А… Из конторы «Куй с нами», да? Передай своему другу: у него пошлая, безвкусная реклама. Так вы вдвоем куете интриги в свободное от бизнеса время?

– Между прочим, реклама отличная. Кто бы обратил внимание на обычную надпись: «Ковка»? А на эту обращают внимание, она притягивает глаз и заказчиков.

– Очень остроумно, – бросила Зоя.

– Если ты наблюдательная, то должна была заметить, что он разговаривал с тобой, делая паузы. Разумеется, когда меня не было у тебя. Так вот, в паузах я давал ему указания, что именно тебе сказать. Понимаю, для тебя все это неожиданность, но теперь-то выслушаешь меня?

Обещание «не пришивать» подействовало, Зоя чуточку расслабилась, ведь всегда так хочется верить, что увидишь завтрашний день во всей его красе… и гадости.

– Попробую, – буркнула Зоя.

– Может, давай сначала выпьем? За новое знакомство?

Она подумала, что допинг сейчас не помешает, хотя по два раза на день пьют только прирожденные пьяницы. Но ведь и таких вот ситуаций по две на день не у всякого случаются. Ко всему прочему, на нервной почве у нее разбушевался голод, она же только позавтракала сегодня, а на приеме у мэра ничего не ела. В общем, раз этот оборотень затащил ее сюда и не собирается убивать, то пусть кормит.

– Я есть хочу, – заявила Зоя.

Аристарх позвонил по мобиле:

– Принесите ужин.

Неловкая пауза, особенно под испытующим взглядом оборотня. Нет, подумать только: она с ним закрутила роман, а он с ней – интригу. Натуральный манипулятор, которому кажется, что ему все позволено, даже красть людей, когда они того не ждут. А она еще пуд соли с ним съесть собиралась! Недобро сверкнув глазами, Зоя отвернулась и наконец осмотрелась. Неплохо устроился, денег, наверное, наворовал кучу. В общем, влипла она по полной…

Пожилая женщина прикатила тележку с едой и выпивкой, с подобострастием пожелала приятного аппетита (а подобострастие Зоя терпеть в людях не могла!) и на цыпочках (надо же!) удалилась. Зоя, не заботясь об Аристархе, придвинула тележку к себе, ему пришлось придвинуть свое кресло ближе. Она взяла тарелку…

– А раздеться не хочешь? – спросил Аристарх и встал.

– Сиди уж, я сама. – Зоя сняла шубу, бросила на спинку кресла, туда же повесила шарф. Положив кусок горячего мяса и порцию салата на тарелку, пока Аристарх наливал непонятно что (может, отраву?) в рюмки, она вооружилась ножом и вилкой. – Ну, давай, ври дальше: зачем ты археологией занимаешься.

– Ты имеешь в виду мой заказ? Зоя, честное слово, я собирался рассказать тебе правду, только чуть позже. Просто события немного не по моему сценарию развиваться начали…

– А, так ты тоже пишешь сценарии? – поедая мясо, желчно произнесла Зоя.

– Не придирайся к словам. Давай лучше выпьем?

Она проследила, когда он опустошит рюмку (это всего лишь мера предосторожности!), и только потом выпила свою. И вытаращила глаза, втягивая носом воздух, – очень уж крепким оказался напиток.

– Ты права, у меня есть цель. – В отличие от нее, Аристарх к еде не притронулся. – И за нее я готов отдать все, что имею, поэтому заказал фильм, не считаясь со средствами. Я собирал материалы много лет… но об этом позже. Встал вопрос, кто будет воплощать мой замысел. Твоя кандидатура возникла не сразу, мне нужен был журналист, который бы не ходил на совещания в администрацию, где мог меня увидеть…

– Пардон, не поняла. Зачем нужна была конспирация?

– Потому что мне предстояло подружиться с журналистом, быть рядом с ним. Как считаешь, могла возникнуть дружба, если бы журналист знал меня в качестве одного из ведущих бизнесменов вашего города?

Да, конечно, с Зоей у него возникла самая тепленькая «дружба», теплее просто не бывает. Зоя чуть не съела его глазами, потом сухо сказала:

– Дальше.

– Мой друг живет здесь давно, имеет связи, он выяснил, как обстоят дела на телевизионных каналах… Кстати, а почему их так много на такой небольшой город?

– Спросил бы что-нибудь попроще, – выговорила Зоя. Она старательно показывала: я занята исключительно едой, а не твоей болтовней.

– Мне нужны были добротные фильмы, – продолжил Аристарх, закурив, – чтобы завлечь зрителей, чтобы «мое кино» посмотрело как можно больше народу. Так мы остановили выбор на тебе.

– Весьма польщена.

– По моим расчетам, тот, против кого направлены фильмы, должен был выйти на тебя, что-то предпринять, поэтому я смоделировал ситуацию, и мы с тобой познакомились. Я обязан был находиться рядом с тобой… но не предполагал, что ты мне понравишься.

– Спасибо, – нарочито неискренне улыбнулась Зоя. – Так ты из меня сделал приманку, я правильно поняла?

– Приманкой должен был стать я. Поэтому, как только узнал, что начались угрозы, приставил к тебе охрану. И вчера тебя отбили мои ребята.

– Погром в моей квартире твоя работа?

– Нет, что ты! Погром как раз и явился доказательством, что дело серьезное, мой план работает. А вот рабочих прислал я, компенсировал потери тоже я. Зоя, мне нужна твоя помощь!

– Насколько я поняла, мою помощь ты уже взял, не спрашивая моего согласия.

– Вижу, ты не хочешь простить меня. В таком случае расскажу тебе четвертую историю, а потом решай, будешь делать этот сюжет или нет.

Он снова налил в рюмки густой коричневой жидкости, которая чуть не выжгла внутренности Зои, выпил.

Арик

Отец много ездил по стране. Иногда уезжал надолго, а возвращаясь домой, до полночи стучал на печатной машинке или проявлял фотографии с младшим сыном Ариком в самой маленькой комнате. Отец писал очерки и статьи о тех местах, где бывал, о людях, с которыми встречался, – он был журналистом и неплохо зарабатывал по тем временам. Печатали его материалы в газетах и толстых журналах, где не было картинок, поэтому они не интересовали Арика. Но фотография – это ведь целый мир от щелчка фотоаппарата до того момента, когда на белом прямоугольном листке, плавающем в кювете, выступало изображение. В доме имелось много фотоаппаратов, особенно допотопных, отец разрешал дочери и сыну пользоваться ими, но Арик мечтал о своем собственном, самом лучшем фотоаппарате.

Семья жила в старом бабушкином доме на окраине, а если быть более точным – в бывшей деревне, которую присоединили к растущему городу. Все вместе трудились на приусадебном участке огромных размеров. Каждую весну этот участок обещали «порезать», то есть часть земли передать тем, кто желал построить дом, ведь частной собственности тогда не существовало. Мама обе руки поднимала «за», потому что обрабатывать сад и огород дело нелегкое, хоть урожай с них – большое подспорье в хозяйстве. Да одних только абрикосовых деревьев по периметру участка росло видимо-невидимо! Одновременно, кстати, огромные деревья служили оградой. Когда плоды на них начинали созревать и падали на землю, их надо было собирать каждый день, а то и по два раза на дню, иначе мух и ос налетало неимоверное количество. Да только куда там съесть это все! Соседям предлагали: берите, с ведрами приходите и собирайте. Разумеется, Арик и его старшая сестра Сима держали сторону мамы, им-то и приходилось сгибать спины, собирая падалицу, а сверху абрикосы – бац, бац! Пятна с одежды потом не отстирывались. Но отец провел детство в этом доме и не хотел что-либо менять, говорил: глаз радуется от простора. Он любил простор, потому и ездил то на Урал, то на Байкал, то на Кавказ, то в Казахстан. Когда отец возвращался из поездок с подарками и рассказами, с новыми, заснятыми на пленку впечатлениями, наступал внеочередной праздник. И тогда Арика никто не мог заставить собирать абрикосы или рвать сорняки.

Но имелась у отца какая-то тайна. Ну, может, не совсем тайна, потому что мама о ней знала. Часто Арик заставал отца не за работой, а за перебиранием содержимого какой-то папки. Толстой картонной папки зеленого цвета, потертой, а значит, старой. Она завязывалась на веревочки и очень интересовала Арика. Там лежали исписанная общая тетрадь, отдельные бумаги, похожие на документы, пожелтевшие фотографии. Мама почему-то не любила эту папку и, застав мужа за его увлечением, сокрушалась:

– Опять? Ну что тебе это даст?

Отец отмалчивался, будто не слышал, мама вздыхала и уходила из его комнаты. Так продолжалось до тех пор, пока Арику не исполнилось одиннадцать лет. И вот однажды в начале августа отец приехал с подарком, сделавшим сына счастливым, – он вручил ему желанный фотоаппарат, да не простой – импортный, и кучу пленок к нему. Самое замечательное, что им можно было снимать движение, выставляя на автоматический режим. Идет человек, а его – щелк, щелк, щелк фотоаппаратом, и все движения зафиксированы, потом выбирай любой кадр. Фотоаппарат привез отцу друг из заграничной командировки, а тот подарил его сыну. Сестра Сима вертелась в новом платье с узбекскими мотивами перед зеркалом, ей исполнилось семнадцать, и, кроме нарядов, ее ничто не увлекало. Арик же не отходил от отца, закидал вопросами:

– А луну он поймает? А блики на воде от луны?

– Поймает, – сказал отец и тут же показывал, объяснял, какая должна быть выдержка, как обращаться с фотообъективом.

– А звезды?

– Думаю, нет. Звезды слишком мелкие. Но ты попробуй.

– Дай хоть поесть отцу! – прикрикнула на сына мама. Однако не строго – особых строгостей в семье не было.

Когда Арик лег спать, фотоаппарат положил рядом с подушкой, а на него руку. Так и уснул. Со следующего дня он снимал все подряд: маму на кухне, сестру у зеркала, отца за работой, кошку на крыше, петуха на курице… Главное, поймать интересный момент и успеть его запечатлеть. Арик не расставался с фотоаппаратом, который постоянно висел на его шее, подолгу наблюдал за всеми. А потом печатал фотографии сам, без отца, показывал тому уже готовые фотографии. Мама ворчала, что он разорит их, на одну фотобумагу всем придется работать.

Однажды Арик зашел к отцу в кабинет, а тот как раз над своей зеленой папкой задумался. Мальчик считал себя уже взрослым, таким, с кем можно и тайной поделиться, потому решился спросить:

– Пап, а тут у тебя что?

– Ну, понимаешь… Одним словом, все эти бумаги рассказывают о людях. Хороших и плохих. Когда-нибудь я напишу книгу, художественную книгу.

– А почему сейчас не напишешь?

– Сейчас? – отец поднял на него глаза, затем взял в руки толстую тетрадь. – А я писал. Вот, видишь? Записи сделаны моей рукой. Понимаешь, Аристарх, это нехорошая история, ее сейчас не издадут. Может быть, когда-нибудь…

– А про что история?

– Про одного очень хорошего человека. Он погиб. Когда ты вырастешь, Аристарх, к тому времени я напишу роман, ты прочтешь его и все узнаешь. А сейчас давай сделаем так: спрячем папку в надежное место, а то мама не любит ее. Но ты уж никому ничего не говори про мою тайну, ладно?

– Могила. А зачем прятать?

– Чтобы воры не нашли, – шутливо сказал отец, взъерошив сыну густые волосы.

Они весь день искали надежное место, долго обсуждали потайные уголки. Возможно, отец включил сына в игру, чтобы отвлечь от любопытства, ведь привлекает только запретный плод. Когда стало темнеть, отец предложил положить папку в старый колодец. Во дворе стояла колонка, вода была и в доме, надобность в колодце давно отпала, он высох. Его использовали в качестве своеобразного мусорного бака – туда сбрасывали щебенку, старые доски, битые кирпичи и все, что не пригодилось бы, и так заполнили колодец почти доверху. Папку отец положил в непромокаемую сумку, Арик залез внутрь колодца, уложил сумку и прикрыл ее мусором.

– Ну вот, – сказал отец, закрывая колодец щитом, – сюда точно никто не заглянет. Идем ужинать?

После ужина Арик помчался к пруду ловить луну на глади воды, что никак ему не удавалось – ночь выдалась облачная, луна редко выглядывала из-за кучевых облаков, обливая их по краям призрачным сиянием. Арик долго ждал подходящего момента, раза три щелкнул луну в разрыве облаков, понял, что сегодня не удастся сделать стоящие кадры, и поплелся, зевая, домой. Было очень поздно, но Арик не боялся ни темноты, ни пустоты, в районе никогда ничего не случалось, да и он тысячу раз ходил этой дорогой. Возле дома горел фонарь, благодаря ему мальчик заметил странную фигуру в брюках и куртке, заглядывающую в окна. Лето, жарко, окна держали открытыми. Фигура шмыгнула в окно спальни родителей. «Вот он, вор», – подумал Арик.

– Ну, я тебя сейчас! – тихо произнес мальчик, подготавливая фотоаппарат и подкрадываясь к дому.

Когда он почти подобрался к окну, раздался громкий хлопок, вскрикнула мама, затем послышался второй хлопок. Так в подполе взрывались иногда банки с консервированными огурцами и помидорами, только эти хлопки были намного громче. Несколько секунд Арик прислушивался, стараясь определить происхождение звуков, а ноги сами вели его к окну. Внезапно в спальне вспыхнул свет, полоснув яркой вспышкой по глазам, Арик зажмурился и прижался к стене, потом осторожно заглянул в комнату. Держа руку в перчатке на выключателе, какая-то женщина стояла у стола и смотрела на постель отца и матери. Арик приготовился нажать на кнопку фотоаппарата, как вдруг распахнулась дверь, на пороге появилась сестра Сима в ночной сорочке. Палец Арика в этот момент нажал на кнопку, а рот открылся сам собой, но крик не вырвался, потому что горло сдавил ужас: женщина вскинула руку, когда открывалась дверь, и, едва Сима очутилась в проеме, раздался выстрел. Сестра распахнула глаза и беззвучно рухнула на пол, а мальчик понял наконец, что это были за хлопки. И перевел глаза на кровать, безотчетно, автоматически подготавливая фотоаппарат к новой съемке. Отец и мать лежали на постели окровавленные. На сей раз Арик не смог удержать крик. Женщина повернулась к нему. Две-три секунды они смотрели друг на друга, смотрели оба с ужасом, и эти секунды были самыми длинными в жизни Арика. Он запомнил цвет ее беспощадных глаз, мертвенную бледность лица, дрожащие губы. Она не ожидала увидеть еще и его, ей нужно было время, чтобы принять решение, а ему – сообразить, что делать. Женщина начала поднимать руку с пистолетом, а мальчик, может, совершенно случайно, щелкнул затвором фотоаппарата и мгновенно пригнулся. Грохнул выстрел, и пуля вжикнула над самой его головой.

В согнутом положении Арик пробежал вдоль дома, оглянулся – женщина вылезала из окна. Он свернул за угол и, слыша шаги женщины, судорожно соображал, куда ему спрятаться. На помощь звать бесполезно – слишком далеко другие дома. Да и все спали, вряд ли слышали выстрелы, а если слышали, приняли их за что-то другое, как принял первые два немногим ранее Арик.

Шаги приближались… Осторожные, почти неслышные, кошачьи…

А под ноги мальчика, отступавшего спиной вперед, не отрывавшего взгляда от угла дома, попадались то камешек, то сухая ветка. Куда деться, куда? Сейчас ужасная женщина вывернет из-за угла и увидит его, потом…

Арик свернул за следующий угол дома, лихорадочно огляделся. Колодец. «Сюда точно никто не заглянет», – вспомнил он слова отца и кинулся к колодцу. Осторожно подняв щит, Арик залез внутрь и так же осторожно опустил его, оставив маленькую щель для глаз.

Появилась женщина. Зрение Арика обострилось реальной опасностью, он видел ее очень хорошо, различая малейшие движения, мимику лица, понимая, что это смерть ходит по двору. Женщина вертела головой, она прислушивалась к звукам и шла наобум, но почему-то… к колодцу. Арик бесшумно опустил крышку, вжался в стену и замер. Теперь он слышал только приближающиеся шаги, крепко зажмурился и прикусил нижнюю губу, чтобы не закричать от страха.

– Где же он? – сама себя спросила женщина. Спросила совсем рядом.

Арику казалось, что стук его сердца слишком громкий, она обязательно услышит и найдет его. Он старался не дышать, но, как назло, пыль и затхлый запах щекотали нос. Арик зажал ноздри пальцами, дышал ртом, чувствуя, как по лицу струится пот. Каждая клеточка тела мальчика трепетала от ужаса. Так хотелось закричать, закричать на весь мир, чтобы прибежали люди и спасли его… Но он заставлял себя молчать, до боли закусывая губу и в этот момент не дыша или сжимая кулак.

Женщина постояла у колодца, потом Арик услышал шаги, но удаляющиеся. Он не смел поднять крышку и посмотреть, где сейчас женщина, – боялся, что она отошла недалеко. Так и сидел, закрыв нос одной рукой, вторую сжав в кулак.

Вскоре какие-то непонятные блики начали проникать сквозь щели крышки в колодец, послышалось потрескивание, а потом гудело, гудело… Раздавался какой-то грохот, будто рядом что-то рушилось… Потом Арик услышал и панические голоса людей, но не выходил из убежища. Мир за пределами стен колодца казался ему враждебным, непонятным, страшным.

Его нашли к вечеру следующего дня, когда двое мужиков случайно присели покурить на колодец и задели крышку, которая сдвинулась. Арика вытащили, он был слабым и ничего не говорил. На месте дома высились почерневшие, обгоревшие стены. Сердобольная соседка взяла мальчика к себе. Как ни пыталась она растормошить его, тот молчал, глядя в одну точку. К соседке приезжали милиционеры, их усилия расспросить Арика о том, что произошло, заканчивались неудачей.

– Да чего вы пацаненка все пытаете? – однажды напустилась на них соседка. – Не видите, не в себе он!

– То-то и оно, гражданка, – сказал самый старший из милиционеров. – Совершен поджог. Родственники мальчика убиты выстрелами, возможно, Аристарх видел, кто это сделал, а также знает почему.

– Господь с вами! – замахала на него руками соседка. – Кому ж тут стрелять? Мы выстрелов не слышали. Только когда загорелось, люди заметили, подняли народ. Да поздно.

– Ну ладно, поищем родственников парня. Не найдем – в детдом его определим.

Прошел месяц, Арик оставался молчуном. А когда уже оформляли документы в детский дом, приехала тетя, родная сестра отца. Она целовала его лицо и голову, горько плакала, а потом увезла Арика к себе. Перед отъездом Арик залез в колодец и забрал сумку с зеленой папкой отца. Никому не дал посмотреть, что лежит в сумке.

Тетя и ее муж окружили мальчика заботой, хотя имели собственных детей, определили в школу. Учился он хорошо, но судить о его знаниях можно было только по письменным работам, устно он не отвечал. На переменах не играл в игры, сидел за партой.

– Должно пройти время, – успокаивала приемных родителей учительница. – Мальчик пережил сильный шок, но он пройдет, я о таких случаях читала. Наберитесь терпения. Вы знаете, какие у него были увлечения?

– Конечно, – сказала тетя. – Он с моим братом делал фотографии.

– Вот. Если у вас есть деньги, купите ему все для занятий фотографией. Думаю, это поможет вернуть его в прежнее состояние. Поверьте, все проходит.

Однажды муж тети позвал Арика, открыл дверь кладовки, а там… настоящая фотомастерская. И фотоаппарат «Зенит».

– Ну, Аристарх, придется тебе писать историю нашей семьи в кадрах, – сказал тетин муж, обняв парня за плечи. – Будешь нас снимать и делать фотографии. Это тебе задание, понял? – Арик кивнул. – Ну, хоть нравится?

Аристарх улыбнулся ему, и это была его первая улыбка за полгода.

11

Аристарх выпил рюмку, закурил. После паузы продолжил:

– Я хранил свой старый фотоаппарат в сумке с папкой отца. Конечно, проявил пленку. Снимки убийцы получились достаточно четкими. А поскольку я поставил на автоматическую съемку, фотоаппарат выдал несколько кадров в тот момент, когда она стреляла в сестру. Даже из дула пламя зафиксировал. Позже покажу тебе фотографии, правда, уже обработанные на компьютере. Говорить я начал еще через полгода. Как заново учился. Когда получал паспорт, взял фамилию тетиного мужа, так что я действительно не тот, за кого себя выдаю.

Зоя поежилась, проникнувшись рассказом. А она достаточно живо представляла себе маленького мальчика, спасающегося от взрослой женщины, женщины-убийцы. Разумеется, свою независимость и обиду Зоя, выслушав повествование Аристарха, припрятала для другого случая, хотя и подумала: тем не менее он не должен был так поступать с ней.

– Скажи, твою маму звали Лидой? – спросила она.

– Об этом после, хорошо?

– Ну, а каким образом все истории связываются? Хотя… Наверное, ты узнал, кто была та женщина.

– Мурка. Та самая Мурка, помнишь? Но на сегодня хватит воспоминаний. Ты устала, у меня тоже был нелегкий день.

– Тогда скажи своим, чтобы отвезли меня домой.

– Нет, Зоя. С сегодняшнего дня ты будешь жить у меня. – Она вскинула брови, мол, так мы не договаривались. – И, пожалуйста, без протестов! Я отвечаю за твою жизнь, раз втянул тебя в свою игру. Но жить будем не здесь, а в той квартире, которая тебе показалась нежилой. Я действительно в ней раньше не жил. Вот и обживем!

– Но почему? Почему я должна жить у тебя?

– Потому что она должна попытаться меня убить.

– Кто?

– Мурка.

– Мурка? Она жива?!

– Жива. Мурка будет охотиться за тобой. Это я вчера понял, когда на тебя напали те двое отморозков. Но встретит меня. Сюда она не рискнет прийти, а туда придет. Или подкараулит рядом с домом.

– И что будет потом? – насторожилась Зоя.

– Посмотрим.

– Хорошо, – сдалась она, хотя не исчерпала вопросы, их просто необходимо было сначала упорядочить в голове. – Где моя комната?

– Спальня наверху.

– Твоя спальня. А я спросила, где моя комната.

– Зоя, ты до сих пор сердишься на меня? Я же рассказал тебе правду. Пойми, так сложились обстоятельства! К тому же ты сама не давала мне возможности объясниться.

– А теперь мне надо пережить обстоятельства, которые ты настроил.

– Наверху еще три комнаты, выбирай любую. Ванная там тоже есть.

Ну надо же, он еще и недоволен! Ишь, прикусил фалангу пальца, глаза отвел. А что хотел? Чтобы Зоя прижала его к груди и утешила в кровати? Во-первых, настроение не то после похищения, когда она была уверена, что ее везут убивать. Во-вторых, Аристарх использовал и подставил Зою, пошел путем обмана, а такое никому не понравится. В-третьих, теперь ей необходимо переосмыслить все – и Аристарха, и его признание, и свое отношение к нему. В-четвертых, она выжата, как лимон в соковыжималке, энергия – на отметке ниже нуля.

Зоя пожелала Аристарху спокойной ночи, приняла душ и упала на кровать трупом.

Хорошо просыпаться, зная, что половина кошмара закончилась. Нехорошо просыпаться, зная, что вторая половина еще не раз ударит по нервной системе, а также не зная, чем она вообще закончится. С Аристархом обменялись общими фразами за столом, Зоя чувствовала себя неловко, будто не он, а она воспользовалась им, применив тактику обмана. После завтрака он, облачившись в непрезентабельную одежду, повез ее на студию на драндулете, сзади ехал джип.

Зоя по-новому изучала Аристарха, пытаясь ответить на вопрос: кто он? Одержимый мститель? Но детская память умеет стирать последствия пережитых трагедий. И все же другого объяснения нет.

– Значит, ты хочешь отомстить Мурке, – сказала Зоя, не спуская с него глаз.

– Это не так просто. («А прямо-то он не ответил…» – подумала Зоя.) Давай вернемся к данному вопросу вечером? Я заеду за тобой. Обещай, что без меня ты не выйдешь на улицу.

– Обещаю. А теперь скажи, кто ты на самом деле?

– В городе я живу полтора года, меня прислали поднимать производство, так что я не обманул тебя, когда сказал, что занимаюсь трубами.

– Понятно, – с многозначительной интонацией сказала Зоя. – Так это ты тот захватчик, который не любит журналистов, не дал ни одного интервью?

– Нет. Меня наняли те, кто… не захватил вашу металлургию, а выкупил.

– Мне-то не рассказывай, я знаю, какая там война велась.

– Я же сказал: меня прислали. Но прислали не без моего желания и усилий, как ты понимаешь. Помог мне муж моей тети, он из высокопоставленных. Да, я не даю интервью, чтобы лишний раз не светиться. Мурка не должна меня увидеть раньше, чем я запланировал.

– Думаешь, она тебя помнит? – изумилась Зоя, считая, что его меры предосторожности сильно преувеличены.

– Она помнит все, что сделала, значит, помнит и меня. Не внешность, конечно. Понимаешь, когда она выяснит, кто именно взялся за нее, то, узнав мое положение, придумает хитрый ход, который я могу вовремя не просчитать. А думая, что я обычный человек, который ездит на драндулете, она пойдет напролом, как делала всегда.

– О боже! – удрученно вздохнула Зоя. – Ты все-таки маньяк.

– Немножко, – улыбнулся он.

– Кто же она сейчас?

– Потом, Зоя, потом. Ты приехала.

А на канале переполох: зверски избили Вадима Рудольфовича. Зверство налицо: на скуле прилеплен пластырь, под глазом синяк: правая рука шефа лежит на ребрах. Изредка он морщился, показывая, как страдает от боли, в остальном же ничем не отличался от себя самого. На месте происшествия Вадим Рудольфович дал интервью, предоставил журналистам сделанную им запись с угрозами. Заключительную речь шефа сняли у него в кабинете, материал готовили к вечернему выпуску новостей. Все, работать сегодня негде.

Вадим Рудольфович потирал руки, несмотря на вчерашний инцидент, чуть не стоивший ему жизни (как он всем говорил). Милицию, само собой, вызвали. Она осмотрела место происшествия, составила протокол, обещала разобраться. Вадим Рудольфович бил себя кулаком в израненную грудь, мол, охрану мне предоставьте. А менты ему в ответ: пожалуйста, но платите. Платить было неохота. Тогда Вадим Рудольфович, поразмыслив, пришел к выводу, что ситуация работает на него. И развернул собственные меры безопасности, как он их понимает: то есть решил предать гласности акт нападения и угрозы. Во-первых, слыть святым мучеником выгодно, шакалы из администрации поостерегутся отбирать канал перед выборами, а после выборов про канал забудут. Народ-то если не выступает открыто, то ропщет, а тут, проникшись жалостью, не проголосует за мэра, который решил добить человека, пострадавшего за какие-то сюжетики. Во-вторых, дать понять мерзавцам, что они теперь на крючке, тоже не последнее дело. Ведь они что подумают? Вадим Рудольфович под защитой органов, его телефоны прослушиваются, охраной он обеспечен, второе нападение не только предотвратят, но и нападающих похватают. Нельзя сказать, что он эдакий храбрец, но, в конце-то концов, не станут же в него стрелять. Да и деньги от заказчика «сюжетиков» получены, триста тысяч Вадим Рудольфович прикарманил, не поделился с главным редактором. Если тот узнает, тогда и отдаст, извинится и скажет, мол, забыл, не до того было.

– Вадим, – влетел главный редактор. Легок на помине. – Может, закроем Зоин проект, раз он опасен для нас?

– А бабки вернешь заказчику? – кинул ему встречный вопрос директор.

Актуальная тема: берешь деньги чужие, а возвращать надо уже свои. Главнюк растерянно заморгал, состроил умную рожу, давая понять, что о деньгах он не подумал.

– Так и я о том же, – сказал Вадим Рудольфович.

Весь день, делая вид, что пишет новый сценарий, Зоя думала, как ей поступить с Аристархом. Послать к черту? Это надо было раньше делать, вчера, до его исповеди, сегодня язык уже не повернется. То ли он хитрый и коварный, как Сатана, то ли обычный человек, обуреваемый жаждой мести, что вполне нормальное явление. Да, нормальное. Кто же незнаком с желанием отомстить по мелочам? У Аристарха причина мести далека от мелочи. Ко всему прочему, его и Зою связывают близкие отношения, что тоже не скинешь со счетов. Значит, участвовать в интриге? Желания нет, потому что Зоя не знает конечной цели Аристарха. Во второй половине дня она зашла к шефу прощупать настроение на предмет проекта, а тот заявил безапелляционно:

– Продолжай работать.

Отрезал пути к отступлению, на него теперь не сошлешься: дорогой Аристарх, шеф закрыл проект, иди к нему.

Сев в машину к Аристарху, она обреченно сказала:

– Давай заедем ко мне за вещами. Хотя я не понимаю, почему вообще должна жить у тебя. Ко мне быстрее придут.

– У тебя места мало, – ответил он. – С нами будут еще двое моих ребят, не у нас же на головах им сидеть. Не беспокойся, Мурка найдет, где ты живешь.

– Но почему она будет меня искать? Я при чем?

– Видишь ли, Мурка не подозревает о моем существовании, иначе она давно приняла бы меры.

– То есть убила бы тебя?

– Попыталась бы, – уточнил Аристарх и усмехнулся. – И попытается. Или я плохо ее знаю. Ведь внешне все выходит так: ты главный виновник ее разоблачения.

– Ну, спасибо! – пыхнула Зоя, кутаясь в шубу и заерзав. – Ты подставил меня. Знаешь, мне не хочется очутиться у нее на мушке.

– И мне не хочется, чтобы ты очутилась на мушке, – заверил Аристарх, ободряюще подмигнув.

Поразительная легкомысленность. Кажется, он любитель экстремальных ситуаций и относится к ним играючи. Но это его позиция, не Зоина. Кстати, у нее вообще отсутствовала позиция, как это ни странно, а присутствовала одна неопределенность.

– Значит, твоя цель – чтобы она попыталась тебя убить, – рассуждала Зоя вслух. – Нелепое желание. Даже, извини, глупое. А если убьет?

– Мне жить не надоело, я надеюсь перехитрить ее.

– А вдруг хитрее окажется она? Ты не допускаешь такой вариант?

– Что ж, значит, проиграю.

– Вместе с тобой и я, да?

– Не надо так мрачно оценивать положение, – рассмеялся Аристарх. – Тебе я гарантирую жизнь.

– Мне бы твою уверенность…

После перспектив, которые Зоя живо нафантазировала в уме, появилось ощущение, будто она сидит на бочке с порохом и курит, а посадил ее туда Аристарх. Безусловно, отношение к нему должно быть негативным, но негатив не прижился в душе, что само по себе необъяснимо. Зоя очутилась не только на бочке с порохом, но и на двух стульях: на одном она возмущалась Аристархом, на другом ощущала, как что-то мешает ей послать его. А что мешает? Наверное, не только их отношения до его разоблачения плюс его же откровения. Что-то еще, более значимое, не позволяющее отсечь Аристарха. Тогда дело в нем самом? Получается, Зоя снова подпала под влияние партнера, снова ее использует мужчина. И до каких же пор так будет продолжаться? Она покосилась на спутника – неужели этот человек, вроде бы очень далекий от ее идеала, привязал ее к себе? Грустно, если так.

В квартире она покидала в сумку кое-какие вещи, мало задумываясь, что именно ей пригодится. Идя к двери, вдруг вспомнила, кинулась назад в комнату:

– Чуть не забыла! Давай посмотрим новости.

Аристарх нехотя вернулся, не стал даже садиться, а Зоя устроилась на подлокотнике кресла, включила телевизор. И вовремя. Как раз дикторша трагичным голосом оповещала о разбойном нападении на директора канала. На ее словах дали картинку с места происшествия, далее журналистка (жена в отставке) рассказала, как это было. Вадим Рудольфович стоял рядом и кивал, мол, все правильно. Немного и он рассказал телезрителям о нападении, показал, где стояла его машина, а также поведал городу об угрозах по телефону. Сменили картинку на кабинет директора, пустили запись угроз, внизу дали подстрочник диалога, потому что запись была не очень качественная. Закончил Вадим Рудольфович с ненавязчивым пафосом воителя:

– Мы продолжим проект, несмотря на то, что кому-то этого не хочется.

Зоя выключила телевизор, подняла глаза на Аристарха:

– Ну и как тебе?

А тот обхватил пятерней подбородок. Но вопреки ожиданиям Зои он явно не мучился угрызениями совести оттого, что осложнил жизнь директору канала. Что и подтвердил:

– Отлично. Репортаж льет воду на мою мельницу. Теперь я уверен: твои фильмы посмотрит весь город.

– Это все, что ты можешь сказать? – разочарованно протянула Зоя. – Тебя не волнует, что нашего шефа избили? Он ведь мог оказаться в больнице или вообще погибнуть из-за твоей причуды!

– Зоя, каждый человек имеет право выбора, так ведь?

– Не могу с этим спорить.

– Твой шеф выбрал деньги. Знаешь, сколько я отвалил ему? Восемьсот тысяч.

– Фью! – присвистнула Зоя. – Многовато.

– Вот именно.

– А мне он сказал – пятьсот.

– Сначала я дал ему пятьсот тысяч, потом он потребовал еще. И все наличными. Так в чем же моя вина?

Зое нечем было крыть, она лишь подумала, что все слилось в некий порочный ком, а в чем порочность – сложно определиться. Вроде бы Аристарх прав. Но одновременно неправ – его методы какие-то… скользкие. Тем временем он обнял ее за плечи:

– Поехали?

– Да, – встрепенулась Зоя.

Пока она закрывала замки, Аристарх позвонил соседу. Тот высунул голову на площадку, хитрющими и любопытными глазами прошелся по парочке.

– Вы не могли бы нам помочь? – задал вежливый вопрос Аристарх.

– А че надо? – с готовностью откликнулся сосед.

– Если будут спрашивать Зою, скажите, что она живет у меня. И дайте наши координаты, вот… – Аристарх достал лист бумаги, отдал мужчине. – Здесь номера моих телефонов и адрес.

– Сделаем, – пообещал сосед.

– Спасибо.

Аристарх взял Зоину сумку. Спустились вниз, у выхода он придержал ее за локоть, позвонил по мобильнику:

– Как обстановка?

– Машина стоит во дворе, в ней люди, – ответили ему. – Больше никого.

– Номера знакомые?

– Да. Не беспокойтесь, Аристарх Ильич, мы держим их на контроле.

– Идем, Зоя, – открывая дверь, сказал он.

Драндулет двигался по улицам города на скорости издыхающей клячи. Аристарху позвонили:

– Машина со двора едет за вами.

– Пусть едет. Кто за рулем?

– Мужчина. В салоне сидит еще один человек, но не разобрать кто.

– Когда мы приедем, последите за ними, куда они поедут. – Аристарх положил трубку в карман и подмигнул Зое. – Что я говорил? Мурка не спит на печке, вышла на охоту и следит за нами. Возможно, не сама лично, а кого-то приставила к нам.

– Мне, в отличие от тебя, это не нравится, – ворчливо промямлила Зоя. – Меня устраивает болотная тишь, чтобы вокруг ничего не колыхалось.

– В этом мы с тобой схожи, я тоже не люблю всплески.

– Свежо предание! Скажи, а другого способа изобличить Мурку не нашлось?

– Не нашлось, поверь. Зоя, я остановлюсь у подъезда, меня не жди, иди в квартиру. Держи ключи, брелок приложишь к кодовому замку…

– Знаю, – со вздохом сказала Зоя, забирая ключи.

Он остановился, как обещал, вплотную к подъезду:

– Иди, Зоя. Быстро!

– А ты?

– Я скоро.

Когда она выходила, во двор въехал легковой автомобиль. Сделав полукруг, он стал неподалеку. Зоя поспешила скрыться в подъезде. Попав в квартиру, она присела на пуфик в прихожей, не раздеваясь, и приуныла. Сколько же предстоит жить на пороховой бочке, передвигаться по городу тайком, дрожать от страха?

Минут пятнадцать спустя вошел Аристарх. Кажется, догадался, что за мысли терзают Зою, обнадежил:

– Скоро все закончится.

– Как скоро?

– Точной даты сказать не могу, но не больше месяца.

– За месяц я умом повернусь…

– Ты не поставила чайник? – сменил он тему.

– Нет. Я и есть не хочу. – Зоя поежилась. – Вообще ничего не хочу.

Он присел перед ней, взял ее руки в свои:

– Зоя, я не хотел, чтобы так получилось, поверь. По логике, она должна была искать заказчика.

– Откуда ты знаешь? Может, как раз заказчика она ищет.

– Тогда нечего переживать. Идем, поужинаем.

Через час пришли охранники, сообщили адрес, куда поехала машина со «следопытами». Аристарх остался доволен:

– К ней поехали.

Зоя только головой покачала. Ушла в душ, а потом села на кровать, обхватила руками согнутые ноги и положила подбородок на колени. И вдруг явление в махровом халате – Аристарх плюхнулся рядом, как будто не заметил вытянувшегося лица Зои.

– Ты собрался спать на одной кровати со мной? – зашипела она. – Это не входит в мои планы.

– А в мои входит, – шепотом поставил ее в известность Аристарх. – В квартире три кровати, две из них заняли охранники. Где прикажешь мне провести ночь?

– На креслах, – огрызнулась Зоя, отодвигаясь от него. И заговорила официальным тоном: – Аристарх Ильич, поскольку у нас деловые отношения…

– Не-а, вовсе не деловые, – сказал Аристарх, нагло обнимая Зою. – У нас совсем другие отношения, и мне они нравятся. Зоя, я не понимаю тебя: чего ты взбеленилась? У нас же было все хорошо.

– До того, как я обнаружила, что ты бессовестно обманул меня и подло подставил. Убери свои руки! Я познакомилась с обычным симпатичным человеком…

– Я такой и есть, – потянулся к ее губам он.

– Ты оборотень. Да отстань же! Здесь посторонние люди, – упиралась она. – Учти, я подниму шум…

– Ну и что? Мои люди воспитанные, сюда не войдут.

Зоя просто выбилась из сил или… Нет, бабы безнадежные дуры. Даже умные. Все до одной.

Чехонин-младший

Он никогда не занялся бы поисками, если бы ему не дали задание написать большую статью о работниках уголовного розыска.

– Мой старший брат работал в уголовном розыске, – сказал Илья. – Я давно хотел написать о нем.

– Ну вот, очень удачно совпало! – воскликнул главный редактор журнала, человек необычайно энергичный, хотя ему без малого полтинник. – Расспроси брата, пусть он расскажет о своих подвигах. Желательно, чтобы в статье не было сухости, а имелось побольше фактов, историй, опасности, связанной с профессией сыщика. Хочется чего-то остренького, необычного, чтобы люди читали и восхищались мужеством работников милиции. А то нам со столичными журналами трудно тягаться, спросом не можем похвастать, пора рейтинг поднимать.

– К сожалению, мой брат погиб на задании. Его застрелили.

– Прости, я не знал… – стушевался редактор.

– Это было давно, в сорок девятом, брат был намного старше меня. Представьте: его застрелила женщина.

– Женщина?! – удивился редактор. В его понимании женщина на такое неспособна. – И кто она?

– О ней ничего не известно, кроме того, что она была из бандитской среды.

– То есть… ее не нашли? – еще больше удивился редактор.

– В том-то и дело. Не нашли.

– Я-то полагал, от наших органов не удается уйти ни одному преступнику. – Он задумался, откинувшись на спинку кресла и покусывая авторучку. Потом подался к Илье, явно в его голову пришла идея. – Слушай, Чехонин, а где это было?

– Здесь, в нашем городе.

– Прекрасно! Извини, я хотел сказать, что тебе будет проще работать. Напиши о брате, как он погиб. Женщина-убийца… Об этом мало писалось. В общем, я позвоню куда следует, и тебе из архива выудят дело, если оно сохранилось. Иди.

Илья встретился с сослуживцами брата, которые хорошо помнили дело сорок девятого года, они помогали чем могли. Окунувшись в атмосферу следствия, познакомившись с людьми, жизнь которых сопряжена с риском, Илья понял, чего стоили покой и относительная безопасность в городе. Преступления совершались практически ежедневно, но жители об этом не догадывались. Да и зачем им знать о разбойных нападениях, убийствах, грабежах? Что бы это привнесло в их жизнь, кроме страха и паники? Илья ездил с оперативниками на вызовы, наблюдал за их работой непосредственно на месте преступления и честно признался себе, что не смог бы столь часто видеть трупы и горе. А ночью он изучал дело, которое так и назвали – «Мурка». С особенным трепетом брал в руки листы, исписанные мелким почерком брата, читал, беззвучно шевеля губами и видя между строк строгое лицо Чехонина-старшего. Но что интересно: Илья прочел протоколы, допросы, а о Мурке не нашел достаточно сведений. Предположив, что документы ему дали не в полном объеме, он поехал в милицию. Журналиста выслушал начальник отдела, подумал немного и сказал:

– Есть один человек, который в то время работал с Чехониным. Поехали.

На милицейском «козлике» приехали в управление МВД. Их принял начальник – пожилой человек с пушистыми усами, закручивающимися на кончиках кверху, невысокий, лысоватый и полный. Едва Илья зашел в кабинет, он странно нахмурил брови, присматриваясь к нему. Начальник отдела милиции представил их друг другу:

– Это Чехонин Илья Романович, журналист. А это Захар Сергеевич.

– Чехонин Анатолий не родственник вам? – спросил Захар Сергеевич, повернувшись к журналисту.

– Старший брат, – сказал Илья.

– Мать честная! – вышел из-за стола Захар Сергеевич, подошел к Илье, взял его за плечи. – А я-то думал, покойники начали воскресать. Ух, до чего похож на Тольку! По какому делу ко мне?

– Я пишу об уголовном розыске, мне попалось дело брата сорок девятого года. Его назвали «Муркой», а о ней самой в материалах практически ничего и нет. Знаю, ее не поймали, но почему так мало сведений?

– Помню, помню то дело, – закивал Захар Сергеевич. – Так мы же тогда не выяснили, кто она, откуда. А поначалу вообще не знали, кто убил Чехонина, пока его помощник не пришел в себя и не заговорил. Устин его звали. Хороший был парень, но молодой и неопытный. Роман у него был с Муркой, вот ведь как… А когда Устин вычислил ее, она выстрелила в него. Из того же пистолета, из которого убила Чехонина и… как же его… музыканта…

– Туруса, – подсказал Илья. – О нем как раз много сведений в деле. Анатолий подробно писал о ходе следствия.

– Точно, фамилия музыканта была Турус. Смешная, правда? – закивал Захар Сергеевич. – Толя дотошный был, аккуратный. Устин долго провалялся на больничной койке без сознания, думали, не выживет парень. А он выжил и рассказал нам, как было дело. Кинулись мы искать Мурку, в доме, где жила, опросили соседей, те сообщили, что девушка Агния сняла квартиру в начале октября, вела себя примерно. Это все, что они знали о ней. Мы бандитские шалманы перебрали по косточкам, это стало делом чести – найти преступницу, застрелившую нашего лучшего сотрудника. Но никто понятия не имел, кто такая Мурка, народец из преступного мира сам поражался ее изощренной жестокости. Таких не водится среди бандитских подружек – клялись нам. Да только, я думаю, боялись ее, значит, она была настоящей уголовницей. А коль нет концов, то и дело осталось нераскрытым, и писать про Мурку было нечего. Ты не думай, Илья Романович, мы года три бились, не прекращали свое следствие даже тогда, когда начальство приказало дело на полку положить.

– Жаль, – вздохнул Илья. – Мне хотелось об этой истории написать.

– А знаешь что? Поезжай-ка в Киев к Устину. Он с твоим братом не разлей вода был, расскажет более подробно, что да как.

– В Киев? – задумался Илья. – А как его найти?

– Адресок я тебе достану. Устин Бабакин работает в милиции, насколько мне известно, так что проблем его найти не будет, тебе не придется в справку обращаться, время сэкономишь.

Чехонин-младший выпросил командировку у главного редактора и полетел в Киев.

Бабакин встретил его как близкого родственника, стоило упомянуть о Чехонине. Илья не сказал ему, что он родной брат Анатолия Романовича, посчитав, что постороннему человеку легче откроется, чем близкому родственнику погибшего соратника. Всю ночь просидели у Бабакина на кухне, пили, курили. Больше всего поразило Илью, что Устин не только помнил все мелочи, а переживал так, будто события произошли вчера. Иногда рассказчик надолго замолкал, пряча навернувшиеся слезы, или напевал под нос:

– «Там сидела Мурка, в кожаной тужурке, с ней сидел какой-то юный франт…»

Или наливал водку в рюмки и выпивал залпом.

– Веришь, – неоднократно повторял Бабакин, – не помню, какая она. Помню запах ее, а лица не вижу. Такое бывает, а? – И снова напевал песенку о Мурке. А в конце вдруг сказал: – Кстати, знаешь, в чем смысл этой песни?

– В чем же?

– Мурка была в кожаной тужурке, а кожанки выдавали чекистам. Чекисткой была Мурка и с бандитами таскалась. Вот так.

Рано утром Илья вышел от Устина Бабакина, некоторое время постоял у подъезда, осмысливая полученные сведения. Он испытывал настоящее потрясение и оттого, что брат погиб так нелепо, и оттого, что Бабакин до сих пор чувствовал вину, и оттого, что не представлял молодую женщину в роли хладнокровной убийцы. Ну, были известные случаи, когда женщина топором убивала садиста-мужа или по пьяной лавочке хватала в руки нож и протыкала им сожителя во время ссоры. Но чтобы втереться в доверие к молоденькому парню, разыграть влюбленность, а на деле выведывать у него о ходе следствия, а потом убивать всех, кто мог указать на нее, – это надо быть редкостной тварью. И как принять такой факт: никаких концов? Неужели ее невозможно найти?

Илья приехал в гостиницу, выспался и до полночи снова слушал рассказ Устина Бабакина, который он записал на магнитную ленту, – портативный магнитофон журналист всегда возил с собой. Вертелись бобины, оживляя картины сорок девятого года, Илья сосредоточенно слушал, пытаясь отыскать в словах Бабакина то, что тогда было упущено Чехониным-старшим. Нет, тогда он еще не думал самостоятельно найти убийцу брата, просто ему казалось невозможным, что, в сущности, девчонка оказалась столь дьявольски хитра и коварна. Как она обвела вокруг пальца взрослых мужиков, опытных и умных! «Кто же она такая?» – задавался он вопросом, и ах как ему хотелось посмотреть ей в лицо.

Он прилетел домой, писал статьи, ездил в командировки, а в свободное время слушал и слушал запись. Илья почти наизусть выучил ее, но пока слушал как обычный рассказ ничего не находил существенного. А когда начал следить за логикой брата, одновременно читая протоколы, обнаружил два интересных момента. Во-первых, был мужчина, который следил за домом Федора Михайловича, а музыкант слышал его диалог с Ириной в ресторане. Но найти того мужчину сейчас – безнадежный вариант, ведь о нем неизвестно вообще ничего. Во-вторых: после убийства музыканта Анатолий Романович вспомнил о финке, которой была убита Ирина, и собирался опросить мастеров-кустарей. Это и явилось причиной его смерти, так как Устин по наивности и глупости рассказывал о ходе следствия Агнии-Мурке. Нереально найти мастера, ну а вдруг…

Илья поехал к Захару Сергеевичу с просьбой:

– Помогите мне. В сорок девятом кустарно делали холодное оружие. Может, кто-то из мастеров жив? Я хотел бы поговорить с этими людьми.

– Ты, Илья Романович, никак надумал сам найти Мурку? – В его вопросе угадывалась доля насмешки, но совсем чуть-чуть. – Брось дурью маяться. Столько лет прошло… Ее невозможно отыскать.

– Не знаю, Захар Сергеевич, чего я хочу на самом деле, – признался Илья. – Но эта история не дает мне покоя. Полгода прошло с тех пор, как впервые о ней узнал, и вот, поди ж ты… Очень уж хочется узнать, кто была та женщина. Я не верю, что она не оставила хвост за собой, каких-то следов. Не верю, и все тут! Если не получится – так тому и быть, но я должен попытаться.

Захар Сергеевич нахмурился, пристально разглядывая Чехонина-младшего. Наверняка думал, что журналист возомнил о себе черт знает что. Илья был готов к отказу. Что ж, тогда он будет действовать без посторонней помощи. Но после паузы Захар Сергеевич вымолвил, правда, с заметным неудовольствием:

– Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

Потянулись недели, месяцы. Кустарей-оружейников тех лет находили в тюрьмах (то было несложно, хотя и хлопотно), и Илья ехал туда, беря с собой фотографию финки. Жили «мастера» и в городе. Некоторые из них «завязали», другие продолжали трудиться на преступников, но те и другие встречали журналиста настороженно, никто финку не признавал. Однажды Илье устроили свидание в тюрьме с неким Мамалыгой – отпетым вором в законе. Тот взял в руки снимок и выпятил нижнюю губу:

– Так это ж работа Анапки!

– Как вы узнали? – осведомился Илья.

– А чего тут узнавать? – покривил губы Мамалыга. – Вишь, на рукоятке насечки? Он всегда так делал, чтобы свой форс выставить.

– На обратной стороне написаны параметры финки, посмотрите.

Мамалыга закурил папиросу. Прочитал описание ножа, но смотрел на свою ладонь, будто что-то сравнивая и высчитывая.

– Как думаете, для кого он сделал эту финку? – спросил наконец Илья.

– Наверняка для бабы. Рукоятка мала, вес мал, мужику одно неудобство. Оно ж и вес значение имеет: если кого ударить надумаешь – сила увеличивается. А вот баба запросто возьмет в свою нежную ручку этот финак, ей как раз удобно будет.

– А как найти Анапку?

– Уже не найдешь. Он зимой бултыхнулся с моста да под лед и ушел.

– Его убили? – уточнил Илья.

– Не-не, сам. Пьяный был в зюзю.

Выходит, напрасно велись поиски. Илья вернулся домой и заново прослушивал запись. Не давала ему покоя мысль, что Мурка живет и здравствует. Хотя, конечно, и эта преступница могла уже отправиться в мир иной. Но тогда он хотел бы удостовериться, что ее нет в живых. А если есть… Илья не думал, как поступит с ней, когда… если отыщет, пока идея фикс была только найти ее.

Теперь внимание журналиста сфокусировалось на Ирине. Правда, та давно уже погибла, и тем не менее логика обозначила пути поисков. Отсидев срок, женщина приехала расквитаться за долгие годы заключения, грозилась расправой над всеми членами семьи. Исходя из этого, почему не допустить, что кто-то из членов семьи знает об Ирине больше, чем знал Федор Михайлович? Нельзя сбросить со счетов и такой момент: человек, выбравшись из ада и одержимый местью, часто одновременно одержим идеей превратить жизнь врагов в тот же ад. Могла Ирина иметь верных сообщников и угрожать семейству через какое-то конкретное лицо? Запросто. Тот же мужчина из ресторана, с которым ее видел музыкант, мог быть не только любовником, как Француз, но и сообщником. Разве нельзя допустить, что именно он взял на себя миссию Ирины после ее смерти? Следовало отыскать членов семейства Максют, узнать, что с ними. Но с кого начать? А если с Федора Михайловича? После войны успешно лечили неизлечимые ранее заболевания, тот же туберкулез в том числе, антибиотики творили чудеса. Вдруг и ему посчастливилось продлить жизнь?

Илья начал новые поиски. Но Федор Михайлович все же умер в сорок девятом году. Однако, выяснив, кем он работал, журналист пришел к выводу, что эта семья обязательно держала прислугу. Мало-помалу он нашел знакомых и друзей семейства, те помогли отыскать кухарку, которая продолжала работать в состоятельных домах. Она рассказала о самоубийстве Анны Ивановны, о последних днях перед войной, о скандалах в доме и об убийстве главы семейства, за которое Ирина попала в лагерь.

– Вы видели Федора Михайловича перед кончиной? – спросил Илья.

– А то как же! Я ему покушать привозила, он же один остался, бедный. И в квартире прибиралась, стирала.

– Он вам ничего не рассказывал? Об Ирине, например.

– Говорил, что ее убили, ножом зарезали. Допрыгалась. Вот никогда мне эта Ирка не нравилась! Бесстыдница – тьфу!

– А ведь, кажется, не она застрелила Бориса Михайловича.

– Да что ты! – всплеснула руками кухарка. – А по мне, так она, гадюка. Больше-то на такое никто не сподобился б.

– Вы присутствовали при кончине Федора Михайловича? Может, он что-то говорил перед смертью?

– Нет, милый, не присутствовала. А ты найди медсестру Машеньку. Молоденькая такая, на личико славненькая. Фамилию не помню, но она все время с Федором Михайловичем была, жалела его очень. Человек-то он был хороший, добрый. Я как ни приду к нему, а Машенька возле него сидит. То книжку читала, то просто разговоры вела, то письма ему писала. Он диктовал, а она писала.

– А как Ваню найти и Лидочку?

– Лида в сорок восьмом в Ленинград переехала, к тетке. Натальей Михайловной ту зовут. У нее дети в блокаду погибли, а она выжила, вот и взяла Лидочку к себе, одной-то тяжко. А Ваня военным стал, где он – не знаю.

Поскольку медсестра Машенька жила в том же городе, ее поисками и занялся Илья. Дело оказалось непростым – без фамилии трудно найти человека. Искал в архивах больницы за сорок девятый год девушку по имени Мария. А имя-то распространенное! Ориентировался по возрасту. Помимо собственного расследования, Илья, конечно, работал, ездил в командировки, писал статьи. Время летело незаметно и быстро.

Наконец выяснил фамилию Марии – Карнаухова, в бухгалтерских книгах обнаружился и прежний адрес девушки. Илья поехал туда, но… Тот дом снесли, на его месте выстроили новый, Карнауховы там не жили. Где же искать медсестру? Справочная ничего не дала – Карнауховы в списках имелись, а вот имени Мария рядом с этой фамилией не значилось.

– Ваша Мария, без сомнения, вышла замуж и взяла фамилию мужа, – сказала женщина в справочной.

– И что же мне теперь делать? – озадачился Илья.

– В загс поезжайте. У них должны иметься записи всех, кто выходил замуж, хранят их долго.

– Но в каком году вышла замуж Мария Карнаухова? – разочарованно протянул он. – М-да… Каждый год не один десяток человек женится и разводится…

Понимая, что простому журналисту сведений не дадут, он опять обратился за помощью к Захару Сергеевичу. Тот вытаращил глаза:

– А медсестра тебе зачем?

– Может, она расскажет какую-нибудь деталь, которая наведет на Мурку.

– Сколько ты уже занимаешься поисками? – вдруг спросил Захар Сергеевич.

– Три с половиной года.

– Хм! Не надоело?

– Не думал об этом. А что плохого в том, что я ищу Мурку?

– Ничего, – пожал плечами Захар Сергеевич и задумался. Илье показалось, что большому милицейскому начальнику стало неловко за прошлое, что сами-то они бросили поиски. – Ну что ж, срок давности не вышел, вдруг тебе повезет.

– Для такого количества преступлений вообще не должно существовать срока давности! – разгорячился Илья. – И если бы я занимался только ее поисками, то дело, полагаю, двигалось бы намного быстрее. Вы поможете?

– Ступай. Дам указание найти твою Машеньку Карнаухову.

Внезапно выпала командировка в Ленинград. Закончив там служебные дела, Илья задержался на пару дней и отыскал тетю Лидочки, надеясь, что та подскажет, где живет племянница. Немного пришлось соврать: он сказал, будто пишет статью о самолетостроении, поэтому его интересуют братья-конструкторы. Наталья Михайловна оказалась весьма приятной пожилой женщиной, интеллигентной, гостеприимной, с прекрасными глазами наивной девушки и… потрясающей болтуньей. Она кормила неожиданного гостя пирогом с черникой, вареньем трех видов, поила чаем и показывала семейные фотографии. Разговор коснулся Лидочки.

– К сожалению, Лидочка покинула меня, уехала в провинцию за карьерой, – сказала она, доставая еще один альбом. – Вам не кажется пошлым в наш век делать карьеру?

– Отнюдь, – улыбнулся Илья. – Карьеру делали во все времена.

– О, как меняются нравы! – посетовала Наталья Михайловна. – В годы моей молодости карьеризм не поощрялся. Хотя вы правы: многие стремились сделать карьеру, порицая это стремление в других. Вот она, Лидуся, посмотрите. Здесь ей пятнадцать, а здесь уже двадцать. А вот когда ей исполнилось тридцать. Недурна, правда?

– Угу, – кивнул Илья и не покривил душой.

– А это ее мать. Чудная женщина была, с дивным характером, но некрасивая. Для женщины большое несчастье – быть некрасивой. Слава богу, Лидуся пошла не в нее. Думаю, брат потому и изменял жене… Ах, как это все грустно! Вот он, Боря. Конечно, такой видный мужчина не мог не волочиться за женщинами. Сами поглядите, каков он был. К тому же успешен, ему хорошо платили, пайки там всякие, на работе машина, дома машина… Хорошо, что ко мне пришли, а то я сто лет не рассматривала фотографии. Это Ирина… То, что она сделала, ужасно: разбила семью, потом изменяла Боре, а завершилось все трагедией. У Бори был револьвер, и когда он узнал об измене, хотел выгнать жену на улицу. А Ирина взяла револьвер и… Кошмар! А это Феденька, он умер…

– Я знаю, от туберкулеза в сорок девятом.

– Да, в декабре, – с грустью глядя на снимок, сказала она. – Хороший был человек, лучший из нас четверых. Лидочку очень любил, заменил ей отца. И она платила ему тем же. Когда Феденька попал в больницу, Лидочка все бросила и поехала к нему, не отходила от постели. Замечательная девочка!

– Вы ничего не путаете?

– В смысле? – не поняла старая женщина.

– Лидочка была у него, когда он умирал?

– Ну, конечно, по-другому и не могло быть.

– Насколько мне известно, Федор Михайлович умирал в одиночестве.

– Господи, кто вам такое сказал? Она писала мне о его болезни каждую неделю, а то и по два раза в неделю. Хотите, покажу письма? Я все храню.

– М… да, конечно. Если вас не затруднит.

Илья находился в недоумении. Почему же кухарка о Лидочке не вспомнила? Не встречала ее в больнице? Такого быть не может, если верить Наталье Михайловне, что Лидочка не отходила от постели умирающего.

Он брал в руки письма, подаваемые Натальей Михайловной, обязательно смотрел на штемпели, читая дату отправки. Все верно, Лидочка регулярно писала тетке. Илья спросил разрешения прочесть пару писем.

– Да ради бога, в них нет секретов, – разрешила Наталья Михайловна.

«Здравствуй, тетя Наташа. Письмо будет коротким, у меня скопилось много дел, не успеваю их переделать. Дядя Федор в хорошем настроении, но это ничего не значит. Ты же знаешь, какой он человек, никогда не покажет, как ему плохо. Дышит с трудом, ему колют лекарства, да толку от них абсолютно нет. Не хочу тебя пугать, но жить ему осталось немного. Я, как умею, веселю его, хотя самой невесело…»

В том же духе было и второе письмо, и третье. Так что же получается – Лидочка лгала тетке? Зачем? Хм, возможно, она поехала не к дяде, а к другу, а внебрачные связи в то время не поощрялись, считались постыдными. Да разве страсть обуздать? Вот и пошла Лидочка на ухищрения, чтобы не слушать тетиных упреков и нотаций. Однако она нехорошо поступила, воспользовавшись положением дяди.

– Дадите мне адрес Лидочки? – спросил собеседницу Илья.

– Конечно, раз вам необходимо. Она живет в средней полосе, а мне подкинула сына, он сейчас занимается музыкой с соседкой. Хороший мальчик, умный, рассудительный, с ним без хлопот. А старшую девочку Лидочка недавно забрала к себе, до этого и она жила у меня. Все же Лидуся ветреная женщина, мужей меняет… Разве это прилично?

– Почему нет? Жить с человеком, который тебя не понимает, невыносимо.

– У вас сейчас все по-другому, – вздохнула пожилая хозяйка.

– Наталья Михайловна, не откажете мне еще в чашке чая? Только погорячей хотелось бы.

– Не откажу. Пойду, поставлю чайник.

Когда она вышла, Илья совершил кражу – вытащил из альбома несколько фотографий и прихватил два письма, надеясь, что когда-нибудь вернет их вместе с извинениями. Он не мог объяснить своего поступка, видно, журналистская интуиция подтолкнула взять то, что может пригодиться в расследовании.

Приехав домой, Илья снова посетил кухарку. В квартиру не зашел, а прямо у порога спросил:

– Скажите, Лидочка приезжала к дяде, когда он умирал?

– Нет, не приезжала. Федор Михайлович постоянно о ней вспоминал, хвалил ее, мол, умница, учится. А что?

– Да так, я ищу Лидочку, – проговорил Илья, попрощался и вышел на улицу.

Факт бесспорный: Лидочка лгала тетке Наталье. А его-то почему это так задело? Какая ему разница? Жена задала тот же вопрос:

– Какая разница, Илюша? Лида была молодой девушкой, у нее наверняка была личная жизнь, и ей не хотелось торчать возле постели дяди. Люди, пережившие войну, не все остались примерными, кто-то пустился во все тяжкие.

– Вообще-то я тоже так подумал, – сказал он и достал письмо Лидочки. – Но писала она отсюда, из нашего города, что подтверждают штампы на конвертах, взгляни. Была здесь и ни разу не навестила дядю, который любил ее и заменил ей отца? В такое с трудом верится.

– А что, если кухарка просто не встретилась с Лидочкой в больнице? – подала идею жена. – Ведь постоянно сидеть у постели больного невозможно. Надо же сходить в магазин, на рынок, еду приготовить… В конце концов, и помыться следует, не в больнице же это делать. Так что кухарка могла ее ни разу не встретить. Но Лидочку должна была видеть медсестра Машенька. Не понимаю, что тебя смущает?

– Не знаю, – пожимал Илья плечами.

– А ты сначала определись с направлением поисков. Разыскивал Мурку, тебя занесло совсем в другую сторону, скоро вовсе запутаешься. При чем тут Лидочка и ее ложь? Ну, лгала девушка… Значит, ей так нужно было. Не забивай голову ненужными мелочами. А еще лучше – подожди, когда отыщут Машеньку. Хотя что тебе это даст? Ну, подтвердит она: Лидочка ни разу не приходила к дяде, и что? Кто такая Мурка, не знают ни Лида, ни Машенька, я уверена. Иначе их обеих твоя Мурка отправила бы на тот свет.

– Ты права, – согласился он.

Только несколько месяцев спустя Илья получил сведения из загса – а перерыли там тьму томов с документами, – что Мария Карнаухова вышла замуж за некоего Шведенко, взяла его фамилию. Это уже было кое-что. Но лишь бы Машенька не вышла замуж вторично!

Илья навел справки, получил адрес Марии Шведенко, которая, по счастью, жила в городе, в новом микрорайоне. Он помчался туда, дав себе слово: если опять будет мимо, бросит свои бесплодные поиски.

– Вы Мария Шведенко?

Миловидная строгая женщина с зачесанными назад светлыми волосами с любопытством разглядывала Илью, стоящего на пороге.

– Да, – сказала она. – А вы кто?

– Вот мои документы, – протянул ей удостоверение журналиста Илья. – Я хотел поговорить с вами о Федоре Михайловиче Максюте, умершем от туберкулеза в больнице, где вы работали в сорок девятом году. Помните такого?

Мария слегка вздрогнула, будто имя испугало ее. Некоторое время она молчала, закусив губу, очевидно, раздумывала, как ей поступить с незваным гостем. Наконец произнесла:

– Я помню его. А зачем вам?

– Долгая история. Разрешите войти? Не бойтесь…

– А я не боюсь, мой муж дома. Проходите.

– Мы сможем поговорить наедине? – заходя, спросил Илья. Ему не хотелось беседовать при посторонних, будь то муж или мать женщины.

– Кухня вас устроит?

– Кто там, Маша? – послышался из комнаты мужской голос, явно мужа.

– Это ко мне, – крикнула она и провела Илью через длинный узкий коридор в кухню. – Садитесь. Чаю?

– Нет-нет, спасибо, – усаживаясь на стул, отказался Илья, затем осмотрелся. Скромно, очень скромно. Но во всем порядок и аккуратность.

– Почему вы интересуетесь Федором Михайловичем? – осведомилась Мария. Она была напряжена и насторожена. – Да еще сейчас… Столько лет прошло, о нем меня никто не расспрашивал.

– В том же году мой родной брат расследовал одно дело… Убили жену брата Федора Михайловича Ирину…

– А, – будто вспомнила она.

– Вы знали Ирину?

– Лично не знала, но слышала о ней от Федора Михайловича.

– И что он говорил вам?

– А почему сейчас вы этим интересуетесь? – повторила свой вопрос женщина.

– Я занимаюсь этим уже несколько лет, вышел на вас недавно. Тогда моего брата убила та же женщина, которая убила Ирину. Милиция ее не нашла.

– А теперь ее хотите найти вы?

– Да, – твердо сказал Илья.

Мария опустила глаза, ее пальцы теребили край кухонного полотенца, выдавая состояние нервозности. Илья нутром почуял: что-то она знает важное, мучительное для нее, потому и не хочет вести об этом речь. То ли боится, то ли есть другие причины. Впервые Илья не знал, как заставить собеседницу говорить, растерялся, но именно сегодня он должен использовать шанс. Сегодня на него работает эффект неожиданности, поэтому в Марии видна нерешительность, а завтра она возьмет себя в руки и уже никакими силами ее не вызовешь на откровенность.

– Маша, я искал вас несколько месяцев. Помогите мне.

– Что вы хотите? – дрогнувшим голосом спросила женщина.

– Вы неотлучно были при Федоре Михайловиче, он вам рассказывал об Ирине? А Лидочка заходила его проведать?

– Лидочка? – Глаза собеседницы лихорадочно вспыхнули, и тут же она потупилась, смутившись. – Нет, Лидочка не заходила.

– Маша, что вам известно?

– Я поклялась Федору Михайловичу, что никогда, никому…

Ну вот, слезы задрожали в ее глазах.

– Понимаю. Но и вы поймите меня, – мягко настаивал Илья. – Я пытаюсь разобраться в той не распутанной истории. Погибло много людей, вы что-то знаете, это давит на вас, я же вижу… Неужели вам не хочется сбросить груз?

Хозяйка вздохнула.

– Федор Михайлович был очень слаб, он умирал, но держался поразительно стойко, вызывая уважение у медицинского персонала. Его редко навещали, он умирал в одиночестве. Лечащий врач просил меня скрасить его часы, я ему читала, ухаживала, как за родным. Он был необычайно интересным человеком! Он знал, что умирает, а его что-то тяготило, помимо болезни. Часто я заставала Федора Михайловича в глубокой задумчивости. Он думал не о смерти. Я знаю, когда думают о смерти, у людей другие глаза, другое лицо. А у него выражение было беспокойным, что показывало: его мысли далеки от него самого, от его болезни.

– И что? – осторожно, чтобы не спугнуть рассказчицу, которая вдруг задумалась, спросил Илья. Он даже чуточку подался к ней, чтобы не пропустить ни одного слова, Мария говорила слишком тихо.

– Однажды вечером он попросил меня написать письмо. Но сначала спросил, может ли мне доверять. Я, конечно, сказала: да, можете. Ему и этого было мало, он взял с меня слово, что ни один человек не узнает то, что он продиктует. Сказал, что не может уйти из жизни, не написав этого письма. Он диктовал, а я записывала. Письмо было жутким, страшным.

– Что же было в том письме?

Маша замерла, глядя на Илью так, будто сейчас должно случиться что-то неприятное, а исходить неприятность будет от него. Журналист расстроился: все, она, кажется, больше ничего не скажет. Он опустил голову, но вдруг:

– Я сейчас, принесу, – совсем тихо произнесла Мария, встала и вышла из кухни.

А когда вернулась, положила на стол исписанные страницы школьной тетрадки, пожелтевшие от времени, с обтрепанными углами. Так же тихо сказала:

– Читайте.

Илья взял листки в руки, а они у него слегка дрожали…

«Лида, я умираю. Но не могу уйти, не сказав тебе, что наболело, накипело в моей душе, отравило последние мои часы. Хочу предостеречь тебя, хотя, возможно, поздно, слишком поздно это делаю. Я писал тебе, как однажды увидел Ирину на улице. Она сделала вид, будто не узнала меня, прошла мимо. А потом пришла ко мне, и я, дурак, впустил ее. Ирина была в сатанинской ярости, торжествовала, видя мою болезнь, грозилась нас всех уничтожить за то, что мы спровадили ее, как она выразилась, в тюрьму. Впрочем, об этом я тебе писал.

Не написал одного: что в убийстве моего брата и твоего отца она обвинила… тебя, Лидочка. Тогда мне это показалось дикостью, нелепостью, фантазией озлобленной фурии. А знаешь, почему Ирина была уверена, что именно ты застрелила отца? Она видела, как в ту самую ночь ты тайком выходила из ее спальни, но не придала этому значения, хотя рассердилась. Она подумала, ты тихонько таскаешь у нее помаду, пудру и духи, поэтому не стала поднимать шум, ведь и без того все были потрясены убийством Бори. Только когда обнаружили в матраце револьвер, Ирина догадалась, зачем ты забралась в спальню и кто убил Борю: ты подкинула ей револьвер, а значит, и выстрелила ты. Я спросил, почему же она сразу не сделала заявление милиции, когда нашли пистолет. Ирина ответила, что в день обыска сама была потрясена, а когда сделала заявление, ее уже никто не слушал, не до нее тогда было, началась война. Я не поверил ей, возмутился. Но сейчас я думаю иначе. У тебя была причина убить отца: он выгнал тебя из дома, ты любила, а Боря обещал меня и Сашу засадить (впрочем, нас обоих в то время расстреляли бы). Конечно, и смерть твоей матери явилась причиной, ты ненавидела Ирину и отца из-за Анечки. В сущности, я понимаю тебя, ты спасала себя и нас с Сашей, но… мне от этого тяжко.

Недавно ко мне приходили следователи, они показали фотографию убитой Ирины. Сказали, что по всем уликам ее зарезала женщина. Меня кольнула одна чудовищная мысль, но я тут же отбросил подозрения. Но покой в душе не наступил. Я позвонил тете Наташе из больницы, а она сразу спросила, как ты справляешься. Твоя тетя сообщила мне, что ты пишешь ей регулярно, так что она в курсе, как мое самочувствие. У меня был шок. Тебя ведь не было рядом со мной ни одной минуты! Я что-то мямлил в ответ и одновременно сопоставлял. Зачем тебе понадобилось убеждать тетю, будто ты у меня? И я понял. Ты действительно находилась в городе, но приехала… к Ирине. После моего письма, так? И она тебя впустила в квартиру, потому что считала себя сильнее. Неужели ты расправилась с ней? Зачем? Что тебе это дало? Конечно, Ирина была опасна, она не шутила, что всю нашу породу изведет, но ты… Разве не было другого способа обезопасить себя и нас? Нет, я до сих пор не верю! Да только изнутри меня точит червяк сомнения, он вытягивает из меня силы хуже моей болезни. А вдруг я ошибаюсь насчет тебя?

Лидочка, я ничего не сказал следователям. Не смог, хотя должен был. Напротив, я уводил их от тебя, сказал, что подозреваю в убийстве своего брата… Сашу. Я оболгал хорошего человека, потому и чувствую себя прескверно, предателем. Как бы хотелось увидеть тебя! Тогда бы и без слов мне стало понятно, насколько я прав. И хотелось бы ошибиться. Лида, если ты успеешь, приезжай. На один час, на пять минут. Я не хочу уйти с сомнениями и запятнанной совестью. Или позвони и скажи: это ты? Никого не бойся, о моем письме никто не узнает. Прощай. Твой дядя Федор».

Илья с трудом сглотнул комок в горле. Ему стало не по себе от только что прочитанных страшных строк, пронизанных болью, отчаянием и любовью. В то же время в голове журналиста роилась тьма мыслей – это всего лишь подозрения, внушенные Федору Михайловичу Ириной, затем следователем Чехониным. Доказательств нет. А есть одно обстоятельство, говорящее в пользу Лидочки.

– Вы отправили письмо? – спросил Илья Машу.

– Да, – коротко ответила женщина. Но в ее ответе прозвучала какая-то… недосказанная интонация.

– В таком случае Федор Михайлович ошибся.

– Почему вы так думаете?

– Если Лидочка убийца, сметавшая со своего пути всех, кто мог бы указать на нее, то за знание содержания этого письма она должна была убить и вас.

Маша несколько секунд смотрела прямо в глаза Илье, словно собиралась с последними силами. Но вот губы ее дрогнули:

– Убили мою сестру. Через месяц после того, как я отправила письмо.

Она налила в стакан воды, отпила. Илья не понимал, какая может быть связь между письмом и сестрой. Маша, кажется, не расслышала: ведь именно ее должна была бы убить Лидочка, а не сестру.

– Вам странно? – горько усмехнулась собеседница. – А странности нет. Мы с сестрой были близнецами. Когда находились рядом, нас различали, а по отдельности путались даже мать с отцом, не говоря о чужих людях. В тот ужасный день сестра возвращалась домой поздно, и… Ее нашел в подъезде сосед, возвращавшийся после смены. К тому времени она потеряла слишком много крови.

– Вон оно что… – медленно, тягуче произнес Илья. Картина ему стала ясна. Только все равно никак не верилось. – Полагаю, убили ножом? Выстрелы услышали бы соседи, и тогда они нашли бы вашу сестру.

– Да, ей нанесли два удара в брюшную полость.

Два удара. Чтобы наверняка. И Француз был убит двумя ударами ножа. Это называется почерк убийцы. Илья не решался задать еще один вопрос, потому что догадывался, какой будет ответ на него, поэтому возникла минутная пауза. И все же он наконец спросил:

– Вы носили черновик письма в милицию?

– Нет, – едва выговорила Маша.

– Почему?! – яростно прошипел побагровевший Илья. Именно этот ответ, это «нет» он мысленно услышал еще до своего вопроса.

– Я… я… испугалась. – Маша заплакала. – Да, да, испугалась. И никому не говорила о своих догадках. Я уволилась и сидела дома, потом уехала учиться в институт. Потом… Потом прошло время, оно стирает страх, и человеку начинает казаться, что все не так, как он себе представлял…

Гнев сменила жалость. Илья прекрасно понимал, в каком состоянии была тогда Маша, да и сейчас оно не лучше. Только теперь ее терзает сознание собственной вины, а исправить уже ничего невозможно. Илья положил ладонь на руку женщины, с мягким укором произнес:

– Вы допустили большую ошибку. Надо было отнести.

– Я знаю, – всхлипнула Маша. – Мучительно думать, что я могла помочь поймать убийцу, но из-за страха не сделала этого. А еще меня удержало, наверное, то, что я поклялась Федору Михайловичу никому не показывать письмо. Слово, данное умирающему… оно связало меня по рукам и ногам. И продолжало связывать все последние годы. Забирайте письмо, не хочу его держать у себя.

Илья положил письмо в сумку, Маша провела его к выходу. Переступив порог, он обернулся, сжал Машину кисть:

– Постарайтесь обо всем забыть.

– Это невозможно, – виновато улыбнулась она и бесшумно закрыла дверь.

Оставляя кровавый след без улик, Мурка фактически наносила удар и тем, кто невольно и косвенно соприкасался с ней. Морально она раздавила ту же Машу, Федора Михайловича, Устина Бабакина. Какой бы ни была Ирина, но ей она тоже поначалу искалечила жизнь, а потом и убила ее. Но с беспощадной и бесчеловечной Муркой никак не вязался милый образ Лидочки, хотя Илья уже не сомневался, что она и есть убийца, которая ускользала от наказания, как вода сквозь пальцы. И вот теперь Лидочка, расправившись с недругами, «делает карьеру», по словам тетки Натальи. Значит, она на ответственном посту, имеет привилегии, уважаема и почитаема. И все же Илья мечтал заглянуть в ее глаза и спросить: ну и как ты живешь, Мурка, что тебе снится, что приносит радость?

Имея свободный режим работы, а также адрес Лидочки, Илья поехал к ней. Но не позвонил в дверь, а ждал ее во дворе, сидя на скамейке. Она вышла из подъезда – обаятельная, улыбчивая, уверенная в себе, в деловом костюме. За ней приехала машина, увезла ее, наверное, на работу.

А Илья сидел, схватившись за край скамьи обеими руками – чтобы они не вышли из-под контроля, не оторвали Лидочке голову вот прямо тут. Руки горели, пальцы побелели, зубы скрипели от ненависти. Да, он ненавидел эту благополучную во всех отношениях даму, которая по странной случайности не захлебнулась в пролитой ею крови. Ненавидел и сдерживал, уговаривая себя. А, собственно, почему он так уверен, что коварная преступница и есть Лидочка? А вдруг это все же не она? Как узнать? Разве Илья застрахован от ошибки? И все же слишком много улик, пусть и косвенных, слишком много… Где же взять неоспоримые доказательства? Как их добыть?

Илья лихорадочно курил, вспоминая рассказ Устина Бабакина, потому что именно в нем полно всяческих мелочей, которые могут подсказать, где искать доказательства. И вспомнил одну важную деталь. Ухо. Разорванное ухо. Такой шрам не сгладится с течением времени. Если у Лидочки нет шрама, то письмо Федора Михайловича ввело в заблуждение нескольких человек, изрядно испортив им жизнь. Но если шрам существует…

Журналист (или Илья кто – следователь? мститель?) ходил и ходил за ней, Лидочка его не замечала. Однажды она делала покупки в магазине, уронила пакет, он поднял и протянул ей. Женщина поблагодарила, тряхнула головой, откидывая волосы назад, и тогда Илья увидел изуродованную мочку уха.

– Что вы на меня так смотрите? – строго спросила она.

– Показалось, что я где-то вас видел.

Лидочка приняла его слова за попытку познакомиться, усмехнулась и вышла из магазина. Значит, это она, та самая Мурка, которую следственные органы приняли за бандитскую подстилку, потому искали не там. Илья едва сдерживал себя от порыва расправиться с ней немедленно. Уж ему-то на везение, каким отличалась Лидочка, не стоит уповать. Это означает, что милиция Илью разыщет, и снисхождения к нему не будет. И вообще, Лидочку следовало усадить на скамью подсудимых, а улик у Ильи все равно не было – так он полагал. И почему-то не пришло ему в голову посоветоваться с Захаром Сергеевичем. Илья обо всех забыл, думал лишь о том, как разоблачить Лидочку. К сожалению, он запутался, не знал, как соединить факты, боялся, что убийца снова выкрутится, хотел сделать все сам. Илья уехал домой, решив сначала выстроить план захвата Лидочки.

В долгие часы раздумий он пришел к выводу: только спровоцировав ее на новое убийство, можно припомнить преступнице все старые грехи и воздать по заслугам. В противном случае она опять выйдет сухой из воды, после чего уже жизнь самого Ильи будет в опасности. Идея стала навязчивой, ничего другого не шло на ум. Как-то во сне он увидел Лидочку и себя: она хотела его убить, оба схватились в ожесточенной борьбе. И, проснувшись, понял, что ловить ее нужно на себя.

Не считаясь со временем и опасностью, Илья стал периодически наезжать в тот город, чтобы встретить Лидочку, намеренно попадался ей на глаза. Сначала она удивленно и надменно вскидывала брови, потом глаза ее стали беспокойными. Затем женщина уже не выглядела столь благополучной и уверенной, она явно испытывала примитивный, животный страх загнанного в угол зверька. Илья видел: Лидочка далека от мысли, будто ее преследует влюбленный до одури поклонник. Но поведение Ильи не объясняло его мотивов, и ее заполняла паника, заставлявшая подозревать ее преследователя – кого-то из прошлого, но точно знать она ничего не могла. Своими внезапными появлениями в местах, где она его не ждала, Илья натягивал ее нервы до предела. Он ничего не делал, просто стоял и смотрел, а она в смятении убегала от него. Он увлекся, получал несказанное удовольствие, видя ее страх, преследовал ее, как фантом, изучив маршруты Лидочки. Появлялся вдруг вновь, когда она думала, что оказалась вне его досягаемости.

Однажды осенью состоялась очередная встреча, после которой Лида со всеми предосторожностями поехала на вокзал и купила билет. Илья ехал в одном с ней поезде, представляя, как она «обрадуется», увидев его совсем в другом городе. Остановился он в паршивенькой местной гостинице после того, как узнал, к кому она приехала, – к Ивану, брату. И Илья продолжал преследовать Лиду, а в голове зрел новый план. Нервы у женщины сдали, она сама подошла к нему, истерично кричала, угрожала, а он был спокоен. И загадочно произнес:

– Что, страшно? Хочу, чтобы ты помнила: есть я.

Но дальше-то что? Так и ходить за Лидочкой, наводя на нее страх? А вот она возьмет и пришьет его из-за угла… Но сам лично Илья не мог расквитаться с убийцей и решил, что достаточно нагнал страху на преступницу, пора сделать что-то конкретное. Следующим же утром он остановил Ивана, попросил выслушать его. Все документы, если их так можно назвать, он возил с собой, включая и пленку с записью рассказа Устина. Они сидели в машине, Иван слушал, читал законспектированные протоколы и письмо дяди. Он был сражен наповал, оттого неразговорчив, и, как все нормальные люди, никак не мог поверить:

– Только не Лида, – твердил Иван. – Чем еще вы докажете, что убивала она?

– Понимаю вас, – кивнул Илья. – Поначалу меня тоже не убеждали такие неоспоримые факты, как письма вашей тете в Ленинград и письмо вашего дяди из больницы, смерть сестры Маши, которую убийца приняла за саму Машу. К сожалению, доказательств достаточно, стоит лишь хорошенько сопоставить сведения. Но раз и это вас не убеждает, посмотрите на ее ухо. Ирина вырвала серьгу из уха своей убийцы…

– Можно мне это взять? – указал Иван глазами на папку из искусственной кожи, застегивающуюся на молнию.

– Берите. У меня дома есть второй экземпляр.

Иван развернул машину и помчался по улицам.

– Куда мы едем? – полюбопытствовал Илья.

– Домой. Хочу поговорить с ней. Вы останетесь в машине, я поставлю вас в известность, чем дело кончилось.

Иван вошел в квартиру, попросил жену уйти. Он подошел к Лидочке, грубо взял ее за шею, убрал волосы…

– Ваня, что ты себе позволяешь? – опешила она. А брат смотрел на ухо, сжимая ее шею. – Ваня, мне больно…

Он брезгливо оттолкнул сестру, рухнул на стул, процедив:

– А не было больно, когда Ирина вырвала серьгу из твоего уха?

– Какую серьгу? – Лида покрылась красными и белыми пятнами.

– С бирюзой. Она вырвала у тебя серьгу, когда ты убивала ее.

– Что?! – вскричала Лида отчаянно. – Что ты сказал?!

– Сказал, что ты убила Ирину. А прежде застрелила отца. Но при этом постоянно спрашивала меня, не я ли взял его револьвер…

– Ваня! Что ты говоришь? – лепетала Лида, упав на стул и глядя на него с ужасом. – Меня оболгали… Кто это сделал?

– Ты убила Чехонина, следователя, – продолжал брат. – Пристрелила мальчишку из уголовного розыска, которого обманула, разыграв любовь, а сама выведывала у него, на кого из свидетелей выходил Чехонин. К счастью, мальчика спасли врачи. Убила спекулянта Француза, его приятеля-музыканта, медсестру… Это все в сорок девятом году. Добила дядю, я только что прочел его письмо. Я шел сюда и думал: какие существуют слова, достойные тебя? Знаешь, нет таких, не придумали их люди.

– Ты обвиняешь меня без доказательств.

– Обвиняет суд. А доказательства… у меня в руках, в этой папке, – потряс он папкой. – Ее мне передал тот мужчина, который преследовал тебя и напугал. Не зря напугал. Стоит только сопоставить время, и сразу ясна картина. Осенью сорок девятого тебя не было в Ленинграде, а письма ты писала тетке от дяди Федора. Зачем ты туда поехала, если ни разу не навестила его? Есть люди, которые подтвердят: ты у него не появлялась. И письмо…

– Но это же не дядин почерк!

– Знаю, вижу. Его писала медсестра. Не отрицай, ты сама говорила мне, что получила письмо от дяди, написанное не его рукой.

– Это все косвенные улики, – возразила Лида. – Мало ли что могло померещиться дяде…

– Ухо тоже мне померещилось?

– Серьгу вырвали грабители.

– В общем, мне все ясно. Не желаю слушать твою ложь, доказывать будешь в суде. Первое: чтобы я тебя здесь больше не видел. Убирайся сегодня же. Второе: о твоих подвигах доложу куда следует. Таких, как ты, надо к стенке ставить.

Хлопнув дверью, Иван вернулся в машину, пересказал диалог с сестрой.

– Напрасно вы угрожали ей, – искренно расстроился Илья. – Вы не поняли, Иван Борисович? Она может и вас убить.

– Кишка тонка. Я офицер и воевал, бабе меня не одолеть. А вот с вашей стороны было большой глупостью провоцировать Лиду на новое убийство, это действительно могло плохо кончиться. Но я понимаю вас. Поезжайте домой, Илья, а я доведу дело до конца, слово даю.

– Как? Как вы доведете до конца? Я занимаюсь расследованием несколько лет, а не нашел способа…

– Устин жив? – вдруг перебил Иван Борисович. – Он ее опознает. К тому же существуют письма к тетке со штемпелями. Наконец – ухо.

– Действительно. Я не сообразил.

– Вы просто устали. Обещаю вам: Лида за все ответит.

Илья попрощался и пошел к вокзалу пешком. Он чувствовал некоторое облегчение, хотя и неполное. В конце концов, Иван Борисович имеет право решать дальнейшую судьбу своей сестры, пусть его совесть распорядится, как посчитает верным. А Илья журналист, собрал материал и попал в тупик, не зная, как поступить. Дома его ждали жена и маленькая дочь, которых он обделил вниманием и любовью, теперь обязан вернуть долги им. Но жена заявила:

– Я больше так не могу. Не могу наблюдать, как ты сходишь с ума. Сколько будешь ездить к живодерке? Хочешь, чтобы она и тебя прикончила?

Илья обнял жену, прижал крепко-крепко и пообещал, веря в то, что говорил:

– Все, все. Я покончил с этим.

– Правду говоришь?

– Истинную. Я отдал материалы ее брату, которого она якобы подозревала в убийстве отца. Он обещал сам заняться делом. А я ставлю точку.

Он сказал еще много слов, нужных и ласковых, тогда и почувствовал полное облегчение. Но позже все-таки изредка доставал папку, просматривал свои же записи, пытливо разгадывая тайну человеческой натуры. Эта женщина, несшая смерть… Почему для нее не существовало барьеров, которые существуют с тех пор, как человек начал мыслить и понял: без запретов на стихии внутри себя нельзя выжить? Почему она разрешила себе отнимать жизнь, тогда как сама не готова была расплатиться? Да, очевидно, потому и убивала, что боялась расплаты. Тем не менее это не объясняло сути, и Илья продолжал спрашивать себя: почему, почему?.. Родилась идея написать книгу, да все недосуг было, к тому же и тайна осталась для него непостижимой.

Прошло несколько лет, наступили майские праздники, одновременно в городе проходил партийный слет, организованный местными властями. Из многих регионов СССР приехали делегации, и в числе делегатов Илья увидел… Лиду. По годам она была уже немолода, но ее словно продержали в морозильной камере – выглядела женщина потрясающе. Она узнала его, Илья понял это по ее ожесточившемуся лицу. Значит, Иван Борисович не сдержал слова, а может, не хватило все тех же доказательств. Отсидеть в тюрьме Лидия Борисовна не могла, после отсидки не присутствуют в качестве делегата на партийном слете. Илью передернуло: люди десятки лет сидят в тюрьме за преступления, которые ни в какое сравнение не идут с кровавыми делами Лидочки, она же живет и здравствует. Как это понять и принять?

Илья машинально работал – фотографировал, брал интервью, но внимание его было сконцентрировано на Лидии Борисовне. Часто он ловил на себе ее вороватые, затравленные взгляды, отчего закипал, слишком ярко представляя тех, кто мог бы жить еще долго, но чью жизнь прервала ее рука. Не думал Илья, что Лидочка посмеет подойти к нему, заговорить. А она подошла со спины, он позвоночником почуял – живая смерть сзади. Возможно, так он назовет свой роман. Или одну из его глав. Илья обернулся и хлестко бросил вопрос:

– Что вы хотите?

– Вы не оставляете меня в покое, – проскрипела Лидочка.

– И не оставлю, – вырвалось само собой. Вырвалось зло, с непримиримостью, чего она не могла не заметить.

– Что я вам сделала?

– Ничего особенного, – усмехнулся Илья. К несчастью, его понесло. – Кроме того, что убили моего брата, Анатолия Чехонина. Помните? Вижу: помните. А Устина? А своего отца? Ирину? И Француза? И музыканта? А медсестру Машу тоже помните? Вижу, у вас плохая память. Но вы вспомните их, я обещаю.

Лидочка отшатнулась и отошла от него. Наверное, Илья не предполагал, что по прошествии стольких лет она посчитает его опасным. Потом у Ильи было две длительные командировки, в свободное время он штудировал папку, прояснял кое-какие детали. Теперь он рассчитывал только на себя. Но в августе…

В августе он погиб вместе с женой и дочерью. В живых остался лишь маленький Арик.

12

– Ты спишь? – Аристарх тронул Зою за щеку кончиками пальцев.

– Нет. Думаю.

– О чем?

– О тебе. О твоем отце. Ведь Чехонин-младший твой отец?

– Да. А Анатолий Романович дядя, которого я никогда не видел, только на фотографиях.

– Лидочка… Если ей в сорок первом было пятнадцать, сейчас… страшно назвать цифру. Она же дряхлая старуха!

– Это упрек?

– Никто не вправе упрекать тебя, потому что неизвестно, как поступил бы другой человек на твоем месте.

Аристарх улегся на спину, закинул руки за голову, глаза устремил в потолок и произнес с сарказмом:

– Дряхлая? Дай Бог, чтобы ты в ее годы была такой же дряхлой. Да она бегает на таких шпильках, на каких не всякая молодая умеет ходить!

– Шутишь?

Зоя подперла голову рукой, рассматривая Аристарха, а его мысли были заняты Лидочкой, которую он почему-то не мог представить себе старой.

– Сама увидишь, – сказал Аристарх. – На вид ей максимум шестьдесят. Да, не больше. Она посещает парикмахера, массажиста, красит ногти, пользуется лучшей косметикой, одевается только в модную одежду. Ах да, чуть не забыл: водку пьет!

– Неужели? – прыснула Зоя. И рюмка с водкой в морщинистой, старческой руке представлялась с трудом.

– Клянусь, сам видел. Наверное, Лидочку оберегает Сатана, потому она и неуязвима. И ее мнимая молодость – мзда с Сатаны за душегубства.

– Погоди, я не понимаю… Зачем же тогда предохранительные меры, раз ты с Муркой пил водку? Она знает тебя, так? В таком случае почему она не должна видеть тебя раньше, чем ты запланировал?

– Знает – это громко сказано. Понимаешь, для нее не существуют вторые люди, а я рядом со своим дядей, к которому она приезжала, был вроде бы вторым, на меня она даже не смотрела. Здесь тоже особенно не лез на глаза, вместо себя выставлял помощников.

– Убедил.

– Признаюсь: однажды приехал сюда, хотел пристрелить ее как собаку где-нибудь на улице и обязательно под забором. Ходил за ней, ходил… Но мне, мужчине, оказалось слабó выстрелить в женщину, тем более в пожилую женщину.

– Не приходило в голову нанять киллера?

– Приходило. Но я передумал убивать. Добью ее другим способом.

Зоя не знала, что сказать, хотя на языке вертелось: ты жестокий, старости надо все прощать, потому что старость уже не может защищаться, она бессильна и слаба. А с другой стороны, ей, Зое, ведь не пришлось пережить то, что Аристарх пережил в детстве. Он, бесспорно, угадал, о чем она подумала:

– Это не жестокость. Возмездие.

Зоя не стала спорить. Она не знала примеров, когда спор переубеждал собеседника.

– Как ты нашел ее?

– Случайно. – Аристарх перевернулся на живот, положил подбородок на скрещенные руки. – Знаешь, судьба не делает лишнего, она нарочно подсунула мне Лидочку. Странно, это исчадие ада мы называем ласково – Лидочка. Так вот, мужа моей тети перевели в Москву перед распадом СССР, он был партократом, как сейчас говорят. Во времена перестройки он сориентировался мгновенно, занялся бизнесом – инвестиции, ценные бумаги и так далее. Я учился на последнем курсе в университете, уже тогда дядя привлекал меня к работе. Сыновей у него не было, только две дочери, вот я и стал его любимчиком. И до сих пор им являюсь.

– Повезло тебе, – вставила Зоя.

– Как сказать. Когда я был маленьким, мне не хватало моих матери с отцом. Став взрослым, понял: мне крупно повезло с приемными родителями. Так вот, Лидочку я однажды увидел в Москве – она приехала клянчить у дяди деньги на какое-то там развитие.

– Узнала тебя?

– Конечно, нет. А я ее узнал, она мало изменилась. Я бы узнал ее, даже если бы она превратилась в уродку или сделала бы сто пластических операций.

– Представляю, что с тобой творилось, – посочувствовала Зоя.

– Этого никому не дано представить, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Я увидел ее, и память мгновенно перенесла меня в ту августовскую ночь, а мне казалось, мои впечатления стерлись временем. И знаешь, Зоя, появилось ощущение, будто я опять сижу в колодце, а она вот-вот должна меня найти и застрелить, как сестру, мать, отца. Встреча закончилась для нее благополучно, кстати, я уговорил дядю дать ей денег.

– Зачем? – удивилась Зоя.

– О, это было мое коварство! Я не хотел потерять ее. По моим наблюдениям, когда просят деньги и получают их, потом попросят еще не раз. Это заразная штука – получить халявную сумму. Но когда даешь деньги, контролируешь, куда они потрачены.

– А разве нельзя красть в обход контроля?

– Запросто. И она умело крала. Но я напросился быть контролером, поэтому наезжал сюда с помощниками, которые действовали по моей указке, сам же намеренно не мозолил ей глаза. Я знал, что когда-нибудь мы встретимся, но мечтал, чтобы она столкнулась с Чехониным-третьим, а не с Аристархом Бирюковым. Естественно, я занялся изучением отцовской папки. Логика проста: раз она убила отца, значит, была причина, ответ должен находиться в папке, потому отец и решил ее спрятать. Не от матери же, правда? Отец вел что-то вроде дневника, довольно необычного, я потом тебе покажу. Он записывал результаты поисков, свои мысли, встречи. Последние строчки были такими: «Мне следовало сказать, что она обозналась, что я ее не знаю. Теперь не представляю, что придет в ее бешеную голову, мне надо торопиться». В общем, я нашел ответ, но… Мне захотелось узнать о ней все до мелочей, а по сути меня мучил тот же вопрос, что и отца: как она решилась на такое. Почему Лидочка смогла уничтожить мою семью, а я убить ее не смог?

– Ну и как, получил ответ? – спросила Зоя.

– Не получил до сих пор и, наверное, никогда не получу. Я занялся поисками тех, о ком упоминал отец. Поиски вел в нескольких направлениях, у меня ведь были фамилии. Самым сложным делом оказалось найти Сашу, то есть Алексиса Крамсу.

– Как же ты его нашел? Это практически невозможно.

– Деньги, Зоя. Деньги могут многое. Саша воевал всю войну, был летчиком, а тогда летчики ценились на вес золота. В архивах докопался – где, в каком полку и в какой эскадрилье он служил, узнал, что закончил он войну в Германии, не вернулся в Советский Союз – сдружился с американскими летчиками и остался у них. Как нельзя кстати, дядя отправил меня в Америку, потому что доверял только мне. Ну а там порядка больше, и отыскать человека у них проще. Но тоже было нелегко, не буду рассказывать о каждом моем шаге, а то к завтрашнему вечеру не закончу. К счастью, ездил я туда часто, и мне помогли найти друга Алексиса Крамсу, а тот дал мне его нынешний адрес. А вот поехать в Финляндию не удалось, ты туда ездила.

– Какой кошмар!

– Что именно? – недоуменно спросил Аристарх.

– Потрачены огромные деньги, на поиски ушла масса времени. Да и здоровья, нервов жалко. Скажи, Аристарх, а зачем ты это все делал? Лидочку уже не привлекут за ее преступления, потому что срок давности истек, не говоря о ее возрасте. Ну, допустим, знакомые и родственники узнают, кто она есть на самом деле, и что? Что изменится? Полагаешь, они откажутся от нее? Вышвырнут на улицу?

Аристарх повернулся на бок, подпер голову рукой, как и Зоя, с минуту смотрел на нее хитро, потом странно усмехнулся, можно сказать, с затаенным коварством:

– Неужели думаешь, у меня такие мелочные запросы? Сейчас моя цель дальше старушки Лидочки, но именно через нее… В общем, она мне поможет.

– Чем? Что ты хочешь?

А он взял с полки часы, присвистнул:

– Между прочим, знаешь, который час? Четыре двадцать утра.

– Не уходи в сторону! Скажи, чего ты добиваешься?

Аристарх снова не ответил, а обнял Зою, зашептав на ухо:

– Потом, не сейчас.

– Аристарх, я имею право знать…

– Не спорю, имеешь. И узнаешь первой.

Ночь подходила к концу, убаюкивала. Мирная ночь. А каким будет новый день?

Зоя, естественно, не выспалась. Душем слегка растормошила себя, приплелась на кухню, где Аристарх пил кофе, упала на стул:

– Где «кафедральные соборы»?

– Какие соборы? – не въехал Аристарх.

«Кажется, у него проблема с чувством юмора», – усмехнулась про себя Зоя.

– Твои телохранители.

– На посту. Выпей кофе.

Она пригубила чашку, покривилась:

– И кофе ты не умеешь готовить.

– Тебе не нравится, потому что ты привыкла к растворимой бурде.

– Какие планы на сегодня? – отодвинув чашку, спросила Зоя.

– Если ты согласна помочь мне, то сделаешь еще два сюжета.

– Видишь ли, Аристарх, мое несогласие не имеет значения, потому что всем процессом заправляет директор. И чуть-чуть главный редактор.

– А директор вчера заверил телезрителей, что твой сериал продолжится, – довольным тоном сказал он.

– Выйдет, если мне дадут работать. Не забывай, идет предвыборная кампания…

– И пусть себе идет. У тебя будут все условия, я обещаю. Значит, первое: срочно делаешь сюжет про мальчика Арика…

– Срочно? А качество?

– Теперь качество неважно. После нападения на твоего директора смотреть будут любой продукт.

– Я бы пустила этот сюжет в конце.

– Нет. Последовательность должна остаться та, которую выстроил я.

– Как скажете, господин заказчик, – пожала плечами Зоя. – А почему, позвольте вас спросить?

– Потому что история мальчика Арика не ставит точку. Следовательно, зрители как подумают? Будет еще продолжение. И уж в нем полное разоблачение. А его-то Лидочка не должна допустить. Короче, после сюжета о мальчике с фотоаппаратом Лидочка захочет прикончить тебя.

– Уф! – Зоя подалась назад, опершись руками о стол. М-да… день начался с идеально плохой ноты. Ей оставалось только иронизировать: – Прекрасно. Может, ты все же покажешь мне Лидочку? Хотелось бы знать, кто предстанет передо мной в образе тетеньки смерти.

– Зоя, я не дам ей убить тебя, не бойся. Если будешь выполнять мои указания, ничего плохого с тобой не случится.

Слабое утешение.

У русской женщины отличительная черта – постоянный поиск горящей избы, куда она жаждет войти, дабы кого-то спасти. Ну, кого-кого – мужчину, конечно! А у Зои сейчас двойственное положение… она вроде с ним, с мужчиной, рядом, но лезет в горящую избу. А еще Зою заботило, насколько искренен Аристарх наедине с ней. Что он задумал? Что будет потом? Использует ее и отбросит, как ненужную вещь? И самой неплохо бы определиться: на что она сама надеется?

– Метод запугивания у нее исчерпан, теперь она начнет принимать меры, – тем временем продолжал Аристарх. – Последняя часть твоего документального детектива должна стать мощным ударом, на который я делаю ставку.

Он рассчитывает на удар, Зоя – на Аристарха. Второе глупо. Надо жить одним днем, чтобы избежать переживаний.

– Итак, ты втянул меня… в нехорошую историю, как я чувствую.

– Хотела сказать – в грязную? Понимаешь, Зоя, грязи никому в жизни не удается миновать. Припомни, только честно: тебе бывает стыдно за то, что ты сделала когда-то и постаралась забыть?

– Ну, бывает.

– Вот видишь… – протянул Аристарх. – Конечно, это были мелочи, но неприятные, такое бывает с каждым, и со мной в том числе. А чтобы успокоить тебя, скажу: за эту историю мне стыдно не будет. Никогда.

– Ну ладно, я пошла одеваться.

Предстоящие выборы мэра и депутатов в местную думу обеспечили режим наибольшей загруженности телестудии, но Зое тем не менее дали зеленую улицу. Зеленая улица состояла из монтажера, Эльзамана, звукорежиссера и угла в комнате с восемью компьютерами, где постоянно стоял гул, так как одновременно монтировали новости и дивные речи депутатов, которые без бумажки слова не выговорят. Надеяться, что удастся поработать в тишине, не приходилось. Зоя сначала набросала сценарный план, затем занялась съемками.

Поскольку бабушка Лидочка ее все равно уже знает в лицо, а сюжет надо сляпать за считаные дни, она избрала форму рассказа на натуре. Отыскав в городе старый колодец, подходящий домик и договорившись с хозяевами об аренде за определенную плату, найдя необходимый реквизит, Зоя устроила театр одного актера: Эльзаман снимал, а она выступала и за автора, и за Арика, и за папу-маму, и даже за убийцу. Как ни странно, получилось сносно, особенно удались кадры с убийцей. Зоя купила пластмассовый пистолет – копию настоящего (ну как же, деточкам просто необходимо с детства привыкать к оружию!) и лихо отбарабанила текст от автора, направляя пистолет на воображаемые цели. Работала быстро и собранно, ибо слишком велико было желание закончить чертов сериал и посмотреть, что будет. Чувствовала себя скверно – приманкой. А приманка где оказывается? В желудке, ее обычно проглатывают. И вот наконец приступила к монтажу. Рассчитав, что фильм будет коротеньким, в отличие от предыдущих, попросила Жертву Каракурта передать трафик-менеджеру, чтобы тот поставил фильм в программу на следующую неделю.

– А ты успеешь? – Выражение лица (если только эту ошибку природы можно назвать лицом) у той стало похожим на драматическую маску героини старых советских фильмов. – У нас сейчас эфирное время бесценно. Выборы на носу!

– Ничего, он отыщет дешевое окошко в этой бесценности.

– Я тебе не девочка на побегушках! – вспомнила Жертва Каракурта. – Сама ему скажи.

– Мне его найти не удалось, а время больше тратить не могу, работы полно. Так что найди его сама.

Жертва Каракурта обалдела от наглости Зои, но пока соображала, что ответить, та уже исчезла из поля зрения.

Зоя опять окунулась в работу. Вдруг звонок – мама:

– Зоя, в чем дело? Куда ты пропала? Я звонила несколько раз на домашний телефон, ты не ответила.

– Мам, прости, у меня сейчас очень тяжелый период.

– А позвонить нельзя было?

– Закрутилась, честное слово.

– Со своим кручением ты на старости лет останешься одна. Ладно, я не сержусь. У нас все нормально. Кстати, мне звонила женщина, спрашивала, где тебя найти, потому что дома ты не живешь.

Внутри щелкнуло: что за женщина?

– Она назвала себя? – заинтересовалась Зоя.

– Нет. Но сказала, что ты ей очень нужна. Я дала номер твоего сотового. Зоя, а где ты живешь?

– У друга. Мам, что она еще сказала?

– Ничего. А кто твой друг? Какие у вас намерения?

– Мама, это просто друг, без намерений. А какой у нее был голос – молодой, старый?

– Не старый, но скрипучий. Ну ладно. Раз у тебя появился друг, можешь не звонить, я сама позвоню.

Зоя тут же набрала номер «друга без намерений»:

– Аристарх, моей матери звонила женщина, спрашивала, как меня найти. Кажется, она была у меня дома, потому что сообщила маме, что я не живу у себя.

– Это она, – сделал вывод тот.

– Слушай, меня сейчас другое беспокоит: наша «героиня» узнала номер телефона моей матери, значит, знает и адрес. Как думаешь, она может шантажировать меня через мать? Например, в заложники ее взять?

– Вообще-то это не ее метод, но… Лидочка все может. Зоя, я подумаю, куда отправить твою мать…

– И дочь. Она живет у мамы.

– Хорошо, обеих отправим. Сколько дочери лет?

– Пять. Но куда, куда ты их отправишь?

– Мест полно. А ты позвони матери, скажи, чтобы срочно, сейчас же, собиралась на отдых.

Зоя не стала тянуть, позвонила:

– Мама, срочно собирайся, вы едете отдыхать.

– Куда? – обалдела мама.

– Позже сообщу – куда. Но соберись сейчас же. Слышишь? Это приказ.

– Ты ненормальная? Сборы – не такая простая вещь…

– Мне-то не рассказывай про сборы, это проще простого. Все, пока.

Уже в половине одиннадцатого вечера Аристарх и Зоя занесли вещи в купе вагона проходящего поезда, усадили малышку караулить чемоданы. Мама пошла проводить дочь и ее друга, ворча:

– Только ненормальные едут на Черное море зимой.

– Уже весна, – возразила Зоя. – Там совсем тепло.

– Профилакторий работает круглогодично, вы подлечитесь, подышите морским воздухом, – уговаривал Аристарх, спрыгивая на перрон.

– Зоя, это твой друг? – шепнула мама на ухо дочери, задержав ее.

– Типа, – буркнула Зоя.

– Что значит – типа? Что за идиотское слово? Зоя, не крути носом, сразу видно: человек хороший. Или ты богача ждешь? Так у тебя уже возраст не тот, чтобы кандидатов перебирать. Он мне денег тайком от тебя сунул. Зоя, как-то неудобно брать. Может, вернешь ему?

– Успокойся. Он мне реактивный самолет должен.

– Господи, почему ты у меня не такая, как все? – вздохнула мама. – Должны только тебе, да? А ты не должна? Никому и ничего?

– Ой! – вскрикнула Зоя и прыгнула в руки Аристарха, поскольку поезд уже заскользил по рельсам. – Мам, счастливого пути!

Проводив поезд, Аристарх с Зоей на драндулете, но в сопровождении джипа поехали на его квартиру.

– На душе стало легче, – сказала она. – Аристарх, а если бабушка Лидочка позвонит мне, что ей говорить?

– Смотря что она тебе скажет.

– Будто не знаешь, – фыркнула Зоя. – Угрожать будет.

– Тогда скажи так: фильм заказал Чехонин, все претензии к нему.

– Странно, мы же оставили твой адрес соседу, почему она у него не справилась, где я живу?

– Не сообразила. Вернее, не сообразил тот, кто выполнял ее поручение. Лично для меня странным является то, что за нами ездила машина, следовательно, Лидочка знает, где ты можешь быть.

– В этом как раз странностей нет, – возразила Зоя. – Просто ей пока был нужен номер моего сотового телефона. На студии номеров своих сотрудников не дают, значит, у кого узнать? У матери. А кстати… Наша Лидочка – предводитель банды? Откуда у нее головорезы на колесах?

– Раньше она не доверяла такие дела никому. Но… возраст, силы уже не те… Думаю, наняла людей.

– Тогда она наймет и киллера. И он перестреляет нас.

– Не перестреляет.

– Откуда такая уверенность?

– Я знаю. Чувствую.

Ну и что тут скажешь? Его мания не поддается здравому смыслу.

В квартире Аристарх потребовал дать ему мобильник. Зоя наблюдала, как он вынул симку, вставил в свой телефон, и протянул ей:

– Держи.

– Зачем? – не поняла Зоя.

– Если она позвонит, включишь громкую связь. Тогда и я услышу, что она будет говорить. В твоей трубке нет такой функции.

Но Лидочка не позвонила ни на следующий день, ни позже, когда вышла программа передач на следующую неделю. Зоя приступила к монтажу последнего фильма. Правда, Аристарх все не давал ей фотографий убийцы в момент расстрела его сестры.

– Пойми, мне нужны эти снимки, их же надо снять камерой, – требовала Зоя.

– Отдам. Позже. Оставь фотографии на финал фильма.

– Слушай, а у меня такое подозрение, что я знаю Лидочку. Кто она, Аристарх?

Он пропустил ее фразы мимо ушей, а подошел и обнял, потерся носом об ее лоб. Потом вдруг предложил:

– Зоя, давай поужинаем в ресторане?

– Не хочу. На улице темно, твоя Лидочка подкараулит нас и…

– Глупости. Мы с охраной. Поехали, ну?

– Я не захватила платья для торжественных случаев.

– Это отговорки. Во всех ты, душечка, нарядах хороша.

– Честно говоря, меня твоя уверенность с ума сводит. То ли ты недооцениваешь бабулю, то ли действительно все не так страшно.

– Все не так страшно, – улыбнулся Аристарх.

Жить в замкнутом пространстве, не имея возможности сделать и шагу по собственному желанию, утомительно, и Зоя сдалась:

– Ладно, поехали.

Сели в драндулет. Зоя смотрела в окно на завораживающе кипящую жизнь за ним. Машины туда-сюда едут, люди в бешеном темпе мчатся по тротуарам – ведь завтра Восьмое марта, все рыщут по магазинам, приобретая подарки по единственному принципу: дешево и сердито. Зоя праздники не любила, выходные тоже, потому что они расслабляют. Почему-то в праздники и халтурами невыносимо заниматься, мозги отключаются. Но без праздников и выходных не познаешь величайшее наслаждение ленью, когда завалишься на диван перед телевизором и без разницы, что там показывают, – ты балдеешь от ничегонеделанья. Кстати, завтра покажут десятиминутный фильм «Арик». Зоя возражала против даты показа, мол, жуткая история не для праздника, но ей сказали: так решили директор с главным редактором. Ну и черт с ними!

Пока Зоя рассуждала по поводу праздников, Аристарху позвонили. Он выслушал и весь собрался, сосредоточенно поглядывая в зеркало заднего вида.

– Что случилось? – вяло поинтересовалась Зоя.

– За нами едет машина.

– Мурка? – заерзала она, не назвав старушку Лидочкой. Какая «Лидочка»? Она бандитка с большой дороги!

– Наверное.

– По нам не начнут стрелять?

– Ну, пусть попробуют.

– Может, отменим ресторан?

– Ни за что! Не надо оглядываться.

– Как мне это все надоело, – вздохнула Зоя.

– Потерпи немного.

В ресторане Зоя расслабилась. Ах, как приятно сидеть за столиком вдвоем, особенно когда ансамбль отправляется на перерыв и можно поговорить об ерунде. Вообще-то в чем в чем, а в разговорах у Зои недостатка нет, но в квартире нет и атмосферы идиллии, там не потанцуешь, тесно прижавшись к Аристарху. Правда, у них все уже было, но сейчас, будто бы невзначай задевая губами ее висок, щеку, шею, он словно возвращал их отношения на стадию флирта, когда только-только начинается взаимное притяжение. От этого слегка кружилась голова (ну, может, еще от красного вина), однако внутри рождался трепет от предвкушения чего-то несбыточного. Несбыточного? Несбыточность – не что иное, как наваждение от помутнения серого вещества, только поэтому верх берут примитивные инстинкты. Зоя вглядывалась в глаза Аристарха, желая распознать его истинные мотивы. Уж в который раз это делала! И видела там влюбленность. Правда, не исключено, что видела желаемое, а не действительное. «Не западай на него, – приказывала себе Зоя, очнувшись от наваждения. – А то потом будет больно и обидно. На что ты рассчитываешь? Наконец-то встретился «тот самый»? Этот «тот самый» человек из другой среды, он способен купить любую красотку, рядом с которой ты Баба-яга. Тебе сейчас с ним хорошо, и вполне достаточно, никаких сю-сю, будь сдержанной». Верила ли она в то, что внушала себе? Не очень. Ее самостоятельность, самодостаточность и независимость жаждали кабалы. Да, вот так случается… иногда… Но лучше себя заранее предупредить, чтобы потом зря не страдать.

– Зоя, посмотри… только мимоходом, не задерживая взгляд. Посмотри на столик в углу рядом с входом, – шепнул Аристарх.

За тем столиком сидели двое, которые в сравнении с «кафедральными соборами» Аристарха выглядели неоперившимися пацанами, несмотря на то, что обоим лет по тридцать с гаком.

– Кто это? – спросила она.

– Понятия не имею, но они за нами наблюдают.

– А так было хорошо… – протянула она.

– И будет, – заверил Аристарх. Наверное, врал.

Сидели еще долго – пили, говорили, танцевали. И два наблюдателя свой угол не покидали. Зоя нервничала, Аристарх нет. Во всяком случае, ей так казалось.

По дороге домой ничего не случилось, но машина за ними ехала.

13

Аристарх смотрел фильм, Зоя следила за его реакцией. Собственно, реакции, как таковой, не было, однако лицо… Зоя подумала, что не хотела бы стать его врагом. Закончился фильм, Аристарх закурил.

– Ну как? – Разумеется, Зою интересовало его мнение.

– Лучше, чем я предполагал. Делалось-то в спешке… Хм, интересный прием ты нашла – через фотовспышку менять кадры. Напряжение передает.

– Полагаю, последним опусом я тебя не порадую – моя фантазия иссякла. А в смертельно опасной обстановке вдвойне трудней ее будить.

– Меня устроит любой вариант.

– Но в последней части много персонажей, я не знаю…

Звонок. Зоя опасливо перевела глаза на телефон Аристарха, лежавший на столе. Ведь симка в телефоне стоит ее, значит, звонят ей.

– Возьми трубку, – сказал он. – Чего ты испугалась?

Зоя взяла ее так, будто телефон вот-вот в руках взорвется.

– Номер не определен, – сообщила она, волнуясь.

– Включи громкую связь.

– Слушаю, – произнесла Зоя, нажав на нужную кнопку.

– Вы Зоя Кирилова? – Голос был женский. И именно скрипучий, как сказала мама. И не похож, чтобы он принадлежал старухе. Кажется, этот голос Зоя уже слышала.

– Да, я, – ответила она.

– Зачем вы делаете свой документальный детектив? Любите копаться в дерьме? Что вам это дает?

– Деньги, – сказала Зоя. – Я выполняю заказ, мне платят.

– Кто заказал?

– Чехонин-младший.

– Кто?! Как вы сказали? Чехонин?!

Жаль, лица собеседницы не увидеть, но Зоя по одной только интонации представила женщину – наверняка она сейчас, что называется, выпала в осадок.

– Вы его знаете? – прикинулась Зоя, будто не догадалась, кто звонит. – Тогда можете с ним поговорить, он сейчас со мной.

Она протянула трубку Аристарху, тот медленно взял ее, а Зоя невольно поежилась – в своем безукоризненном спокойствии он стал страшен.

– Чехонин слушает, Лидия Борисовна, – произнес Аристарх. Произнес тягуче, видно, ждал этого часа давно и растягивал некое удовольствие от общения с убийцей своих родных.

– Что ты хочешь, мальчик?

– Расплатиться с вами.

– Плата – моя жизнь?

– Ваша жизнь мне уже не нужна.

– Тогда что тебе нужно?

Аристарх нажал на кнопку, усмехнулся:

– Ну и хватит пока с нее.

Работал телевизор, но звуки гасли в молчании Зои и Аристарха. Натянутая пауза была нелепой, потому что этого звонка оба ждали, тем не менее он, как камень, расколол нечто хрупкое, невидимое.

– Знаешь, мне иногда страшно с тобой, – сказала Зоя.

– Почему? – находясь еще в своих мыслях, спросил Аристарх.

– Потому что я не чувствую, какой ты есть на самом деле. При внешней стабильности ты всегда разный. А когда разговаривал сейчас, у тебя лицо стало… дьявольским.

– А каким оно должно быть? – Аристарх поднял на Зою глаза, колючие и непримиримые. – Она мне всю жизнь снилась с пистолетом, направленным на меня. Она бы убила меня, мальчишку, а ведь сама уже была матерью. И выстрел в сестру мне снился. Покосила людей, как чума, потом жила безбедно, делала карьеру, воспитывала детей, холила себя… Несмотря на возраст, она и теперь при деле, до сих пор работает, у нее собственное дело. Надо же! Это несправедливо. А тех людей, кого она убила, давно нет. И среди них мои отец, мать, дядя, сестра. Теперь, когда постепенно идет разоблачение и она знает, что ее имя откроется, забеспокоилась. Она считает, что заслужила достойную старость. По-твоему, я должен быть великодушен к ней? Извини, не могу. И не желаю.

– Я не то хотела… – И Зоя махнула рукой. – Я тебя понимаю, но не задохнись от ненависти.

– О нет, – рассмеялся Аристарх, став опять другим – добродушным и мягким. – Я переступил этот барьер, Зоя, давно переступил. Ненависть – слишком плохой советчик. Когда будет готов фильм?

– Надеюсь, через неделю.

– А кто у вас заведует эфиром?

– Все кому не лень.

– А конкретно? Есть же человек, который составляет программу?

– Трафик-менеджер.

– Так вот, заключительная часть должна выйти в последний день агитационной борьбы. Постарайся заранее забить место в программе.

– Погоди, погоди… – До Зои постепенно доходило, что за цель поставил перед собой Аристарх. – Значит, хроника похождений Лидочки должна ударить по тому, кто баллотируется в нашем городе? Ну, депутаты – это мелковато, наших депутатов прижать ничего не стоит, подожмут хвосты и будут тявкать, что прикажут. Тогда это тот, кто посягнул на пост мэра, правильно? Кто-то из четырех кандидатов. Раз нынешний мэр с тобой дружит, то, выходит, ты придумал способ уничтожить одного из его конкурентов. Кто будет голосовать за человека, мать которого по уши в крови? Никто. Потому что люди научились осторожности. Но ты зря так расстарался, наш мэр победит в любом случае. Да, его конкурента ты окунешь в грязь. Только, между прочим, дети за родителей не несут ответственности. М-да… такие дела правильно называют грязными технологиями…

Аристарх хмуро свел брови, между тем Зоины выводы его изумили.

– Ты поразительно умна.

– Это недостаток? – с вызовом спросила она.

– Черт его знает… – произнес он озадаченно. – А ты не слышала другой постулат: дети платят за грехи родителей?

– Ой, Аристарх, я не знаю, кто и за что обязан платить. Пусть карой распоряжаются Небеса, а люди не должны брать на себя миссию Бога. У кандидата наверняка есть дети, а то и внуки. Почему они должны испытывать стыд? За что? Ты им поломаешь жизнь. Будь я на их месте, в порошок бы тебя стерла. Расквитался бы с Лидочкой…

– Как? Убить ее?

– Спорить с тобой бессмысленно.

– Вот и не спорь. Иди ко мне. – Зоя присела на подлокотник кресла, в котором он сидел, Аристарх обхватил ее руками за талию и уткнулся лицом в колени. – Не ломай голову, все очень просто: мои интересы совпали с интересами других людей, поэтому я здесь.

Зоя гладила его по волосам, внутренне как бы разделившись надвое. С одной стороны, его жаль, с другой – действия Аристарха неприемлемы. Говорят, истина посредине, но и ее Зоя не видела.

Полной неожиданностью явилось то, что на студию начали поступать звонки. Это только кажется, что вокруг живут недалекие люди! Так вот, народ, внезапно проснувшийся от спячки, сообразил: героиня детективного сериала где-то рядом, она не просто рядовая горожанка, а стоит выше среднего уровня. Иначе зачем делать сериал на одну тему? Звонившие интересовались, когда будет последняя часть, а некоторые по наивности требовали немедленно открыть им, кто эта таинственная убийца, ведь о Лидочке еще не было сказано ни слова.

Ажиотаж не принес радости Зое, а выступление по телевидению главного редактора привело ее в бешенство. Главнюк поработал в качестве живой рекламы последнего сюжета, причем в прямом эфире, вопросы задавались непосредственно ему. Он заверил, что последняя часть готовится, мол, идет монтаж, озвучивание и так далее. Клятвенно обещал: фильм выйдет в назначенный час. Заинтриговал телезрителей, что их ждет сюрприз, хотя сам понятия не имел, что за сюрприз пообещал и куда ведет данная работа.

Зою взбесило как раз его открытое выступление, сулившее ответный ход Лидочки и того человека, против кого направлены фильмы. Она влетела в кабинет злая как незнамо кто:

– Зачем? Зачем вам понадобилось это выступление? И без того ажиотаж в городе, без того все заинтригованы!

– Зоя, не кричи, – осадил он ее. – Да, мое выступление имело цель разогреть телезрителей, но не только их. Знаешь, сколько мы сейчас получаем заказов на рекламу? Нас просто завалили!

– Поэтому я монтирую фильм, когда остальные едят дома котлеты?

– Производственная необходимость, – развел он руками. – Особенно вал заказов пошел после моего выступления. Мы перекрыли кислород остальным каналам, в этом наша заслуга. Мы обязаны поднимать свой рейтинг, в этом смысле мое выступление и прямое общение с телезрителями принесли отличные результаты. Реклама – это деньги, Зоя.

Она закусила губу, чтобы не наговорить ему кучу гадостей. Видите ли, готовится последняя часть! А если Лидочка надумает разрубить узел одним махом, чтобы последняя часть не вышла, что тогда? Зою с Аристархом похоронят в одной могиле? Да эти сквалыги на их похороны ни копейки не пожертвуют! Она вылетела, как ошпаренная кипятком, курила на пятачке.

– Ну, мать, ты теперь стала местной звездой, – сказал Смехов, закуривая. – А чего злая?

– Масштаб звездного неба не устраивает. А ты чего злой?

– Не могу добиться, чтобы смету проекта составили. Представляешь, полтора миллиона не хотят получить наши начальники. Деньги дает область – нате, только предоставьте смету и объем работы. Работа творческая – об архитектурных памятниках, связанная с историей. Жаль с ней расставаться.

– Правильно не хотят. За эти деньги придется отчитаться до копейки, к рукам они не прилипнут. А тут столько рекламы привалило, им не до твоей сметы.

– Не сыпь мне соль на рану, я еще надеюсь.

– А я где-то читала, что надежду надо убивать первой. Нет надежды – и проблем нет.

Лично у Зои проблема состояла вот в чем: чего ждать и когда? Состояние нестабильности жутко выматывает, а притаившийся в глубинах души страх превращает жизнь в кошмар.

Страхи Зои оказались не напрасны.

Поздним вечером (она задержалась, монтируя фильм после рабочего дня) Аристарх заехал за ней. Зоя быстро перебежала от двери телестудии к машине, плюхнулась на сиденье.

– За мной хвост, – сообщил Аристарх.

– Я к нему привыкла, – вымученно улыбнулась Зоя.

– Ну, тогда вперед.

Он тронулся с места, но поехал не привычной дорогой через центр города, а окольным путем. Зоя забеспокоилась:

– Почему ты изменил маршрут?

– Да пора узнать, чего они выжидают, – резко поворачивая, сказал Аристарх. И добавил шутливо: – Будем делать вид, что убегаем от них, ага?

– Не ага! – Зою начало потряхивать. Родились подозрения, что у Аристарха действительно протекла крыша. – Тебе хочется подразнить их? Зачем?

– Поживем – увидим.

– А если не доживем?

– Зоя, успокойся. И пристегнись.

Какое тут, к черту, спокойствие! Выехали на безлюдную улицу и ровную дорогу, машину сзади уже было легко различить, Аристарх прибавил скорость. Как ни странно, драндулет не зафыркал, не закудахтал от перенапряжения, мотор взревел как бешеный, и они помчались точно по середине дороги. Через короткое время машина сзади их нагнала, Аристарх держал ровную скорость, так и шли на одной дистанции. И вдруг – пах! Оглушительный короткий звук. Что-то цокнуло в заднее стекло. Зоя чуточку сползла вниз, выглянула из-за кресла. На стекле звездочка, будто камень в него попал. Второй раз – пах! Одновременно сзади вспыхнула синяя вспышка непонятного ей происхождения.

– Что это? – вскрикнула Зоя.

– Стреляют, – спокойно ответил Аристарх. И как нажал на газ – Зою просто вжало в спинку сиденья.

Каким образом драндулет оторвался от преследователей – неизвестно, но он оторвался, и довольно легко. Вскоре приехали к дому, вышли из машины. Аристарх обошел драндулет, остановился у багажника, позвал Зою. Та подошла и непонимающе уставилась на стекло с двумя звездочками.

– Вот и роспись Лидочки, – указал он на них. – Это следы от пуль. Первую пулю должна была получить ты, вторую – я. А неплохо стреляют… Значит, она послала на нас киллеров. Продвинутая старушка. А я размечтался, что она захочет меня увидеть. Постарела, видать.

– А почему пули не пробили стекла? – сглатывая ком ужаса, вымолвила Зоя.

– Потому что бронированные, – ухмыльнулся Аристарх. – И мотор в драндулете стоит от спортивной машины, и подвеска спортивная, поэтому я и выехал на хорошую дорогу.

– Хладнокровие – это, конечно, замечательно, но… В нас стреляли, и у меня предчувствие, что и завтра будут стрелять. Например, когда мы выйдем из подъезда. Не знаю, как тебе, а мне весь этот каскад приключений не по душе. Я устала…

– И боишься.

– Да, и боюсь! – взревела Зоя. – А что тут особенного? Тебе не хватает встрясок, бандитских разборок, хочется героем быть? Меня же устраивает положение обывателя: мир, покой и никаких волнений.

– Ты повторяешься, – вяло кинул он.

Вовремя (иначе Зоя и Аристарх не миновали бы ссоры) подъехали телохранители, выпрыгнули из джипа и весело (ну надо же) сообщили, что щелкнули фотоаппаратом стрелка с водителем, которые стреляли и по ним (джип тоже бронированный, обошлось).

– Мы их щелк-щелк, а они полтинники вылупили. И газу как дадут! – ржал один из «кафедральных соборов». – Не до вас стало, драпали на всех парах.

– Им теперь смыться из города надо, чтобы менты не загребли, – вторил второй «собор».

– Хорошо поработали, – похвалил их шеф. – Ей ничего не остается, как познакомиться со мной.

Кому ей – понятно. А Зоя потеряла ориентиры: один осуществляет месть, выманивая бабушку, одновременно потворствует чьим-то интересам; другие веселятся в смертельной обстановке. Просто как дети! Нет, дурдом какой-то! Только Зоя случайно затесалась в их компанию, чувствует себя доктором психбольницы, которому некуда деться, потому что ее заперли в одной палате с больными, и постепенно она сходит с ума вместе с пациентами.

За ужином охранники уже в подробностях рассказывали о приключениях на улицах города, Зоя продолжала шизеть. Повозив вилкой по тарелке и ничего толком не съев, она ушла в комнату, включила телевизор, уставилась в экран, ничего не видя и не слыша. Но Аристарха услышала, когда он присел рядом на диван.

– Ты закончила фильм?

– Завтра закончу.

– Ну вот, держи фотографии. Тут не только мои снимки. Например, еще отец фотографировал ее много, и мои ребята наснимали ее.

Целая стопка. Зоя, подогретая интригой, быстро перебирала фотографии, а по телу мурашки пробегали. Так вот она кто, Лидия Борисовна… Тут она помоложе, но удивительно узнаваема, потому что действительно сохранилась до сей поры, как в морозилке.

– Боже мой, это же… – перехватило дыхание у Зои. – Я должна была догадаться. Аристарх, ты не будешь против, если покажу снимки шефу? Мне не хотелось бы его подставить.

– Покажи, – пожал он плечами, мол, ему все равно.

– А ты уверен, что он согласится дать их?

– У меня есть рычаг воздействия на него.

Зоя вновь и вновь перебирала фотографии дрожащими руками, уже понимая, в чем суть задуманного Аристархом. Ее угнетало, что она стала участницей заговора. Такое в городе не прощают те, у кого есть власть. Не прощают ни новые, ни старые князьки.

– Куда?! – поднялась со своего места преисполненная долга Жаба в кедах. – Вадим Рудольфович занят, работает…

– Поработает потом, – бросила Зоя, обходя живой памятник преданности и всем стукачам планеты. Решительно распахнула дверь. – Вадим Рудольфович, можно?

– Я занят, – устало произнес директор.

Судя по выстрелам из компьютера, занятость шефа состояла в борьбе с виртуальными врагами. Зоя сжала зубы и, выталкивая из кабинета разъяренную Жабу, заявила:

– Извините, но вам придется меня выслушать.

– Она оборзела! – раскричалась секретарша. – Зазвездела! Посмотрите на ее поведение, Вадим Рудольфович!

Они-с оторвались от монитора, кисло сморщились:

– Ну, что такое, Зоя?

А той удалось наконец-таки вытолкать секретаршу и закрыть дверь. После чего Зоя подошла и бросила на стол стопку фотографий:

– Вот героиня моего фильма. Вчера мне передал фотографии заказчик. Внимательно посмотрите, Вадим Рудольфович. Узнаете, кто это?

Директор взял фотографии, по одной бросал из стопки на стол. На лице шефа не отразилось потрясение, разве что мина стала еще кислее. Закончив просмотр снимков, он поднял на Зою глаза, неопределенно вымолвил:

– Это Лидия Борисовна.

– Совершенно верно. Как я теперь понимаю, наш заказчик заказал фильмы, чтобы свалить нынешнего мэра. Он требует, чтобы я вставила фотографии в конце фильма, который мы должны дать в последний день агитационной борьбы. Что будем делать?

Если его не знать хорошо, то, глядя, как Вадим Рудольфович обдумывает мысль, можно было сделать вывод: он умный человек. А задумался он надолго. Зоя стояла перед его столом и ждала, когда же его серое вещество выдаст сигнал опасности. И вот шеф высказался:

– Вставь. Иди, заканчивай фильм.

Разве это умный человек?

– Вы хорошо подумали о последствиях? – еще раз обратилась Зоя не к нему, а к его спящему разуму.

– Подумал. – И уткнулся в компьютер, послышалась стрельба.

Едва Зоя вышла, он вызвал секретаршу:

– Позови главного редактора. Срочно.

– Сейчас.

Редактор пришел незамедлительно – его кабинет рядом. Сел в кресло и приготовился к новостям, ведь «срочно» у Вадима Рудольфовича означает, что возникли проблемы.

– Ты знаешь, кто героиня Зоиного фильма? – спросил шеф.

– Нет.

– Мать Константина Алексеевича.

– Что?.. – не понял главный, о ком идет речь.

– Нашего мэра.

У главного редактора серое вещество более качественное. Он немедленно вытаращил глаза, напряженно произнес:

– И что теперь? Нас же разорвут на части.

– Деньги получены? – спросил Вадим Рудольфович и сам же ответил: – Получены. Вернуть мы их сможем? Нет. Значит, фильм выйдет.

– Ты соображаешь, что несешь? – возмутился главный редактор. – Когда он победит на выборах…

– После нашего фильма он не победит, – заверил Вадим Рудольфович.

– Я бы не был так уверен. У него крепкая команда, которая не захочет лишаться насиженных мест. Они подтасуют бюллетени…

– Раз вытащили эту грязь, то господа заказчики уверены в победе и не позволят подтасовать. Кстати, в городе его не любят, а нам выгодно, чтобы мэра смели, сам подумай.

– А если не сметут? Нам придется туго.

– У меня есть идея. До выборов чуть больше недели. Давай смоемся на пару недель, заодно отдохнем. Нас не было, когда выпускали последний сюжет, значит, мы ни при чем.

– Хм! – насупился Главнюк. – Я в прямом эфире обещал сюрприз. И кто за язык меня тянул?

– Да ладно, не трясись, – щелкая мышью и продолжая убивать виртуальных врагов, произнес Вадим Рудольфович. – Ты же не директор, в случае претензий найдешь что сказать. А козел отпущения всегда найдется. Ты меня понял?

Теперь затормозил главный редактор, соображая, насколько верен расчет Вадима Рудольфовича. Однако ножницы действительно крепкие: с одной стороны – заказчик, явно действующий не один, с другой – свора мэра. А деньги не вернешь, большая часть уже потрачена… на личные нужды.

– М-да, положение у нас… – почесал затылок главный редактор. – Ну, давай смоемся на пару недель.

В это время Зоя курила. Как всегда, в обществе Смехова, которому нетрудно было заметить ее настроение полного упадка:

– Что случилось?

– На, посмотри, – сунула ему Зоя фотографии. – Это героиня моего сериала.

– Фью! – присвистнул тот, подняв брови. – Мамочка нашего мэра – убийца? Ничего себе. Зойка, ты знала?

– Вчера только узнала.

– А я уж подумал о тебе плохо. По-моему, только дураки суют голову в петлю, полагая, что делают благо для народа. Ну что ж, ты крупно влипла, подруга. За такие дела стреляют.

Зоя не сказала, что вчера ее уже пытались убить.

– А при чем здесь я? – она пожала плечами. – Кто разрешает показ? Кто принимает заказы? Кто, в конце концов, получает бабки?

– Все так, но… – Смехов отрицательно качал головой. – Только мы живем не в столице, а в провинции. Наши шефы выкрутятся, а всех собак повесят на тебя.

– Интересно, каких собак? – впала в депрессивный тон Зоя, ведь Смехов озвучил ее же мысли, а когда мысли умных людей сходятся, то так и будет, это закон логики.

– Чудачка ты, Зойка. Виноват всегда крайний. В данном случае крайняя будешь ты. А кошельки договорятся.

– Ну и что меня ждет? – с затаенной надеждой спросила она. Может, у Смехова есть бархатный вариант расправы над ней? Кроме, конечно, пули.

– Станешь персоной нон-грата в нашей деревне. Да не кисни, а покажи фотки шефу.

– Уже показала, – махнула рукой Зоя со вздохом безнадежности.

– Судя по твоей интонации, наш Бобик решил ввязаться в драку. Тогда нам всем придется искать работу, если мэр опять победит.

Зоя загасила окурок о край урны, пробубнив:

– Ладно, вставлю снимки и – будь что будет.

Закончила она монтаж к четырем часам, потом был контрольный просмотр с постановочной группой. Смотрели молча, после просмотра долго никто слова не произносил. Конечно, все узнали Лидию Борисовну, которая слишком часто мелькала на экранах телеканалов не только как уважаемая мать мэра, но и как руководитель частного института с рекламной вывеской «Диплом государственного образца». Когда-то Смехов ставил всех в тупик вопросом: а дипломы негосударственного образца бывают? По существу, институт Лидии Борисовны дает образование (точнее, корочки) бездарным детям состоятельных родителей, ведь за обучение платят довольно приличные деньги.

– И что теперь будет? – спросил звукорежиссер, разминая сигарету. – Нас не перебьют?

– Да брось паниковать, – прикрикнул на него Эльзаман. – Даже хорошо, что выйдет этот материал. А то мы удивляемся: почему это наши городские власти не имеют ни стыда, ни совести? Вот тебе и ответ.

– Все равно проголосуют за него, – пессимистично заявил звукорежиссер. – А он из нас сделает музейные экспонаты, чтобы навсегда заткнулись.

– Во всяком случае, я за мэра голосовать уже не буду, – заявил монтажер. – Яблоко от яблони падает недалеко, а тут такая яблоня…

– По-вашему, я проголосую за него? – хмыкнул звукорежиссер. – Свой голос я всегда отдаю любимому депутату – против всех. Но, кажется, меня и этой возможности лишат, ибо моего любимого депутата уберут из списков.

С тем и разошлись. Зоя не стала ждать Аристарха, поехала к себе домой. И ничего, осталась жива. Он позвонил поздно вечером:

– Зоя, ты где?

– На студии буду ночевать, – солгала она.

– Я заходил на студию, вахтер сказал, ты ушла.

– Значит, ушла.

– Зоя, как это понимать?

– Однозначно: фильм готов, твоя цель почти достигнута. Будь здоров. Да, оставь мой телефон на вахте, я оставлю там же твой.

– Зоя…

Она отключила телефон. Да, так будет проще.

На следующий день Зоя попросила соседского парнишку отвезти на студию мобильник Аристарха и предупредить там, что она заболела. Сама уже договорилась с приятельницей-врачом о больничном листе. До показа сидела дома, не отвечая на звонки. Вечером задернула шторы и легла перед телевизором. Но не балдела от лени, как раньше. Спряталась не от страха, от себя.

14

Последние кадры: на фоне спокойного моря и синего безоблачного неба издалека появляется точка. По мере приближения она превращается в парус. Но это не долгожданный кораблик – парус разворачивался, превращаясь в черно-белую фотографию. Ее сменяют другая, третья… Лидочка юная. Лидочка в институте. Лидочка с маленьким сыном… в магазине… на улице… Фотосессия с пистолетом дана вся. И молоденькая девушка в дверях комнаты – от выстрела она падает (это все понятно по снимкам). И жуткое лицо, когда Лидочка целится прямо в экран, на самом деле в Арика. Зафиксирована мимолетность – у Лидочки на лице страдание и ужас, как будто она переживает внезапное горе, но пистолет поднят, палец на курке. Можно сказать, символический снимок. Только не это будут ценить. Последние фотографии – Лидия Борисовна у дверей собственного института. Пожалуй, нет, Аристарх не прав, она выглядит не на шестьдесят – на шестьдесят пять. Но все равно неплохо уже для ее возраста.

Зоя посмотрела на засветившейся экран мобильника – привез соседский парнишка, он же бегал за едой в магазины, – звонил Аристарх. Она положила трубку на стол, взяла кружку с остывшим чаем, пила и думала.

Что она хочет доказать Аристарху? Самой себе не могла объяснить. Скорей всего, ничего. Наверное, не только от себя спряталась Зоя, от Аристарха тоже. Потому что есть слово «нельзя», а он забыл. Все, что он делал по отношению к Зое, – нельзя. И способ мести должен был избрать другой, во всяком случае, не подставлять Зою и тех, кто работал с ней. Да и стоило ли мстить после стольких лет? К тому же получалось, что мстит он не одной только Лидочке-Мурке… Кто способен ответить? А никто. Наверное, судить Аристарха тоже никто не вправе, а все равно внутри кололо: нельзя, нельзя. Хотя Зоя уже не знала, что и как можно.

После просмотра Константин Алексеевич опустил голову и долго не произносил ни слова. Как ни странно, в его душе обосновался покой. Но этот покой сродни смерти – есть биологическое тело, обоняние, слух, зрение, только нет чувств и желаний. Наверное, так и выглядит крах, когда ничего невозможно изменить или поправить, невозможно даже спрятаться. Оказывается, он не знал женщину, которую любил, уважал и называл матерью.

Мать была для него показательным примером, он старался подражать ей. Ее решительность, воля, ум, а в узком дружеском кругу умение превратиться в бесшабашную девчонку всегда восхищали сына. Первый фильм он посмотрел по просьбе матери утром, когда его повторяли. Разумеется, по фотографиям он догадался, что героиня фильма его мать, но не понял, чего она всполошилась. Мало ли кто в молодости не наделал глупостей? Единственное, что его разозлило, – тронули его мать, это никому не позволено даже в положительном ключе. «Документальный детектив» звучит претенциозно и не обещает положительного эффекта. Тем не менее Константин Алексеевич не придал значения ни странному фильму, ни беспокойству матери, считая себя фигурой неприкосновенной. И вдруг такое началось… То, что потребовала мать, ему показалось старческим маразмом, но он не ожидал, к чему это все ведет, не ожидал, что его мать…

– Скажи, хотя бы половина выдумки в этом есть? – спросил он с надеждой, не поднимая головы. Она не ответила, тогда он ответил сам себе: – Значит, все правда.

– Надо было заткнуть им пасть сразу, как только вышел первый фильм, – проворчала Лидия Борисовна. – Ты слабак, пеняй на себя.

– Кого их? – вздохнул он. – Девчонку-режиссерицу? Ведь ты до последнего не знала, кто за этим стоит.

– Даже не предполагала, – согласилась она и резко бросила сыну упрек: – А если бы знала? Разве ты способен на решительный поступок?

– Видимо, я не в тебя, – в общем-то согласился он.

Тяжело, будто древний старик, Константин Алексеевич поднялся, подошел к бару, налил в бокал водки, наполнив его почти до половины, и выпил залпом. Нет, легче не стало, наоборот, еще больше сдавило в груди, захотелось завыть, как голодный волк зимой.

– Скажи, почему ты это делала? – спросил он, глядя на мать, как на незнакомку, случайно встретившуюся ему.

Она не сразу заговорила, очевидно, сама только сейчас задумалась о том, о чем спросил сын. Но так только казалось. Лидия Борисовна не оправдывалась, не каялась, голос ее в тишине дома звучал ровно:

– Я не думала, что так получится. Сначала хотела расправиться только с отцом. Как же я его ненавидела… Мне было пятнадцать, но внутри меня наступила старость. А знаешь, что такое старость? Это постоянное ощущение близкого конца, который может прийти каждую секунду. Ты понимаешь неизбежность, только не знаешь, когда она заберет тебя. Тогда я поняла: есть сейчас, и ничего более, ты берешь все, что тебе попадается, даже отбираешь. И не мучаешься, потому что так делают другие. Так жил отец. Однажды дядя Федор сказал мне: «В жизни нельзя сделать подлость и при этом остаться чуточку порядочным человеком, одно исключает другое». Меня научил сделать выбор отец, я выбрала подлость. И застрелила его, когда он потерял меру, в его лице застрелив несправедливость. Мне казалось, я совершила геройский поступок, избавив близких мне людей от смерти. Но когда поняла, что милиционеры могут докопаться, кто его убил, начала спасать себя. И подложила револьвер Ирине. Она заслуживала наказания, ведь не без ее участия погибла моя мать. Я торжествовала, потому что расправилась с ними обоими.

– Ну а потом? Ты же не остановилась на этом…

– Потом прошло много трудных лет. Я забыла свой поступок.

– А такое забывается? – подал голос сын.

– В жизни много прекрасного, которое помогает забыть дурное воспоминание. И вдруг дядя написал мне об Ирине… Я поняла, что она знает, кто убил отца. Доказывать Ирина где-то там в судах мою вину не станет, а осуществит свои угрозы сама. Я поехала якобы к дяде, сняла квартиру, на всякий случай заказала финку – тогда это было простым делом, как купить пистолет сегодня. Мне предстояло встретиться с Ириной, я должна была в случае необходимости защитить себя. Недели полторы выслеживала ее, часто видела с ней Француза, выяснила о нем все, пришла к нему под видом покупательницы и купила серьги с браслетом.

– Откуда у тебя были деньги?

– Я продала мамины золотые часы еще в Ленинграде.

– А Француз тебе зачем понадобился?

– Думала, Ирина продала мамины украшения ему, но их у него не было, когда он показывал мне товар. Естественно, я хотела вернуть их. К тому же он знал, где бывала Ирина, я надеялась, мне пригодится знакомство с ним. Увидеться наедине с мачехой мне не удавалась, у нее всегда кто-то был, но однажды вечер оказался пуст, она осталась одна. Было поздно, я решила воспользоваться моментом и пришла к ней. Клянусь, не собиралась ее убивать, я хотела найти компромисс, если не примириться, то откупиться. Дядя Федор умирал, я была прописана у него. А у Ирины не было крыши над головой, я хотела предложить: отдаю тебе квартиру, а ты оставь нас в покое. Она впустила меня, но… тут же набросилась на меня. Сцепила пальцы на моем горле и душила! Только у меня было больше сил, я смогла повалить ее на кровать, изловчилась и воткнула финку ей в грудь. Поверь, у меня не было тогда выбора, а злоба рождает ответную злобу и дает нечеловеческую силу. Если бы ты знал, как я испугалась того, что совершила… За убийство полагался расстрел. Как думаешь, очень мне хотелось стать к стенке? Тогда уголовный розыск работал на совесть, я поняла: меня найдут. Из соседей никто не видел, как я вошла к Ирине, но Француз… К несчастью, в тот вечер я ошиблась – у нее был Француз. Он как раз спускался вниз, когда я поднималась к ней. Мы поздоровались. Но я же не знала, чем дело кончится! Позже, уже после всего, я поняла, что на Француза обязательно выйдут следователи, и тогда…

– Ты решила убрать и его, – закончил Константин Алексеевич.

– Самое страшное – я поздно обнаружила, что у меня вырвана серьга. Только дома. Там, у Ирки, даже не почувствовала боли, только что-то кольнуло мочку уха, как помню. И вдруг… нет серьги. Ухо разорвано и в крови. Конечно, я догадалась, где моя сережка. Полагаю, Ирина делилась с Французом своими планами, значит, он знал, кто из наших родственников остался в городе, а это дядя Федор. В общем, выйти на меня было несложно, а там очная ставка с Французом… потом он расскажет, кто купил у него гарнитур. И тогда я, рискуя, помчалась назад, в квартиру Ирины в надежде найти серьгу. Но там уже были сотрудники уголовного розыска. Я приметила парнишку…

– А, – вспомнил сын. – Устина.

– Да. Выследила Устина и договорилась с двумя парнями за плату, чтобы они помогли мне познакомиться с ним. Он отбил меня у них, проводил домой. А я в тот же вечер побежала к Французу. Он не ожидал, что я его… Но у меня не было выхода. Забрала и ценности. А потом все покатилось само собой, я уже не могла остановиться, потому что спасала себя.

– Значит, и родного брата ты… – Константин Алексеевич не договорил. Он, как в прострации, находился после просмотра фильма, ощущая только крах, видимо, потому исповедь матери и не стала для него ударом, после которого получают инфаркт.

– Нет, – сказала она.

– В это трудно поверить.

– Потому что его инвалидка-вдова преподнесла так, будто это я покопалась в моторе. Чушь. Я уехала, поверь мне, и ждала приговора Вани. Но и надежда была, что он остынет, по его репутации судилище надо мной ударило бы очень сильно. С должности он полетел бы, это сто процентов, возможно, были бы и другие нежелательные последствия. Думаю, Ваня не сдал бы меня, нет. Но брат погиб. Повторяю: он погиб без моего участия.

– Ну а какого черта ты пришила семью журналиста? Без этих-то смертей нельзя было обойтись?

– Нельзя. Срок давности в советское время был значительно длиннее, а не десять лет, как сейчас. К тому же за особо тяжкие преступления расстреливали.

– Насколько я в курсе, тогда расстреливали только мужчин, – возразил сын.

– Ты плохо осведомлен. В особых случаях расстреливали и женщин, я узнавала, только подобные акции не афишировали. В мой особый случай вошел следователь, так что на снисхождение рассчитывать не приходилось, на срок давности тоже. А журналист не оставил бы меня в покое, я поняла по его ненавидящим глазам: мне даже показалось, он убьет меня на месте. А когда узнала его фамилию, окончательно поняла, что мне пришел конец. И подумала о тебе, о твоей сестре. Мое клеймо осталось бы и на вас, перекрыв вам все дороги, тогда было только так, не иначе. А там… я никак не ожидала, что сначала вбежит девчонка, а потом появится мальчик с фотоаппаратом… Это был злой рок.

– Мама, не прибедняйся, ты сама – злой рок.

И еще выпил Константин Алексеевич. И опять не помогло. Краху ничто не поможет. О, что за жизнь пойдет… Те, кто посмелей, будут ему сочувствовать и заверять, мол, перемелется, забудется. Может, кто-то посоветует обратиться в суд с иском о защите чести и достоинства, но отмыться все равно не удастся. Да и время… Время работает против него. Те, кто пресмыкался перед ним, могут сделать вид, будто ничего не знают. Ну а враги… Надо же, докопались. И подгадали накануне выборов…

Трезвонил телефон – явно сочувствующие сторонники собрались поддержать его дух, но Константин Алексеевич не брал трубку. Не брала ее и Лидия Борисовна. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, только это уже была старуха, а не женщина вечной осенней поры.

– Ты меня раздавила, – тихо сказал он под нескончаемые звонки телефона, которых даже не слышал.

– Не я, – скрипнула голосом Лидия Борисовна. – Нас обоих раздавили. У меня уже недостаточно сил, чтобы смести этих червяков, которые любят копаться в дерьме. Но я не сидела сложа руки, в отличие от тебя. Наняла людей…

– Мама! – воскликнул он. – Ты наняла убийц?! Они убили…

– Черта с два! – произнесла она с сожалением. – Их обложили. Я же не знала, что это Чехонин, который подготовлен к моему отпору! Не смогла просчитать, зачем и кому понадобилось извлечь на свет божий мои прошлые… похождения. Мысли не возникло, что заговор против тебя.

– Ты даже не раскаиваешься…

Он снова посмотрел на мать немного с удивлением, немного с жалостью. У него не родилось чувства отвращения по отношению к ней, наверное, потому что это все же его мать. Она заботилась о нем, любила его, переживала вместе с ним взлеты и падения, поддерживала его. А судить… пусть судят другие. В данном случае они будут правы.

– Куда от всего этого теперь деться? – закатил он глаза к потолку. – Что мы скажем твоим внукам, мама?

Это был тот исключительный случай, когда его мать не смогла дать совет.

Константина Алексеевича прокатили. Следовательно, прокатили и его команду, которой не приходилось рассчитывать на прежнее положение, – новый мэр назначит на ответственные посты своих людей, а бывших пнут под зад коленом. Самое ужасное – никто из команды Константина Алексеевича не был готов к поражению, все заранее праздновали победу. А тут электорат посмотрел по телевидению дешевенький пасквиль (так говорили между собой обиженные) и проголосовал за главного противника Константина Алексеевича, имеющего до показа последнего сюжета небольшой шанс на победу в выборах. Такое называется тихим переворотом. Тихий, потому что комментариев в СМИ после фильма не последовало, город будто замер. Замереть-то замер, а вердикт вынес. Электорат не прощает даже наветов, а тут на экране крупным планом – мама мэра с пистолетом. Если мама – убийца, то кто же сын? Надо ли говорить, что Зоя стала не просто звездой – черной меткой какой-то. Именно ей приписали: свалила мэра.

Она выползла наружу через два дня после выборов, приехала на студию, сунула больничный лист Жабе в кедах и поплелась в курилку. Смехов и Настя находились там – где ж им еще быть?

– Какие новости? – поинтересовалась Зоя.

– Как будто не знаешь, – томно вымолвила Настя. – Ведь именно ты забомбила сериальчик против нашего мэра. Простите, против бывшего мэра. Это и есть главная новость на сегодняшний и завтрашний дни.

– Где шеф? Он мне нужен, а секретарша сказала одно слово – «нету». И не дала разъяснений, когда будет.

– Как! И этого ты не знаешь? – изумилась Настя.

– Я же болела, – сказала Зоя.

– Шеф греет побитые ребра в Испании уж тому две недели, – ехидно поведал Смехов. – Главный редактор скрылся в неизвестном направлении.

– Зойка, представляешь, шеф улетел в Испанию с Динкой, – сообщила Настя. – Кстати, она беременная, а все гадали – от кого. Я его знаю, поэтому могу со всей ответственностью заявить: у нас новая жена.

– Четырех жен наш канал не потянет, – ухмыльнулся Смехов.

– Потянет и пять, – возразила Настя. – При условии, если наш Вадик выживет. Младшая жена не моего склада, она растерзает его и Динку.

Поговорили. Делать вроде нечего, Зоя занялась исходным материалом – надписала кассеты и диски, на отдельные листы внесла перечень эпизодов и сложила все в сейф. Аристарх не звонил несколько дней. Ну и бог с ним! Зоя сама поставила точку в их отношениях, не желая стать отработанной вещью, которую выкидывают за ненадобностью. Но вчера он напомнил о себе: «кафедральный собор» привез конверт, в нем десять тысяч баксов, как было обещано. Целое состояние и хоть какое-то утешение. В общем, все не так плохо, а Зоя злилась весь вчерашний вечер. Спрашивается – почему? Потому что дура.

Он продолжал жить в трехкомнатной квартире, ездить на драндулете под охраной. Аристарх знал, что ранил Мурку смертельно, а раненый зверь агрессивен, потому и опасен. И при всем при том неосторожен.

Аристарх поставил драндулет в гараж, вышел и, не торопясь, направился к дому. Надо было перейти весь двор, правда, небольшой. Никогда не теряя бдительности, он почувствовал ее – вдруг запрыгало сердце. Не от страха – от торжества. Зря скептики отрицают в человеке способность предчувствовать и предугадывать.

– Ты Чехонин? – спросила Лидочка, появившись тривиально, как в плохом спектакле, из-за дерева.

– Вы же знаете, Лидия Борисовна, что это я, – усмехнулся Аристарх.

Усмехнулся беззлобно, видя перед собой жалкое зрелище. На нее падал свет из окон – блеклый и желтый, ложась пятнами и выделяя лишь части лица и тела. Темные глазницы, проваленные щеки производили впечатление, будто это мертвец, затосковавший по белому свету, вышел из могилы прогуляться.

– Убить меня хотите? – спросил он.

– Нет. Хотелось посмотреть на тебя.

– Неправда. Вы посылали на меня и Зою убийц, в нас стреляли…

– Это было во время драки, а после нее уже никто кулаками не машет. Твое лицо мне знакомо.

– Остается только позавидовать вашему зрению, вы отлично видите в темноте. Мы встречались. Редко. У меня есть еще одна фамилия – Бирюков.

– Ах, вот оно что… – Лидочка опустила голову. Видно, разочаровалась.

А может, она все же пришла с намерением пристрелить Аристарха? Но его вторая фамилия была слишком внушительной, чтобы это сошло ей с рук. Возможно, не о себе она подумала, а о детях и внуках.

– Если бы вы сами следили за мной, то, думаю, узнали бы меня, – сказал Аристарх. – Узнали бы и применили другие методы. Но вы наняли людей, а они не встречали меня раньше. Это ваша ошибка, Лидия Борисовна.

– Я ошибок много сделала, – небрежно бросила она. – Когда делаешь первую ошибку, то думаешь, что это твой единственный опрометчивый шаг. Но ошибка становится роковой и преследует потом всю жизнь. Уж я-то знаю. Да только молодость слишком нетерпима и мятежна, а глупость заносчива, они так и тянут делать ошибки.

– Вы оправдываетесь? – изумился Аристарх.

– Нет. Рассуждаю. Ты раздавил не только меня, мальчик, но я тебя прощаю. Потому что понимаю. Для меня было бы лучше, если бы ты со мной поквитался. Мне очень плохо, я хотела, чтобы ты знал это.

Она повернулась спиной и пошла прочь, ступая тяжело, по-старушечьи, чего раньше за ней не замечалось.

– Лидия Борисовна! – остановил ее Аристарх. – Скажите, вы жили всегда спокойно? Вас никогда не пугало прошлое?

Она не ответила, даже не оглянулась. Только остановилась. Постояв немного, словно подыскивая подходящий ответ, Лидочка пошла дальше и вскоре растворилась в темноте. К Аристарху подскочили два охранника, наперебой загалдели:

– Ну что тут? Как вы, Аристарх Ильич? Она ничего не сделала? Мы наблюдали, готовились…

– Успокойтесь, она ничего не сделала, даже не пыталась, – оборвал их Аристарх и направил взгляд туда, куда ушла Лидочка, которая будто провалилась в небытие. – Да, она постарела… Едем домой.

Аристарх залез в джип, откинулся на спинку и закрыл глаза. Все не так получилось, провокация не удалась. Он мечтал, как размажет старуху словами, выбросит ей всю ненависть, выставит напоказ свое торжество. Мальчишество, наверное, но если мораль тебе не позволяет пришить старушку, то что остается? Впрочем, чего греха таить – он хотел, чтобы она попыталась его убить, и тогда Аристарх поступил бы с ней безжалостно, получив повод. Не случилось. Может, так лучше.

Тем не менее цели он достиг – Лидочка заслуженно раздавлена и страдает, ее сын смещен, внукам несладко. Да, интересы Аристарха совпали с интересами некоторых людей. Хотя город не поражает масштабами, но здесь есть несколько объектов, сохранившихся с советских времен, к которым Константин Алексеевич не подпускал чужих. А объекты золотые, на них положили глаз большие люди, а теперь, после смещения мэра, они положат и руку. Удачное стечение обстоятельств, вот и все.

– Зоя, тебе надо отдохнуть, – сказал шеф, вернувшись из внепланового отпуска. Сказал, пряча глаза. – Месяц, два… или три.

– То есть мне уволиться? – дошло до нее, о чем идет речь. Урод. Урод без стыда, совести и чести.

– Я потом возьму тебя, – заверил Вадим Рудольфович. – Надо переждать, пока улягутся страсти. Видишь ли, не всех, кто был в команде Константина Алексеевича, скинули с кресел, они давят на меня. Считают, ты чересчур смелая… ну и так далее. Все это пройдет, забудут.

Зоя от негодования и обиды чуть не разревелась. Но реветь желательно дома и под одеялом, чтобы никто не увидел даже через окно в бинокль.

– Хорошо, – напустила она на себя равнодушие. – А когда я получу гонорар?

– Какой гонорар? – Он захлопал глазами, поднял брови.

– За фильм. Заказчик сказал мне, что я должна получить от вас пятьдесят тысяч рублей.

– Ммм… э… а… – начал перебирать алфавит директор. Наверное, забыл от жадности, как буквы в слова складываются. Наконец вспомнил: – Вот тебе пока десять тысяч…

– А остальные сорок?

– Потом отдам, через пару дней…

– Нет уж, Вадим Рудольфович, сегодня отдайте, раз я увольняюсь… по вашему желанию. Но, может, заказчик обманул меня? Давайте ему позвоним, пусть он прямо мне скажет…

– Не надо звонить, – нахмурился Вадим Рудольфович. – Вечером ты получишь оставшуюся сумму. Иди, Зоя.

И она пошла. В курилку. Встретила Эльзамана, тот заметил:

– Старуха, хреново выглядишь. Зубы болят?

– Меня выгнали.

– Че, правда?! Из-за фильма?

– За то, что сместила мэра. Крайней оказалась я.

– Знаешь, а я тоже уволюсь. Из солидарности.

– Вот этого не надо! – запротестовала Зоя. – Не надо солидарности, дружбы и так далее. Жертва Каракурта и так приписала мне преступную связь с тобой.

– Вообще-то я и без солидарности хотел уволиться. Надо заработать бабок на поступление в институт, а здесь их не заработаешь. Мне сделали неплохое предложение… Кстати, а кто обещал повезти меня в Финляндию? Хотя тебе теперь, наверное, не до нее.

– Почему же? Я свое слово держу, сама хочу увидеться с Крамсу. Если вырву из шефа деньги, то повезу тебя к твоей финночке. Или ты уже забыл ее?

– Ты что! Такое не забывается. А еще говорят, что люди Севера холодные. Мы переписываемся эсэмэсками.

– Как? – рассмеялась Зоя. – Ты же не знаешь английского.

– Так мне друг переводит, именно с английского. А что твой? Козырного мужика отхватила.

– Мы разошлись, как в море корабли, – мрачно пошутила Зоя.

– Ладно, старуха, не грусти, все образуется.

– Надеюсь.

Однако надежда слабая. Теперь Зою и в газету не возьмут в этом городе. Что делать? Не на панель же идти? Хорошо, хоть деньги есть, как-нибудь она протянет до лучших времен…

Алексис Крамсу посмотрел все сюжеты за один раз, потом долго находился в состоянии анабиоза, чисто по-русски подперев щеку ладонью. Зоя подлила себе и Эльзаману, поглядывающему на часы, чая, исподволь следя за хозяином, пригубила чашку. И сколько бы так просидели в немоте – неизвестно, но Эльзаман торопился к своей финской девушке, он и поинтересовался:

– Вам не понравился наш фильм?

– По-моему, неплохо, – задумчиво произнес Крамсу.

– Так что же вы молчите? – вытаращился Эльзаман. – Нам очень важно знать ваше мнение.

– Перестань, – тихонько толкнула его ногой Зоя.

– Да нет, фильм удачный, вы хорошо поработали, – сказал Крамсу и улыбнулся. – А думал я о Лидочке. Мне трудно представить ее с ножом и пистолетом. Она была такая светлая, славная… и огненная.

– Ага, – скептически согласился Эльзаман. – Огня в ней сильно много было.

– Жестоко распорядилась судьба Лидочкой, – вздохнул Крамсу.

– Простите, вы не совсем точно выразились, – вступила Зоя. – Мне кажется, она распорядилась судьбой. К сожалению, не только своей.

– Да, конечно, – согласно кивнул Крамсу. – Так она жива?

– Жива и здорова, неплохо выглядит, – сказала Зоя, потупившись.

Она не собиралась рассказывать старику о настоящей причине создания фильма, но Крамсу догадался, что за экранными сюжетами стоит реальная цель.

– Почему ваш заказчик поднял историю Лидочки?

– Не спрашивайте. Скажу только, что тот мальчик – Арик – жив, он нашел ее. А больше я не могу сказать. Извините.

– Понятно, – закивал он. – Месть.

Пусть так. Зое действительно тяжело было бы говорить о том, что месть – попутная причина. Иначе пришлось бы рассказать, как сюжеты, показанные по телевидению, скинули мэра – сына Лидочки, как использовали и выкинули отовсюду Зою и что вся интрига затеяна мальчиком Ариком. Нет, жаловаться на свою бестолковую судьбу нет смысла.

Вышли от Крамсу, когда вечерело, Эльзаман вдохнул воздуха и крякнул:

– Эх, весна – она и в Финляндии весна… Ой, кто это? Зойка, у меня галлюцинации от перемены климата?

Зоя вмерзла ногами в землю – неподалеку стоял Аристарх. В своем длинном дорогущем пальто, в лайковых перчатках, без головного убора. Поскольку Зоя не двигалась, он подошел к ней:

– Здравствуй, Зоя.

– Ну, мне пора, – засуетился Эльзаман.

– Не бросай меня, я его боюсь, – процедила Зоя.

– Старуха, ты даешь… – растерялся парень. – Аристарх Ильич не волк, не съест тебя… Я сморозил глупость, извините. Меня ждут. Я пошел. А вы тут сами… то да се.

И чтобы Зоя не успела схватить его и удержать, парень рванул бегом.

– Ты что, следил за мной? – набычилась она.

– Естественно, – улыбнулся Аристарх. – Ждал, когда ты остынешь.

– Меня выгнали. Это твоя работа?

– Почему так плохо обо мне думаешь? В этом доме живет Крамсу?

– В этом. Ты к нему? Так иди.

– Зоя, я приехал к тебе. Давай зайдем куда-нибудь, посидим?

– Что ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты подобрела.

– Ха! – взмахнула руками Зоя. – После всего?

– Не будь такой нетерпимой, Зоя. Я, между прочим, мог бы нанять бандитов, они убили бы Лидочку и ее сына, а ты ничего бы не знала. Но я не сделал этого.

– Все равно твои методы… бандитские. Особенно по отношению ко мне.

– Кстати, – он будто не услышал ее последние слова, – если бы я не заказал фильм, мы бы с тобой не познакомились.

– Ах, какое счастье! – язвительно буркнула она.

– Зоя, ну поставь себя на мое место. Ты смогла бы забыть?

– Не знаю, – сникла она, признавшись себе, что вряд ли смогла бы забыть такое, что пережил он в детстве. Не исключено, что отплатила бы более жестоко. В этом и есть пугающая правда.

– Да пусть благодарит Бога, что жива! – уже жестко сказал Аристарх. – И проживет еще лет двадцать. Неужели тебе ее жалко?

– Не знаю. Все как-то не так… Ты не такой… Я не знаю, чего ждать от тебя.

– Ничего не жди, это будет правильно. Думаешь, я удовлетворен полностью? У меня нервный тик начинается, когда думаю, что Лидочка ходит по земле и дышит тем же воздухом, которым дышу я.

– А что бы ты еще хотел? Разоблачить – разоблачил. Мэра я успешно ликвидировала, за что и поплатилась. Меня теперь по твоей милости только улицы подметать возьмут.

– Давай отставим Лидочку вместе с мэром? – предложил Аристарх с оттенком раздражения в голосе. – Не хватало, чтобы они стали укором нашей совести. Извини, но этого они не заслуживают. А работу я тебе найду.

– Да что ты! – фыркнула Зоя.

– Между прочим, это ты сбежала от меня, а злишься, будто я тебя бросил. Нелогично. Идешь со мной?

Видно, просить прощения Аристарх не умеет. Тяжелый человек! Но он приехал аж в Финляндию, приехал к ней, значит, она что-то для него значит. Принципы, конечно, важны, только как выжить в нашем бедламе одной? Да и принципы весьма сомнительные – ведь сбежала от него по единственной причине: не хотела стать брошенной. Это та правда, в которой даже себе противно признаться. Где же находится равновесие, дающее стабильность во всем? А если не думать? Живут же люди без претензий, без раздумий…

– Ладно, отставили Лидочку, – смягчилась Зоя. Но не очень. – Идем сидеть. Но запомни: я не люблю, когда мной распоряжаются как веником.

– Ну, это я понял, – усмехнулся Аристарх, беря ее под руку.

Зоя хотела выставить еще парочку условий, но решила: пусть пока так.

Content

Лариса Соболева
Любовь к таинственности, или Плохая память

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14