Сергей Григорьев

Белый враг

РАССКАЗ

I. Шторм в степи

Осень. Бурный ветер. Степь. Войска Врангеля отброшены к Черному морю, но еще бушует военная буря. Когда на Черном море шторм — в степи тоже гуляет на просторе бурный ветер. Он не в силах взволновать самое землю; но степь похожа своими пологими увалами на взволнованное море; на ее раздольи есть где разгуляться штормовому ветру; он здесь бед творит не меньше, чем на море. Разметывает очеретовые крыши хат, завертывает железные листы на зданиях, срывает вывески, ломает крылья ветряков, сваливает в логах деревья, ломает в садах яблони и продувает насквозь странников.

Вот такой ветер дул целый тот день, когда Серьга Линь и Ваньтя Репеёк, промаявшись в очереди за хлебом, с тяжелыми котомками за спиной возвращались из города в лагерь; взвод тельстроты[1] стоял под городом в Садовой балке. Итти Линю и Репейку было против ветра. Согнувшись ему навстречу, засунув руки в рваные рукава курток, а голову вобравши в плечи, мальчишки шли упорным, медленным шагом вверх и вперед. Перешли железную дорогу. За насыпью ее на луговине, оплетенной колючей проволокой, подобно мачтам разбитого корабля на бурном море, качались четыре мачты радио… Ветер выл и гудел в оттяжках мачт и реях антенны, наигрывая на струнах, натянутых меж мачтами на высоте, тоскливую волчью песню… Мачты были высотою по сто метров.

— Гляди-ка! — сказал Репеёк, — сломает мачты. Давай поспорим, что сломает?

— Кто спорит, тот гроша не стоит, — сердито ответил Линь.

— А кто молчит, тот в навозе торчит. Что, боишься проспорить? Давай поспорим на миллиард? Сломает! Гляди — качает, как былинки…

— Что ж, что сломает. Мы линию поправили.

— Поправили? Тоже: «мы пахали»…

— А что ж!

— Чего ты делал-то?

— То же, что ты.

— Нет, ты скажи… чего ты делал?

— Отстань, Репей!

Они уж миновали поле радиостанции и пошли открытым местом в гору на изволок. Ветер перехватывал дыхание. Он нес соломинки, как стрелы, и они больно вонзались в лицо, царапая до крови. Итти стало труднее. Репеёк остановился и, обернувшись спиной к ветру, сказал:

— Я подожду, когда она упадет…

— Ну, что ж. Она нам вредная!.. Так ей и надо, — проворчал Линь, не поднимая головы: он видел под ногами, как на краю рытвины ветер треплет чернобыльник.

— Да ты хоть оглянися!

Линь накоротко оглянулся. Радиостанция ему показалась в вечерней мгле похожей на великанскую траву над пустырем: как трепал ветер сухие былинки на краю рытвины, — так же и стометровые мачты, сложенные в восемь ярусов каждая из трех восьми вершковых бревен[2]. Дом радиостанции поставлен под мачтами в середине; он похож на игрушечные домики, окруженные сухими былинками, с окнами, освещенными изнутри огарком; такие домики продают осенним вечером на улицах Москвы. Окна радиостанции ярко светились, она работала…

Линь снова повернулся и пошел, крикнув Репейку:

— Идем! Хлеба-то ждут наши, небось.

Репеёк не ответил. Подставив спину ветру, он отдыхал, смотрел и ждал. Ветер набежал густым порывом. Репеёк вскрикнул, Одна из мачт радио беззвучно сломилась пополам, рухнула и потянула за собой другие. Они падали с легкостью соломинок, но когда одна из вершин, упала, загремев, на крышу дома станции, то крыша смялась тоже.

— Что, брат, проспорил? Видал?

— Я с тобой не спорил. Так её и надо. Проволочка-то она — вернее.

— Что отец, то и ты говоришь.

— А ты уж больно сам умный.

От устали и холода Линь и Репеёк «собачились», медленно поднимаясь в гору. На гребне начинался сад, здесь ветер был тише. Итти легче. Репеёк сказал:

— Да! Строили-строили, ставили-ставили. Сколько народу трудилось. А он разом дунул, и все в тартарары.

— То-то, а ты — давай поспорим, — обрадовался.

— Я не рад. А это верно твой отец-то: чего мы станем делать, если повсё таких настроят. Ни ямы рыть, ни столбы ставить, ни крюки ввертывать, ни проволоку вешать, — сколько народа останется без работы.

— Работа дураков любит — солидно промолвил Линь, — давай закурим.

Мальчишки в затишьи посидели на сухой траве. Ветер по низи волновал сухой ковыль.

Покурив, Линь с Репейком спустились в дол, где катилась шумная река ветра; мотались обломанные сучья яблонь, шуршала палая листва. Тропинкой Репеёк и Линь поднялись на скат, где меж кустов, у подножья высоких оголенных снизу сосен, чуть серело в сумерках пятно палатки. Навстречу мальчишкам выбежал, визжа и лая, взводный сторож — пес Балкан. Около палатки ветер напрасно старался раздуть огонь погасшего костра, вырывая из него и унося уголья.

Люди все были в палатке. Линь и Репеёк просунулись под застёгнутый полог. За ними юркнул в палатку и Балкан.

II. Пес без пайка

В палатке накурено, душно и угарно. Посредине на жаровне с горящими углями — закрытое крышкой конское ведро — пар из-под крышки струйкой, пахнет вареною картошкой. Висит на проволоке коптящий каганец…

— Где ж вы, чертенята, пропали? — сердито закричал на мальчишек Линьков отец, Бехтеев. Его окрик разбудил старика; поднявши с подстилки лохматую седую голову, он сказал:

— Принесли? Вставайте, хлопцы, хлеб делить… Зашуршала солома. Из углов палатки, зевая, кряхтя, почесываясь, сползлись к огню рабочие тельстроты, их было в палатке семнадцать человек; с Бехтеевым и мальчишками — двадцать.

— Вываливай буханки на доску. Ах вы, бисовы дети, обглодали угол… — бранился Бехтеев, — не утерпели!

— Она сама отвалилась, — сказал Репеёк про корку буханки с обломанным углом…

— Отвалилась да прямо тебе в рот…

— Дождались праздничка, — сказал Иван Сверчок, алчно поглядывая на хлеб, — по неделям хлеба не видим — свобода?

— Советская власть, а какая в ней сласть? За что боролись! — поддакнул Рыжий Чорт.

Бехтеев принялся резать хлеб, окуная широкий нож в ведро с водой: чтобы хлеб не приставал.

— Линь, раскладывай. Глаз у тебя верный…

Линь стал раскладывать куски на пайки, ровняя. Около самой доски улёгся пёс Балкан и, положивши голову на лапы, поводил носом, втягивая запах. Над доской сгрудились рабочие и тоже жадно вдыхали хлебный аромат…

— Скусней хлеба духов не бывает, — сказал Сверчок. — Ты что же это, Линь, на сколько порций разложил?

Линь, тыча пальцем в пайки, сосчитал:

— Раз, два, три… семнадцать… двадцать, двадцать один…

— А народу сколько?

— А про Балкана-то ты забыл?

— Ты чего это нас с собакой сравнял?

Рабочие зашумели…

— Опять свое. Сказано, Балкану паю нет. Чего еще? Пускай вокруг нас питается.

— Собака за то должна хозяина любить, что кров дает.

— Раскладывай на двадцать порций!. Только время уводишь…

Репеёк погладил Балкана. Балкан заколотил хвостом по земле и через нос вздохнул грустно с присвистом. Линь перекладывает хлеб на двадцать порций. Его поправляют с разных сторон.

— Крошки-то на землю не сори!

— Куда корку кладешь?

— Прибавь, прибавь к шестому паю..

— Как, к шестому?.. Гляди, девятый меньше всех…

Наконец порции уравняли; сгребли и подсыпали к краям пайков даже мелкие крошки. Бехтеев сказал:

— Репей, повернись к доске задом, зажмурь глаза.

Репеёк скинул картуз (для хлеба), окинул глазами доску и приметил будто девятая-то горка будет поболее других. Он повернулся и сел к доске спиной, зажмурив глаза…

— Кому? — спросил Бехтеев, положив руку на третью кучку.

В палатке настала тишина. Ветер гудел в соснах и хлопал полотнищами палатки, стараясь её сорвать. Коганец мигает синим огоньком, вот-вот погаснет.

Репеёк, туго жмуря глаза, погадал, на какой кучке хлеба держит руку раздатчик — кажись, на седьмой, а она поменее, других; кажись, вот это и надо Сверчку за то, что Балкана обделить велел.

— Ивану Сверчку, — сказал Репей.

— Бери, Иван…

Рыжий Чорт выбранился и сказал:

— Кто всех жадней, тому и первому. Эх ты, Репей!.. Давай скорей.

— Кому? — поспешно спросил Бехтеев… Репеёк подумал, слушая, как чавкал хлеб.

Иван, про Рыжего: «подождешь, брат», и сказал, сгадав, что рука Бехтеева лежит на девятой кучке:

— Линю!.

— Это что еще, — забрал Рыжий, — тебе да Линю каки́ останутся!..

— Ладно ты, рудый пёс, не веди время. Бери, Линь.

— Кому?

— Семену с бородой.

— Кому?

— Инвалиду.

— Кому?

— Рыжему Чорту.

— Кому?

— Семену бритому.

— Кому?

— Бехтееву.

Дело пошло быстрее… Репеёк, зажмурясь, считал… Вот и девятнадцатая порция.

Остались две порции: Репья и Старика; чтобы не вышло Репью обиды, вместо Бехтеева руку на одну из двух остальных кучек положил, оставив другу на глазомер побольше, Линь спросил:

— Тебе или Старику?

Репеёк сказал:

— Старику!

Раскрыл глаза и живо обернулся, окинул глазами доску — доска была пуста. Репей разинул рот и вытаращил глаза. Рабочие захохотали, они жевали хлеб и говорили:

— Пока ты делил, смотри, Балкан твою порцию подбрил…

— Али его Линь обсчитал? Линь, как это ты просчитался? Дружка-то обманул?

— Ладно баловать-то, отдайте!.

— А ты заплачь, — сказал Сверчок.

— Я тебе заплачу, сволота!

— Ну-ка, ну!

— Отдайте…

— Ты гляди, и картуз-то твой Балкан вместе с хлебом съел.

Репеёк осмотрелся, скинутого им картуза тоже не было… Линь подтолкнул его и шепчет:

— У Сверчка картуз-от твой.

— Отдай, Сверчок, — сказал Рыжий Чорт.

— Да он никак уж и евоную порцию слопал…

— Отдай, а то заплачет…

Старик сдвинул брови и строго прикрикнул:

— Будет! Отдайте хлопцу хлеб…

— Отдай, Сверчок, а то я из тебя всю требуху выбью, — прибавил Рыжий Чорт.

Сверчок швырнул Репью картуз с хлебом. Репей обругал его и уполз с картузом в самый угол палатки под нависший брезент. Туда к нему пробрался, ворча, Балкан, за Балканом, ругая Семена, и Линь… Мальчишки растянулись на соломе и стали есть хлеб. Балкан лежал меж ними, вилял хвостом и подбирал крошки и объедки, как будто ненароком падающие с обеих сторон. Сверчок свистнул и крикнул:

— Балкан! Пошел вон! Блох от тебя не оберешься!

Пёс встрепенулся.

— Лежи, Балкан, — сказал ему тихонько Линь.

III. Кукушка с железными когтями

Поевши хлеба, подобрели.

— Ветер-то, братцы, гляди сорвет палатку. В поле ехать — душу выдунет…

— Рацию[3] ветром сломало, — подал из своего угла голос Репей.

— Да вре?

— Пра! Провалиться мне на этом месте. Идем с Линем, я говорю: давай поспорим на миллиард! Ка-ак дунет, ка-ак хряснет — бац по крыше — дом пополам, и огни погасли, и петь перестала…

— Сломало и ладно. Линь, вытряхивай картошку в чашку…

Линь с Репейком сняли с жаровни ведро и слили воду за палаткой, опрокинули картошку в большую деревянную чашку, а на жаровню подкинув в нее из куля углей, поставили большой артельный чайник.

На доску насыпали горкой соли. Рабочие тельстроты сгрудились к чашке; от горы картошки шел пар; дуя на руки, Репеёк лупил картошку и, ткнув её в соль, откусил и с набитым ртом продолжал рассказ.

— Я гляжу вверх, думаю, — ну вот, сломает.

— Ну, уж ты верхогляд известный, сказал Сверчок.

— Ка-ак дунет, как рванет — мачта пополам, и все закачались и поклонились ветру…

— Лютой ветер, чтоб ему ни дна ни покрышки, — выругался Рыжий Чорт, перекидывая горячую картошку из лапы в лапу.

Вдруг ветер словно обиделся, навалился сверху медведем на палатку, сломал стойку, потом рванул покрышку, выдернул колья и причалы.

Полотно палатки взвилось и исчезло в темноте. Из опрокинутой жаровни рассыпались уголья и подожгли солому. Вспыхнул и побежал огонь. Работники тельстроты повскакали спасать свое барахло… Линь схватил опрокинутый чайник и вылил на огонь. Рыжий Чорт топтал огонь ногами. Сверчок орал на него:

— Чорт, не топчи картошку…

Огонь погасили. Ночь накрыла без просвета. И небо в черных облаках. Ветер мигом сдул смрад и чад палатки. Суматоха улеглась… Все легко вздохнули. Но холод прохватывал. Рабочие кутались — кто во что: в рваные чапаны, в брезентовый «непросыхач», в дырявое одеяло. Бехтеев крикнул:

— Ребята, ставь палатку!..

— А где она?

— Найди!..

Пошли по саду по ветру, ощупью шарили на земле в кустах ногами, — голые кусты царапали и хватали… Палатки нет… Пытаются вздуть огонь. Чиркают кремешки зажигалок. Ветер тотчас задувает огоньки… Линь с Репейком, а с ними и Балкан, рыщут по окружности стана… Балкан остановился между сосен, голых снизу, как телеграфные столбы, навострил уши и тявкнул.

— Что, Балкан? — спросил склонясь к нему Репеёк, — гнали тебя на мороз, да сами в собачье положение попали!

Балкан тряхнул ушами, снова деловито тявкнул, поднявши голову вверх…

— Он не жалится тебе, — сказал Линь, — а что-то слышит… Постой-ка… Послушаем.

Мальчишки, стоя рядом с псом под соснами, прислушались. В вершинах сосен густо гудел ветер, и в гуле его Репеёк первый услыхал, что словно вверху хлопает крылом большая птица.

— Есть! — тихо крикнул Репеёк. — Линь, давай когти и веревку…

Линь сбегал на стан, нашарил в темноте у сундука с инструментом когти и веревку и принес к сосне. Репеёк опоясался концами веревки, надел на ноги когти; обняв сосну, переступая когтем за коготь, стал взбираться вверх; скоро его не стало видно; веревку держал в руках Линь; она тянулась кверху; Балкан прыгал вокруг сосны и лаял…

Репеёк добрался до нижних ветвей сосны и увидал, что полотно палатки, плотно облипнув крону дерева с наветренной стороны, плещет краем, как флагом. Репеек развязал на поясе верёвку, поймал край брезента; впетлил конец, завязал его двойным узлом…

— Нашли! — крикнул он вниз. — Линёк, тяни!

— Есть — тяни! — ответил Линь и, повиснув на веревке, стал тянуть ее; ветки ломались; прижатая густым ветром к сосне, палатка не сдавала…

— Товарищи! — кричал сверху Репеёк, нашли! айда сюда! Старик! Гони сюда народ…

— Да ты где? — спросил снизу Старик.

— Я — «ку-ку», сижу на суку… Она тут к сосне прилипла… Тащи…

К сосне сбежались рабочие и, ломая ветви, сдернули веревкой полотно с сосны… Репеёк помогал вверху, обламывая задирающие сучья.

— Ну ты, кукушка, полезай вниз, молодец, — закричал Старик.

— Ку-ку!..

Репеёк спустился вниз и снял когти с ног.

Полотнище палатки было разорвано с одной стороны.

<…> ставя палатку на прежнее место, забивая поплотнее колышки растяжек.

Поставили палатку, и все забрались внутрь. Засветили коганец, разобрали рухлядь, улеглись. Линь с Репейком подобрали в чашку рассыпанную картошку, разожгли жаровню и поставили на нее опять артельный чайник…

Последним в палатку забрался Старик и сказал, грея руки у жаровни:

— Придется и нам переведаться с белым врагом!

Линь и Репеёк перемигнулись. Старик даром слов не тратит, а они только о том и мечтали, что однажды на лагерь их, тут или в лесу нападет шальная банда белых, из врангелевских отсталых, или из махновских, и произойдет сраженье….

— А что? — спросил Репей несмело Старика, — разве что есть, товарищ взводный?

— Сам увидишь — время придет. Утро вечера мудренее.

Он улегся на свое место у входа… Репеёк, сидя у чайника, прислушивался к шуму ветра. Ветер будто бы стихал; но кроме его шума и треска падающих веток, — ничего не было слышно.

Когда чайник закипел, Репеёк громко спросил:

— Чай кто пить будет?

Ему ответил с разных сторон храп. Все спали. Репеёк пролез в тот уголок, где обнявшись спали Линь с Балканом, привалился к ним и тоже уснул.

IV. Спутанная сеть

К утру Репейку приснился сон, что на лагерь напала белая банда. Окружили, подняли пальбу. Репеёк хотел вскочить и выстрелить из нагана, но на него навалился бородатый мужик с криком:

— Даешь рацию?

Репеёк проснулся, хотел встать, но полотно палатки не уступило его движению — оно тяжко провисло; от него веяло ледяным холодом. Репеёк разбудил Линька. Балкан проснулся тоже — они втроем выползли из палатки. Мальчишки зажмурились от солнца. Ночью выпал снег. Ветер утих. Палатка провисла под толстым слоем снега. Охлопьями ваты снег лежал на ветках сосен. На земле под солнцем снег почти везде уже растаял — только в колеях и рытвинах голубеет. Линь разгреб огневище, заваленное кирпичами, подул на пепел и выдул красный уголек, подложил вишенную сушинку, — огонь весело занялся. Репеёк побежал с ведром к колодцу; на срубе бадья с веревкой, навитой на барашек. Репеёк схватил бадью — спустить и удивился: не даётся. Едва оторвал, — бадья пристыла за ночь к срубу…

Свежо и звонко. По небу молочно-синему бежали трепаные облачка… Ветер чуть шелестит сухой листвой. На кустах свистят снегири, с пламенно-красной грудью.

— Хорошо б теперь, — подумал Репеёк, — в саду тайник поставить. Насыпать конопли; в клеточке посредине «манку» Раз! и накрыть сразу десяток снегирей…

Костер пылал, от дыма пахло вишней. Линь с Репейком наладили над огнем чайник. Из палатки стали выползать один по одному рабочие.

В чайник бросили щепоть «советского кофею» — жареной и смолотой ржи; уселись кружком у костра и прихлебывали горячую бурую горькую воду, запивая ею, у кого остался, хлеб, а кто его приел — вчерашнюю картошку.

Говорили о минувшей буре, о том, что «рация» пропала, но больше всего о том, что пора бы Старику охлопотать на зиму для взвода где-нибудь под городом хоть летнюю дачу. О том, чтобы поместиться в городе, никто не мечтал: город был наполовину сожжен и разбит снарядами, а уцелевшие дома уплотнены до отказа. Старик молчал.

— Чего же ты молчишь, товарищ взводный, — сердито спросил Бехтеев, — что мы всю зиму в палатке тут простоим? Нечего отмалкиваться.

— Сейчас пойду в город в штаб, — коротко ответил Старик.

После чаю Старик пошел в город, к нему прицепился Репеёк: вдруг паек какой выдадут, так одному Старику не унесть…

— Хорошо, пойдем.

Старик широко шагал по тропинке. Рядом с ним, равняясь, с пустой, котомкой за плечами, рысцою Репеёк. Заглядывая в угрюмое лицо Старика, мальчишка вызывал его на разговор:

— А мне ноне сон приснился, будто на нас белые напали.

— Белых прогнали без возврата.

И опять молчит.

— Вчера-то ты сказывал, что с белыми нам придется…

— Угу!

Тропинка вышла на скат, и стала видна линия железной дороги, а за нею — поваленные мачты радиостанции. Одна из мачт лежала, проломивши крышу, через дом. Среди путаных разорванных проволок излучающей сети и оттяжек копошились, подобно растревоженным муравьям, солдаты. Видно было, что работы начались ночью: вокруг еще дымили дотлевая ночные костры.

— Ишь ты, — сказал Репеёк, — торопятся. Небось им фронтовой паек дают, не то что нам. Небось, — кабы им в неделю раз по два фунта выдавали, — так не рвались бы в бой… И чего это любят их так…

Старик остановился на полугорьи и, сдвинув брови, смотрел на кучу хлама там где вчера был стройный порядок. Старик, привлек к себе Репейка и сказал:

— Когда ты будешь стариком, у нас будет один враг — слепая и темная стихия. Вы ее должны покорить, понял?

Репеёк ответил: «понял», хотя был немного испуган неожиданной лаской Старика и тем, что он говорит слова без счета.

— Знаешь ли ты, — продолжал Старик, — что эта радиостанция передает приказы за четыреста верст тридцати полевым рациям на фронте, и от них штаб принимает донесения тоже через нее. И так круглые сутки. Вчерашняя буря оборвала эту круговую связь…

— А по проводам? — спросил Репеёк.

— Провода мы еще наладили не всюду… К тому же этот ветер!.. — Он не кончил и пошел дальше.

— Проволок-то что напутано, — говорит Репеёк, проходя мимо поваленных мачт. — Линьков отец говорит, что зря называют «беспроволочный телеграф». Какой он беспроволочный, если столько проволок напутано! На сто верст протянуть — да поставить два «юза», и пошла стучать…

Старик досадливо заворчал:

— Хлопец ты не глупый, Репеёк, а слухаешь каждого дурня. Нехай будет сто верст! Так ты и будешь говорить по телеграфу только с одним городом. А тут на пятьсот верст вокруг — где бы ты ни поставил приемник — везде слышно. Хоть тысячу поставь приемных аппаратов, и всем будет слыхать, что ты подаешь.

— Как же это у ей силы хватает?

— Очень просто. Подумай. На митинге оратор говорит, а тысяча человек слушает и всем слышно. Ты кричишь, тебя на версту слышно. А в версте по кругу можно бы поставить пять тысяч человек голова с головой, и всем бы было слышно, что ты кричишь. То же и радио посылает свои сигналы во все стороны.

— Уж очень хитро она устроена, проволочка-то будет понадежней, — упрямо повторил Репеёк.

V. У Калинова куста

Из города Старик и Репеёк шли молча; без пайка, но с приказом — взводу тельстроты грузиться завтра с утра в вагоны и ждать, когда прицепят к маршруту. Назначение неизвестно.

С полдня погода опять испортилась. Ветер был не той силы, что вчера. Зато шла не то изморозь, не то дождь, и стало еще холодней и неприютней на стану. В вагоны работники тельстроты собирались с радостью; они не знали, что их ждет.

Лошадей у взвода не было: благо, под гору — имущество свозили на двуколках, впрягаясь сами. В один вагон погрузили имущество, материалы, проволоку, инструменты, двуколки поставили на платформу; в другой вагон поместились сами, разожгли чугунку — обсушились. Вагоны прицепили к хвосту эшелона, — и поезд двинулся на запад.

С продбазы выдали взводу пшено, овес, махорку, спички, связку воблы, керосину, бидон подсолнечного масла и по фунту на брата кураги.

Эшелон двигался медленно, перебираясь через реки по временным скрипучим мостам; рядом с ними, уткнувшись в реку, лежали взорванные железные фермы.

Чаще по откосам шумели осенние деревья: лес языками вторгался в степь; вместо саманных белых, крытых очеретом хат — по сторонам мелькали серые избы под соломой.

Вагоны взвода отцепили ночью на глухом лесном полустанке. На рассвете Репеёк и Линь проснулись от ругани и стука в дверь теплушки; ругались пятеро мужиков: они были верхами на тощих покорных лошаденках и «почем зря» бранили советскую власть — не столько потому, что их мобилизовали и прикомандировали к взводу тельстроты, а больше от того, что утро было сырое и морозное, — мужики промокли и обмерзли, азямы на них стояли коробом, а гривы лошадей сбились в ледяной колтун. Лошадей привязали за вагоном от ветра, а мужиков с коричневыми их сумами, чайниками и котелками впустили в жилой вагон и посадили к печке.

— Куда нас погонят? — спросил один из мужиков.

— Пойдем по линии телеграфа, лесами на Ворожбу, — сказал Старик.

Мужик выругался и спросил:

— А коней чем кормить?

Старик промолчал. Мужик, прихлебывая чай, отвел душу бранью, — и утихнув сказал Линьку и Репью:

— Хлопцы, поседайте на коней, да пусть поищут себе пищи. Да и теплее там.

Репеёк и Линь отвязали двух коней, сели верхом и, забрав на поводу трех остальных, пустились с рельс полустанка в лес. Балкан с веселым лаем бежал впереди.

Лесной просекой, неезженной почти дорогой тянулась вдаль на столбах линия телеграфа в восемь проводов. Лес был весь в серебре; ветки опушены густо инеем; в инее были и провода телеграфа, — они заметно провисли и касались толстыми белыми протканными серебрянной нитью шнурами. Черный ворон, испуганный лаем Балкана, вспорхнул и отряхнул на всадников тучу сухого снега; обоим засыпалось за шею. Репеёк вскрикнул, ударил пятками коня под брюхо; конь брыкнулся и поскакал…

Проехав с версту, мальчики свернули с просека влево, выбрали в лесу круглую полянку с сухой некошенной травой и пустили коней пастись. В лесу было теплее, чем в степи. Колтун на гривах лошадей растаял; они, потряхивая головами и хвостами, принялись щипать и хрустать подножную траву… Линь сел на пенек и, глядя на коней, тихонько напевал. Репеёк пустился в кусты, и скоро Линь с Балканом услыхали крик:

— Эй, Линь! Ау! Калина…

Линь побежал на зов Репья. Средь дубняка замелькали березы… За чащей — новая полянка, на ней на опушённых инеем кустах темно алеют гроздья прихваченной морозом калины. Спугивая с куста чечеток и чижей, мальчишки принялись срывать, отряхивая куст, ягоды. Кинули ветку Балкану. Он понюхал, грустно вильнул хвостом, посидел, но, видя, что Репей с Линьком надолго занялись кустом калины, пустился за сорокой. Белобока-стрекотунья, завидя пса, дразня его и непрестанно взволнованно болтая, перепархивала с куста на куст по нижним веткам; поджидала, — но как только Балкан кидался схватить ее за хвост, взлетала и уводила все дальше и дальше.

Скоро стрекотанье сороки затихло, и лай Балкана стал почти неслышен. Репей и Линь наелись досыта калины и, посвистав и покричав напрасно пса, вернулись на полянку, где оставили пастись коней…

Полянка, с примятой и потравленной травой была пуста: наевшись, лошади разбрелись по сторонам в поисках более лакомой травы… Мальчишки кинулись искать коней — они еще не успели далеко уйти — и скоро согнали на полянку четверку; не было пятого коня, буланого…. Мальчишки сели верхами, держали еще по коню на поводу и бранились, не зная, что делать.

— Калины захотел! — бранился Линь, — от нее только пучит. Вот как на станцию вернемся, мужик за буланого убьет…

— А ты бы не ел.

— А ты бы не звал.

— А ты бы сидел, паршивый чорт, на пне, да караулил.

— Да, я карауль — а ты калину будешь есть! Нашел дурака!

— Калину! От калины только пучит. Я говорил, что надо было спутать…

— Что «говорил» — ты бы и спутал ноги им.

— Я думал, они смирные.

— Смирные, покуда не наелись. Ты тоже смирный был, а наелся калины, — гляди, лопнешь от злости…

— Я тебе лопну! — Линёк наехал на Репейка и замахнулся…

— Ага! Ну ладно, бей, — и Репеёк подъехал к Линьку вплотную. Конь Репейка дружески положил голову на понурую шею коня Линька и приглаживал его взлохмаченную гриву языком…

Репеёк даже нагнулся на коне вперед к Линьку и сказал, бледнея:

— Ну, — ударь меня по морде…

— И ударю…

Оба замолчали. И оба услыхали издали чуть слышный лай Балкана.

Репеёк ударил коленками своёго коня по ребрам и сказал:

— Возьми и этого, серый дьявол, да жди — никуда не езди с полянки, покуда я не вернусь…

Он отдал Линьку повод третьего коня, а сам пустился на четвертом в лес на дальний лай Балкана.

VI. Заводиловка

Репей гнал лошадь целиком на лай Балкана. Он слышался то яснее, то глуше, то приближался, то удалялся; то вправо, то влево был слышен лай, а иногда проходило время, и лая было совсем не слышно… В такие минуты Репеёк останавливал лошадь и слышал, как ровно бьется под его ногою её сердце. У самого Репья сердце стучало часто и тревожно, ожидая лая. Вот снова слышно, и на зов Балкана Репеёк трогает своего послушного коня.

Среди дубов и берез стали попадаться сосны, сначала молодые — снизу до верху в ветвях, потом над дубами вздынулись кроны столетних мачтовых великанов. Конь Репейка перебрался через овражек, где играл еще не скованный морозом журчеек; за долочком — сплошной сосняк: серые снизу, а потом огненно-рыжие стволы подпирали серебряный свод, — кой-где вверху, сквозила зелень, кой-где — синевато-серое небо.

Лай Балкана ближе. Скоро Репеёк увидал, что меж сосен мелькает смутно тень Буланого. Репеёк свистнул и крикнул:

— Балкан!

Пёс кинулся ему навстречу тяжелыми скачками, высунув розовый язык. Он визгом и жалобным лаем пожаловался Репейку на Буланого, окружил коня, хватил его за морду и снова кинулся вперед, громко лая. Репей стегнул коня и стал настигать Буланого. Беглец не прибавил хода — он бежал меж сосен упрямой спорой тропотою к какой-то цели, ведомой только ему. Балкан забежал вперед, но Буланый, не обращая на него внимания, бежал, пригнувши голову к земле… Репей настиг его и ухватил за гриву.

— Тпру!

Буланый тотчас встал, фыркнул и потянулся храпом к зеленому кусту брусники…

Репей ожег Буланого хлобыстиной: тот только вздохнул. Намотав на руку повод оброти Буланого, Репеёк тронул было своего коня, но тут же остановил и задумался… Балкан лежал на хвое под сосною, отдыхая.

— Куда ж теперь нам ехать, Балкан? Балкан встал, отряхнулся, понюхал след и побежал назад — по следу Буланого… Отбежал, остановился, тявкнул — приглашает…

Репейку показалось такое простое решение обидным: пёс даже и не задумался, когда его спросили…

— Нет, Балканчик! Конечно, ты по следу приведешь на место. Да ведь я за тобой с Буланым, смотри, не мене трех часов кружил. Надо покороче да поскорей. Время — то за полдень. Калина у меня урчит дюже в животе. А наши, чай, пшено варят.

Репей вспомнил, что полянка, где пасли коней, пришлась влево от просеки, подумал и, тронув коня вправо, позвал за собой Балкана…

Пёс лег там, где стоял, и визгом приглашал Репья вернуться. И Буланый оглянулся на собаку, потянул повод из рук Репья… Репеёк ударил лошадей хлобыстиной, и они рысцою побежали между сосен, куда им велел человек…

Соснам не было краю. Репеёк неуверенно поворачивал своего коня то вправо, то влево. Балкан жалобно повизжал, потом нагнал и покорно трусил под хвостами коней, не забегая вперед.

Репеёк стал уставать от мелькания желтых стволов без просвета. У него зарябило в глазах и, качаясь в седле от внезапной устали, Репеёк увидал, что дальние сосны бегут вперед, ближние побежали назад, и лес закружился в тишине. Репеёк остановил коня, но лес продолжал кружиться.

— Надо быть, это от калины, — подумал Репеёк, закрывая глаза.

И с закрытыми глазами Репеёк видел, что вокруг него, медленно кружа, бегут сосны. Мальчик склонился на гриву коня и замер. Постепенно мелькание в глазах утихло. Тогда Репей открыл глаза и увидал, что лес и сосны недвижимы, вздохнул — и сказал Балкану:

— Зря я не послушал тебя!..

Ему показалось, что Балкан, вильнув хвостом, подмигнул ему с явною насмешкой.

— Однако, я и без тебя выберусь, — пробормотал Репеёк.

Успокоясь, он вспомнил простое правило — как выйти на прямую дорогу, если был на ней однажды.

Когда собьешься в лесу, не следует зря метаться то вправо, то влево, а нужно начать с места в одном и том же направлении круг, развертывая его всё шире. Это не значит «кружиться на одном месте». Получается спираль.

У каждого человека есть прирожденное чутье простора. Оно никогда не обманет.

Доверясь своему чутью, Репей притронулся к стволу сосны, около которой стоял его конь, левой рукой, и тронул коня вокруг и прочь от этой сосны против солнца. Правя конем, он все время думал, что та сосна, которую он тронул рукой, у него не позади, а с левой руки…

Примерно, через час Балкан кинулся обнюхивать чьи-то следы, и Репеёк увидел на хвое ясные следы копыт Буланого и своего коня, и пёс снова пригласил мальчишку на старый след. Но Репеёк пересек следы, продолжая развертывать свой путь спиралью от той сосны, которую он тронул левой рукой. Еще, примерно, через час следы встретились снова, — и Репеёк вторично пересек их, не колеблясь ни мгновенья. Тут Балкан рассердился, — надо думать, что пёс усумнился: в своем ли мальчишка уме. Пёс, собрав остатки сил, стал кидаться и хватать лошадей за морды. Репеёк ловко огрел Балкана хворостиной, тот визгнул и уже более не спорил.

Спустя не больше полчаса сосны внезапно разбежались перед взором Репейка, — он выехал на просеку. По просеке тянулась с краю телеграфная линия о восьми проводах.

Репеёк, не размышляя, повернул коня по просеке направо, твердо зная, что едет к станции назад. Просека идет стрелой, — то под гору, то в гору… Вынырнув из долочка, Репеёк услыхал дальний крик, потом увидал на просеке трех коней и на одном из них Линька.

— Ты что это? — сердито встретил он Репья — я инда охрип, кричавши.

— Беда, брат, чуть не заплутался.

— Домой-то как теперь? Гляди, уж вечер…

Репеёк осмотрелся и только тут увидал что смеркается. Даль просеки алела.

Когда мальчишки пригнали лошадей к вагону взвода, отец Линька Бехтеев, стоя в двери, сбил с головы сынка шапчонку, потом ухватил крепко за волосы и втащил в вагон. Линёк зашипел от боли гусем. Злобно глядя на Репья, Бехтеев закричал:

— Бить тебя некому, заводило проклятый! Безотцовщина дырявая!

— Как некому бить? — весело подхватил один из мужиков, черный в вязаном, жилете, — бить это есть кому всегда!

Он дал Репью крепкою ладонью под затылок. Репеёк ткнулся и поцеловал своего коня меж ушей, в глазах его зарябило… из носа хлынула кровь.

Второй раз мужик промахнулся. Репей юркнул в вагон меж его ног. Мальчишки оба, Репеёк и Линь, забрались скоренько подальше от гнева, на верхние нары, повалились там в углу и, проливая слёзы, молча тыкали друг друга в бока кулаками…

— Идите, хлопцы, кашу с маслом есть, — крикнул им Старик.

VII. Голый лед

Всю ночь по крыше вагона стучал мелкий дождь, а к утру ударил крепкий морозец с сильным ветром.

Репеёк проснулся и пощупал нос; Линь ему подмигнул:

— Что, брат, клюнул, — прошептал он. — Нос-то у тебя картошкой. Как он тебя двинул!

— А у тебя никак на маковке плешина стала? Ка-ак он тебя!

— Ладно, сочтемся. Слыхал, что говорил вчера Старик? Сто верст итти нам лесом да степью, разоренным местом. Линию попортило, а по ней Харьков с Киевом говорит…

— Кто попортил?

— Старик говорит, белый враг всю линию может повалить. Исправлено-то было кой-как. Вот мы и пойдем на белого врага.

— Полно врать-то. На то есть Красна Армия.

Кто-то дернул снизу за ногу Репейка.

— Что вы там шепчетесь, как раки в решете. Вставать! Пора в поход на белого врага, — смеясь мальчишкам, говорил Старик, — берите ведра за водой.

Мальчишки вскочили, выглянули из вагона и враз ахнули.

— Чего это, сон что ли? — спросил Линёк Репья, отводя глаза в сторону.

— Вот он белый враг-то! — закричал Репей, поглядывая кругом, — не сон, а сказка…

Вчера перед вагоном вечером торчали вверх прутьями кусты акации под серебристым инеем. Теперь каждый прутик стал стекловато-белым бревном толщиною в руку.

Одни прутья, сломанные тяжестью, висели вниз, другие склонились дугами к земле.

Вчера был около путей сквозной решетчатый железный семафорный сток с крылом. Теперь на его месте стоял в три раза толще сплошной, словно из сахара вылепленный, корявый ствол. Вершину семафора с крылом так облепило беловатым льдом, что нельзя было разобрать ни фонаря, ни блоков, ни цветных стекол, ни крыла, — все превратилось в безобразную белую шишку.

Телеграфные столбы, вчера чуть опушенные инеем, теперь были совсем белы и тоже вдвое толще, чем вчера. А провода провисли меж столбами белыми канатами толщиною в руку взрослого человека…

Колеса вагонов сплошными белыми кругами. Земля покрыта льдом.

— Гляди, Репей, как стрелочник идет:..

От станции к водяной колонке шел стрелочник, не подымая ног; он размахивал на каждом шаге небольшой охапкой дров, покачнулся и упал навзничь, обняв дрова. Попробовал встать, ноги разъехались, — он снова повалился. Дрова рассыпались. Мальчишки захохотали. Стрелочник бранился.

— Годите, хлопцы, зубы скалить. Берите по ведру — марш по воду к колонке, — сказал Старик…

Репеёк и Линь схватили по ведру и спрыгнули с вагона. Сначала им показалось весело скользить и падать, гремя ведрами, и шуткой добежать по ледяной коре до колонки за водой.

Но гололедица не то, что разом застывший за ночь зеркально пруд. Уж стрелочник добрался до облепленной снегом колонки, растопил под колонкой печурку, а мальчишкам было до колонки далеко, Легко катились сами ноги с горки вниз в канаву, но потом приходилось взбираться на обледенелую бровку, и, гремя ведрами, Репей с Линьком не раз упали и скатились вниз, прежде чем одолели, ползя на четвереньках, горку. Пока мальчишки добрались до колонки, она на их глазах похудела, — из сахарно-белой стала чугунно-черной.

Добравшись до колонки, мальчишки взмокли и тяжело дышали. Линёк нацедил воды. Репеёк медлил и думал:

— Ну-ка, посмотрю, как ты пойдешь.

Линёк ступил с ведром воды на гололедь и сделал несколько шагов.

— Ни в жизнь не дойти. — Не успел промолвить стрелочник этих слов, как Линёк взмахнул левой рукой и повалился на бок; уронив, пролил ведро. Стрелочник хохочет. Линёк встал, вернулся и снова нацедил ведро из крана.

— Ты этак, хлопчик, всю воду у меня выцедишь, — посмеивался стрелочник. — А ты что же, ну? — спросил он Репейка…

Вот что, дядя, мне воды не надо: ну-ка выдвини зольник…

— Эге же! Ты не дурень…

Стрелочник выдвинул из поддувала колонки коробку, полную горячею золой. Репеёк подставил ведро:

— Сыпь!

С ведром золы Репеёк ступил на лед, посыпав перед собой узенькой полоской.

За Репейком на зольную дорожку вступил с ведром воды Линёк. Так они и добрались до вагона, не упав ни разу.

Когда мальчишки вскипятили чайник, мужик в вязаном жилете достал из сумки большую темную кокурку, разломил ее пополам и дал Линьку, и Репью, примолвив:

— Снедайте на доброе здоровье. Я ж вижу, що ума у вас прибыло. У тебя батька дурь вечор вытряс, да из тебя добрый человек повыбил. Снедайте, дай вам, боже, що гоже, а що не гоже, того не дай, боже.

Стоило большого труда скатить с платформы фуры и двуколки, обмерзшие и примерзшие к платформе, погрузить в них инструменты, вещи и припасы… Репей с Линьком выгребли из вагонной печки золу и посыпали ее вокруг вагонов — стало легче ходить. Мужики привели лошадей из станционного сарая, где они стояли ночью, и запрягли. На прощанье наскоро надергали сена из стога и, провожаемые руганью начальника полустанка, тронулись в путь по обледенелой просеке. Лошади скользили некованными копытами и то и дело падали на колени, — их приходилось поднимать, вытягивать двуколки из рытвин заросших колей. Репья и Линька посадили было на двуколку, — но скоро они спрыгнули на землю и пошли, как все товарищи их, пешком — не потому, чтобы им стало стыдно, а застыли: ветер тянул пронзительный, а оба были одеты не тепло.

VIII. Неподъемный столб

Глубже в лес — дорога лучше. На третьей версте от полустанка строители увидели на повороте просеки первый упавший столб. Под тяжестью гололеда оборвались провода по одну сторону столба, — пятивершковое[4] его бревно надломилось в корне и свалилось в другую сторону. Канаты обмороженных проводов висели с соседних столбов белыми змеями.

Около упавшего столба строители раскинули палатку. Начались работы. Распоряжение перешло к Бехтееву, отцу Линька, а Старик работал наравне с другими. Бехтеев разделил рабочих на артели. Две артели по шли по линии в разных направлениях от упавшего столба с длинными шестами, околачивать с проводов наледь, чтобы облегчить их тягу на столбы. При этом некоторые провода рвались — но это-то и было нужно: так открывали ослабленный провод, который все равно упал бы потом от ветра, или при новом, даже не столь опасном натиске белого врага.

Другая артель должна была поставить новый столб. Вырыли яму, Выбрали сосну; спилили, повалили, отняли верхушку и лошадьми волоком подтащили к яме. Бехтеев со Стариком вывертывали из старого столба крючья с изоляторами, зачищали и скручивали концы оборванных проволок и оловом, растопленным в котелке на жаровне, лудили скрутки, чтобы место спая лучше проводило ток. Мальчишек отрядили в лес с мешками собирать сосновые шишки, — уголья все сожгли, а шишки горели в жаровне не хуже углей.

Репеёк и Линь с Балканом возвратились с полными мешками на спинах; они увидали, что новый столб обтесан, крючья с изоляторами ввернуты до отказа, — готовились к подъему. Мальчишкам велели варить кашицу на всех.

Мужики — все пятеро — разложили в сторонке от палатки большой костер и в него поставили, каждый для себя: три чайника и два котелка. Сами сидели вокруг на корточках, подправляли угольки каждый под свой чайник и тихонько ругали весь свет.

Столб сырой матерой сосны был неподъемно тяжел. Бехтеева считать не приходилось — он командовал. Старика все берегли. Поднимать столб приходилось Сверчку, Чорту Рыжему, Семену Бритому, да Семену с бородой. Пятеро и ничего бы — да ослаб народ. Репей и Линь варили кашицу.

— Вот лодыри, — сказал Сверчок, поглядывая сердито на мужиков, — поди, Старик, чтоб подсобили.

— Сам ты лодырь, Сверчок, — не упустил случая повздорить Рыжий чорт, — еще не крякнул, а уж за штаны держишься. Берись, ребята!

Он схватил вагу и подвел ее под столб.

— Давай, товарищи!

— Давай, а те сидят да бражничают.

Старик подошел к мужикам и сказал:

— Чаевничать собрались?

— Чаевничать, — за всех ответил черный в вязаном жилете.

— Чтобы вам один чайник на пятерых: и скипит скорее, да и смотрел бы один.

— А нам чего тогда делать?

— Да вот нам бы подсобили.

— Мы при лошадях, — угрюмо глядя в огонь и подправляя угольки под своим чайником.

— Ладно. — Старик отошел.

— Чего ладно? Чем ты нам угрозишь?

Старик молча вернулся к столбу и на ходу бросил Бехтееву: поднимай.

— Что, лодырь, не любишь, — закричал весело Рыжий Чорт Сверчку — поднапрись, Ваня.

Сам он вдруг он вдруг озверел, лицо покраснело, глаза засветились, и он запел:

— Что, ребята, припотели?

Самогонки захотели?

Эй, дубинушка, ухнем!

Ссунуты и в яму комлем столб стал подыматься. — С одной стороны его тянули веревкой, с другой подпирали баграми. Столб подымаешь, — кажется всего тяжелее, когда он уж на половину встал. В ту самую минуту, как Рыжий Чорт упёрся вагой в столб, видя, что он подается назад, Сверчок выругался, выдернул багор и закричал:

— Один работай, а пятеро сидят, — баста!

Бехтеев подхватил багор Сверчка, вонзил в столб и уперся.

— Не сдавай, товарищи. Старик, докажь молодым! Эх, кто б нам малость подсобил, — крикнул Рыжий Чорт в сторону мужиков, — товарищи, самую малость!

Мужики подгребали угольки к своим чайникам.

— Эх! Кто б нам подсобил, — кричал, весь багровый от натуги, Рыжий Чорт, — самую малость!!..

Не сговариваясь, Линь с Репейком вскочили от котла, подхватили багор и вдвоем уперлись им в столб, готовый рухнуть.

— Ай, молодчики! Ай, ребятишки! — вопил в неточный голос Рыжий Чорт, — встает, встает, встает, стоит, стоит…

Столб, подпертый баграми с трех сторон, стоял легко и прямо в яме.

Сверчок, как ни в чем не бывало, поплевал на руки, схватил заступ и стал зарывать яму.

— Чаевничают, серые дьяволы, — кивал он на мужиков.

Вечером, когда артель пошабашила и собирались спать, к палатке подошли и мужики. Около палатки стоял Старик; он процедил сквозь зубы:

— Вы бы засветло дров запасли, а то замерзнуть можно, — ночь идет крепкая.

— Как это замерзнуть? А палатка-то?

— В палатку я вас не пушу.

— Во-он что! А ты, бедова твоя голова, сурьезный.

— Ты уж и на мою долю вели сучьев набрать. Я с вами у костра ночевать буду.

— Это еще зачем?

— Да кто тебя знает: не вздумал бы ты коней угнать.

— Ах, ты, бедова твоя голова. А если я сяду на конь, да погоню.

— Вот, — показал револьвер Старик.

Черный мужик усмехнулся:

— Пойти сказать ребятам, чтоб сушнику набрали поболе: боюсь, как бы ты не простудился.

IX. Около взводного котла

Ноябрьской ночи нет конца. Еще свету не было, мужики дожгли последние сучки. Четверо дремали, а двое, Старик и Черный мужик в вязаном жилете, ни на минуту не сомкнули глаз. Сидели рядом и говорили. Обо всем переговорили, а ночь еще черна кругом завороженного морозом бора. Когда костер угас, мужик сказал:

— Дал бы топора, дров нарубить.

— Не дам.

— Ах ты, какой кремнистый! Вели мужикам-то в палатку ползти — застынут. А я уж с тобой один до света подежурю.

— Ладно.

— Хлопцы, ползи в палатку, хозяин дозволяет.

Мужики молча поднялись и ушли в палатку.

Черный весело говорил:

— Твоя сила. Звать меня, зови Михайлой, хлопцы ж у меня в руке.

Он протянул руку Старику. Тот дал ему свою.

— Утресь дивлюсь я на вас: маялись, маялись со столбом, а запрячь бы коней, да веревку через сук, одним гопом столб поставить.

— Таки сделаем, — ответил просто Старик.

Со светом разбудили артель, мужики пили чай из артельного чайника. Без слов двое взяли по шесту и пошли вместе с рабочими обивать от гололеда провода; впереди нашли еще упавший столб и поставили новый шутя, припрягши лошадей, как посоветовал Михайла.

Так взвод тельстроты двигался на запад, склоняясь вместе с телеграфной линией по просеке немного к югу, верста за верстой[5].

В день проходили не больше восьми и не меньше пяти верст. Лошади не могли добывать корму из-под ледяной корки. Овес быстро убывал, пшено тоже. Мужики съели весь свой запас и питались от взводного котла. На пятый день из бора вышли в чернолесье, а за ним открылась бурая в пятнах снега, три года не паханная степь. Сейчас за лесом, на степном бугре на линии под-ряд повалено гололедом семнадцать столбов; почти все провода оборваны иль сорваны с изоляторов, а у иных столбов, где вязка крепче, изоляторы с крючьями выдраны вон. На этой версте взвод простоял пять дней, подвесив провода на старых укороченных столбах. Впереди у взвода было еще полсотни километров голой степью. По ночам лошади храпели и бились на коновязи, чуя зверя. Ночью Линёк проснулся: ворчал Балкан. Линёк погладил: шерсть на загривке пса стояла дыбом.

Линёк прислушился и разбудил Репья:

— Волки воют.

Лагерь всполошился. Мужики вылезли из палатки к коням. Рабочие взяли винтовки.

Волчий вой затих.

— Волки тут лютые, — говорил Михайло, — человечьей падалью питаются три года. Нынче фронта нет, так им лафа прошла.

Последним даром леса были два воза сырых дубовых дров. Взвод расставался с лесом без охоты. Неприметный в бору ветер в степи ледянил. Опять выпала изморозь, хватила оттепель. Провода оттаяли, работы меньше, не обивать их, но за оттепелью опять ударил мороз при ветре и пурге. Особенно трудно было работать на столбах: регулировать, натягивать и привязывать провода. По очереди надевали когти и взлезали на столбы; проработав полчаса, слезали и грели обмороженные руки у костра. Паёк пришлось убавить. Масло вышло все, фураж тоже приходил к концу.

Еще на краю неба синел покинутый взводом лес, а уж заговорило уныние.

— Не дойти нам до Ворожбы, — говорил Бехтеев вечером за кашей.

Все ждали, что ответит Старик. Он помолчал, потом ответил:

— Нам и не придется до Ворожбы итти. Навстречу нам оттуда тоже идет взвод. Мне говорили еще в штабе.

— Да верно ли ты знаешь?

— Знаю. С той стороны продуктов больше.

— Жди!

— Сдохнем в степи с голоду, тут подметено начисто, самые разоренные места пойдут, — говорил Сверчок.

— Не от голоду, так померзнем, — подтвердил Бехтеев, — нам дали работу не по силам.

— Кто ж мог знать! Думали, что только кой-где обрывы, дальше легче будет.

— А ты почем знаешь?

Старик нахмурился:

— Я завтра на двуколке съезжу, посмотрю вперед.

Ранним утром еще до свету Старик разбудил Репейка. У столба уже стояла запряженная в двуколку лошадь. Старик захватил коню овса, с собой винтовку, котелок и немного пшена, Репеёк сидел в двуколке рядом со Стариком за кучера. Балкан сначала увязался с ними, потом должно быть понял, что они едут не надолго, и вернулся к стану. Лошадь трусила рысцой, едва вытягивая двуколку на косогорах. Старик пристально всматривался в линию, есть ли обрывы. Проехали примерно десять верст, рассветало. Не встретили ни одного поваленного столба. Старик повеселел. Спустились в глубокий лог, поросший кудрявым лесом, за логом линия довольно круто подымалась в гору, а дорога ушла вправо: там виднелись черные трубы и развалины мазанок, — разоренный хутор. Старик велел Репью править прямо в гору целиком, сам соскочил, чтобы лошади легче было итти. Он обогнал. Когда Репеёк поднялся на бугор, Старик стоял там смотрел вперед. По голому склону, на сколько хватал глаз, линия была разрушена гололедом: то стояли столбы с оборванными, то лежали сломанные со спутанными проводами. За скатом на краю неба — опять бугор степного увала.

Старик подошел к двуколке и спросил Репейка:

— Видишь?

— Вижу.

— Когда вернемся, что скажешь им?

— Что видел, то и скажу.

— Надо говорить правду.

— А я что говорю? Скажу: столбы повалены, а коли стоят, так с оборванной проволокой…

— Слушай, что я тебе скажу. Правда не то, что разделяет людей, а то что их соединяет. Мы что делаем?

— Что? Линию связываем. Так и говорится: служба связи. Это я знаю.

— Так. Если мы пойдем вперед, может быть, и погибнем, но линию свяжем. Если вернемся назад, быть может, спасемся, но из-за нас погибнут тысячи людей и все, за что мы боремся.

— Бывает, что так, — согласился Репеёк.

— Вот и подумай, что сказать, когда вернемся.

— Видать, придется мне соврать. Только ты меня не подведи, смотри. Сам-то тоже врать будешь?

— Буду.

— Поворачивать назад что, ли?.

— Поворачивай. Смотри только ври, да не завирайся.

X. Лес на горизонте

На полпути Старик с Репьем сварили кашицу, — поели, накормили лошадь. К стану вернулись под вечер. Стан был на прежнем месте, хотя там было делать нечего: полдня взвод лодырничал. Бехтеев спросил Старика:

— Ну, как?

— Да ничего… Обрывов впереди нас мало.

За кашицей все посматривали на Репья. Он взглянул на Старика и начал:

— Доехали мы до бугра, хоть бы один столб валёный. Все стоят.

— А дальше?

— А дальше с бугра опять лес видать.

— Где ж это ты лес видел? — спросил Старик усмехаясь.

— Как где? На горизонте. На самом то-есть горизонте.

— Ну, видно, у тебя глаза вострей, чем у меня.

Спать взвод, ложился с прибаутками, повеселели. Ночью Репеёк разбудил Линька; взял его голову в ладони и зашептал, прижавши губы к уху товарища:

— Беда, брат. Это я политику валял за кашей…

— А что?

— Сам увидишь.

Утром с прибаутками взвод снялся с места. В день легко прошли пятнадцать вёрст, кой-где подвязывая оборванные провода, подтягивая те, что провисли и касались других. Было уж совсем темно, когда перебрались за лог, взобрались на бугор и там остановились.

На завтра Репеёк проснулся от пинка.

— Где ты, собачий сын, лес видел?

Сверчок поставил его на ноги и, встряхнув, вторым пинком вышиб из палатки. Репеёк встал. Вся артель стояла и смотрела с бугра на разрушенную линию.

Вон он лесто! — сказал Репей, почесывая бок.

— Где?!

— На горизонте.

Михайло схватил Репья за шиворот:

— Та ж я тебе покажу, де горизонт.

Репеёк вдруг увидел, что горизонт закружился и перевернулся.

Мальчишка молча встал и погрозил кулаком Старику. Тот обнял его и шепнул:

— Говорил тебе, ври да не завирайся…

— Ну, товарищи, поддержись, наверное, это уж последняя падь такая.

— У тебя все последняя.

За работу принялись вяло. Пошабашили засветло. И на второй день и на третий взвод лениво двигался вперед, поднимая и связывая провода. Но все же участок кончился. Харчи и фураж были на исходе, когда через неделю в морозный вечер взвод устраивался на ночлег за перевалом. За кашицей Старик пытался пошутить:

— Теперь, Репей, твой лес начнется.

— В гаю нарежем прутьев, поставим хлопцев на березовую кашу, — поддержал Михайло Старика.

Взвод молчал.

— Вот что, Старик, — молвил Бехтеев, — есть нам и коням нечего, а вперед с ремонтом итти еще столько, да полстолько, да четверть столько, а еще что там дальше — неизвестно. Надо вертаться.

— До Ворожбы осталось меньше.

— Рассказывай!

— Вертаться!.

— Голосовать!

— Гляди: на дворе опять мороз и снег. Кто: «вертаться», подыми руку.

— Пойдем вперед, — сказал Старик.

С тем и спать легли. А на рассвете морозной ночи Репейка расталкивал Линёк и плача говорил:

— Прощай, Репей. Прощай, Балкан.

— Чего это — прощай?

— Прощай! Весь взвод с отцом уходит.

— Куда?

— Назад.

— А Старик?

— Поди ты сам к старому чорту.

Вокруг палатки гомон. Фуры и двуколки слоены. Старик перед палаткой с револьвером.

— Палатку не отдам. Все равно, померзнете и с ней. Кто со мной остается?

К Старику подошли с винтовками, и встали рядом с ним Рыжий Чорт, Инвалид, Семен с бородой. Мужики сидели на козлах.

— Трогай с богом! — закричал Михайло.

Он был на последней фуре.

Одноколки тронулись. Рабочие вскакивали и садились в них на ходу. Репеёк свистнул.

— Линёк!

— Я с отцом, — ответил Линёк с передней.

— Не с отцом тебе жить.

Прощай!

— А еще товарищ! — сказал Михайло, останавливая свою лошадь и, смеясь, обратился к Старику, — я рассудил за благо с тобой остаться, бедова голова.

Обоз тельстроты перевалил за бугор и скрылся. С последней двуколки мужик оборотился и закричал:

— Михайло, что же ты?

— А я сейчас, — заорал. Михайло, скатываясь с козел, — дай-ка мне рушницу!

Он внезапно выхватил, у Рыжего Чорта из рук винтовку, подбежал к залег и стал палить вслед беглецам. Старик вырвал у него оружие:

— Ты спятил, друг.

— Нехай! Ишь поскакали, дурни.

С той стороны стукнул выстрел, и над бугром пропела пуля. Все спрятались за гребень.

Балкан с лаем побежал вслед беглецам. Вернулся, полаял перед Репейком и убежал опять… Через полчаса снова вернулся, посмотрел, как укладывают на фуру палатку и инструмент, визжа упал к ногам Репья и поднял кверху лапы. Репей сердито ткнул его ногой в живот:

— Пошел ты, изменщик!

Пес с визгом убежал.

— Трогай! — приказал Старик, — ты что, Репей?

— Я догоню. Никак, Балкан залаял.

— Не слыхать.

Фура тронулась. Репеёк вернулся к гребню и взглянул назад. Обоз дезертиров тянулся уж далеко внизу, а от него в полугоре к бугру бежали рядом Линь с Балканом.

Репей их подождал. Линёк подбежал и задыхаясь лепетал:

— Я забыл тебе, Репей, сказать… Балкан-то скачет, лает. Ну, я спрыгнул, да в бежку. Отец стрелить хотел… Я хотел тебе сказать…

— Ладно. Потом скажешь. Идем.

Они втроем пустились догонять фуру.

XI. Верный друг

Первым «сдал» Старик, — когда поставили палатку на опушке леса, Старик свалился в жару. Михайло пробовал шутить:

— От тебе и лес, Репей. Через горизонт увидал. Добрый хлопец!.. Теперь я у вас за инженера; что, хозяин, велишь — то и робить будем. Так ли, хлопцы?

— Так!..

В лесу, где просекой опять тянулся, повернув на полдень, телеграф, повреждений почти не было. Работы продолжались. Изредка попадались упавшие столбы, но ставить новые на их место для маленькой артели было непосильно. Вместо восьми проводов на этих местах оставили по совету два провода; связав их, вешали между теми столбами, что стояли; такой большой пролет непрочен, но Старик надеялся, что таким образом удастся восстановить хоть два провода. Мальчишкам приходилось работать на столбах. Старик научил Репейка включать клопфер[6] между проводом и землей, чтобы узнать, нет ли в проводе току. Он все надеялся, что навстречу идет другая рабочая колонка. Репеёк включался во все провода, чуть не на каждом из пройденных столбов, — но клопфер молчал. Репеек тогда, постучав пальцем по якорю клопфера, говорил: — Что ж ты молчишь? Вот ты как должен стучать…

Клопфер молчал. Индуктор увез с собой Бехтеев. Батареи не было — да она и замерзла бы на морозе. Сами рабочие не могли послать в линию ток и дать о себе знать:

— Погибаем!

Коню вытряхнули из мешка в торбу последнюю дачу овса. Стан снялся. Старика уложили в фуру. Линёк в когтях, вися на поясе, подвязывал провода на столбе. Вечерело.

— Езжайте, я догоню… Сейчас!..

Было морозно. Пальцы у Линька коченели, но он, работая щипцами, упрямо прикручивал вязкой на изоляторе провод. Вязка оборвалась, и провод соскочил с изолятора, колеблясь, как струна гитары, и звеня о другие провода. Линёк нагнулся его зацепить крюком и увидал, что к столбу бежит собака.

— Балкан! Я сейчас!

Собака подбежала к столбу. Села и поднявши кверху морду не то пролаяла, не то завыла. Руки у Линька задрожали:

— Волк!..

На волчий вой прибежала волчиха. Она уселась рядом с волком и тоже завыла… Линёк стал кричать:

— Репей! Балкан!..

Волки отбежали, скрылись в лесу. Линёк собрался отстегнуть пояс с крюка и спуститься вниз. Из лесу опять стал слышен вой, — и к столбу сбежалось трое волков — они то присаживались к столбу и смотрели вверх, то отбегали и скрывались меж деревьев…

Линёк, слабея, кричал:

— Балкан! Балкан!

Послышался дальний лай. Ближе. Ясней. Волки насторожились. На просеке Линёк увидел Балкана, — он широко скакал и лаял с каждом взмахом.

С разбега Балкан ударил грудью волка, свились клубком и покатились. Балкан вскочил и, повернув назад, с лаем пустился легкими скачками туда, откуда прибежал. Волки погнались за ним гуськом… Лай Балкана стих. Линёк услышал выстрел и другой… Пальцы у Линька окоченели; он, засунув в рукава, грел руки…

Когда к столбу с винтовками подбежали Михайло и Рыжий, а за ними Репей, — Линёк висел меж проводами без движения, обняв столб и засунув руки в рукава…

— Линёк, слезай!

Он слышал, но не мог пошевельнуться; прижавши щеку к столбу, он слышал, будто столб гудит, и сердце мальчика сладко замерло и остановилось…

Михайло бранил Репья:

— Что ж ты не захватил когти? Беги, собачий сын, бегом — а то я «горы зонт».

Репейку не надо было прибавлять прыти. Он побежал и через полчаса вернулся с когтями — не добежал, споткнулся и упав лежал ничком. Рыжий Чорт надел когти, взобрался на столб и снял оттуда Линька. Михайло снял с себя чапан и завернул в него Линька. Рыжий Чорт поднял с земли Репья и встряхнул: — Иди что ль, рвань!..

Линька несли вдвоем Михайло с Рыжим.

Репей плелся за ними. Скоро они увидали палатку. Линька внесли в нее, раздели и стали растирать сухим снегом руки и ноги… Линёк застонал… Репеёк кипятил на жаровне маленький чайник. Старик бредил в тяжкой дремоте и жалобно тихонько стонал и просил:

— Товарищ, дайте хоть восьмушечку китайского чайку!

— Ну, теперь это не тельстрота, а походный лазарет, — сказал Инвалид, укутывая Линька…

— Балкан! — тихо позвал Линёк…

— Ау, брат! Балкана волки сгрызли…

Чайник вскипел, но Линёк был в забытьи и отталкивал кружку, Старик стонал во сне.

Сели пить голый чай. Прихлебывая из кружки, Рыжий Чорт сказал:

— Все говорили про советский кофий, что горький, — а ничего.

— Охо-хо! Хоть я и не татарин, а доведётся мне Буланого зарезать, — нерешительно сказал Михайло, ожидая, что товарищи ответят:

— Не надо. Погодим.

Все промолчали. Репеёк заикаясь прошептал:

— Буланого-то? Резать?!

— Ты, горы зонт, молчи!..

Попивши чаю, завалились спать. Репеёк лег рядом с Линьком, слушал, как во сне все говорили, охали и стонали, и дал волю слезам.

— Балкана волки! Буланого мы! Линь, — слыхал?..

Линь что-то бормотал во сне. Приникая к нему, Репеек услыхал:

— Столб, столб… Репей! Столб-то!..

— Да сняли тебя со столба давно. Спи себе. Ишь ты руки-то у тебя распухли…

— Столб! — повторял Линёк…

— Что столб?

— Гудит…

— Полно врать-то.

— Гудит!.. Я слышал.

Репеёк встрепенулся, выполз потихоньку из палатки. У фуры понуро дремал Буланый, покрытый веретьем. Падал мокрыми хлопьями крупный снег. Репеёк подбежал к столбу и прижался к нему ухом. Столб гудел.

По проводам шел ток.

XII. Столбы гудят

Репеёк скинул с Буланого веретье и стряхнул снег, потом заполз в палатку, из-под бока у Рыжего вытянул тихонько винтовку. Выполз наружу, закинул винтовку на погоне за плечи; с фуры сел на Буланого, отвязал его и тихонько тронул:

— Но, Буланка! Но, милый!

Буланый пошел сперва шажками, потом усталой тропотою… Репей поехал вдоль линии просекой по тому же направлению, как шли с ремонтом.

Снег слепил глаза. Просека разбежалась в стороны перелеском, деревья отступили, и по сторонам — ничего не видно, кроме белого мельканья снега. Или лес кончился, или поляна была большая. Репеек ехал от столба к столбу. За, снегом даже не видно было проводов.

Репей считал столбы:

— Двадцать три, двадцать четыре… Чего же долго нету — двадцать пятого?.

Буланый потянул повод и свернул было в сторону, но Репей его повернул прямо. Буланый пошел тихо, наклоняясь к земле и всхрапывая. Столба не было видно. Пройдя несколько шагов, Буланый встал и, несмотря на понуканья Репейка, не двигался с места. Репеёк соскочил с коня, шагнул вперед и едва не оборвался: Буланый остановился на краю оврага, — из-под ноги Репья скатился и зашуршал по обрыву ком глины.

Вглядываясь в темноту, Репеёк повел Буланого краем оврага — стена обрыва рисовалась в сетке снега слева мутной темной полосой. Начался подъем; должно быть, Репеёк шел к вершине оврага: прошел не меньше часу, но оврагу не было конца — начались кусты, сплетаясь в чащу. На горе выл ветер. Репеёк, схватясь за гриву, взгромоздился на коня с трудом и сказал:

— Ну, Буланый, вывози! Пропали мы с тобой.

Буланый постоял, попрял ушами и повернул в кусты. Откинувшись назад, Репеёк понял, что конь круто спускается куда-то зарослью вниз… За кустами зачернелись деревья. Буланый остановился и тихонько заржал, уставив вперед уши…

У Репейка перехватило дух: он думал, что Буланый чует волка. Глубоко вздохнув, Репей в свежем ветре почувствовал дух смоляного дыма. Сердце екнуло. Должно быть, Буланый везет назад.

— Вывози, милый!..

Буланый повернул и двинулся уверенно вперед. Репей увидел вдруг перед собой и телеграфный столб и яркий свет: он подымался из-за кустов к небу веселым золотым снопом… Буланый рысцой побежал к огню и свету.

Репеёк услышал:

— Стой! Кто идет?

— Свой!

— Стой! Кто идет?

Щелкнул затвор. Репеёк крикнул:

— Третий взвод семнадцатой тельстроты.

— Пожди, товарищ!..

Репеёк остановил коня. От костра послышались голоса… К Репью навстречу вышел дозорный с винтовкой на изготовку. Оглядев всадника, часовой сказал:

— Ну, ехай ближе, хлопец…

На полянке пылал огромный костер. Репеёк увидал пять небольших палаток, фуры и тачанки, привязанных к ним коней. У костра стояло несколько человек. Репеёк — прочь с коня и подвел Буланого на повод к огню.

— Откуда, хлопчик? — спросил Репейка высокий бритый человек в коротком, полушубке, туго стянутом ремешком, и в нагольных сапогах.

Репеёк рассказал, кто он и откуда.

— Так это вы по проводу просили помощи? Я к утру собирался посылать.

— Нет, не мы. У нас нет току.

— Странно. Подавали: «Спасите. Замерзаем».

— Должно, это Бехтеев, — догадался Репеёк. — Он от нас с ребятами убег. Старик им говорил: померзнете.

— А кто это старик?

— Наш взводный. Он больной лежит в палатке.

— Сколько вас?

— Да с Буланым семеро, кроме меня. А Балкана волки съели.

— Кого?

— Пса нашего взводного. Звать его Балканом.

— Жалко пса?

— А то нет!

— Ну, бери кружку, пей чай.

Человек в тулупчике вынул из кармана и протянул Репью кусок сахару. Около костра стоял чайник и кружка. Репеёк налил чаю и отхлебнул:

— Никак, китайский! Толсто вы живете. Ты бы Старику со мной на заварочку послал…

— Можно. Алтынов, запрягай в тачанку парой.

— Есть «запрягай»!

— Фельдшеру скажи, чтоб собирался с хлопцем и с тобой.

— Есть «фершалу скажи».

— И захвати пожрать и хлеба.

— Есть «захвати пожрать».

— Все.

— Есть «все»!

Через полчаса Репеёк лежал в тачанке под веретьем. Было тряско. Сытые лошади бежали дружно по замерзшим кочкам в ту сторону, откуда прибыл Репеёк. Буланый, привязанный к грядке, трусил за тачанкой. В телеге, кроме Репейка, сидел за кучера Алтынов с винтовкой на погоне и фельдшер.

Из разговора с ними Репеёк узнал, что Буланый его принес к ремонтной колонке НКПС, высланной через Ромны навстречу взводу тельстроты. Колонка прошла и поправила линию от Ворожбы до места встречи. Со вчерашнего дня Киев — Харьков работают по двум проводам, связанным в степи взводом.

Еще не рассвело, когда Буланый тихим ржаньем оповестил, что близок знакомый ему стан. На просеке палатка, рядом с нею фура. Репей услыхал крик Михайлы:

— Что за люди? Стой! Стреляю.

— Это я!

— Кто я?

— Репей!

— Ага, собачий сын, вернулся?! Где конь?

— Вот конь.

— Коня увел, винта украл, чтоб тебя лихо скрутило!

— Вот винтовка.

Тачанку окружили свои. Репеёк не стал ждать больше объяснений, увернулся от тычка прикладом, чем его собрался подарить, схватив свою винтовку, Рыжий Чорт. Репеёк юркнул в палатку, начал тормошить спящего Линька:

— Вставай, Линь: Киев — Харьков работают. Столбы гудят.

Примечания

1

Телеграфно-строительной роты.

2

Восемь вершков = 35,5 сантиметрам.

3

Рацией называют сокращенно радиостанцию, т.-е. станцию беспроволочного телеграфа.

4

Пять вершков =22,2 см.

5

Старая верста малым отличается от новой версты — километра, в ней 500 сажен, а каждая сажень — двум метрам и 13,36 см.; в километре 468 сажен с небольшим.

6

Небольшой походный телеграфный аппарат для приема по слуху, без печати, знаков, на ленту.

Content

Сергей Григорьев
Белый враг

I. Шторм в степи

II. Пес без пайка

III. Кукушка с железными когтями

IV. Спутанная сеть

V. У Калинова куста

VI. Заводиловка

VII. Голый лед

VIII. Неподъемный столб

IX. Около взводного котла

X. Лес на горизонте

XI. Верный друг

XII. Столбы гудят

Примечания