Ион Агырбичану

«АРХАНГЕЛЫ»

Роман

Архангелы «желтого дьявола»

Чего только не употребляли люди в качестве денег, этого посредника в торговле, этого олицетворения богатства, — и раковины, и перья, и шкуры, и бруски соли, и серебряные слитки… Но в конце концов мир сошелся на том, что наилучшим выражением ценности и богатства является золото — металл, за свои природные качества, необычайную стойкость и приятный, можно сказать, солнечный цвет, названный благородным и одновременно нареченный презренным, за весьма неблаговидное, раздирающее душу соблазнами, растлевающее воздействие на людей, обреченных жить в мире купли-продажи. Золото — это алчность, концентрация эгоизма, подлость, насилие, грабеж, убийство… Золото — это богатство, сила, неограниченные возможности, власть… Металл, не чувствительный к воздействиям влаги и воздуха, а тем более к прикосновению человеческих рук, именно в этих руках стал побудителем сильнейших и отнюдь не благороднейших страстей.

Еще древние греки создали миф о царе Мидасе, который чуть было не умер с голода, потому что пожелал себе дара все превращать своим прикосновением в золото. Эта древнейшая притча глубоко символична, но люди, соблазненные блеском золота, забывают о ней, не желают о ней думать и умирают задолго до своей физической смерти, утрачивая человеческий облик, становясь рабами золотого тельца, продавая свои души «желтому дьяволу».

Прямое и косвенное присутствие золота в мировой литературе можно проследить с незапамятных времен. Скупцы, стяжатели, предатели и сластолюбцы, моты, игроки, процентщики, грабители — все это прямые потомки царя Мидаса, все Шейлоки, Гарпагоны, Гобсеки, Феджины, Чичиковы вплоть до Корейки и Остапа Бендера, зловещие и вместе с тем фарсовые фигуры, которым несть числа в литературе, все они нравственные уроды, чьи души и чувства и помыслы исковерканы золотом, для кого золото — цель, оправдывающая любые средства. Бальзак, создатель образа ростовщика Гобсека, одного из незримых и нетитулованных владык Парижа, лучше всех, пожалуй, определил, что такое для этих людей золото: «…из всех земных благ есть только одно, достаточно надежное, чтобы стоило человеку гнаться за ним. Это… золото. В золоте сосредоточены все силы человечества. <…> А что касается нравов, — человек везде одинаков: везде идет борьба между бедными и богатыми, везде. И она неизбежна. Так лучше самому давить, чем позволять, чтоб другие тебя давили. Повсюду мускулистые люди трудятся, а худосочные мучаются. Да и наслаждения повсюду одни и те же, и повсюду они одинаково истощают силы; переживает все наслаждения только одна утеха — тщеславие. Тщеславие! Это всегда наше „я“. А что может удовлетворить тщеславие? Золото! Потоки золота! Чтобы осуществить наши прихоти, нужно время, нужны материальные возможности или усилия, И что ж?! В золоте все содержится в зародыше, и все оно дает в действительности». Это и есть философия и психология стяжателя, его кредо и его сущность. По своим человеческим качествам стяжатель может быть разным; он может родиться умным или глупым, может быть скрягой или игроком, может оказаться чадолюбивым или эгоистичным себялюбцем, быть человеком удачливым или даже неудачником, но суть его пребудет неизменной: себя он будет отождествлять только с богатством, с золотом, с деньгами.

О стяжательстве, тщеславии, о прихотях и золоте повествует в своем романе и Ион Агырбичану. И в этом он следует путем, уже давно проложенным в литературе. Но он не стал бы большим писателем, если бы не придал этой теме, которая во все времена и на всех широтах волнует людей, особую национальную окраску, не вдохнул в нее дух своего времени, не пропустил ее сквозь свои личные чувства и размышления.

Родился будущий писатель в 1882 году в селе Ченаде в Трансильвании, входившей в те времена в состав Австро-Венгрии. Отец его был лесником, зажиточным хозяином, человеком грамотным: он даже выписывал газеты. Мать, хотя и не знала грамоте, о чем весьма сожалела, была «кладезем сказок», которые ей было кому рассказывать — в доме подрастало восемь человек детей. Истово уважая грамоту, книгу, образование, родители изыскивают средства, чтобы проявившего способности и интерес к учебе Иона послать в город. Окончив гимназию в Блаже, Ион Агырбичану поступает на теологический факультет в Будапеште, поскольку студенты этого факультета пользуются материальными льготами. Окончив университет в 1904 году, Агырбичану становится священником, хотя все помыслы его принадлежат литературе.

Писать Агырбичану начал еще в гимназии, и первые его стихи печатались в газете города Блажа, где он учился. Став студентом-теологом, он не прекращает занятий литературой. Вскоре стихи сменяются прозой. Молодой священник пишет рассказы, очерки, повести. Его истинное призвание — литература, и он остается ему верен до конца жизни, заслужив не только почетное звание академика, которое было присвоено ему уже в годы народной власти, но и куда более значительное право войти в разряд классиков родной литературы.

Ион Агырбичану неуклонно и преданно служил своим творчеством родному народу. Он твердо стоял на том, что искусство должно приносить пользу.

«Литературное произведение, — писал он в книге „Признания“, — которое ничего не прибавляет нашим мыслям, нашим чувствам, нашим желаниям и нашей радости жизни, полагаю, написано напрасно и напрасно прочитано. Произведение, которое может пробудить слепые инстинкты и способствовать росту этих инстинктов, разгул которых всегда делает жизнь отвратительной и несчастной, воистину опасно, и я уверен, что оно недостойно именоваться произведением литературы и художественным творением.

Не существует разумного художника, который не знал бы, чего он хочет, когда работает над художественным произведением. Если так называемая тенденция в искусстве и сводится к этому сознательному желанию, то художественных произведений без тенденции не существует.

Любое подлинное произведение — это обогащение жизни».

Это писательское кредо хотя и было обнародовано в книге «Признания», увидевшей свет только в 1941 году, существовало однако с самого начала творческого пути, ибо как писатель и как человек Агырбичану формировался не только в духе церковного милосердия и всепрощения, но и в духе «попоранизма», разновидности русского народничества, которое было перенесено на румынскую почву Константином Стере еще в конце XIX века и утверждало крестьянство как опору страны, принявшую на свои плечи все государственные и национальные невзгоды и перипетии истории, за что и заслуживало глубокой признательности, благодарности и внимания. Глубоко памятным остался для писателя 1907 год, когда Румынию охватил пожар крестьянского восстания. И хотя пламя не перекинулось в Трансильванию, Агырбичану, в том же, 1907 году получивший приход в деревушке Бучум-Шаса, в так называемой «стране моцов», затерянной среди Западных гор, глубоко переживал трагическую судьбу восстания. Об этом времени и о себе Агырбичану обмолвился так: «В возрасте двадцати четырех лет тебя волнуют жестокие вопросы: каково происхождение зла и страданий на земле? Они терзают тебя, и следы этих терзаний остаются на всю жизнь».

Вот поэтому крестьяне — герои многочисленных рассказов и повестей Агырбичану, а судьба крестьянина — их как бы главная сюжетная линия. Надо сказать, что творчество его глубоко поучительно и морально в самом лучшем смысле этих слов. Один из крупнейших знатоков румынской литературы, тонкий эстетик, академик Дж. Кэлинеску не без иронии по отношению к священническому сану писателя заметил: «Безусловного одобрения заслуживает совершеннейший такт, с каким этот прелат умеет создавать нравоучительные произведения, избегая скучной проповеди».

Жизнь в далеком горном селе, где крестьяне в основном работали не на земле, а под землей, в шахтах, штольнях и штреках многочисленных приисков, добывая золото, дала Агырбичану богатый материал для романа, который получил название «Архангелы». Но это роман не о крестьянах-рудокопах, не об их тяжкой жизни, которую они делят между изнурительной работой и не менее изнурительными попойками, это роман о первопричине такой жизни — роман о золоте. Агырбичану строит свой роман так, что главным действующим лицом его, главным героем, чья судьба тщательно прослеживается, оказывается золотой прииск, то есть опять же золото. Но жизнь золота заключена в людях. И перед нами проходит множество человеческих судеб. Золото — это прежде всего власть, власть, дающая возможность совершенно безнаказанно творить все, что угодно человеку. Возможность эта срывает с людей все покровы общественных условностей и обнажает их сущность, показывая без психологических прикрас и моральных тормозов. В этом обнажении и заключается воздействие золота на людей, алчущих и обладающих властью.

«Архангелами» называется прииск, но это название постепенно переносится и на владельцев этого прииска. «Архангелом» оказывается Иосиф Родян, бывший письмоводитель сельской управы, который, уверовав в заброшенный золотой прииск, буквально продается за право владеть этим прииском, предложив себя в зятья владельцу этой штольни. «Архангелами» оказываются и его компаньоны, богатые крестьяне, которых он берет в долю, нуждаясь в деньгах: расчетливый скопидом Прункул, пьяница и прожигатель жизни Унгурян, сластолюбец Корнян.

«Архангелы» золотого тельца, которых описывает Агырбичану — различны по характерам, но олицетворяют все вместе те грехи, которые древняя мораль именует смертными. Но сила Агырбичану-художника состоит в том, что он рисует не аллегории, а человеческие характеры, рисует бурные явные и тайные страсти, владеющие людьми, и выявляет эти страсти, будто лакмусовая бумажка, золото.

Но под луною нет вечного, и золото на прииске иссякает: богатая жила выработана до конца, новой не найдено. Тщеславие Родяна разорило его, а гордыня, не сумевшая примириться с незавидной реальностью, сводит с ума. Не знающего удержу в страстях Корняна разбивает паралич и, обобранный любовницей, он медленно гниет заживо, дожидаясь смерти. Тихо спивается Унгурян. Из совладельцев прииска «Архангелы» процветает один только Георге Прункул, он открывает в селе банк под вывеской «„Архангелы“ — акционерное общество, вклады и займы». Для него золотой жилой становятся этот банк и ростовщичество. Жизнь золота продолжается…

Но Агырбичану, мучившийся вопросом, откуда же берется зло на земле, не был бы истинным художником и просто самим собой, не противопоставив злу — добро, «желтому дьяволу» — возвышенные чувства и помыслы. Конечно, золото, деньги — это непременное условие жизни общества, так уж оно сложилось, вступив на путь разделения труда и торговых отношений. Но ведь можно этой условностью пользоваться в меру необходимости, не поклоняться ей и ее не обожествлять. Ведь изначальные и безусловные качества человека заложены в нем самом, и они вовсе не определяются количеством золота, которое он имеет. И Агырбичану развертывает перед нами историю взаимоотношений семинариста Василе Мурэшану и Эленуцы Родян, дочери грозного управляющего прииска. В начале знакомства Василе дарит Эленуце книгу, на первой странице которой делает надпись: «Истинное счастье в нас самих». Эти слова и определяют смысл и суть иной, настоящей жизни. Они становятся не только девизом юношеских чувств, искренних и благородных, которые испытывают Василе и Эленуца, но и девизом всех, кто не желает стать «архангелом» «желтого дьявола», продать свою душу за «сребреники», не жаждет незаслуженной власти; тех, кто уважает человеческое достоинство и бережет свою честь, почитая главной ценностью человека его благородство, бескорыстие, труд и творчество, которые только и сделали человечество человечеством, которые только и могут обеспечить ему будущее.

Ю. Кожевников

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

…где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Евангелие от Матфея, VI, 21

I

В длинном и холодном коридоре духовной семинарии почти одновременно распахнулись четыре белые двери с нарисованными вокруг ручек черными треугольниками, и четверо преподавателей торопливо вышли из классных комнат. Подождав друг друга, они все вместе, весело улыбаясь, двинулись по коридору, громко разговаривая и поглаживая аккуратно подстриженные бороды. Трое из них были почти одного возраста, лет сорока — сорока пяти; четвертый, с седой бородой, — гораздо старше. Хотя говорили они во весь голос, разобрать, о чем шла речь, было невозможно, потому что за спиной у них, как поток, нарастал катящийся из классных комнат тяжелый гул, плотно заполняющий сводчатый коридор. Этот оглушительный гул, казалось, поднял вверх невидимую тучу тончайшей пыли, потому что старший из учителей вдруг закашлялся и, остановившись, кашлял надрывно, до слез. Семинаристы в черных рясах выбегали из классов. Они окликали друг друга, что-то напевали, бежали взапуски. Но, увидев наставников, стихали, сгибались в низком поклоне и, быстро прошмыгнув мимо, неслись вниз по лестнице на первый этаж. Кое-кто из семинаристов, остановившись на пороге классной комнаты, поднимал правую руку и, прошипев долгое «тшшш», давал понять оставшимся в классе, что господа преподаватели еще в коридоре. Но все призывы к порядку были тщетны. Шум стремительно нарастал. Теперь он захватил уже и лестницы; слышно было, как в коридоре верхнего этажа хлопают двери, оконные рамы, как бросают и волокут по полу сумки и корзинки. Со двора и из сада доносились обрывки веселых песен, радостные крики. За несколько минут в семинарии все было перевернуто вверх дном.

Откашлявшись, пожилой священник вытер глаза платком. Самый молодой из преподавателей только успевал приподнимать шляпу: мимо проходили, кланяясь, семинаристы.

— Ах, бесстыдники! — вздохнул пожилой учитель, запихивая в карман огромный платок. — Все легкие пылью забили.

— Канонику вовсе не нужны мощные легкие, ваше преподобие, — усмехнулся один из учителей.

— К пасхе вакантное место уж наверняка будет занято. И мы знаем кем, — проговорил другой.

— Нет, нет! Я не рожден быть каноником, друзья мои. Напрасно вы хотите сделать меня несчастным. Вот, посмотрите на него. Из него, скажу я вам, соборный священник выйдет хоть куда, — отозвался пожилой, показывая на самого молодого.

— Из Илиеску? — хором спросили двое других.

— А что? Пожалуй, скорее, чем из вас. Не видите, как он усердно поднимает шляпу?

Илиеску слегка покраснел, хотел что-то сказать, но седобородый учитель вновь закашлялся, махнул рукой, приглашая идти за ним следом, и стал спускаться по лестнице. Семинаристы сновали во все стороны, бежали по лестнице вверх, вниз, натыкаясь на учителей.

— Никакой степенности, — сурово проговорил Илиеску, поглядывая на коллег. Как раз в эту минуту высокий семинарист столкнулся с пожилым учителем.

— Ох уж этот мне Паску, безобразник Паску! — воскликнул старик, останавливаясь на лестнице и кладя руку на плечо семинариста.

— Извините, пожалуйста, господин учитель, я вас не заметил, — склонил голову юноша.

— Ладно другие мчатся сломя голову, но ты-то? С чего тебе голову терять. Я же знаю, денег на дорогу у тебя все равно нет, так чего ты суетишься?

Говоря это, старик доброжелательно поглядывал на юношу. Достав бумажник, он сунул в руку молодому человеку бумажку в двадцать крон.

— Ох уж эти безобразники, ждут не дождутся каникул! Уже и усики у них проклюнулись, — усмехнулся старый учитель. — Э-хе-хе! Что за народ, господин Илиеску. Пропадем мы с теперешней молодежью, — добавил он, глядя на молодого учителя, который опять зарделся, готовый опять что-то возразить. Но старик вдруг задержал семинариста Паску, уже приготовившегося уйти.

— Ты не видел Мурэшану, этого нечестивца?

— Сейчас же пришлю его к вам, господин учитель, — быстро проговорил Паску и побежал, прыгая через ступеньку. Спустя несколько мгновений оба коридора, классные комнаты, садик и двор содрогались от крика:

— Мурэшану! Эй, Мурэшану! Мурэшану!

Наставники вышли во дворик перед семинарией.

Юная, свежая апрельская листва старых каштанов разбрасывала кружевную тень на дорожки. С синего неба струился мягкий свет. Из пасти медного льва, украшавшего фонтан посреди дворика, капля за каплей падала прозрачная вода. Шум, приглушенный стенами семинарии, казался гудением огромных майских жуков.

— Можно понять наших торопыг, когда они так рвутся домой на каникулы. Э-хе-хе! Ведь и мы не против двухнедельного перерыва! — проговорил один из учителей.

— Конечно, — отозвался старик, улыбаясь и не сводя глаз с двух взъерошенных воробьев, которые чирикали, перепрыгивая с ветки на ветку.

— Тебя зовет господин учитель Марин! Беги, Мурэшану! — послышался громкий голос в саду.

И тут же из-за угла чуть ли не бегом выбежал высокий широкоплечий юноша с непокрытой головой. Весеннее яркое солнце осветило высокий лоб, каштановые волосы. Юноша остановился перед старым наставником. Живые голубые глаза вопрошающе смотрели в лицо учителя.

— Посмотрите-ка на него! И вы меня будете уверять, что не мошенник? — обратился старый Марин к коллегам. — Неужто не мошенник, господин Илиеску? Уже облачился в цивильное платье! Не успел выйти из класса, как уже сбросил рясу!

— Простите, я так торопился, — стал извиняться Мурэшану, который только теперь сообразил, что ему следовало бы набросить рясу, прежде чем предстать перед учителем. — Ужасно тороплюсь, — повторил он. — Уезжаю поездом ровно в полдень.

— Ох, мошенник, мошенник! Так бы и уехал, не простившись, не узнав, что у меня долг: священнику из Вэлень я должен тридцать крон? — заговорил старик жалобным тоном. — Столько ты прослушал лекций о нравственности, а до сих пор не знаешь, каково оно, чувство долга? Господин Илиеску, прошу вас, приводите на ваших лекциях о христианской этике практические примеры специально для этих молодых людей! — обратился он к молодому учителю и, вынув портмоне, достал из него две бумажки, в двадцать и десять крон. — Иначе, — быстро проговорил он, засовывая деньги семинаристу в карман сюртука, — вырастите язычников, а не христиан.

Его добрые глаза посмотрели на Мурэшану.

— Значит, уезжаешь с полуденным поездом?

— Да, — подтвердил растроганный юноша.

— И когда же будешь дома?

— Завтра в двенадцать.

— Как так?

— Придется переночевать в X. А утром на телеге поеду дальше.

— Ночь, проведенная вне стен семинарии! — воскликнул старик, — Вы слышите, господин Илиеску? Начинаются приключения! О-хо-хо! Как только вернешься, посадим тебя на месяц на хлеб и воду. Тяжелые времена, братие, — вздохнул он, глядя на улыбающихся учителей, потом поспешно достал часы. — Половина одиннадцатого, — сообщил старик, опуская старинные часы в карман, и, подмигнув, произнес: — Я бы пригласил вас на кружечку пива.

Четыре учителя прошли под старинной аркой ворот семинарии.

Семинарист Василе Мурэшану, опустив голову, направился к семинарии. Он был уже на четвертом курсе, чувствовал себя взрослым, и его несколько смущало, что учитель Марин вручил ему тридцать крон. Денег на дорогу ему хватало, он копил их с самого рождества. «Так что, домнул Марин, вы могли бы и не выставлять меня на посмешище перед учителями, словно… словно…» Молодой человек не мог подобрать слова, чтобы определить шутку о долге и долгах священнику из Вэлень. Дело было в том, что домнул Марин, по своему обычаю, не обошел вниманием самых способных и успевающих учеников. А в этом году по каноническому праву лучше всех шли Паску и Мурэшану. Разумеется, никто из наставников ничего дурного не подумал, ибо кому как не им было ведомо, что домнул Марин среди «мошенников» слывет отцом родным.

Хорошее настроение вновь вернулось к Василе Мурэшану, как только он опять очутился в шумной семинарии, не перестававшей гудеть, словно улей. Служки уже сносили вниз чемоданы и свертки, натыкаясь на каждом шагу на все еще суетившихся, укладывавших вещи семинаристов. Не меньше других суетились и бегали четверокурсники, и на радостях упаковывали даже то, что вполне могло бы остаться в семинарии до конца учебного года в июне. Служки, тащившие вниз пакеты и свертки, громко переговаривались и изредка даже бранились. Многие из старшекурсников щеголяли уже в цивильном платье, одергивали на себе сюртуки, с немалым удовольствием оглядывая свои костюмы. Всем было легко и весело. Все чувствовали себя счастливыми.

Василе Мурэшану заглянул в одну из классных комнат. В ней человек десять семинаристов сидели перед маленькими зеркальцами величиной с ладонь и брились. Если бы в эту минуту в класс вошел ректор или инспектор, он бы поразился царящему здесь беспорядку. Книги, стулья, газеты, обрывки бумаги, рукав от пальто и даже разорванные пополам брюки валялись на полу. Юноши негромко переговаривались, вытягивая шеи и строя перед зеркалами страшные рожи. Бритвы блестели в лучах весеннего солнца, которое весело заглядывало сквозь четыре больших окна. Василе Мурэшану осмотрел всех и отметил, что ни один из бреющихся не касается усов. Это были сплошь такие же, как и он, четверокурсники, и всем им тайный голос нашептывал, что приехать домой нужно обязательно с усиками. Вот почему у некоторых тень на верхней губе была уже довольно густой и темной: они несколько недель, несмотря на требования ректора, не брили усов. Василе Мурэшану тоже отпускал усы, но поскольку он был блондином, они у него почти что не были заметны, о чем он весьма сожалел. Вновь, как и до этого во дворике, он почувствовал себя уязвленным. Упаковывать ему было уже нечего: оставалось сунуть в чемодан последние две книжки. Сделав это, он сел на стул. До отъезда на вокзал оставалось еще полчаса.

— Уф! Черт бы побрал все папские штучки! — раздался вдруг бас осанистого большеголового семинариста с квадратным лицом, который, размахнувшись, бросил бритву за печку.

Все бреющиеся на мгновенье застыли.

— Опять порезался, Вениамин? — послышалось разом несколько голосов.

— Глотку бы перерезать тому, кто выдумал эту пытку! — воскликнул Вениамин, поворачивая свое смуглое лицо к семинаристам. Под подбородком у него струйкой стекала кровь.

— Здорово порезался! — подтвердил, улыбаясь, Василе Мурэшану, подойдя к Вениамину.

— Порезался! Ты у нас ученый, вот ты и скажи мне, к чему все эти чики-брики? У нас что, не румынская семинария? Мы что, не будем носить бороды и усов, как все попы?

— Это чтобы ты не нравился нашим девушкам, — со смехом отвечал Василе.

— А почему я не должен нравиться девушкам, скажи на милость? Разве нам жениться запрещено? Если паписты не женятся и желания нравиться не имеют, пусть себе бреются хоть три раза на день, пусть хоть шкуру на себе обдерут. Мы-то тут при чем? К чертовой бабушке все эти кривляния! — бушевал Вениамин. — Кто мне даст бритву, только чтобы как огонь была, — тут же добавил он, оглядываясь вокруг.

— Погоди, я тебе свою дам! — отозвался худенький семинарист, у которого вместо бороды торчало всего два-три волоска. — Я же говорил тебе: купи золингеновскую бритву. Эта не подведет.

— Что бритва! Вот если бы у меня борода была, как у тебя! — воскликнул Вениамин. Ему было двадцать четыре года, и за полдня у него отрастала такая густая и жесткая щетина, что запросто можно было уколоться. На свое счастье, Вениамин был очень смугл, и это спасало его от мучений ежедневного бритья. Однако на второй день ему приходилось-таки намыливаться. Семинаристы с удовольствием дожидались этого момента и смеялись до слез, наблюдая, как Вениамин скребет свою шкуру.

В класс то и дело кто-то заглядывал.

— Сервус!

— Счастливых праздников!

— Не забудь, что обещал!

— Давай, давай скорей!

— Привези мне из деревни разукрашенного барашка!

— Поторапливайся, тебе говорят, на поезд опоздаем!

Василе Мурэшану спохватился и взялся за чемодан. Только он собрался уходить, как в класс ввалилась толпа семинаристов. Оглушительно крича, шестеро подталкивали седьмого.

— Посмотрите на этого бедолагу! Ему придется ехать домой в рясе! Да здравствует Петришор! — кричали семинаристы, пританцовывая вокруг своего огорченного собрата.

Низенький Петришор с округлыми, пухлыми щеками был не по возрасту толст. Жилетка от черного костюма с трудом была застегнута на верхние пуговицы. Чтобы застегнуть нижние, жилетку следовало бы расширить на целую четверть. Петришор, придя в отчаяние, натянул сюртук и попытался застегнуть его, чтобы не было видно жилета, но сюртук лопнул под мышками.

— Посмотрите, братцы, может, есть у вас что-нибудь подходящее в запасе, — с отчаянием в голосе воззвал Петришор к семинаристам. Он вместе с кортежем успел уже обойти все классы, все спальни, ко всем обращаясь с этой мольбой. Всюду семинаристы с хохотом вытаскивали поношенные жилеты и сюртуки, но ничего подходящего не находилось.

Предложили, что могли, и брившиеся семинаристы, но все для Петришора было узко.

Петришор тяжело вздохнул, бессильно опуская руки.

— Оставим его здесь. Назначим его проректором! — предложил из коридора какой-то семинарист, хлопая в ладоши.

— Не вижу ничего смешного, — произнес Вениамин, вытирая свежевыбритое лицо. — Нам с ним не тягаться. Его хоть сейчас протопопом назначай!

Среди неутихающего шума и суеты Василе Мурэшану подхватил свой чемодан, вышел в коридор, спустился по лестнице и заглянул на кухню. Подозвав мальчишку-поваренка, он сунул ему в руку три медных монетки.

— Отнеси на вокзал, Пэтруц! — весело попросил он.

— Сию минуту, — с улыбкой отвечал Пэтруц. — У меня еще два чемодана. Но ваш легкий. Сию минуточку! — заверил мальчишка и побежал по лестнице.

Семинарист вышел на площадь и прошелся мимо четырех лавок. Видно было, как во всех лавчонках что-то торопливо покупают семинаристы, одетые в партикулярное платье. Вдруг Мурэшану вспомнил, что ничего не купил в подарок родным. Правда, денег на дорогу было в обрез, но теперь у него в кармане лежали тридцать крон старика Марина. Василе уже не чувствовал себя оскорбленным этим подарком, наоборот, он был рад и благодарен. Быстро войдя в одну из лавочек, он через несколько минут вышел оттуда с тремя сверточками в руках. Но двинулся не в сторону вокзала, а торопливо зашагал к книжной лавке. В лавчонке, где он только что побывал, он успел заметить, что кое-кто из семинаристов покупает такие вещицы, которые вряд ли могут сойти за подарки сестрам или младшим братишкам. «Значит, не я один», — подумал Василе, чувствуя себя счастливым оттого, что может исполнить то, о чем давно уже мечтал. «Я куплю ей книгу», — твердо решил он, подходя к книжной лавке.

Несколько недель тому назад ему пришло в голову по приезде домой на пасху сделать маленький сюрприз домнишоаре Эленуце Родян. Но то ли в стенах семинарии эта мысль показалась ему слишком дерзкой, то ли он стал сомневаться: а не оскорбит ли он ее своим подарком, — словом, Василе так ничего и не купил. И вот теперь, оказавшись на свободе и в партикулярном платье, видя, что и другие семинаристы покупают подарки, он быстро решил, что ему делать, и на душе у него стало радостно. Он уже знал, какую купит книгу, хотя прежде об этом не раздумывал. Войдя в книжную лавку, он попросил сборник рассказов, пользовавшийся в то время большим успехом.

С сияющими глазами Мурэшану выскочил на улицу. Ему казалось, что от книги, зажатой под мышкой, по всему его телу растекается тепло. Он вдруг ощутил, что эта книжка необыкновенно дорога ему, и с нею следует обращаться особенно осторожно и бережно. Направляясь к вокзалу, Василе время от времени ласково поглаживал переплет. Правда, выходя из книжной лавки, он ощутил легкий укол совести, тень вины. Но это отдаленное эхо скорее семинарии, чем собственного сознания, быстро смолкло и больше его не тревожило.

Еще вчера семинаристы казались такими далекими от всяческой мирской суеты: склонив головы, они неподвижно выстаивали литургии, слушали лекции, степенно прогуливались в длинных черных рясах по холодным коридорам. Сегодня же они сновали по тротуарам, суетились в лавках, бежали по дороге на вокзал и, весело смеясь, радовались свободе и молодости. Многие то и дело украдкой поднимали руку, чтобы коснуться долгожданных усиков. В поведении их не было ничего греховного — наоборот, все эти мелкие вольности свидетельствовали о неопытности и детской наивности души. И если бы старый духовник увидел их, улыбающихся и веселых, он бы не стал им пенять. Лучше всех ему было ведомо, что жизнь не исчерпывается четырьмя годами пребывания в семинарии, ими она только начинается. Но все же многого в семинарских стенах не дозволялось. Именно здесь обращалось особое внимание на духовное воспитание, благодаря которому эти юноши должны были стать твердыми в вере священниками, способными укрепить веру в других. И в первую очередь прилагались усилия, чтобы просветить самую драгоценную часть души человеческой, сформировать и поддержать то высшее самосознание, на котором зиждется любой подлинный характер, заложить ту моральную основу, которую не так-то легко поколебать, поскольку питает ее соприкосновение с божественным началом. Но в человеческой душе таится столько чувств! Какие только влечения, самые туманные и неопределенные, не охватывают в переломном возрасте юные души! А для того чтобы прояснить, направить эти влечения в правильное русло, не так уж много у семинарии средств и возможностей. Помыслы, устремленные — увы! — не к жизни небесной, а к жизни земной, множатся помимо воли наставников, которые не в силах направить их по единому пути хотя бы потому, что помыслы эти так разнообразны и их почти столько же, сколько молодых людей. Борются с ними категорическими запретами, надеясь таким образом сформировать единообразие мышления. Но вполне возможно, что и этот метод в отдельных случаях скорее вреден, чем полезен. Одни юноши помышляют о запретном плоде с некоторой робостью, и усугубление запрета делает предмет их помыслов только более привлекательным. Эти юноши учатся перекидывать мостики между повседневной семинарской жизнью и той жизнью, о которой они мечтают, и со временем им удается привести свои чувства в соответствие с требованиями религии. Обычно такие юноши бывают лучшими учениками, а вернее, они редко когда заслуживают порицания наставников.

Но есть и другие — запреты их только подстегивают. Для них запретный плод делается предметом страсти: все, что запрещено, достойно того, чтобы его добиваться. Эти молодые люди не могут установить равновесия между семинарской жизнью и той, какой они жаждут. А если и достигают его, то оно никогда не бывает устойчивым. Все наказания, какие существуют в семинарии, выпадают на долю этих молодых людей. И все-таки наставникам трудно вынести окончательное суждение о семинаристе. Весьма часто оказывается, что надежды, возлагаемые на какого-нибудь примерного ученика, не сбываются, в то время как другой семинарист, привычно считавшийся отпетым, вдруг становится замечательным священником.

Василе Мурэшану умел устанавливать упомянутое выше равновесие и не впадать в крайности. К примеру, он вовсе не считал себя виноватым из-за того, что за целый месяц до пасхальных каникул перестал брить усы. Он точно знал, почему их не бреет, и себя на этот счет не обманывал: он хотел видеть, какое впечатление произведут они на домнишоару Эленуцу Родян. Не почитал он за грех и обман, когда всячески прятал от своих наставников отросшие белокурые усики.

По дороге на вокзал Василе время от времени прикасался к своим мягким усикам и был очень доволен тем, что они стали уже мягкими, тогда как в первые недели были жесткими и колючими. Василе увидел Петруца, сунул ему монетку, взял чемодан и направился к окошечку билетной кассы. Пестрая толпа поглотила семинаристов. В очереди Василе Мурэшану оказался между двумя барышнями, белолицыми, улыбающимися, в больших черных шляпах. Уже целых полгода семинаристу не доводилось так близко видеть ни одну барышню. Правда, купив сборник рассказов и зажав его под мышкой, он ощутил, будто находится рядом с Эленуцей Родян. Но она не была такой живой и реальной, как эти девушки. Василе вдруг почувствовал, что краснеет. Лицо его вспыхнуло, и он старался смотреть только на лысину стоявшего впереди старика, который как раз в эту минуту нагнулся к окошечку кассы. Разглядывая коричневую лысину, юноша устыдился, что так внезапно покраснел. Ему даже показалось, что он в чем-то провинился перед Эленуцей! Все еще волнуясь, он выбрался из толпы с билетом в руках и вышел на перрон. «Не успел покинуть стены семинарии, как от смущения не знает куда деваться!..» Смешно и неестественно вышагивая, Василе принялся прогуливаться по перрону и был счастлив, когда почувствовал, что щеки его перестали пылать. Встретив коллег-семинаристов, он затеял с ними разговор. Кое-кто из них мурлыкал отрывки разных песенок, притоптывая в такт ногой. Но ни Мурэшану, ни другие его товарищи не могли удержаться, чтобы не бросать беглых взглядов на барышень, которые появлялись в толпе или проходили мимо. Для семинаристов барышни были особенно притягательны. Василе Мурэшану тут же отметил про себя их особую манеру говорить: нежно, с переливами, будто воркуя; так не говорил в этой толпе никто, даже дамы. Василе простодушно сообщил своим коллегам, что ему очень нравится это щебетанье. Милая, наивная юность!

Словно бы раздув ноздри и вытолкнув из них длинные струи пара, возле перрона остановился поезд. На несколько мгновений перрон превратился в водоворот из людей и чемоданов. К несчастью, Василе Мурэшану оказался в вагоне, где не было знакомых. Одно место было свободным, но Василе не решился сесть и остался стоять в коридоре. Он подумал было выйти из вагона и поискать другой, где могли бы быть семинаристы, но побоялся отстать от поезда. Он редко ездил на поездах — только в семинарию и домой, в село, да и то между этими путешествиями были такие долгие промежутки, что он по-прежнему, как все крестьяне, побаивался паровозов, казавшихся ему черными жутковатыми чудовищами.

Долго размышлять ему не пришлось: раздался протяжный гудок, и поезд тронулся. Василе Мурэшану даже вздрогнул от радости и удовольствия: он едет домой! Ему уже исполнилось двадцать три года, и на уроках он частенько строил серьезные, взрослые (так ему казалось) планы на будущее; и все же радость, какую он испытывал теперь, была детской — нежной и легкой, словно ласка. Вокзал, городские дома, телеграфные столбы убегали назад, и Василе, с облегчением вздохнув, предался радостному предвкушению встречи. В первые минуты он думал только о своих близких: родителях, двух старших сестрах, младшем братишке; потом о доме, дворе, их садике. При мысли, как скоро он всех увидит, на сердце у него становилось тепло, и ему казалось, что он снова шестилетний мальчишка, готовый заснуть в объятиях матери, которая ласково ерошит ему волосы.

Василе подошел к открытому окну. Вокруг расстилался бесконечный зеленый ковер, кое-где расцвеченный желтыми пятнами донника. Ковер этот, если посмотреть вблизи, казалось, бежит за поездом, если же глядеть вдаль — медленно вращается сам по себе. Между донником изредка мелькали и черные пятна свежераспаханных полей. Сквозь голубой воздух струился нежный умиротворяющий свет. А вдалеке, на горизонте, не было уже ни земли, ни неба, а только синеватая колеблющаяся дымка.

Василе Мурэшану жадно вдохнул весенний воздух, запахи зазеленевших лугов, увлажненной дождями земли. Он уже не сожалел, что в вагоне нет знакомых. Пока он любовался прелестями весны, в голове его засветилась мысль, наполнившая его гордостью. «Бог, — утверждала эта мысль, — которого тебя заставляли познавать по книгам, теперь взялся за работу сам, чтобы ты его лучше постиг». Возрождающаяся природа и все, им видимое вокруг, существовало, казалось, лишь для того, чтобы тверже укрепить в душе и уме юноши понимание смысла жизни и мира.

Среди всех прочих духовное поприще больше других предполагает четкие обязанности перед жизнью.

Между двадцатью и двадцатью четырьмя годами, когда молодые люди, возможно, весьма далеки от того, что именуется глубинным пониманием жизни, семинарист уже должен иметь твердые принципы и во взглядах на жизнь, и в понимании ее. Нелегко сформировать глубокие убеждения в годы, когда тебя захлестывают радужные волны молодости, и нельзя сказать, что все семинаристы выходят из семинарии с твердыми убеждениями. И все же встречаются такие молодые люди, которые покидают семинарию с истинной верой и непоколебимой решимостью в душе. Но каким бы ослепительным ни был свет, излучаемый вечными идеалами, которым поклоняются эти юные души, все же и эти избранники ощущают по временам тяжесть воспринятой ими веры. И не потому, что вера их не истинна, а потому, что она слишком тяжела и чересчур много требует от их еще слишком юного возраста.

Но если реальность истин, в которые верует такой юноша, подтверждает не только логика ума, книг и проповедей, а и непосредственное лицезрение природы, то истины эти становятся как бы теплее и ближе юной душе, заставляя сердце радостно биться.

Так вот радовалось и сердце Василе Мурэшану. Путешественники выходили из вагона, то и дело сновали мимо него, разговаривали, смеялись — он ничего не слышал. Девочка лет пятнадцати, стройная, черноглазая, с чуть вздернутым носиком, осмелилась даже подойти к нему и заглянуть через его руку, которую он положил на оконную раму. Василе не обратил на нее никакого внимания, и тогда этот чертенок в юбке, уязвленный тем, что ему не удалось вывести из мечтательного состояния юношу, вот уже час, как глядевшего в окно, быстро пробежал мимо него, расхохотавшись прямо ему в ухо. Семинарист вздрогнул, обернулся назад, но, никого не увидев, вновь высунулся в открытое окно. Ему хотелось, чтобы учитель Марин именно сейчас спросил его про «божьи следы в мироздании», как старик именовал космогонические доказательства бытия бога. Василе сумел бы ответить ему так, что старик только бы рот раскрыл.

Поезд остановился на совсем маленькой станции, вернее сказать, на полустанке. Это была первая деревня, которую, выехав из города, увидел Василе Мурэшану. Село казалось бедным, с узкими улочками и хатами, крытыми соломой и дранкой. Но при виде деревенских домиков мысли Василе приняли другое направление. Он представил себе родное село и, конечно же, вспомнил домнишоару Эленуцу, о которой почти позабыл. «Да, да, я ее увижу! — заверил он себя, — Может, мы вместе разговеемся на пасху, кто знает. И книгу я ей вручу обязательно!» В голове у него сразу же затеснились картины: каким образом он дарит ей эту книгу. Из множества ситуаций, какие рисовало перед ним воображение, он не мог остановиться ни на одной. Он решительно отверг первое свое желание переплести книгу, поскольку переплетчик мог и не закончить работу до конца каникул. Зато твердо решил начертать на первой странице посвящение. Но что написать Эленуце, как к ней обратиться? Найти какое-нибудь изречение или стих, написать просто — «домнишоаре» или же «милой домнишоаре», — тут он ничего не мог решить.

Теперь ему следует быть осмотрительным. Это уж яснее ясного. Пройдет еще два месяца, и он получит диплом, вакансии есть, к осени можно надеяться получить хороший приход (а Василе, естественно, мечтал о самом лучшем), следовательно, уже летом можно будет жениться. Только еще раз нужно убедиться в благосклонности девушки и благорасположении ее отца, господина Родяна. До сих пор у Василе все было весьма неопределенно, да это и не удивительно, ведь он был мальчишкой! Теперь же он взрослый мужчина и должен бороться за свое будущее. Василе почувствовал даже некоторое раздражение: ведь из-за Эленуцы и письмоводителя Родяна он до сих пор пребывал в полной неопределенности и только теперь, на пасхальные каникулы, надеялся что-нибудь прояснить. Остальные его товарищи-четверокурсники уже уверенно говорили о помолвках в августе и о свадьбах в октябре, он же не мог сказать ничего определенного.

Начав думать о родном селе и Эленуце робко и восторженно, Василе вдруг воспылал гневом и возмущением против нее и ее родителей; но в том-то и дело, что возмущался Василе лишь потому, что слишком был увлечен девушкой. И думал, и принимал решения в нем наполовину мальчик, наполовину мужчина, и половинки эти беспрестанно теснили друг друга… Увы, увы, Эленуца Родян из состоятельной семьи, она даже чересчур богата для бедного семинариста! Но и он, конечно, добьется хорошего прихода, возможно, через несколько лет станет протопопом; и вообще, отец может и не давать за ней слишком большого приданого…

Вдруг ни с того ни с сего Василе принялся весьма сурово осуждать письмоводителя за богатство, возненавидев всей душой золотой прииск, главным акционером и, можно сказать, единственным владельцем которого был отец Эленуцы. Штольня представлялась теперь Василе вратами в ад и главным врагом, вставшим ему поперек дороги. Был ли достоин письмоводитель такого богатства? Нет? Любому может свалиться счастье на голову. И ему, семинаристу Василе Мурэшану, тоже.

Василе уже не восхищался красотами весны и не думал о космогонических доказательствах божьего бытия. Он открывал все новые и еще более основательные препятствия, стоявшие между ним и Эленуцей. Так он вспомнил, что одна из дочек письмоводителя Иосифа Родяна два года назад вышла замуж за городского врача, а две другие, как было ему известно, в феврале обручились с двумя молодыми адвокатами. Припомнил, что среди гостей, которые бывали в доме Родяна, и среди молодежи, ухаживавшей за барышнями, он ни разу не видел священника, а тем более семинариста. Мысли молодого человека становились все серьезнее. Много ли толку от того, что братство и равенство между людьми давным-давно провозглашены законами Христа и столько величайших мыслителей неустанно проповедовало их, если богатство по-прежнему ставит столько преград между людьми! Разве золотой прииск «Архангелы» не разделил в Вэлень даже образованных людей неодолимой пропастью? Разве его отца, священника Мурэшану, поскольку он не акционер этого прииска, не почитают за пятое колесо в телеге? Разве крестьяне не кланяются с большим почтением письмоводителю, чем попу Мурэшану? А ведь и на долю священника могла бы выпасть такая же удача, как и на долю отца Эленуцы! Но священнику Мурэшану за семнадцать лет пребывания в Вэлень не привалило такого счастья! Что и говорить, большое богатство выпадает не всем. Семинарист хотел убедить себя, что богатство дается людям на погибель, но, вспомнив про достаток, в каком жила семья письмоводителя, он подумал, что прииск «Архангелы» мешает только ему, Василе Мурэшану, только его делает несчастным.

Поезд мчался по долине, которая становилась все уже и уже, а холмы по обе ее стороны все выше и выше. Василе Мурэшану сошел на большой станции, пересел в другой поезд и в семь часов вечера был в городе X, где собирался заночевать. Он уже немного успокоился, уверив себя, что Эленуца никогда и не думала, будто богатство высокой стеной отгораживает ее от Василе Мурэшану. Она чистая, невинная девушка, и дыхание гордыни не коснулось ее души. Семинарист старался убедить себя, что Эленуца не похожа на своих сестер, что она скромна, даже очень скромна, и что, наконец, они могут пожениться даже против воли родителей. Он был почти счастлив, подходя к трактиру, где ему предстояло заночевать, и вдруг почувствовал, что задыхается от дыма и неприятного запаха. Запах этот был ему прекрасно знаком. Он остановился на мгновение и, подняв голову, увидел, как плотный темный дым столбами поднимается из труб плавильных печей. Прииск «Архангелы» предстал перед ними в еще более грозном виде; Василе Мурэшану со стесненным сердцем вошел в трактир. Остановившись на пороге, он ощутил острое желание вернуться в семинарию. Он уж не радовался тому, что едет домой.

II

В трактире, когда вошел туда Василе Мурэшану, за круглыми столами сидело, пило и закусывало множество людей. Зал был квадратный, на закопченной стене едва можно было разглядеть украшавшую ее виноградную лозу. Высокий человек, подняв руку, мог бы достать до потолка. Единственная висячая лампа тускло освещала лица, склонившиеся над тарелками. Трактирщик, низкорослый, лысый и пузатый человечек, подходил то к одному столу, то к другому и резким, хриплым голосом спрашивал посетителей, не желают ли они еще чего-нибудь. Этим же голосом, похожим на скрип несмазанных дверных петель, он, обращаясь к открытой двери в кухню, выкрикивал:

— Домнишоара! Свиную отбивную! Литр вина! Две кружки пива!

— Несу-у-у! — доносилось издалека.

И домнишоара, весьма солидная женщина с белым лицом и крючковатым носом, тут же появлялась с тарелками и выпивкой.

Трактирщик подошел и к семинаристу, присевшему в углу за свободный столик. Они давно знали друг друга, потому что Василе, с тех пор как поступил в семинарию, останавливался в этом трактире два-три раза ежегодно. Но на этот раз трактирщик, казалось, не узнал его.

— Чего желаете? — равнодушно спросил он.

— Комнату на ночь.

— Будет, будет. А до этого какой-нибудь закусочки, вина, пива? Не хотите ли телячью отбивную?

Василе Мурэшану сообразил, что домнул Илие не узнает его, и почувствовал благодарность за подобное невнимание.

— Пожалуйста, кружку пива, а на ужин телячью отбивную!

— Домнишоара! Кружку пива и телячью отбивную! — выкрикнул трактирщик в открытую дверь.

Через несколько минут Василе Мурэшану уже отхлебывал из кружки. Потом он размял сигарету и стал прислушиваться к разговору крестьян, сидевших за соседним столиком. В трактире был всего один зал для посетителей, и потому зачастую можно было видеть за одним столом священников, адвокатов, крестьян и мастеровых. Два крестьянина говорили тихо, почти шепотом, понемножку прихлебывая из маленьких стаканчиков.

— Да, — говорил один, — нету доли, нет и покоя. Я со сретенья двести злотых спустил, а работал наравне с приисковыми ребятами. Кончено дело! Нет больше золота ни у «Ворона», ни в «Черной луже». Пойду попытаю счастья у «Трех святых».

— Зря только поиздержишься! — отвечал второй, — Я в наши шахты не верю. За пять лет, с тех пор как золотом занимаюсь, научился уму-разуму. Золото ушло от нас в горы, в Вэлень перебросилось. Дурак я был, что не поверил Василе Рошка, он мне про это три года назад твердил. Поверь я тогда, была б у меня сейчас в кошельке тысяча злотых.

— Простому рудокопу трудно понять, что горные духи говорят. Подайся мы за Василе Рошка, все бы наше село в Вэлень перекочевало. Все-таки, ничего не скажешь, и нам перепадало золотишко, по килограмму, а то и по два на брата.

— Это не много, дружище. Будешь меня слушаться, поймешь, какая это малость. Что до меня, то я решил! Сразу, как минует пасха, подамся в Вэлень!

— В рудокопы, поденщиком?

— А чего? Про тамошних «Архангелов» просто чудеса рассказывают. Все, о чем говорил мне Василе Рошка, истинная правда. Сам посуди, ведь не будет же человек так бесстыдно врать. Так вот возвращался как-то Василе Рошка, весь мокрый, голодный, среди ночи из «Вороновой» шахты. Брел, понурив голову, как самый разнесчастный человек. Вдруг видит плошка у него в руке потухла. Остановился он, поднял в страхе голову, а над горами пламя громадное полыхнуло, и из пламени голос раздался: «В Вэлень счастье, в Вэлень счастье!» А после громкого голоса послышались другие, будто подголоски, только разобрать нельзя, что они говорят. Василе стоит столбом, окаменев, и смотрит, как пламя это по горе Корэбьоаре к шахте «Архангелы» подымается. Будешь умным, послушаешься меня…

Крестьяне придвинулись поближе друг к другу, склонили давно не бритые лица и о чем-то зашептались.

Сердце семинариста вдруг отяжелело, по всему телу пробежала ледяная дрожь. Оставив недоеденным ужин, он поднялся, торопясь попасть к себе в номер, лечь в постель и остаться совсем одному. Но в этот миг трактирщик узнал его и, хлопнув в ладоши, подошел, улыбаясь во весь рот.

— Это ты? Вот ведь — не узнал тебя! Как это мне не пришло в голову, что сегодня понедельник, страстная неделя, начинаются пасхальные каникулы! — Трактирщик крепко стиснул руку Василе, заставил снова сесть, принес бутылку вина.

— Наша повозка уже здесь? — спросил Василе, натужно улыбаясь, вовсе не довольный тем, что трактирщик узнал его.

— Еще нет. Но к утру наверняка будет. Ты родителя известил?

— Известил. Наверное, дороги развезло. В прошлые разы она всегда к вечеру здесь была.

— Может, еще приедет. Едва только девять пробило, — быстро отозвался домнул Илие. — А не приедет, не велика беда. Здесь бричка домнула Родяна.

— Он здесь? — переспросил Василе, бледнея еще больше.

— Почти каждую неделю приезжает. Много дел — лошадям работа. Пусть себе ездит, глядишь, и мне чего-то перепадет!

Трактирщик подошел вплотную к семинаристу и тихо спросил:

— А скажи-ка ты мне самолично: вы состоите пайщиками у «Архангелов»?

— Нет, — отвечал Василе Мурэшану, и в голосе его прозвучало чуть ли не отчаяние: «Архангелы» преследовали его повсюду.

— Значит, я был прав, — повысил голос трактирщик, бросая взгляд в глубь зала, где за столом четверо незнакомцев играли в карты. — Какие убытки! — прибавил он тут же, понизив голос. — Какие убытки! Сколько золота там теперь добывают! Просто с ума сойти, что творится!

— Больше, чем зимой? — еле слышно спросил Василе.

— Зимой — пустяки! Теперь — настоящие чудеса: врезаются в золото, как в мамалыгу. Жалко, что твой отец не состоит в доле. А то бы и вправду увидал господа бога. Домнул Родян не знает, куда девать такое богатство. А тебе что, никто об этом не говорил?

Трактирщик испытующе смотрел на юношу. Мурэшану показалось, что он намекает на домнишоару Эленуцу: это она должна была ему сообщить! Семинарист тут же всем сердцем возненавидел лысого человека, чей голос скрипел как несмазанные дверные петли.

— Ничего не знаю! — холодно отрезал он.

— Значит, правда, что ваши семьи не в ладах? Поэтому твой отец и не имеет доли в «Архангелах»? — лысый человечек сверлил его нетерпеливым взглядом.

— Отец никогда и не хотел быть акционером этого прииска, — пренебрежительно ответил семинарист.

— Возможно, возможно, — пробормотал, казалось, чем-то недовольный трактирщик. — Но неплохо было бы и попробовать. Подойти с добрым словом к домнулу Родяну… кто знает… может, и отцу выделили бы пай. Возможно, возможно…

— Нет уж! — скривился семинарист.

— Ты еще молодой. У тебя голова забита всякими принципами! Ты думаешь, это невозможно. А в жизни чего только не бывает, чего только не случается. Главное — уловить момент. Если взять меня, я готов… я бы пошел на все… сослужил бы Родяну любую службу, возьми он меня в компаньоны. Грандиозное богатство в той штольне, молодой человек.

— Нам и своего хватает. Живем тем, что бог пошлет, домнул Штефэнеску, — проговорил Василе Мурэшану и, мрачный, поднялся из-за стола.

— Грехи мои тяжкие! — безнадежно махнул рукой трактирщик. — Я же не говорю, что мы пропадаем! Но я бы не упустил такого лакомого кусочка. Мы тоже живем, но какая разница! Голова идет кругом от хлопот. В тень земную превращаемся. Что у нас за жизнь по сравнению с домнулом Родяном, к примеру? Ты знаешь, куда он отправился сегодня утром? В Вену за дочкой поехал.

— За дочкой? — быстро переспросил Василе, чувствуя, что земля заколебалась под ногами.

— А что ты удивляешься? — весьма довольный произведенным впечатлением, спросил трактирщик, разевая рыбий рот.

— За какой… дочкой? — пробормотал юноша.

— За домнишоарой Эленуцей, самой младшей. Всю зиму она провела в Вене, в самом знаменитом пансионе. Солидное приданое сколотят «Архангелы» этой птичке.

Василе Мурэшану вышел, не сказав ни слова, не пригубив даже вина, и направился в отведенную ему комнату.

Оба крестьянина, ухмыльнувшись ему вслед, многозначительно переглянулись, чокнулись и опорожнили стаканчики.

Трактирщик Штефэнеску подошел к ним.

— Барчук из Вэлень? — спросил один из них.

— Да, сын тамошнего священника, отца Мурэшану. Я слышал, что поп и письмоводитель не ладят друг с другом, а теперь сам убедился. Плохо, потому что батюшка человек порядочный, а семья у него большая. Две дочки на выданье. Вот бы и им получить приданое от «Архангелов».

— А правда, золота там хоть лопатой греби? — загорелись глаза у крестьянина.

— Родян не столько из-за дочки поехал в Вену, сколько ради того, чтобы обменять золото. Говорят, там за него больше платят, — ответил трактирщик и потом, подумав, спросил. — Скажите на милость, а вы почему не идете туда работать?

Крестьяне переглянулись, понимающе усмехнулись, и один из них ответил:

— Разве там пришлых рудокопов ждут? В Вэлень своих хватает.

— Э-хе-хе! Хоть денек могли бы поработать. Одного дня бы хватило! — проговорил Штефэнеску, жадно глядя куда-то вдаль, словно перед его взором рассыпалось золото, и отошел от стола, покачиваясь на толстых и коротких, словно обрубки, ногах.

Крестьяне примолкли. Трактирщик произнес вслух то, о чем они переговаривались шепотом. И теперь они сидели молча, словно бы застигнутые врасплох, словно напугавшись, что тайна их раскрыта. Посидев немного, они встали и исчезли в холодной ночи.

Василе Мурэшану повалился без сил на кровать. Он лежал одетый, стиснув ледяными руками пылающий лоб. Виски ломило, и голова, казалось, раскалывалась. Сначала у него не было ни одной ясной мысли. Воспаленное воображение все время возвращалось к картине гигантского пламени, о котором рассказывал крестьянин. Порою юноше казалось, что он слышит даже голос: «В Вэлень счастье, в Вэлень счастье!» Потом набегали другие картины, вытесняя одна другую. Он видел семинарию, своего учителя Марина, слышал, как ругается, порезавшись, смуглый семинарист. Василе никак не мог понять, что с ним происходит. Когда он стал приходить в себя, свеча наполовину сгорела. Он попытался встать, задуть ее, но нестерпимая боль в суставах не пустила его. Он чувствовал себя бесконечно несчастным оттого, что Эленуца всю зиму провела в Вене, а он об этом ничего не знал. Его до глубины души возмущали родители и сестры, которые ничего не сообщили ему, не написали ни строчки. Возмущала и Эленуца, не пославшая хотя бы открытки… Вдруг он задал себе вопрос: «А когда вообще тебе писала Эленуца?» Василе словно разбудили. Ему казалось, что он видит, как этот вопрос четко написан на белой бумаге. «Когда же она мне писала? — тревожно спросил он еще раз и ответил: — Никогда!» И вот, впервые в жизни, он попытался разобраться в своих чувствах, стараясь судить здраво, все взвешивая, все проясняя. Ему показалось, что с его глаз упала пелена, а в нем самом появилось что-то основательное и никогда уже не исчезнет. Он словно ощутил, будто детство покинуло его навсегда.

Ну зачем было родителям или сестрам писать ему об Эленуце? Разве кто-нибудь из них знал, что он думает о ней? Разве он посвящал кого-нибудь в свои тайны, особенно сестер? Разве можно было из чего-то заключить, что она ему нравится? Что за ребячество! Никто и знать не знает, что за чувства обуревают его. Где же тут ждать, чтобы его известили о том, что Родян отвез Эленуцу в Вену. А она сама разве догадывается о его чувствах? Сколько ни вспоминал Василе Мурэшану, он не мог припомнить ни слова, ни взгляда, ни жеста, по которым Эленуца могла бы заключить, что творится в его душе. И чем она была для его души? Задав себе этот вопрос, Василе понял, что для него Эленуца была целым миром, но он этот мир старательно прятал от всех. Василе почувствовал, что лицо его запылало от стыда. Нет, любить надобно по-другому!

С удивительной ясностью вставали перед ним картины прошлого. Встречи в деревне во время летних каникул, когда он был еще гимназистом, ничего еще не предвещали. Он приподнимал фуражку, старшие барышни чуть склоняли головы, а двенадцатилетняя девочка в белоснежном платье смеялась, прыгая вокруг них. Он не задумывался, по какой такой причине семья священника не ходила в гости к письмоводителю, а письмоводитель с его семьей не появлялся в доме священника. Пока Василе был гимназистом, он даже не раздумывал, почему все складывается так, а не иначе. У него тогда была одна забота: гимназия и отметки. А дома он помогал косить и копнить сено, убирать урожай. Дочки письмоводителя казались ему до того чужими, словно были не из их села.

Будучи уже на втором курсе семинарии, он однажды гулял с однокашниками-семинаристами. Шли они друг за другом, парами. Навстречу им двигался длинный ряд серых платьев: впереди шли совсем маленькие девочки, потом постарше. В середине процессии Василе заметил знакомое лицо и приподнял шляпу.

— Что, знакомая? — спросил сосед.

— Кажется, дочка письмоводителя из нашего села, — ответил Василе, и сердце у него заколотилось.

— Что это за «кажется»? Разве так может быть?

Василе еще трижды встречал Эленуцу. Каждый раз он кланялся, а девушка в ответ улыбалась. С той поры и начал он мечтать о счастье. Как-то он увидел ее на улице. Она шла из лавочки, накинув на плечи коричневый платок. Дул холодный северный ветер. Василе поклонился ей и хотел было пройти мимо, хотя сердце его бешено колотилось, но девушка, которой уже было пятнадцать лет, остановила его.

— Не кажется ли вам странным, домнул Мурэшану, что мы из одного села, но едва знакомы друг с другом?

Василе промолчал.

— На будущий год ты сможешь заходить к нам в интернат. Это разрешается, — девушка улыбнулась и пошла дальше. Но ни в этом, ни в будущем году Василе Мурэшану больше не встречал ее в городе, где он сам учился в семинарии. Письмоводитель Родян что ни год отдавал дочку в новую школу.

Если сосчитать по минутам, сколько они с домнишоарой Эленуцей разговаривали, то всего-то и набралось бы час или два. И разговоры у них шли самые пустяковые. И он, словно виноватый, стоял всегда потупившись. А ведь ей, быть может, хотелось посмотреть ему в лицо, да и он мог бы что-нибудь понять, взглянув ей в глаза. Но он слушал только ее голос, нежный и чистый, который узнал бы среди тысячи. Василе казалось, что девушка говорит так ласково, когда стоит рядом с ним, и больше ему ничего не надо было.

Ну что он за человек! Василе не переставал упрекать себя и никак не мог простить, что так и не намекнул ни о чем Эленуце! Правда, во время летних каникул он не раз порывался подойти к ней, но так и не подошел: смелости не хватило. А разве сама Эленуца не могла угадать? Должна же она была что-то думать, видя его постоянно перед глазами. А он был так робок, так скован, довольствовался лишь своими собственными чувствами и вовсе не интересовался чувствами девушки. И чем больше он любил, тем непоколебимее верил, что Эленуца принадлежит ему. В своем воображении он сватался за нее, венчался и они жили с нею где-то далеко-далеко, в прекрасном приходе.

Какая глупость!

Греясь в лучах счастья, которое поселила в его душе девушка, Василе жил в мире грез, но они — увы! — могли и не сбыться.

И вот теперь, отправляясь на пасхальные каникулы, он совершил еще одну глупость: купил книгу! Да еще решил надписать ее! С чего он взял, что домнишоара Эленуца обрадуется подарку? Может, она и смотреть на него не захочет? А уж портить титульный лист он во всяком случае не имеет никакого права!..

И еще одна чудовищная мысль выползла из мрака: что, если кто-то другой завладел сердцем Эленуцы? Ведь ей довелось жить в стольких городах, разве не могла она повстречать молодого человека куда лучше и благороднее и отдать ему свое сердце? Что, если отец уже выбрал для нее жениха с положением, красивого, богатого? Богатый! Это достоинство было для Василе Мурэшану самым опасным. Он смутно сознавал, что именно богатство письмоводителя Родяна и было причиной робости и нерешительности, охватывавшей его подле Эленуцы. Прииск «Архангелы» предстал его воображению еще более грозным.

Василе вдруг ощутил, что всей душой ненавидит и мерзкий источник наживы, и тех двух крестьян, которые только что о нем толковали, и трактирщика Штефэнеску, расхваливавшего «Архангелов», и даже дорогу домой и всех местных жителей, которые, как ему казалось, поголовно заражены жаждой золота.

Только к утру он задремал и во время короткого сна видел гигантское пламя, которое представилось рудокопу Василе Рошка. Пламя это было устрашающих размеров и обволакивало целиком все небо, оно витало в воздухе и, опустившись на землю, выжигало леса. Василе проснулся весь в поту, услышав в семь утра стук в дверь.

III

Работник священника Мурэшану Иеротей въехал во двор трактира еще затемно. Он распряг горячих лошадок, завел их на конюшню, положил в ясли по охапке сена и, набросив им на спины расшитые красным узором попоны, вышел во двор. В гулкой ночной тишине слышались только вздохи лошадей в конюшне да храп возчиков, которые спали в телегах, завернувшись в бараньи тулупы. Иеротей набросил на широкие плечи мохнатый кожух и, сев на край брички, принялся скручивать цигарку. Апрельские ночи в горах были куда как свежи. Но Иеротею не было холодно, и он, затушив окурок, решился было вздремнуть, но сон все не шел. Ворочаясь под кожухом, он едва дождался рассвета. На заре напоил лошадей, подложил им в ясли остатки сена и, увидев служанку, открывавшую окно на кухне в трактире, нетерпеливо закричал:

— Эй, эй! Слышь, дорогуша! Господа проснулись?

Служанка ничего не ответила. Ее растрепанная голова и опухшее после сна лицо тут же исчезло в окне. Но вскоре она вышла во двор, чтобы открыть курятник.

— Господа проснулись, слышь, соседка? — снова спросил Иеротей.

— Дурак! — сердито отрезала служанка. — В такую рань они не встают!

— А стаканчик ракии мог бы я получить?

— Буфетчица еще не подымалась, — проговорила служанка и выпустила на волю кур, которые, клохча, тут же заполонили весь двор и принялись копаться в остатках сена и в навозе под телегами.

— Могла бы и ты поднести стаканчик, ведь не задаром прошу, — повторил просьбу Иеротей.

Служанка сердито взглянула на него и промолчала, сочтя, что этот мужик лет сорока с лишним, с седеющими усами и лицом, изборожденным глубокими морщинами, ведет себя чересчур нахально.

— Не сердись, — примирительно заговорил Иеротей, — не можешь — не надо, подождем, когда проснется буфетчица. Ты вот что мне скажи: наш-то домнишор приехал?

— Какой такой домнишор? — нахмурила брови служанка.

— Домнул «минарист», сынок попа из Вэлень. Я за ним приехал.

Девушка вдруг с любопытством поглядела на Иеротея.

— А ты из Вэлень?

— Было б хорошо, если бы не так, да вот нет, — обстоятельно ответил Иеротей и, заметив знакомую коляску, добавил: — А эта вроде бы нашего письмоводителя.

— Да, домнула Родяна. А правда, что он за неделю двадцать килограммов золота добыл?

— Кто?

— Домнул письмоводитель.

— Он — нет, рудокопы его, — убедительно произнес Иеротей.

— Кучер домнула Родяна со вчерашнего утра из корчмы «Под тремя дубами» не вылезает.

— Хм! Ему можно! — отозвался Иеротей.

— Значит, правда? — переспросила служанка, подходя поближе к Иеротею.

— Что правда?

— Что от хозяйского золота и слугам по капельке перепадает?

— Кому с сот медок, а кому — лизни сапог? Так, что ли? — уклонился от прямого ответа Иеротей.

Девушка вздохнула и направилась к крыльцу. Она жалела, что не поверила кучеру письмоводителя. Вчера после обеда послал ее домнул Штефэнеску, трактирщик, искать «этого прохвоста», который бросил на целый день своих лошадей. Набегавшись, она нашла «прохвоста» в корчме «Под тремя дубами». Кучер гулял, а два цыгана играли ему на скрипках. Кучер, не долго думая, стиснул ее в объятиях и сказал: «Черт с ними, с лошадьми! Садись-ка рядом! Пир закатим такой…» — и показал ей тугой кошель. Вот дура-то была, что не осталась! Могла бы получить из этого кошеля несколько злотых. Остановившись перед лестницей, она обернулась к Иеротею:

— А ты сам не работал у «Архангелов»?

— Нет! Я — нет! — безнадежно махнул рукой работник. — Я в этом деле ничего не смыслю, а то ходил бы я у попа в работниках, как же!

Девушка резко повернулась на каблуках и исчезла на кухне.

Чуть позднее проснулась буфетчица. Иеротей выпил долгожданную стопку ракии.

— Домнишор из Вэлень встал уже? — обратился он к трактирщице, которая, казалось, была не в духе.

— Нет еще! — отрезала она.

— Я вас очень попрошу разбудить его. Нам до дому дорога длинная, трудная.

Трактирщица пропустила его просьбу мимо ушей. Только часов в семь на просьбу Иеротея отозвался домнул Штефэнеску.

Василе Мурэшану с трудом сообразил, где находится. Вскочил с постели и только тут заметил, что спал одетый. Быстро умывшись, подхватил чемодан и, выйдя на крыльцо, увидел на дворе Иеротея — пришлый бобыль уже четвертый год жил в работниках у священника. Василе никогда не нравился нерасторопный лоботряс-работник. Сколько раз Василе спрашивал у отца: почему тот его держит? Иеротей сказывался больным, как только начиналась страда, как мог, отлынивал от работы, больше мешал, чем помогал.

— Чего ты хочешь? — отвечал отец. — Чтоб я остался без работника? Здешние парни в работники не идут. Всех их соблазняют прииски.

Вот и маялся отец Мурэшану с Иеротеем. Впрочем, не так уж был он плох. Пристрастие у него было одно — ракия. Выпить он любил, но допьяна никогда не напивался. И еще обладал Иеротей редчайшей добродетелью в мире: ни за какие блага хозяйского добра пальцем бы не тронул.

Увидев Василе, Иеротей приподнял шляпу и радостно поздоровался:

— Доброе утро, домнишор!

— Дома все в порядке, Иеротей? — спросил семинарист, глядя на широкую улыбку работника, чье лицо явно не было приспособлено для добродушных улыбок. Углубившись, морщины на щеках превратили веселую ухмылку в недобрую насмешку.

— Все хорошо, домнишор, все в порядке. Родители поручили сказать, чтобы ты потеплее одевался, а то у нас холодно.

— Лошади готовы, Иеротей?

— Напоены, накормлены, запряжены — хоть сейчас в дорогу.

— Хорошо. Я тоже сейчас буду готов. Вижу, ты хочешь стопочку.

Работник ухмыльнулся, показывая широкие, желтые зубы.

Через полчаса бричка священника из Вэлень прогрохотала через мостик перед трактиром и свернула на ровную и еще влажную от росы дорогу. Иеротей свернул из листового табака толстую цигарку и закурил. Порывы ветра относили в сторону клубы синего едкого дыма.

— Люблю в дорогу свернуть цигарку потолще: закуришь и дымишь себе до самых Делень, — осклабился через плечо Иеротей. Он был весьма благодарен Василе и за стопку ракии и за табак.

Бричка катила по узким и извилистым улицам городка. Кое-где дорога была вымощена речной галькой и мелким булыжником. В этих местах телегу безбожно трясло, и она оглушительно гремела колесами.

Начали открываться лавчонки; в дверях замелькали, принявшись за уборку, юркие мальчики. Покупателей в эти утренние часы было немного. Двухэтажные и трехэтажные дома скоро остались позади, и улица, по которой бежали теперь лошади, была похожа на сельскую. Корчма в самом конце ее была уже битком набита рабочим людом и крестьянами, приехавшими в город.

Однако апрельское утро было и впрямь холодным! Василе поежился и поплотнее завернулся в широкое зимнее пальто, сшитое семинарским портным.

Сколь бы ни был несимпатичен Василе Иеротей, но, увидев его, он как-то сразу успокоился. Усевшись в бричку и укрывшись поверх пальто попоной, он почувствовал себя под надежной защитой и снова ощутил радость возвращения домой. Ему даже показалось, что все домашние, родители и сестры, ласково ему улыбаются. На страстной неделе он вместе с хором будет петь на клиросе, а на второй день пасхи произнесет в церкви свою первую проповедь. Он приготовил ее уже три недели назад и выучил наизусть. Сколько репетировал в темном семинарском коридоре, читая во весь голос и жестикулируя. Прекрасная проповедь! Стоило Василе подумать, что его проповедь будет куда проникновеннее отцовских, как его сердце счастливо замирало, и он представлял себе благоговейно слушающих прихожан, слезы умиления у них на глазах и растроганный шепот при выходе из церкви:

— Каким замечательным священником станет домнишор Василе!

Лошадки бежали рысью, потряхивая длинными жесткими гривами. Просторные сады оставались позади и медленно вращались на горизонте. Вокруг все было тихо, спокойно, и одна только бричка производила нескончаемый шум, гремя железными ободьями и поскрипывая деревянным кузовом. Ни новой она не была, ни только что отремонтированной, эта бричка священника из Вэлень. По всему селу, в которое они успели въехать, грохот ее раздавался как немолчный шум водопада.

Василе нравилось ее сухое дребезжание, под него он начал повторять про себя проповедь. Постепенно увлекшись, он стал произносить отдельные слова вслух, воображая при этом, какими жестами должны они сопровождаться. Сколько раз он слышал в семинарии: «Священник, проповедуя слово божие, никогда не должен думать о себе. Проповедуй не для того, чтобы обнаружить свой талант, а чтобы других наставить на путь истинный». Увы, это требование было слишком трудным для молодого человека. Василе Мурэшану прежде всего предвкушал сладость успеха. Его проповедь — первое выступление перед прихожанами, а кто сможет удержаться и не восхититься собой во время ораторского дебюта?

Ощущая близость родного дома, убеждаясь в своих неординарных способностях, свидетельством которых послужила ему вдохновенная репетиция проповеди, Василе вдруг почувствовал уверенность и уже совершенно спокойно думал о своих надеждах, о прииске, о письмоводителе Родяне и даже об Эленуце. Он тут же стал читать себе вдохновенную, полную оптимизма лекцию по философии. С необычайной легкостью убедил он себя, что подлинная ценность человека не в деньгах и не в социальном положении, а в нем самом. Знания, культура, высокие идеалы — вот наши истинные богатства. Возможно, даже на первом месте чувства человека. Василе уже не сомневался, что невозможно пренебречь его духовными и душевными качествами. Больше того, он был готов потягаться богатством и помериться силами с любым и каждым, и в первую очередь с письмоводителем Родяном, к которому ощущал инстинктивную неприязнь даже при самом лучшем расположении духа.

Пропасть, которая возникла между ним и Эленуцей из-за «Архангелов», казалась ему уже не такой неодолимой. Возможно, весьма возможно, что богатое золото найдется и на более мелких приисках, совладельцем которых был священник Мурэшану. Так же просто может случиться, что на прииске «Архангелы» иссякнет золото, как это уже не раз бывало в других местах. Что говорить — колесо фортуны поворачивается довольно часто!

Прошло немало времени, прежде чем Василе Мурэшану очнулся от своих светлых мечтаний. Солнце поднялось довольно высоко, и в воздухе потеплело. Семинарист даже сбросил с себя пальто. Работник, заметив это, обернулся и посоветовал:

— Не раздевайтесь! Сейчас в лес въедем. Батюшка наказывал, чтобы вы потеплее одевались и не простудились.

— Не бойся, Иеротей, светит солнце святое, будет поле густое, — ответил Василе с детской беспечностью.

Воздух был прозрачен и чист как слеза, и серебряный глаз солнца смеялся с высоты, пронизывая своими лучами изменчивые тонкие и прозрачные занавеси облаков. Лес между тем становился все ближе, долина все уже, и вдруг повеяло крепким и густым настойным запахом влаги, зелени и тени, запахом весеннего леса. Проселочная дорога вползла в буковый лес и сразу же стала круто забирать вверх. Иеротей спрыгнул с козел и на повороте остановил лошадей.

— Пусть передохнут, домнишор, наберутся духу, болезные.

Широким шагом враскачку Иеротей подошел к лошадям и потрепал их длинные мохнатые уши. Лошади в ответ встряхнулись и замотали головами. Раздался тонкий звон бубенцов.

— Я пойду пешком, а вы закутайтесь получше. В лесу промозгло.

Иеротей присвистнул на лошадей, и бричка тронулась, но теперь уже шагом. Семинарист скоро убедился, что Иеротей был прав, и снова надел пальто. Холодное дыхание леса ощущалось то справа, то слева, словно незримые потоки воды. Старые буки белыми круглыми мощными колоннами высились по обе стороны дороги. Вершины их терялись где-то в небе: буки были прямы, как сосны, без ветвей, с пышными кронами только на самых верхушках. Солнце освещало эти кроны, кое-где свет, прорываясь, падал большими белыми пятнами на стволы, а мокрая дорога оставалась целиком в тени. Жилистые лошадки шли мелким, торопливым шагом, пофыркивая и выпуская из ноздрей облака пара. Семинарист выпрыгнул из брички.

— Сидите себе!

— Да нет, Иеротей, лучше я пешком пойду, а то ноги затекли.

— И правильно, домнишор. Дорога наша просто загляденье, только подъемы крутые — страсть!

— Дотянут ли бричку до Вэлень? — усомнился Василе.

— Наши-то лошади? Еще как! За них у меня голова не болит. А вот когда едут здесь груженые телеги, один только бог знает, как бедным волам достается.

— Что бы мы делали, Иеротей, если бы не было железных дорог?

— На черта они сдались. Крещеный человек знает, что и у скотины есть душа, и не наваливает груза без ума. Вот купцы никакой жалости не имеют к животине!

Иеротей говорил с болью, будто сетуя на неизбывное человеческое несовершенство.

Юноше сделалось легко, весело. Воздух, напоенный запахами леса, вливался в грудь бодрящим напитком.

— А что, Иеротей, у животных тоже есть душа? — с улыбкой переспросил он.

Работник приостановился, внимательно взглянул на семинариста и, снова зашагав, заговорил:

— Как же не быть! Святый боже, конечно есть! Сами-то разве никогда не слыхали, как мычит корова, как мычит теленок, разве не видали, как собака прямо-таки извивается, когда видит хозяина? А все из-за того, что у них есть душа, домнишор Василе. Только у двух скотов, как я полагаю, нету души.

Иеротей замолчал, вытащил из-за широкого кожаного пояса истрепанную книжицу, посмотрел на нее и сунул обратно.

— У каких же это скотов? — поинтересовался семинарист.

— У свиньи и вола, — без колебаний ответил работник.

— У свиньи и вола?

— Ну да! Свинья только и знает, что жрет! А вол смотрит своими дурацкими глазами. Можно подумать, что у него не глаза, а простывшие галушки.

Василе Мурэшану от души расхохотался, и смех его разнесся далеко-далеко по лесу. Бричка понемногу продвигалась вперед, лошади шли шагом.

Иеротей замолчал, опустил голову и лишь изредка поглядывал по сторонам. Молчал и Василе. Он с удовольствием шагал по дороге. В ветвях деревьев щебетали птицы, на маленькой полянке пел дрозд.

Так они шли довольно долго: работник впереди, молодой хозяин сзади; как вдруг Иеротей повернул к семинаристу свое унылое лицо.

— Видали? — спросил он и двинулся вперед.

Василе Мурэшану догнал работника и зашагал с ним рядом.

— Чего?

— Да лес! — вздохнул Иеротей.

— А что с ним, с лесом? — поинтересовался Василе.

Но как ни старался, не вытянул из Иеротея больше ни слова. Тогда Василе принялся гадать: что же хотел сказать работник. Иеротей шагал теперь рядом с лошадьми, иногда ласково понукая их и похлопывая грубой ладонью по крупам. А лес вокруг них, казалось, будто вырос, — прямо в небо упирались могучие буки-великаны, и редко-редко в их просторных кронах сквозила голубизна. Но внизу лес был довольно редок, и далеко виднелись его блестящие белоствольные колонны, которые выстраивались иной раз в ряд, как гигантские свечи. Склон делался все круче, но неколебимый покой древнего леса держал в узде, казалось, коварство горной дороги, вливая в душу спокойную уверенность. Шагая по скользкой тропинке обок проселочной дороги, семинарист вспоминал, что всякий раз после летних каникул, покидая родной дом со стесненным сердцем, он обретал покой и радость, благодаря этому лесу. Разлука с домом всегда давалась тяжело Василе; приближалось первое сентября, и он невольно начинал тосковать, и, даже учась уже в шестом и седьмом классе, не мог, к собственному стыду, удержаться от слез, когда, прощаясь, целовал руки родителям. Вся дорога вплоть до этого леса представлялась ему путем на Голгофу. Он обычно молчал и только растравлял себе душу вздохами. Но, войдя в лес, которым не переставал восхищаться, Василе, сам не ведая почему, мало-помалу успокаивался, вздыхал все реже, мысли в голове его прояснялись, в душе крепла решимость. И хотя под сенью этих огромных деревьев не было ничего, кроме покоя и тишины, у Василе Мурэшану всегда оставалось ощущение, что он испил из источника жизни и силы. И это ощущение не покидало его до самой гимназии, а порой и дольше. Он давно знал, что дорогой из Вэлень в город непременно прильнет к чудотворному источнику. Не раз ему казалось, что посреди дороги его поджидает незримый друг и наделяет волей и силой. Он не отдавал себе отчета, что за перемена происходит в нем, и только знал: попав в густую, напоенную ароматами лесную тень, будет смотреть широко открытыми зачарованными глазами на высокие белые колонны, слегка гудящие из-за раскачивающихся вершин, вознесенных высоко в небо. Дорога начинала светлеть, и он был уже другим: на губах расцветала улыбка, сердце начинало петь.

Когда Василе ехал из дому, дорога с вершины горы торопилась вниз огромными петлями серпантина, и весь путь занимал не больше часа. Но Василе не замечал времени: он не мог сказать, сколько длится путь через лес, один час или десять.

Зато по дороге из школы домой все было по-другому. На сердце было светло, он прыгал, резвился возле лошадей, рвал по обочинам цветы с резким стойким запахом. И про незримого друга, поджидавшего его каждый год на одном и том же месте, не вспоминал, наверное, потому, что не чувствовал себя обделенным семейным теплом и участием.

Василе Мурэшану любил этот лес, восхищался им, был ему благодарен — красивее леса он нигде не видел. Таких высоких, стройных буков, с такой белой, блестящей, почти как у берез, корой он не встречал ни в одном другом лесу. С нежностью смотрел он на прекрасные деревья, не замечая изнурительного подъема. «Как бегут годы! — думал семинарист, — Еще два месяца, и с семинарией будет покончено. Где-то я окажусь через год, через два?» Хотя Василе не очень любил семинарию, но все-таки во всех классах он был одним из первых и теперь испытывал пусть легкое, но сожаление, что ученическая жизнь подходит к концу. Возможно, жалел он вовсе не о школьной жизни, а о годах, которые уже никогда больше не вернутся.

Бричка сделала поворот на следующий виток серпантина, и сзади вдруг послышалось: ку-ку, ку-ку, ку-ку! Иеротей остановился, замер и Василе.

— В первый раз в этом году слышу, — произнес работник.

— Я тоже, — отозвался Василе.

— Откуда-то снизу кукует, а это не очень хороший знак, — убежденно сказал Иеротей. Остановив лошадей, он принялся тщательно осматривать бричку. Семинарист посмотрел в ту сторону, откуда доносилось кукованье. Теперь оно шло сверху, откуда-то с вершины горы, а внизу, то вспучиваясь, то прогибаясь, простиралось бескрайнее голубоватое полотнище. Полотнище это образовали кроны буков, покрытые набухшими почками, от которых отражались чистые лучи весеннего солнца.

— Из-за брички, надо думать, ничего с нами не случится, — пробормотал Иеротей, тщательно обследовав все крепления, колеса и чеки на осях.

— А что может случиться? — недоуменно пожал плечами семинарист, даже не заметив, чем занимается работник.

— Кукушка нам снизу прокуковала, — пояснил Иеротей, — а это недобрый знак. Я и подумал, не случилось бы чего с нами по дороге. Вот и осмотрел бричку, но она крепкая.

Иеротей прикрикнул на лошадей, и те тронулись с места.

— Сейчас вот из леса выедем, и птица, может, умолкнет.

— Чего ты боишься, Иеротей? Мало ли что люди выдумают.

— Не выдумают, а говорят да со смыслом, домнишор. А я толкую про то, что ведаю. Вы же знали Георге Тунсу.

— Как же, как же…

— Больше его не увидите.

— Умер?

— Прикончили его «Архангелы», — голос у Иеротея дрогнул.

— Как же они его прикончили? — Василе стало немного не по себе при упоминании прииска.

— Вот уже три недели будет.

— Но тогда-то кукушка еще не куковала, — попробовал улыбнуться семинарист.

— Она куковала в прошлом году. Когда он услышал ее впервые, она куковала снизу. Как раз об эту пору. И года не прошло, как он в землю ушел.

— Человек может умереть в любое мгновение, — заявил семинарист. — Жизнь его в руке всевышнего.

— Воистину, — прошептал Иеротей и перекрестился, ожидая услышать «Господи, помилуй». Он думал, что Василе подкрепит сказанное им молитвой.

— «Архангелы» многих прикончили, — заговорил работник. — Рудокопы говорят — из-за того, мол, прииск и золота больше дает. А я думаю, недоброе предзнаменование виновато.

— А что, есть и другие, которые погибли? — спросил Василе, чувствуя, как в сердце закрадывается печаль.

— С нового года Георге Тунсу уже третий. Упал в шахту. Есть там такая шахта, словно вход в преисподнюю. А Бумню и Илиеша «динамитой» разорвало. Приезжала комиссия и сказала, что в шахте работать нельзя. А письмоводителю чихать на эту комиссию!

— А руды за эту весну много добыли? — осведомился семинарист.

— Есть, есть, хватает. Только нам одним не везет. Батюшка отказывается иметь дело с владельцами приисков. А ну их, говорит, всех к черту.

Василе Мурэшану молчал. Он думал, что отцу его и впрямь не везет с золотом. Денег он на него перевел много, а добыл всего ничего.

Приехали в Делень — выселки из нескольких хат, в которых жили угольщики. Выселки эти относились к селу Вэлень. Бричка остановилась, лошади передохнули. Работник и хозяин сели в бричку, и лошади мелкой рысью двинулись под уклон, в долину. И снова на всю округу заохала бричка, гремя всеми своими деревянными суставами. Близлежащие склоны гор тоже укрывал лес, но еловый, темно-зеленого цвета с серебристым отблеском. Дорога стала суше, уже. Пересекая лес, она уходила куда-то вдаль. На холме сквозь просветы между деревьями показались первые хаты села Вэлень. Рублены они были из еловых бревен, стояли на высоких каменных фундаментах, обмазывали их глиной или белили известью. Крутые лестницы поднимались на узкие галерейки. Крыши были из дранки. Одни дома издали казались совсем черными, словно огромные куски мрака, другие — рыжеватыми, будто козья шкура — в зависимости от того, старыми или новыми были еловые бревна. Первые дома стояли далеко друг от друга, потом они стали сходиться теснее, ближе. Через полчаса лошади свернули на узкую дорогу, вымощенную булыжником, которая тут же превратилась в деревенскую улицу. Выстроившиеся в ряд первые четыре дома были бревенчатые, и только один из них оштукатурен и побелен известкой. Миновав их, дорога принялась огибать стоги сена и через четверть часа вновь потянулась мимо домов. В Вэлень, как и в других горных селах, дома стояли кучками, то там, то здесь, словно ими выстрелили из пращи, так что село получалось чрезвычайно длинным, раскинувшимся по долине на пять-шесть километров. Возле самой дороги клокотала широкая и быстрая горная речка. Вспененная вода была беловатой, словно в нее щедро подсыпали мела. Речная пойма становилась все уже и уже: с обеих сторон ее сдавливали обрывистые отроги гор, которые в некоторых местах так сближались, что казалось, совсем перекроют дорогу. Густые еловые леса почивали на отрогах.

Как только громыхающая бричка попа Мурэшану выехала на эту плохо замощенную дорогу, семинарист услышал шум, столь характерный для Вэлень: ток-ток-ток-ток-ток, сопровождаемый скрежетом и шорохом, который издают толчеи — огромные ступы, где дробят золотоносный кварц. Шум этот проникал и в лес, отражался эхом, то возрастая, то затухая, и совсем непонятно было, откуда же он исходит. Толчеи были расположены вдоль белесоватой речки, напористая и вспененная вода которой вертела колеса, низвергаясь с деревянных желобов маленькими водопадиками. К каждой толчее вода подводилась от речки по канаве, прорытой в склоне горы, и чем длиннее были канавы, тем больше перепад воды. Колеса были вроде мельничных, только поменьше. На толстом валу закреплялись деревянные ступицы; вращаясь, они поднимали по очереди пест за пестом — четыре, шесть, девять или двенадцать, сколько их там было прилажено, — и опускали одновременно другой в глубокую прямоугольную колоду, куда насыпался золотоносный кварц, предварительно раздробленный кувалдами. К нижнему концу каждого песта железным обручем был прикреплен зуб из кремня. В толчею по мелким желобкам направлялись тонкие струйки воды. Пространство вокруг толчеи было застлано толстыми досками и огорожено, а в ней самой проделаны отверстия, через которые непрерывно вытекала мутная взвесь песка. Попав в отстойник, эта жидкая каша густела по мере того, как стекала вода. Отстоявшийся песок еще несколько раз пропускали через толчею, пока не получался тончайший порошок, который собирали и опять промывали, чтобы не упустить ни одной блестки золота, какая могла бы в нем затаиться. Промывали порошок на полотне, которым выкладывали наклонный желоб, пуская по нему струйку воды. Но основная масса золота оседала на дне толчеи. Оттуда его осторожно извлекали и промывали — или, лучше сказать, прополаскивали в деревянном треугольном ящике. Точно так же вымывали крупинки золота и из полотна, которое снимали с желоба. Полотно опускали в корыто с водой, хорошо его прополаскивали, давали воде отстояться и, когда на дне получался осадок, воду осторожно сливали. Все эти кропотливые операции основывались на том, что тяжелое золото всегда опускалось на дно: и в толчее, и в треугольном ящике с чужеземным названием. Золотую пыль потом сушили на противнях или смешивали с ртутью. Остальное труда не составляло: и в самих Вэлень было немало скупщиков золота, да и государственный приемный пункт был поблизости.

Днем и ночью слышалась стукотня толчей. Особенно шумно было там, где дома стояли плотнее, а стало быть, и толчей было больше.

Семинаристу Мурэшану сызмальства были знакомы звуки «ток-ток-ток» и связанная с ними изнурительная погоня за золотом. Хотя у них самих толчеи не было, и они перетирали золотоносный камень у других хозяев, которые, случалось, сдавали свои толчеи внаем.

Шум был привычен Василе Мурэшану, однако он ему не нравился. Василе всегда приходил от него в дурное расположение духа, то ли вспоминая об «Архангелах», то ли из-за того, что отец его не имел никакой выгоды от работы этих дробилок, которые многих обогатили. Толчеи, чей шум был слышен с дороги, скрывал от глаз густой ивняк, давным-давно затянувший берега реки.

Вскоре дома по обе стороны дороги пошли гуще, один за другим, и Василе стал замечать, как блестят на солнце спицы водяных колес. Отчетливее стали слышны удары пестов, дробящих камень. Показались люди, снующие по дворам и под навесами, мужчины, женщины, дети, в одежде, заляпанной грязью, в шляпах с белыми пятнами.

По дороге все чаще стали попадаться телеги, груженные золотоносным кварцем. Тяжело ступали волы, налегая на отполированное до блеска ярмо. Кое-кто из встречных кланялся семинаристу.

Это был самый центр села; здесь же находилась корчма, она была битком набита народом, звенела от выкриков и песен. Лошади пошли рысью.

— Нехорошие времена настают у нас, домнишор, — ткнул кнутовищем Иеротей в сторону корчмы. — В страстную неделю такое непотребство!

— Может, они пришли с прииска, голодные, холодные, — попробовал найти оправдание семинарист.

— Нет, домнишор. Ни с какого прииска они не пришли. Всех их я видел еще вчера вечером. Они уже гуляли, когда я проезжал мимо. С самого четверга, с полудня, все гуляют. Знаю я их, это все рудокопы с «Архангелов». То-то и оно, говорю я. Только они больше жулики, чем рудокопы, больше воруют, чем работают.

— Ничего, Иеротей, письмоводителю тоже немало перепадает. Или тебе его жалко?

— Ежели чего жалеть, так святую справедливость. Ведь они коли работают, то зарабатывают, и хорошо зарабатывают, — отвечал Иеротей.

В дверях корчмы появился плоский, как доска, низкорослый человечек без пиджака, в одной зеленой полосатой рубашке. Можно было подумать, что его кто-то выпихнул, потому что, оказавшись на последней ступеньке, он покачнулся два раза, пытаясь удержать равновесие, и упал, растянувшись, как лягушка, на животе.

— Это домнул «ахент», писарь из канцелярии, — злорадно проговорил Иеротей, — явился собирать проценты под заклады. Второй день в этой корчме торчит.

— Неплохое местечко нашел, — семинарист с презрением посмотрел на человечка, который тщетно пытался встать.

— Вот я и говорю, накажет нас господь.

— Подстегни лошадей, скорее домой приедем, — попросил Василе, видя, как вокруг упавшего собирается народ.

Иеротей хотел было взмахнуть кнутом, но вслед за ними бросился здоровый крестьянин и тут же настиг бричку.

Держась за облучок, он широким шагом шел рядом, заплетающимся языком бормоча что-то нечленораздельное. Скорее по взгляду Василе понял, чего тому надобно. Он знал его: это был один из крестников священника.

— Ладно, бадя Антон. В другой раз. Не сейчас. Я тороплюсь, — отговаривался Василе.

— Воз-можно! Один стаканчик! Один и баста! Вино доброе! — бормотал мужик.

Бричку догнали еще трое. Двое держали в каждой руке по бутылке вина, третий — кружку пива.

Все трое были мертвецки пьяны, но с сыном священника, которого они узнали издали, старались говорить достойно, как можно достойней. Семинариста тошнило от винного перегара, от их бледных помятых лиц, красных от бессонницы глаз. И вместе с тем было приятно, что они пытаются выразить свою любовь к нему. Он взял кружку пива и выпил.

— И еще вина стаканчик, — еле ворочая языком, просил второй крестьянин.

— Больше не могу. Прошу извинить меня. В другой раз с удовольствием, — отговаривался Василе.

Бричка покатила дальше. Все четверо почесали в затылках и затянули:

Будьте здравы! Будьте здравы!

Будьте здравы много лет!

Через полчаса Василе Мурэшану был дома.

IV

Вэлень — село с двумя тысячами душ жителей — растянулось вдоль реки на семь километров. Оно зажато горами в узкой долине так, что даже с ближайших вершин увидеть его целиком никак не возможно, потому что долина эта чрезвычайно извилиста и на каждом повороте кажется, что вот-вот распахнется даль. Дома, крытые дранкой, раскиданы кучками то там, то здесь. Двигаясь вдоль долины, небо можно видеть только прямо над головой в виде длинной и узкой голубой полоски. Расширяется долина лишь в одном месте — возле церкви. Здесь образуется нечто вроде котловины, горы раздвигаются в стороны, потому что, стекая по боковым лощинам, тут встречаются две реки. Вэлишоара и Козий ручей, два узких горных потока, у которых хватает сил вертеть колесами камнедробилок. Вокруг церкви сгрудилось около сорока домов. Большинство из тех, кто живет в них, считаются первыми людьми на селе. Если смотреть на восток, то горы здесь расступаются, и лишь на горизонте виден огромный темный горб, заслоняющий небо, — гора Влэдень, похожая на гигантскую сгорбленную спину. Дремучие еловые и буковые леса чернеют на ее склонах. Там наивысшая точка всей округи Вэлень — почти тысяча четыреста метров над уровнем моря.

Весною вершина горы, заросшая буковыми лесами, долго остается черной. Деревья на горе покрываются листвою лишь четыре недели спустя после святого Георгия. На запад и к северу бесконечной цепью поднимаются обрывистые возвышенности с округлыми вершинами, похожие на огромные перевернутые котлы. На севере горы отступают немного вдаль, долина расширяется — здесь-то и располагаются луга и пастбища жителей Вэлень.

Кое-где на склонах, где ближе, где дальше от села, леса сведены на нет и только убогий кустарник еще топорщится там. Склоны эти усеяны кучами серого, ржавого или черного от дождей и ветров камня, извлеченного недавно из шахт и штолен. Порой кажется, что у этих куч есть свой определенный порядок. То тут, то там разбросаны среди них хижины, похожие на гнезда. По склонам ползают люди, которых издалека можно принять за гномов. В глубине гор время от времени слышны взрывы. На одних склонах штольни попадаются редко, на других — чуть ли не на каждом шагу. Круглые черные дыры дышат влагой и холодом потревоженных мрачных недр земли. Многие штольни укрыты елями, и из села их не видно. А другие — вообще далеко: до них от церкви нужно идти и час, и два, и три.

Землей в Вэлень почти совсем не занимаются. В здешних горных прохладных местах только и растет, что яровая пшеница да овес. Кукурузу если и сеют, то на огородах.

Только священник да еще несколько семейств всерьез пашут землю. Зато лугов предостаточно, и травы растут отменные. Сено — чистый пух и сплошной аромат. Почти в каждом дворе держат пару рыжеватых волов, приземистых, но подвижных, с короткими острыми рогами. Животные эти почти постоянно в ярме и зимой, и летом. Золотоносного кварца добывалось на приисках — горы, и люди старались, чтобы толчеи-дробилки не простаивали ни минуты.

Трудно было найти дом, возле которого не было бы толчей-дробилок, не навален был бы кучами раздробленный кувалдами камень. На семь-восемь недель зимою толчеи замирали, скованные льдом. Если же выдавалась теплая зима, то отдыхать им приходилось не больше месяца.

Почти все жители Вэлень были рудокопами. Уже лет десять, с тех пор как на приисках стали добывать много золота, они привыкли покупать за деньги все, вплоть до капусты и кур. Забросив земледелие, крестьяне, казалось, потеряли всякий вкус и к огороду, и к птице возле дома. Зерно, мука, рождественский поросенок или барашек, чтобы разговеться на пасху, — все покупалось на базаре. Но так было не всегда. В давние времена, несмотря на скудость пахотной земли в горах, вэляне сеяли яровую пшеницу, рожь, держали скот, овец. Многие, как только наступала весна, перебирались со всем скарбом в горы, жили в хижинах, землянках, унавоживали землю и осенью убирали в амбары урожай, которого им хватало на целый год. Но в те времена и приисков было мало. Четыре работало, не больше. И ковырялись больше в земле, штолен в скале не долбили.

Но лет десять назад золото появилось на одном прииске, потом на другом, селяне вспомнили обо всех заброшенных штольнях и мало-помалу забыли земледелие. Хижины и землянки в горах пришли в негодность, одни сгнили от дождей, другие разметало ветром. «Придет еще их время», — твердили старики на селе, потому что в Вэлень одна пора сменялась другой: пора золота порой земледелия. Так уж повелось. Золота было в изобилии, например, когда строили церковь, просторную и красивую, словно монастырский храм; а потом пришлось снова браться за плуг. Золото вдруг спряталось, исчезло. Пока водились деньги, рудокопы искали его. Когда в домах ничего не оставалось, кроме голых стен, принимались за сельское хозяйство. Что и говорить, кое-кто отправился на прииски в чужие края, но это уже в теперешние времена: а раньше, как рассказывали старики, никто из вэлян родного села не покидал. Некоторые вэляне зимой работали на прииске, а летом вели хозяйство.

Но вот уже добрый десяток лет по всей округе только и говорят, что о прииске в Вэлень. Никогда еще местные прииски не давали столько золота. Никому и в голову не приходит, что это изобилие может вдруг иссякнуть. Лаковые сапоги на мужчинах и шелковые платья на женщинах стали в Вэлень самым обычным делом.

* * *

Возле церкви стоял приходской дом, квадратный, тяжелый, старый, но еще в полной сохранности. Перед окнами пестрел цветами палисадник, позади тянулся большой огород. В жизни попадье не довелось купить ни морковки, ни луковицы. Поп был твердо убежден в полезности такого примера всем хозяйкам на селе, которые вконец забросили огородничество. Однако крестьянки не желали следовать доброму примеру.

Приблизительно в километре к востоку от приходского дома стоял недавно выстроенный двухэтажный домик, напоминающий миленькую, кокетливую дачу. Широкие окна с большими стеклами были обращены на три стороны и смотрели на покрытые лесом холмы. Здесь и жил вышедший в отставку письмоводитель Иосиф Родян. На его дворе толчеи, укрытые от морозов в добротном сарае, работали непрерывно круглый год. На полпути между домом Родяна и приходским домом стояла примэрия. Четыре самых крупных лавки в Вэлень тоже располагались здесь, по соседству. Три из них имели право торговать и вином.

Приближалась пасха, и толчеи оглушительно стучали повсюду. Везде суетились люди — мужчины, женщины, дети, — на дороге, по дворам, под навесами. Старатели, не разгибая спины, мыли и мыли золото. Телеги, наполненные камнем, скрипели по дорогам. Празднично одетые женщины заходили в лавки, торговались, смеялись и, довольные, счастливые, весело выходили с полными корзинами и сумками через плечо. Это были статные женщины с белыми руками и белыми лицами, как у барынь из благородных. Ветер играл складками белоснежных кофточек, сиявших на весеннем солнце. Женщины останавливались по двое, по трое, разговаривали, исподтишка разглядывая, как одеты товарки.

— Поторопись, милая, белая-то мука кончается.

— Еще привезут, пока соберемся куличи печь.

— Изюм? Изюма нет еще, завтра будет.

— У вас еще осталось чего толочь?

— Сколько ты говоришь? Пуд? У нас — полтора.

— Ты исповедовалась? Уф! Вот уж поп так поп!

Подобные разговоры слышались на каждом шагу, где только ни повстречаются соседки.

Насколько оживленны были женщины, настолько мрачны были возвращающиеся с приисков рудокопы. Им еще предстояло трудиться до самого великого четверга, до полудня. А после праздников их ждала все та же работа. Вот они и тащились бледные, измочаленные тяжким трудом, и их смятая, побелевшая от кварцевой пыли одежда отдавала едким тяжелым запахом штолен. С трудом добирались они до первой корчмы, и корчмарь стремглав подносил им копченой колбасы, сала, брынзы и пива. В Вэлень никто не постился даже в страстную пятницу. Труд рудокопов всегда был тяжелым, но с тех пор как золота стало много, даже те, кто не добывал руду, тоже знать не хотели, что такое пост.

В последние дни перед пасхой телеги корчмарей то и дело подвозили из города груды всякой снеди. Ящики, бочки с пивом и даже бочонки с вином опускались в глубокие подвалы под трактирами. В Вэлень пили пиво и первоклассные вина. Люди были веселы, жизнерадостны и сыпали деньгами без счета и оглядки.

Семинарист Василе Мурэшану еще по прошлым годам знал лихорадку нетерпения, охватывающую людей в страстную неделю. Не в силах и сам усидеть дома, он разгуливал по улицам, поглядывая на неустанно трудившиеся толчеи, отвечая на почтительные приветствия рудокопов. Время от времени он заходил во двор какого-нибудь из крестников своего отца, смотрел, как тщательно промывается каменная пыль, и, наклонившись, разглядывал остающийся на дне почти чистый золотой песок.

— Что, попович, давай и тебя примем в долю! — предлагали ему.

— Нам с золотом не везет, — с улыбкой отнекивался семинарист, хотя сам не мог глаза отвести от золотой пыли, которая приятно возбуждала любого, кто бы на нее ни смотрел.

— Это батюшка не желают вступить в сговор. Уж больно они беспокойные, все перебегают из одного общества в другое. А в нашем деле, попович, надобно терпенье.

Василе Мурэшану выходил со двора и шествовал мимо трактиров, откуда доносился нескончаемый глухой гул. Погода стояла ясная, теплая. Лопались почки. Все ожидали веселых праздников. Семинарист полной грудью вдыхал напоенный весенними запахами воздух, и если и был несчастлив, то только от мысли, что Эленуца еще не приехала.

Не успел он переступить порог родного дома, как сестры ему сообщили, что домнишоара Эленуца Родян всю зиму провела в Вене. О том, как весело жилось дочке Иосифа Родяна в большом городе, сестры рассказывали с весьма постными лицами. И Василе понял: они огорчаются, что не столь богаты, как Эленуца. Им она прислала несколько цветных открыток с изображениями пышных дворцов. Семинарист тут же потребовал показать ему открытки. Он долго рассматривал мелкий девичий почерк, чувствуя, что сердце бьется сильнее, а кровь отливает от щек. Он впервые видел аккуратные буковки, выведенные Эленуцей, и вдруг его пронзила горькая мысль: ему эта девушка, обращавшаяся с такими милыми словами к его сестрам, никогда не напишет.

Возвращая открытки, Василе спросил сестер изменившимся голосом:

— А вы что скажете об этой девушке?

— Мы?

— Да.

— А у тебя что, есть особое мнение об Эленуце? — засмеялась старшая сестра Анастасия.

— Возможно, — улыбнулся Василе.

Младшая сестра, Мариоара, приставив большие пальцы рук к ушам и медленно помахивая ладонями, забубнила:

— Осел, осел, осел!

Семинарист вспыхнул, растерялся и тут же рассердился:

— Серьезному человеку нельзя с вами разговаривать. Особенно с тобой, Мариоара.

— А разве речь идет о чем-нибудь серьезном, братец? — спросила Мариоара, вплотную придвигаясь к Василе и лукаво поглядывая на него.

— Ты просто невыносима! — отстранил ее брат.

— Возможно. Но ты напрасно думаешь об Эленуце.

Мариоара, раскачиваясь, прошлась по комнате и неожиданно пропела:

Поздно очень, поздно очень,

Сердце пусто, между прочим.

— Говорят, на этих днях, на пасху, состоится ее помолвка с одним адвокатом, — пояснила Анастасия. Но, желая утешить брата, тут же добавила — Это еще не наверняка, ведь даже имени его никто не знает.

— По мне, пусть себе выходит за кого хочет, — проговорил Василе, темнея лицом.

Он встал, взял свою шляпу и вышел. С той минуты он ни с кем не заговаривал о домнишоаре Родян, но втайне ожидал ее приезда. Возможно, поэтому ему и не сиделось на месте, и он блуждал по селу как неприкаянный.

Однако дома Василе выглядел, как всегда, спокойным и рассказывал всякие смешные случаи из семинарской жизни. Отец Мурэшану был чрезвычайно весел. Прихожане почти все уже исповедались, и кое-кто из них почествовал священника золотой монетой в десять крон. А богатый крестьянин Василе Корнян положил на тарелку целых двадцать. Даже самая бедная женщина не оставила после исповеди меньше кроны. Так что денежки собрались немалые, и была еще надежда на праздники, на причастие. Вот священник и был в наилучшем расположении духа. Василе давно не помнил его таким веселым. Сколь ни презирали бы мы деньги в возвышенные часы нашей жизни, когда душа у нас парит в заоблачных высях, но лишь этот презренный металл дает нам уверенность в сегодняшнем и завтрашнем дне. Отец Мурэшану не был жаден до богатства, но с приближением праздников и у него хватало расходов на платья и шляпки для дочерей и попадьи. Девицы были уже взрослые, и вполне могло случиться, что в дверь постучится гость с самыми серьезными намерениями. Так что перед праздниками священник оставался почти без гроша. Зато теперь он вновь обрел уверенность, был весел, и это веселье добросердечного человека действовало заразительно на окружающих.

— Ничего не могу сказать в осуждение отважных золотоискателей, кроме одного: уж очень они расточительны, — заговорил как-то вечером отец Мурэшану. — Люди они мирные, уважительные. Добропорядочные люди, но слишком уж сорят золотом. Мне иной раз кажется, что и двух рук им маловато.

— Не будь у них этой слабости, не собрать бы тебе столько денег, — улыбнулась попадья.

— Даешь попу-даешь церкви! — засмеялся отец Мурэшану. — От этого не разоришься. Пасха-один раз в году! Роскошь, которая стала повседневностью, и в особенности шумные застолья — вот что заставляет задуматься. А что вытворяют золотоискатели с прииска «Архангелы» — просто невообразимо.

Никогда это название не казалось Василе столь ненавистным, как теперь, когда произнес его отец. Название это он вдруг ощутил как имя врага, как живое существо, к которому воспылал тяжкой ненавистью.

— Большое богатство делает людей подлыми, отец, — произнес он глубоким, чуть дрогнувшим голосом. — Этот прииск — проклятие для села.

— О! Ты слишком торопишься судить, юноша! — отозвался отец. — Слишком торопишься!

— Никуда я не тороплюсь. Эти люди поклоняются идолам, становятся лживыми, подлыми, стоит только им завладеть богатством.

— Не все, не все, юноша! — поторопился перебить Василе отец. — Кому суждено пасть — падет. Но не все! Есть весьма честные люди и среди имущих.

Василе не ответил. Резкая складка появилась у него между бровей. Он встал из-за стола и вышел во двор. «Все, все становятся подлыми!»-твердил он чуть ли не вслух. В тот вечер поколебалась надежда на исполнение его чаяний. Услышав название «Архангелы», он тут же вспомнил о помолвке Эленуцы. «А что, если и она алчет суетных благ, как и ее сестры?» — молнией промелькнул вопрос. «Несомненно, так оно и есть!» — столь же молниеносно прозвучал ответ.

Ночью, едва Василе забылся сном, пришел отец и разбудил его: пора идти в церковь служить всенощную.

Ночь с пятницы на субботу. Ночь отпевания Христа. Вынос плащаницы.

Василе с трудом протер глаза. Голова у него болела. Ничего не понимая, он оглядывался вокруг. Очнулся он с ощущением, что заблудился в бесконечной пустыне. В ночной тишине раздавалось медленно гуденье колоколов, отчетливое, исполненное горя пение: бам-м, бам-м, бам. Семинарист вскочил с постели и удивленно уставился на собственного отца, стоявшего перед ним словно черное изваяние, освещенное дрожащим светом восковой свечи, которую он держал в руке.

— Поторапливайся, Василе, будешь петь на клиросе, — глуховатым голосом сказал отец Мурэшану. В этот первый час пополуночи не только голос, но и лицо, взгляд, да и весь облик священника казались необычными. Семинаристу, затуманенному первым глубоким сном, почудилось, будто перед ним стоит незнакомец и требует от него неведомого. Опустив руки, Василе застыл, прислушиваясь к гудению колоколов. Отец Мурэшану, сообразив, что сын еще наполовину спит, положил ему руку на плечо и проникновенно сказал:

— Одевайся, сынок. Сегодня мы погребаем господа нашего, Иисуса Христа.

Сердце отца Мурэшану переполняла скорбь, в глазах стояли слезы. Пламенная вера молодости и твердая вера зрелости соединились в его душе. В ночной тишине, когда многие почивали, доверившись добрым объятиям друга всех смертных — целительного сна, священник слушал звон колоколов, и трепещущая душа его бодрствовала. Несказанно тонкое, почти нематериальное тепло, исходя от сердца, завладело им. И одна-единственная мысль, одно-единственное чувство больно билось в нем: «Сколь мы ничтожны, господи, сколь ничтожны!» Вздох этот прерывал его дыхание, и с губ рвался плач: «Господи! Как отдалили меня от тебя годы моей жизни! Меньше я думаю о тебе, меньше живу твоей верой! Как же я мог забветь тебя, господи?!» Отец Мурэшану чувствовал бога близко от себя, совсем с собой рядом, над собой и повсюду кругом. Все его существо растворялось в несказанно тонком блаженно-теплом сиянии.

Василе не чудилось, он и впрямь видел перед собой не отца, к какому привык и каким тот бывал повседневно, а совершенно иного человека, отринувшего земную суетность, осененного святым апостольским духом, который может снизойти и снисходит в блаженный миг на каждого.

— Сейчас, отец, сейчас. Я иду. Я готов, — прерывающимся голосом проговорил Василе, ощущая, как тепло от благословляющей отцовской руки растекается по его телу.

— Смотри, пой красиво и не глотай слов, как привыкли вы, молодые. Каждый стих выпевай с любовью.

— Я так и буду петь, отец. Ничего не пропущу. — Василе будто давал обет. Волнение, переполнявшее душу священника, передалось и сыну. Поспешно одеваясь, Василе думал: «Прииск, девушка, суета, беспокойство-как все это ничтожно перед лицом всевышнего, ждущего нашей чистой горячей молитвы». Никогда еще не понимал он столь глубоко и не ощущал столь явственно благотворной истинности учения, которое внушалось ему в семинарии. А как часто представлялось ему холодным и отвлеченным все то, что теперь вдруг предстало питающим душу животворным откровением!

Все последние дни Василе мучительно страдал, ожидая помолвки Эленуцы. Но самый жестокий удар, который он так и не смог пережить и с которым никак не мог смириться, нанесло ему открытие, что его небесный идеал — обыкновенная земная девушка, приверженная к мирской суете не меньше других своих сестер. Незаживающая рана сочилась кровью и терзала его сердце днем и ночью. И вот сейчас, отдавшись мыслями богу и радостно готовясь служить ему, Василе почувствовал, что рана его больше не кровоточит, и впервые он подумал об Эленуце по-доброму. Как он презирал ее! Но теперь в душе его звучал утешающий голос: «И она — творение божие, и ты. Разве вправе ты презирать ее? Тебе ведомы порывы к высокому, не отказывай в высоком и ей».

Раскатисто и звучно звал колокол людей на молитву. Священник приоткрыл двери. Колокольный звон зазвучал еще чище, еще отчетливей. Отец и сын молча вышли во двор. С улицы неслись тихие голоса, казавшиеся шорохом. Крестьяне шли ко всенощной. Воздух был прохладный, бодрящий. Сквозь легкую, едва заметную дымку смотрели с вышины на землю звезды. Еловые леса, казалось, раскачивались в темноте, передавая все дальше и дальше колокольный гуд, текущий со звонницы. Проемы на колокольне чуть посветлели, и ярче стали видны черные силуэты людей, странно размахивающие в вышине руками: звонарь с двумя своими помощниками.

С восковой свечой в руках отец Мурэшану вошел в церковный двор, посветил сыну, чтобы тот не споткнулся о высокий порог, и, непрестанно повторяя: «Доброе утро! Доброе утро!», прошел сквозь толпу мужчин и женщин.

На паперти он задул свечу и, преклонив колена — что делал весьма редко и то лишь перед вечерней и всенощной, — вошел в храм. Иконостас был ярко освещен, и святые на иконах, казалось, ожидали начала службы. Вся церковь лучилась мягким таинственным светом, каким светится она только ночью, освещенная потрескивающими в глубокой тишине свечками.

Дьячок поднялся на правый клирос и, склонив седую голову, раскрыл старинную Библию с закапанными воском страницами. Священник вошел в алтарь. Василе встал на клиросе рядом с дьячком. Началась заупокойная служба. Скорбные голоса пели о беспредельной, нечеловеческой боли, исполненной святого отчаяния и умиротворяющей безнадежности.

Василе, склонившись над древней книгой, запел тропарь:

«И, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе, который высек он в скале».

Мягкий глубокий тенор Василе не раз заставлял глубоко вздохнуть мужчин и вытереть слезы женщин. Но в эту ночь он звучал не нежностью, а глубокой безысходной болью. Василе выпевал каждое слово, и голос его дрожал, словно от слез. Высоко и проникновенно звучали слова утешения, с какими бог-отец обращался к богу-сыну устами пророков. Все менее значимое Василе проговаривал речитативом. Старый дьячок всегда с удовольствием слушал Василе, но в эту ночь смотрел на него будто на небесного ангела. Когда приходила пора читать дьячку, он начинал бормотать себе под нос, торопливо ища в Евангелии нужную строку, которую приходилось отыскивать для него семинаристу.

Церковь мало-помалу наполнялась народом. Мужчины и женщины входили в храм медленно, с той благоговейной робостью, с какой и входят обычно в ночной храм христиане. Но вэленских жителей и тут можно было узнать по нарядной одежде. Однако и они, суетные и легкомысленные на улице, переступив церковный порог, преображались. Видно, какими бы мы ни были, душа наша безотчетно чувствует, где мир, а где храм.

Рудокопы из Вэлень вступали в церковь серьезные и сосредоточенные, слегка побледнев от напряжения, так спускались они глубоко под землю в шахту, словно темные недра земли и светлый праздничный храм в равной мере позволяли им чувствовать близость высшей силы.

Люди все прибывали и прибывали, бесшумные, словно тени. Заняв свое место, никто больше не шевелился. Обычно к каждому вновь вошедшему поворачивают головы хотя бы близ стоящие. Но вэленские рудокопы стояли неподвижно, глядя прямо перед собой. Роста они были среднего, бороды брили, усы носили короткие, волосы тоже. Толстяков среди них не водилось, все как один — сухощавые, смуглые, взором строгие. Носили они белые холщовые кафтаны, глухие рубашки с черным воротом, суконные штаны и безрукавки, расшитые на груди черными замысловатыми цветами. Большинство было в сапогах.

Толпа в церкви становилась все плотнее, и вскоре уже нельзя было различить отдельных людей, виднелось только море голов, а вернее, лбов.

На женской половине было еще теснее. Многие слушали службу, стоя возле дверей, заглядывая в окна. Сдержанность и сосредоточенность царили только среди мужчин. Женщины то и дело с любопытством оглядывались и даже толкались, стремясь продвинуться вперед и занять место получше. Среди дорогих платков виднелись простоволосые головы молодых девушек.

Служба шла неторопливо, торжественно. Отец Мурэшану молился в алтаре, читая ектеньи, и дьячок отзывался: «Господи, помилуй!» или «Аминь!». И вновь плавно текли стихи тропаря, завораживая душу поэзией страдания, веры и надежды.

Верующие внимали службе с большим, чем обычно, благоговением. А может быть, и не благоговением, а просто-напросто позабыв ненадолго свои суетные заботы, отдавшись душой чудесному пению, которое звучало в церкви только раз в году и потому всегда казалось новым.

Глухой шум наполнил церковь, когда четверо рудокопов сняли с железных крючьев висевшие на них хоругви. Настало время выноса плащаницы. Кроме свечей, освещавших церковь, в приделе, заполненном женщинами, вспыхнула вдруг звездочка. И одновременно с ней на мужской половине загорелся огонек. Огоньки умножились, густо засверкали, словно капли огненного дождя, освещая лица православных. Люди парами, кучками стали выходить на улицу.

Зазвонили колокола. Ночную тишину всколыхнули тугие гудящие волны. Дрожащие удары — бам-бам — сопровождались тонкими звуками подголосков. Одни из них всхлипывали: ай-ай, другие повторяли скороговоркой: танг-танг-танг, танг-танг-танг. Леса, казалось, не знали, каким звукам отдать предпочтение, и потому, смешав их, возвращали долгим далеким эхом.

Люди медленно двинулись вокруг церкви. Их было так много, что церковь оказалась в кольце трепещущих огоньков. Издалека представлялось, что белые вытянутые капли пламени, словно дождь, упали с неба и повисли, застыв на одинаковом расстоянии от земли. Священник, поочередно останавливаясь у восточной, южной, западной и северной сторон церкви, читал из Евангелия о страстях господних, и голос его далеко разносился в ночном безмолвии.

Дьякон с хором время от времени повторял: «Святый боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас!» Василе молча брел, опустив голову, с тонкой свечкой в руках. Тишина была мертвая, не ощущалось даже дуновения ветерка. Семинариста так глубоко поглотило таинство этой ночи, что он даже не заметил, как шагавший рядом рудокоп, взмахнув рукавом, потушил его свечку.

— Пожалуйста, зажгите от моей, — послышался поблизости серебристый нежный голосок.

Семинарист скосил глаза направо и, к своему удивлению, увидел домнишоару Эленуцу. Темное пальто делало ее почти невидимой, сливая с ночной темнотой, но свечка в ее руках освещала милое, ясное лицо. Особенно выразительно поблескивали из-под густых бровей темные глаза. Василе сначала не поверил, что это Эленуца, как недавно не узнал родного отца.

— Зажгите, пожалуйста, свечку, а то она у вас потухла, — вновь прозвучал мелодичный голос девушки, поравнявшейся с семинаристом.

Юноша растрогался, растерялся и не знал, что сказать, как зажечь свечку.

Эленуца взяла из его рук свечу, зажгла и вернула обратно.

— Вы… вы… — глухо и еле слышно забормотал Василе.

— Заслоните рукой, а то опять потух нет, — зашептала девушка, заметив, что Василе забыл про свечу.

— Так вы уже приехали? — наконец-то выразил свое изумление семинарист.

— Да. В четверг вечером. В церкви всю службу отстояла, — ответила Эленуца, продолжая идти рядом с юношей.

— А я вас не заметил. Не видел, — тяжело вздохнул Василе. Девушка искоса взглянула на него. Василе был бледен, но выглядел красивей, чем всегда.

— Вы и не могли меня видеть. Вчера я целый день не выходила из дома — очень устала.

Девушка замолчала и левой рукой принялась поправлять пальто. Скорее всего потому, что не смела высказать, что чувствовала, и ждала, что собеседник подхватит разговор. Но семинарист молчал. У девушки округлились глаза, она не сводила с него вопрошающего взгляда.

— Но на всенощной я решила быть обязательно. Меня отговаривали, но я так люблю эту службу! — заговорила Эленуца. Неожиданно голос ее дрогнул, стал грудным. — И ты пел прекрасно, просто замечательно! — вырвалось у нее.

Василе опять промолчал. Он только смотрел на нее завороженным пылающим взором.

Отец Мурэшану остановился в последний раз и прочел Евангелие. Часть людей направилась снова в церковь, часть двинулась к воротам. Светало.

— До свидания, домнул Мурэшану, — произнесла Эленуца, намереваясь уходить.

— До свидания, домнишоара, — ответил юноша, и голос его прервался.

— Вы еще долго здесь пробудете?

— До воскресенья, домнишоара.

— А я уже с пансионом распрощалась, — сообщила девушка и остановилась на полуслове, словно ожидая чего-то.

Но семинарист сумел из себя выдавить только недоуменное «Да-а-а?».

Девушка исчезла в толпе. Василе Мурэшану вошел в церковь, где уже шла заутреня.

V

С той поры как отец Мурэшану получил приход в Вэлень, ни разу еще не случалось, чтобы в пасхальную субботу церковь была полна народу до конца литургии. Примерно треть толпы возвращалась в церковь, но по мере того, как становилось все светлее и светлее, прихожане один за другим исчезали за дверью. Когда пелся причастный стих, в церкви оставалось едва человек двадцать мужчин да несколько женщин, вторивших священнику. Все остальные поспешно высыпали во двор и бодро, весело шагали по дороге к ближайшему городку, где в пасхальную субботу всегда был обильный базар. Крестьяне из соседних сел пригоняли целыми стадами ягнят. Куры, утки, цыплята, связанные за ноги попарно, кудахтали, крякали, попискивали по обе стороны двух длинных улиц. Горожанки торопились как можно раньше покончить с закупками в великую святую субботу, опередив рудокопов из Вэлень и прочих окрестных сел. Этот народ не привык торговаться, выкладывая деньги с удовольствием и не без хвастовства, и тут же поднимал цены на все товары.

Вот и в этом году в святую субботу узкая каменистая дорога из Вэлень была запружена празднично разодетыми селянами. День был ясный, и при солнечном свете холщовые мужские кафтаны и полотняные женские кофты сверкали, как свежевыпавший снег. Белоснежная вереница людей запрудила всю дорогу, время от времени раздаваясь в стороны, чтобы пропустить грохочущую повозку. Большинство крестьян шло пешком: тут и дороги-то было всего на час. Путь до города был приятной прогулкой. Когда же солнце просушивало все пути-дорожки, обнаруживались тропинки, по которым можно было добраться до городка и за полчаса.

На головах у мужчин красовались маленькие круглые шляпы, украшенные желтым шнуром, который казался тонкой золотистой змейкой, трижды обвившейся вокруг тульи. Лакированные сапоги блестели на солнце черными зеркалами. Женщины кутались в большие и тяжелые шелковые шали, пристукивали высокими каблучками башмаков, точь-в-точь как у городских барынь. То тут, то там мелькали каштановые и черные простоволосые головки девушек. Парни шли парами или небольшими компаниями, негромко напевая и что-то весело рассказывая. Компании сталкивались, приостанавливались, вступали в жаркие споры и яростно жестикулировали, словно желая убедить друг друга в чем-то чрезвычайно важном.

Солнце поднималось все выше и выше, толпа на дороге редела. Многие, на радость торговцам, добрались уже до рынка. Человек двадцать рудокопов из Вэлень окружили стадо ягнят.

— Сколько просите? — спросил один, обращаясь к крестьянам, стоявшим, опершись на посохи.

— Гуртом? — удивился рыжий мужик, высокий и широкогрудый с густыми усами.

— Гуртом!

— Двести злотых! — ответил рыжий.

— Все твои? — спросил другой.

— Мои и еще двух товарищей.

— А сколько их тут будет?

— Полсотни. По четыре злотых ягненок. Задешево отдаем. Ягнята молоденькие, жирные.

Рудокоп, первым начавший торговлю, оглядел приятелей, достал кошель и отсчитал усатому двести злотых.

— А чего канитель разводить? Нас здесь двадцать, еще пятерых дружков найдем, вот и получится на каждого по паре ягнят, всего — по восемь злотых. Или не так? — спросил рудокоп.

— Раз так, значит, можно передохнуть где-нибудь в пивной, — предложил другой рудокоп. — Не люблю я эти покупки.

Все двинулись к ближайшему заведению.

— Рассиживаться не будем. Нехорошо, если пасха застанет нас за попойкой, — заявил первый, входя в пивную.

— Священника испугался, боишься исповеди! — засмеялись остальные. — Наложит на тебя епитимью батюшка!

В пивную рудокопы вошли далеко не первыми. Было всего часов десять, а зал был полон людей, шума и дыма. Пили и галдели в основном мужчины-женщины занимались покупками. Они толкались в лавках, толпились вокруг палаток на базарной площади, сновали туда и сюда, набивая торбы и котомки свертками и кульками.

Приказчики, хозяева лавок и даже подручные мальчишки безошибочно выделяли в толпе женщин и девушек из Вэлень. Их приглашали, зазывали, разговаривали с ними, улыбаясь и поминутно расшаркиваясь, словно с самыми видными городскими барынями. Улыбки и льстивые слова расточались не напрасно: поселянки из Вэлень выбирали самые дорогие товары и платили не торгуясь. С деньгами они обращались без всякой робости, как и их мужья. Те же из них, кто еще не привык жить нараспашку, слюнили пальцы, отсчитывая бумажки по десять, двадцать и больше злотых с некоторым страхом и робостью. Но не успевали они расстаться с деньгами, как их лица расцветали счастливыми улыбками: и у них обновы не хуже, чем у других их товарок из села. Хозяева лавок и приказчики награждали каждую уходившую покупательницу комплиментами, а иногда и провожали до самой двери, раздвигая перед ними толпу. Даже мальчики в лавках не забывали сказать:

— Счастливых праздников. Заходите к нам.

Многие покупали все необходимое в палатках на базарной площади. Словаки, занимавшиеся в Трансильвании торговлей на колесах, торопливо выкладывали перед женщинами и девушками из Вэлень целые штуки сукна, полотна, ситца, развертывали шали, разматывали чулки. Время от времени они вскидывали глаза на других крестьянок, которые толклись в задних рядах:

— А тебе чего?

Крестьянка показывала на бумажные чулки или еще какую-нибудь мелочь, но торговец уже не обращал на нее внимания и продолжал расхваливать товар, который перебирали поселянки из Вэлень.

На одной из двух улиц, где пищали цыплята и крякали утки, возник переполох. Люди бросились бежать к перекрестку, где уже собралась толпа.

Двое околоточных, торопясь навести порядок, никак не могли разнять двух сцепившихся женщин. Одна из них была крестьянка из Вэлень, другая-жена местного трактирщика. Среди базарного шума едва можно было понять, что кричали эти две рассвирепевшие женщины.

Трактирщице не хватило цыплят. Она уже купила их спозаранку, но всех пришлось прирезать: от посетителей не было отбою. Вот она и прибежала, чтобы прикупить еще. За пару давала она по злотому и тридцать крейцеров, брала тридцать пар, и торговалась с крестьянками из-за пяти крейцеров с пары. В это время из толпы, окружившей торгующихся, вышла сухопарая смуглая женщина, и, отстранив трактирщицу, заявила:

— Беру всех, два злотых пара! — и тут же вручила крестьянкам задаток.

Трактирщица ехидно спросила:

— Зачем тебе столько цыплят! Что ты с ними будешь делать?

— Это моя забота! — отвечала смуглянка. — Я сейчас за ними пришлю, — добавила она, обращаясь к крестьянкам, и повернулась, собираясь уходить. Горожанка сделалась лиловой, словно слива.

— Сразу видно, дура деревенская: соришь деньгами ради бахвальства.

— Имеем, чем сорить.

— В городе-то имеешь, а дома небось мамалыгу ешь, да лук, от которого весь дом провонял, — зашипела в ярости трактирщица. — Не трогай моих цыплят!

— Теперь я их купила! Чего скупилась на пять крейцеров? — И женщина принялась спокойно отсчитывать деньги.

Трактирщица, видя, как у нее из-под носа уплывают тридцать пар цыплят, которые, не торгуйся она, могли бы достаться ей задешево, бросилась на смуглянку из Вэлень и вцепилась ей в волосы. Деньги полетели в разные стороны.

Мгновенно собралась толпа зевак. Могутная трактирщица была сильнее, но крестьянка все же ухитрилась изрядно ее поцарапать.

Оба околоточных, оценив обстановку, встали на сторону трактирщицы, которая нередко подносила им по стаканчику.

— Отдай ей половину цыплят, — посоветовал один.

— И не подумаю, разрази меня бог. Это ж цыганка, а не барыня, — ответила крестьянка, одергивая платье.

Пышнотелая трактирщица опять закричала:

— Жизни из-за вас, сиволапых, не стало! Швыряетесь деньгами, цены набиваете! Жить в городе невозможно!

Второй околоточный подошел к крестьянкам, торговавшим цыплятами.

— Отдайте ей половину, — попросил он.

— Господи боже мой, да ведь и у других есть цыплята, не только у нас. А эти уже проданы, — отвечала одна из них.

Остальные молчали, но по лицам их можно было понять, что они ни за что не отдадут пару цыплят за полтора злотых, если можно получить два.

В конце концов трактирщица, не переставая ругаться, удалилась в сопровождении полицейских. От ярости она раскраснелась и была похожа теперь на свеклу.

Базарная площадь продолжала бурлить, несмотря на то что близился час обеда. Все корчмы и трактиры тоже были полны народу. Туда стали заглядывать и женщины, разыскивая рассевшихся за столиками мужей, а разыскав, садились с ними рядом. Тут же к ним подбегали половые, неся пиво, увенчанное белыми шапками пены.

Во всех корчмах играли музыканты.

У «Черного медведя» собрались самые богатые рудокопы из Вэлень, совладельцы кто прииска «Архангелы», кто «Елового», кто «Ложбинки». Трактир был самый большой в городе, с номерами и знаменитыми музыкантами.

Из совладельцев прииска «Архангелы» были там Василе Корнян, Ионуц Унгурян, Георге Прункул — ровесники, лет сорока шести-сорока семи, но если судить по внешнему облику, можно было подумать, что разделяют их годы и годы. Василе Корнян на голову выше своих сотоварищей, брюнет с густыми черными усами, бледным лицом и живыми лукавыми глазами, то и дело поглядывал по сторонам, и его красивые чувственные губы трогала веселая усмешка. В черных как смоль волосах не змеилось ни одной белой ниточки. Ионуц Унгурян, словно бочонок, носил перед собой огромный живот. Щеки у него были пухлые, слегка отвисшие. Усы он коротко стриг. Голова была полуседая. Маленькие желтые глазки, казалось, плавали в чем-то масляном, теплом и приятном.

Самым низкорослым из них был Георге Прункул, с впалыми, морщинистыми щеками и белым, изборожденным морщинами лбом. Глаза у него были навыкате, как у зайца, отчего казалось, будто он постоянно чего-то ждет.

Совладельцы прииска «Архангелы» сидели вокруг стола и тихо разговаривали между собой, склонившись друг к другу головами. Потом разговор стал громче. Корнян и Унгурян, смеясь, откидывали головы назад, Прункул же только ухмылялся, и от его ухмылки множились на лице морщины.

— Вы отобедаете у нас, господа? Не так ли? — расплываясь в улыбке, осведомился трактирщик.

— Ай-яй-яй! — укоризненно покачал головой Унгурян. — И ты еще спрашиваешь?

— Жареный барашек, токана с цыпленком, тушеный заяц. Чего изволите?

Самый толстый из совладельцев поспешил ответить:

— Барашка мне, цыпленка Прункулу, а зайчатину домнулу Корняну. Порции большие всем троим. А то мы голодны, братец, будто волки среди зимы. Тащи быстрей!

Трактирщик бросился к кухне.

— Погоди! — окликнул его Корнян. — А вино, то самое, есть?

— Есть. Как не быть!

— То, что я пил две недели назад?

— Есть, есть! — подтвердил трактирщик уже на бегу.

Гремел оркестр, и говорить приходилось громко.

От выпивки люди, сидевшие за столом, становились говорливее, оживленнее.

— Сегодня Лэицэ мог бы и помолчать, — пробормотал Георге Прункул. — В пасхальную-то субботу…

— Оставь его, братец. Пусть себе играет, — отозвался Унгурян. — Ну, какая может быть гулянка без грохота сапог и пыли из-под ног?

— Мы же сегодня сюда не гулять пришли. Завтра пасха, — тихим голосом возразил Прункул.

— Сегодня тебе не хочется, значит, ты и не пьешь! Ты же исповедовался! Мне жена говорила, что ты был на исповеди! — воскликнул толстый Унгурян.

— Правда? — переспросил Василе Корнян.

— Это такое дело, про которое не спрашивают, — отрезал Прункул.

Принесли заказанные блюда, и все трое с волчьей жадностью набросились на еду. Унгурян алчно глотал куски и с еще большей алчностью смотрел на еду.

Цыган Лэицэ на цыпочках, улыбаясь, подошел к трем хозяевам прииска «Архангелы». Остановившись за спиной у Корняна, он тихонько коснулся смычком струн.

Трое золотопромышленников разом подняли головы.

— Не сегодня, Лэицэ! Сегодня мы не пируем, — покачал головой Корнян, доставая пухлый черный бумажник. — А это тебе на праздник! — протянул он музыканту сотенную.

— Значит, сразу урожай! — усмехнулся Лэицэ и сунул деньги в карман, вовсе не удивившись оказанной ему чести.

— Пусть его играет, он же музыкант, — проворчал Унгурян. — Небо не треснет из-за его песни.

— Сегодня мы не гуляем, Лэицэ. Сегодня гулять — грех на душу брать, — назидательно повторил Корнян. Цыган пожелал всем счастливых праздников, поклонился и хотел было уйти.

— Погоди, несчастный, — остановил его Унгурян с набитым ртом. — Я тоже хочу тебя поздравить, — и вынул полусотенную.

Не выразив особых чувств, Лэицэ взял и эту бумажку, сунув в карман вслед за первой.

— На второй день пасхи будешь у нас. Не так ли? — спросил Корнян.

— Непременно! Желаю здравствовать! — подтвердил Лэицэ, отходя от стола.

Все это время Прункул искал, искал и никак не мог найти мелких денег. Цыган удалился, и Прункул только усмехнулся ему в спину.

Золотопромышленники пропустили по стаканчику, потом, под непрекращающийся в трактире шум, по второму и по третьему. Наконец явились слуги и доложили, что лошади заложены. Все трое уже опять толковали о своих «Архангелах».

— С годик они еще продержатся, — утверждал Корнян.

— Годик? Все десять! Сам знаешь, золота там невпроворот! — с напором утверждал Унгурян, с трудом ворочая заплетающимся языком.

— Да. Позавчера я сам видел! Жила там богатейшая. Посмотрим, что будет дальше, — хрипел Георге Прункул.

— Да здравствуют «Архангелы», братцы! — встал Василе Корнян и поднял стакан.

— А господина письмоводителя я так сегодня и не видел, — пробурчал Унгурян, тоже поднимаясь. — Он что, не приехал?

— Он обычно после обеда приезжает. Пора бы знать, — отозвался Георге Прункул.

Все трое вышли на улицу. Не одни они собрались домой, — шел уже третий час пополудни. В трактире висел тяжелый дым, на полу валялись раздавленные вонючие окурки. Но и за столами сидело еще немало народу. Кое-кто пел, подперев голову рукой. Музыканты не спускали глаз с четырех парней-рудокопов с «Архангелов». Они пили много и жадно, и по всему было видно, что уходить не собираются.

Площадь почти опустела. Люди разбрелись кто куда. Некоторые засели по питейным заведениям, другие отправились по домам. На дороге можно было видеть и покачивающихся и спотыкающихся. К дому брели большими группами, оживленно разговаривали. Многие сожалели, что не приехали в город на тележке, и с завистью смотрели вслед тем, кто, наняв извозчиков, катил с женами, дочерьми или приятелями.

Вдруг толпа раздалась, люди отхлынули кто вправо, кто влево и, выгибая шеи, раздувая ноздри, мимо них промчалась пара вороных.

— Письмоводитель! Домнул Родян! — восклицали рудокопы.

Молнией промелькнула коляска. Люди едва успевали снять шляпу и поклониться.

— Привет! Привет! Привет! — отрывисто звучал сухой голос великана, развалившегося в коляске. Он даже не поднимал гигантской ладони, покоившейся на коленях, даже не кивал массивной темной головой, придававшей ему сходство с быком. Все заднее сиденье коляски занимал он один, зато на переднем сиденье поместились двое молодых людей. Они-то и поднимали шляпы вместо письмоводителя Родяна.

— Катит, словно Илья-пророк, — бурчал кое-кто из рудокопов.

— Здорово пришлось бы его пообтесать, если б он стал святым. Я Илью-пророка своими глазами видел, так он тощий, как доска! — отозвался какой-то старик.

— Да пропади он пропадом вместе с лошадьми и коляской! — желали письмоводителю другие.

— А эта парочка — вроде бы сынки Прункула и Унгуряна.

— Вроде бы.

* * *

Молодые люди и впрямь были сыновьями Прункула и Унгуряна. Студенты университета, они приехали на каникулы. Письмоводитель так и не уговорил своего сына Георге, рано утром приехавшего вместе с этими юношами из столицы, совершить с ним поездку в город. Лошади нетерпеливо рыли копытами землю, кучер недовольно поглядывал то на отца, то на Георге. Молодые Прункул и Унгурян толклись тут же во дворе у письмоводителя.

— Тогда вы поезжайте со мной! — воскликнул раздраженный Родян.

— Мы устали. Грехи наши тяжкие! — завздыхали, отказываясь, молодые люди.

Тогда Иосиф Родян правой рукой обнял одного юношу, левой другого, приподнял и бросил в коляску.

— Погоняй! — бешеным голосом крикнул Родян, прыгая в экипаж.

Коляска тут же исчезла из виду. Во дворе остались Георге Родян и Эленуца.

— Ну, что хорошего из того, что отец силком их увез, — проговорил Георге. — Они и вправду устали. Мы ведь не спали целую ночь.

— Могли бы поспать до утра в X. Все равно сегодня к полудню были бы дома, — возразила Эленуца.

Юноша, очень похожий на сестру, немного помолчал, потом лукаво усмехнулся:

— А ты знаешь, когда мы могли бы приехать домой?

— Когда?

— Гораздо раньше, чем ты. В среду. А торчать целую ночь в X. не было никакого интереса.

— Если вы могли приехать домой в среду, почему же ты так задержался?

— Потому что ездить нужно одному. Спутников моих никакими силами нельзя было вытащить из пивной, пока они не спустили все до копейки.

Девушка промолчала. Георге взял ее за руку.

— Пойдем погуляем! Хорошо? Так хочется подышать местным воздухом.

— Пойдем, Гица. С удовольствием.

Они вышли на улицу и некоторое время шли, не проронив ни слова.

— Вот что я должен тебе сказать, — заговорил Георге, — но не суди обо мне превратно. Я знаю, что о друзьях не следует говорить плохо, но не знаю, могу ли назвать этих двух своими друзьями. И все-таки я бы не стал ничего говорить, если бы мне не показалось, будто у отца есть планы относительно, по крайней мере, одного из них.

Эленуца вспыхнула, побледнела и ничего не сказала, хотя прекрасно поняла, куда клонит ее братец.

— Мне неведомо, который ему больше по нраву, Прункул или Унгурян, — продолжал Георге, — но одного из них он желает иметь зятем. А невеста только ты одна. Будь я на твоем месте, я бы ни за что не согласился.

Девушка улыбнулась.

— Не волнуйся, Георге, я не выйду замуж ни за кого из твоих приятелей. Я останусь старой девой!

— Пострижешься в монахини! — засмеялся молодой человек.

Домнишоара Родян снова побледнела и решительно произнесла:

— Не смейся. У меня давнее предчувствие, что я никогда не выйду замуж.

— Вот и хорошо-по крайней мере, я избавлен от неприятной обязанности описывать тебе этих чертяк! — проговорил юноша.

— Ну, нет! От этой обязанности ты не избавлен! Я хочу, чтобы ты все про них рассказал. Хоть я и не собираюсь ни за одного из них замуж, но все равно во время каникул мы будем видеться. И мне нужно знать, с кем я имею дело.

— С приятелями твоего брата, — расшаркался перед Эленуцей Георге.

— Ну, прошу тебя, — расскажи. Будь со мной откровенен, и я тоже буду откровенна. Мне очень хочется знать, сдали ли они «успешно» первый экзамен в этом году? Оба они подписываются — «преуспевающий в праве».

— На чем они остановились год назад, на том стоят и до сих пор, — отвечал Гида.

— Даже второй, «основной» экзамен не сдали?

— Нет, конечно.

— Так что же они делали целый год в столице?

— Бог ты мой, то же самое, что делают и сейчас! Бражничали.

— И не надоело? — улыбнулась Эленуца.

— Деньги на дорогу они заняли у меня, представляешь? С той поры, как у «Архангелов» открыли новую жилу, глотки у обоих стали бездонными. К тому же не подумай, что они гуляют в одиночку. У них свита из шести гренадеров, которые их повсюду сопровождают. Унгурян, не стесняясь, хвастает, что это свита архангела Гавриила. Посылая им деньги, родители только потакают злу.

— Что родители! Есть возможность — вот и посылают, сколько у них просят. Детки поступают плохо, требуя денег.

— Причем много и часто. Я думаю, каждый из них тратит больше, чем я, раз в десять. Чего о них только не рассказывают!

— Значит, будем иметь дело со знаменитыми людьми, — засмеялась Эленуца.

— Можешь смеяться, но ни отец, ни мать, ни сестры не думают, как ты. По правде сказать, дорогая Эленуца, — Гица погрустнел, — я все меньше и меньше понимаю людей вроде нашего отца. В головах у них чудовищная неразбериха.

— Например?

— Например, отец отвел меня сегодня в сторону и говорит: «Знаешь, Гица, сколько стоит одна акция прииска „Архангелы“? Дороже, чем все ваши университетские дипломы за десять лет». Говорить так, на мой взгляд, по меньшей мере странно.

— Да, — неохотно признала Эленуца, — отец возлагает большие надежды на «Архангелов». Но можешь быть спокоен. Мне он сказал, что выдаст меня замуж только за принца. Так что твои приятели несерьезные для меня кандидаты.

Из города возвращались рудокопы. По дороге белели их праздничные кафтаны. Заскрипели повозки, набитые ягнятами, птицей. В двух плетеных кошелках верещали наваленные друг на друга поросята, задирая кверху пятачки. Самые бедные шли, взвалив себе на плечи по ягненку. У сельского кузнеца, огромного цыгана, изрядно заплетались ноги. В каждой руке он нес по петуху — большому, тяжелому, словно сноп. Птицы то спокойно висели головами вниз, то вдруг, словно придя в ярость, начинали хлопать крыльями, вырываться и отчаянно кукарекать. Тогда кузнец разводил пошире руки и повторял: «Цыц, птица! Цыц!»

— Еще один базар разнесли в пух и прах наши односельчане, — заметил Гица, без конца отвечая на приветствия проходивших.

— Знаю я их! Три дня будут разговляться так, что дым коромыслом! — откликнулась Эленуца.

— Два!

— Два, потому что в первый день закрыты все трактиры и нету музыки. Ну да ничего, они от пасхи прихватят дня четыре, а то и всю неделю.

— Что правда, то правда. А нынешние праздники будут веселее всех предыдущих! Чтобы на пасху покупали поросят, такого я еще не видел!

Они замолчали, пристально вглядываясь в дорогу, словно среди возвращавшихся из города хотели увидеть знакомого.

— Сдается мне, поповский сынок, — произнес Гица.

— И впрямь домнул Мурэшану, — подтвердила Эленуца, но в голосе ее прозвучал упрек в адрес непочтительного брата.

— Если не хочешь с ним здороваться, давай отвернемся! — предложил Георге, уловив перемену в голосе сестры.

— Зачем же отворачиваться? Я никого не сторонюсь! — воспротивилась девушка.

— Вот семинариста тебе нечего опасаться. Видишь, как я с тобой откровенен и прямо высказываю свое мнение об окружающих тебя молодых людях. Надеюсь, в свое время ты будешь со мной не менее откровенна!

— Когда? — улыбнулась сестра.

— Когда меня будут так же занимать девушки, как сейчас тебя кандидаты в женихи.

— Ох! — вздохнула Эленуца. — Я же тебе сказала, что замуж не пойду.

— Положим, и я не намереваюсь жениться, однако надеюсь, что ты все-таки будешь откровенна. Однако продолжу. Хоть тебе и не нравится, что я говорю о женихах, но ничего не поделаешь, они существуют помимо твоей воли. Им и в голову не приходит, что ты решила остаться старой девой. Что же касается теолога, то тут причина иная. Он совершенно безобиден.

— Что ты сказал? — переспросила Эленуца.

— Бе-зо-би-ден!

— Как это следует понимать?

— Что тебе нечего опасаться. Он застенчив, как девица, и никогда не станет докучать тебе объяснениями в любви. С другой стороны, как я полагаю, он чрезвычайно порядочный молодой человек. Он не ждет, как другие, когда плод свалится в рот, он с юных лет привык трудиться.

Девушка молчала. Василе Мурэшану был совсем близко, но поскольку он шел опустив голову, то не замечал ни брата, ни сестры. Когда же наконец увидел их, то остановился и сделал такое движение, будто хотел повернуть назад. Но Гица Родян уловил намерение семинариста и предупредил его:

— Добрый день! Здравствуйте, домнул Мурэшану! Подойдите к нам.

Семинарист медленно подошел к молодым людям. По всему было видно, что он с большим удовольствием повернул бы в другую сторону.

Вернувшись утром из церкви, Василе Мурэшану бросился, не раздеваясь, на кровать; ему хотелось и спать, и мечтать, и умереть — все разом. Целую ночь он не смыкал глаз, и сон, даже взбудораженный сновидениями, принес бы ему желанный отдых. Но заснуть ему мешали мечты: подумать только, Эленуца, владевшая всеми его помыслами, вдруг появилась среди ночной темноты, живая и прекрасная. Мечты прогонял стыд: она разговаривала с ним так дружески, так ласково, а он, глупец, деревенщина, отвечал ей отрывисто, едва вымолвил три слова, даже не сказал, что купил для нее книгу. А когда она сообщила, что теперь будет жить дома, поскольку в пансион посылать ее не будут, он вместо галантной любезности выдавил из себя только несчастное «Да-а-а-а?», которое до сих пор звенело у него в ушах и заставляло корчиться от стыда. Нет, Василе не мог ни заснуть, ни погрузиться в мечты, ни тем более умереть. Проворочавшись в кровати часа два и вдоволь наглядевшись на потолок, он встал и вышел на улицу. Потолковал с каким-то стариком, который долго ему рассказывал, как два рудокопа отправились в пасхальную ночь воровать золото. Вернувшись домой, сидел и смотрел, как сестры красили яйца. В полдень перекусил и снова отправился гулять. Только одно воспринимал он вполне отчетливо — полную пустоту в голове.

— Не в город ли изволили ходить? — улыбаясь, спросил Гица, тепло пожимая Василе руку.

— Почти что, — отвечал тот, чувствуя, как теплый голос Гицы и в особенности дружеское рукопожатие возвращают его к действительности — Я вышел на нижнюю дорогу и все по ней и шел, — пояснил Василе.

Гица заметил, что семинарист даже не взглянул в сторону Эленуцы.

— Имею честь представить мою сестру, Эленуцу Родян, — торжественно произнес Гица и, улыбаясь во весь рот, обернулся к сестре.

— Сегодня утром мы встречались в церкви, — сказала девушка и, покраснев, протянула Василе белую ручку. — Вы поспали, домнул Мурэшану?

— Так и не удалось, домнишоара. Служба продолжалась до самого рассвета, — отвечал семинарист. Слова Эленуцы звучали для него неожиданной лаской.

Эленуца шла между братом и семинаристом. По дороге, по тропинкам брели и брели рудокопы, поодиночке, парами, кучкой, гурьбой, и растекались по трем долинам, вдоль которых расположилось село.

— Сегодня в Вэлень остались только дети да старики, — заговорил Василе Мурэшану, чувствуя, что робость его куда-то исчезла.

— Много денег останется сегодня в городе, — подхватил Георге Родян. — У нас крейцер и за деньги не считают.

— Легко зарабатывают, легко и тратят, — отозвался Василе. — От золотоискателей до землепашцев как от неба до земли. Кто землю пашет, тот денежку десятью узлами завязывает. Ничего в этом удивительного — как же иначе! У тех, кто живет от плуга, полны закрома, а кошель почти всегда пустой. Для них денежка почти что святая.

Семинарист говорил четко, убежденно, твердым уверенным голосом. Гица поднял на него глаза, потом взглянул на Эленуцу. Девушка, опустив голову, казалось, думала о чем-то своем. А Василе поражался собственной дерзости: подумать только, отважился разглагольствовать в присутствии Эленуцы. Но и это его не смутило, наоборот, он почувствовал себя увереннее.

— Значит, ты полагаешь, что рудокопы сорят деньгами, потому что у них много денег, — начал Гица, — а земледельцы над ними трясутся, потому что денег у них нет. Отсюда следует, что земледельцы должны швыряться едой, которой у них в достатке. Не правда ли, Эленуца? — засмеялся Георге.

— Не так все просто, — живо отозвался семинарист. — Во-первых, в полных закромах зерна ровно столько, сколько надобно для прожитья целой семье в течение года. Не у многих после уборки урожая есть излишки хлеба для продажи. Большинство платит налоги, продавая какую-нибудь животину. Землепашцы всю жизнь, год за годом, наполняют осенью амбар, а к августу он уже пуст. Сколько зерна необходимо на год — ими давно и точно выверено; а золотоискатель никогда не знает, сколько денег потратит за год. Кроме того, если прииск хороший, рудокопы снимают свой урожай каждую неделю или каждый день. Вот все понятия и смещаются, забывается истинная ценность денег.

— Да-а! Я и не предполагал, что ты столь наблюдателен, домну л Мурэшану, — усмехнулся Гица, которому показалось весьма любопытным воодушевление, с каким говорил Василе. Он чувствовал, что увлеченность экономическими проблемами имеет непосредственное отношение к его сестре. Эленуца на мгновение подняла глаза и, заметив усмешку брата, встревожилась. Гица, сообразив, что сестра может истолковать его замечание в дурном смысле, тут же изменил тон и быстро проговорил: — Однако наблюдения твои весьма интересны.

Георге Родян тоже частенько думал о безумном расточительстве, которым вот уже несколько лет жило село Вэлень, и приходил почти к тем же выводам, что и семинарист. Но как раз в это утро его меньше всего интересовали экономические теории. Гица не признавался себе, но ему больше всего хотелось, чтобы семинарист заговорил с сестрой. Ему было бы очень интересно посмотреть, как этот юный клирик ухаживает за девушками. И поскольку этот клирик Гице нравился, то ему казалось обидным, что Василе даже словом не перемолвился с Эленуцей.

Семинарист чувствовал, что тонет в омуте, из которого ему уже не выбраться, но не печалился, а радовался.

— Я думаю, — снова воодушевился Василе, — что труд на земле крепче связывает человека с плодами, ради которых он целый год работает, нежели труд под землей. Связь крестьянина с полями пшеницы или кукурузы куда крепче связи рудокопа с золотоносной жилой. Вы ведь видели, с каким удовольствием, даже радостью навивает крестьянин воз снопов или сена? Не торопясь, носит он снопы или охапки сена, будто живые существа. И как тяжело расстается крестьянин со стогом сена, который сложил собственными руками, пригладил граблями и разровнял! Чувства земледельца легко можно понять. Возьмем, к примеру, луг! Только проклюнется трава, земледелец приходит взглянуть на нее. С любовью следит он, как она растет, а вместе с ней мало-помалу, день за днем, месяц за месяцем растет и его надежда. Земледелец как бы занимает у травы часть ее жизненной силы. В конце концов трава вздымается до пояса, благоухает по всей округе, и косарь погружается в нее, будто в зеленые волны. Если вы видели косьбу, то должны были ощутить в размеренных движениях косаря великое удовлетворение. Как он ждал этой минуты! Сколько раз замирает у него сердце: не разразилась бы гроза, не попортила бы сено. А запах сена? Пока оно сохнет, пока стоит в копнах возле дома, — весь двор и дом им пахнет, сладко, душисто, и крестьянину кажется, будто стог — частичка его самого. Мне доводилось слышать, как крестьяне спустя много лет вспоминали запах сена — летний, осенний, одного сена, другого. Земледелец трудится долго, он ничего не получает сразу, но работает на свету, под солнцем, и оно облагораживает его душу. Труд в недрах земли куда тяжелее и горше. Здесь не ищут плодов от семян, весь расчет на везенье. Это не труд, а охота. Сперва лихорадочно ищут, потом кувалдами крушат скалу, и если наконец находят среди тьмы и могильного смрада золото, то не собирают его, а алчно выцарапывают. Золото не друг, оно скорее враг, которого пришлось долго и трудно преследовать. Крестьянин, оглядывая во дворе копны сена и полные закрома, чувствует благодатный покой и говорит: «Все хорошо! Слава тебе, господи!» А золотоискатель, видя два-три килограмма золота, шепчет: «Наконец-то! Вот увидишь, что я с тобой сделаю!» И он не щадит это золото, как врага, наконец-то попавшего ему в руки. Думаю, по той же причине и наши односельчане столь расточительны.

Георге Родян даже захлопал в ладоши, когда семинарист закончил свою речь.

— Да ты нам целый трактат по социальной психологии прочел! — воскликнул он.

— И вправду. Извините меня, — смутился Василе, порозовевший от возбуждения.

— Домнул Мурэшану и поет, и говорит просто замечательно, — похвалила Эленуца Василе, и лицо у нее засветилось. — О последней его способности я до сих пор не знала, — добавила она, бросив на юношу смущенный взгляд.

— Вы слишком добры, домнишоара! — почти шепотом ответил юноша.

— О, я совсем не добрая, домнул семинарист. Спросите Гицу. Напротив, я часто оказываюсь злой, потому что всегда говорю правду.

— Превосходное качество, дорогая сестрица, но несколько опасное, — улыбнулся Георге. Эленуца покраснела, опустила глаза в землю, но тут же вызывающе встряхнула головой.

— Ты можешь только пожалеть, что не был на всенощной, — обратилась она к брату. — Служба была замечательная, а домнул Мурэшану пел как никогда.

— Каноны и псалмы необычайно красивы. Музыка божественная, домнишоара, — как бы извиняясь, произнес семинарист.

— Не скажу, что не сожалею об этом, — начал Гица, — но ты же знаешь, я не мог. Я убежден, — произнес он вполне серьезно, — что и на меня вчерашняя служба произвела бы сильное впечатление. Зато сегодняшние рассуждения домнула семинариста побуждают меня к размышлению-Заметив, что Эленуца следит за выражением его лица, Георге поспешил добавить: — Я не шучу. И весьма сожалею, что не изучал логику.

— Логику? — недоверчиво переспросила девушка.

— Да. Многие из наблюдений, о которых только что говорил домнул Мурэшану, делал и я, но никогда не мог извлечь из них выводы. Для этого нужно обладать последовательностью в суждениях, дисциплиной ума, а ум дисциплинирует логика.

В это время мимо них прокатила бричка Ионуца Унгуряна. Самый толстый из совладельцев прииска «Архангелы» издалека приветствовал их, размахивая шляпой и крича:

— С приездом! С приездом!

Не успели молодые люди обернуться, как Унгурян был уже далеко.

— Красный как свекла! — с отвращением произнесла Эленуца.

— Если у «Архангелов» и впредь будут добывать столько золота, жизнь превратится в сплошную попойку, — усмехнулся Георге Родян.

Семинарист изменился в лице. Он вновь спустился на землю, над которой воспарил на несколько мгновений, и вспомнил, что его спутники — дети богатейшего золотопромышленника. В замечаниях Гицы, который до этой встречи вообще не обращал на Василе внимания, он вдруг ощутил скрытую иронию и возмутился: «С чего это я разгуливаю с ними? Ведь они издеваются надо мной! Как это я сразу не заметил их снисходительно-покровительственного тона?»

Заявив, что должен заглянуть в соседний дом к знакомому, которому давал поручение в городе, Василе Мурэшану распрощался. Но не успел он сделать и десяти шагов, как услышал серебристый голосок:

— Домнул Мурэшану, домнул Мурэшану!

Василе обернулся. Окликала его Эленуца. Ему показалось странным, что эта совершенно чужая девушка окликает его.

— Домнул Мурэшану, — подошла к нему Эленуца. — Не могли бы вы дать мне что-нибудь почитать? Завтра пасха, на улицу выходить нельзя, боюсь, что я умру от скуки. Будьте добры, дайте мне какую-нибудь книжку.

— С удовольствием, домнишоара. Сегодня же вечером пришлю.

— Спасибо! — произнесла Эленуца и бросилась назад, к Гице, который поджидал ее.

Некоторое время брат и сестра шли молча. Потом Эленуца задумчиво произнесла:

— А ты, Гица, порой бываешь злым.

— Я?

— Ты любишь посмеяться над людьми.

— Избави бог! В жизни ни над кем не смеялся. И меньше всего над Мурэшану.

— Ну вот теперь еще и лжешь! Будто я ничего не слышала и не видела!

— Как ты можешь думать, что твой родной брат!..

— Ты же сам говорил, он скромный, стеснительный. И вместо того чтобы помочь ему сблизиться с нами, ты его запугал.

— Разреши не согласиться. Правда, он не очень вылощенный, но уверяю тебя, запугать его трудно. Он куда сильнее, чем кажется, и подшучивал я только потому, что чувствую себя с ним на равных. Я думал, он начнет за тобой ухаживать, а его вдруг на философию потянуло.

— С чего бы ему за мной ухаживать? — спросила Эленуца.

— Да хоть из любезности. По крайней мере, этого требует амбиция брата хорошенькой сестры.

— Молчи, сумасшедший! — Эленуца прикрыла ему рот ладошкой.

— Я говорю правду, — засмеялся Гица, — этот стеснительный богослужитель с тем же пылом, с каким только что философствовал, однажды объяснится в любви избраннице своего сердца.

— Только и знаешь, что издеваться над людьми! — нахмурилась Эленуца, недовольная пафосом, с каким ее братец произнес последние слова.

— Ошибаешься. Истина очень проста: человек, способный воодушевиться таким далеким от него вопросом, как психология рудокопа и земледельца, воодушевится еще больше, когда дело коснется его самого. Я старше Мурэшану на четыре года. И можешь мне поверить, этот юноша обещает стать настоящим мужчиной. Тебе он кажется тихоней, но на самом деле он боец.

— Опять насмешки! — возмутилась негодующая Эленуца.

— Никогда не говорил серьезнее. И вот тебе доказательство: пока он учился в школе, он был лучшим в классе и почти ничего не брал из дома. В гимназии уже с четвертого класса он давал уроки. Мало кто способен на такое.

— С четвертого класса? — удивленно переспросила Эленуца.

— А ты не знала?

— Откуда же мне знать?

— Действительно, — хмыкнул Гица, — Родом из одного села, а друг другу словно иностранцы. Не очень-то мы интересуемся друг другом, боимся как бы не заразиться… бедностью! Да, с четвертого класса он почти полностью содержал себя сам. В этом году кончит семинарию, женится, станет приходским священником, будет и дальше бороться и побеждать. Он многого добьется. Мне доводилось встречать подобного рода людей, застенчивых, как девица на выданье, но преисполненных рвения и благородного честолюбия. Я тебе твердо заявляю: мне этот юноша нравится! Но порой я буду его подкалывать. Мне любопытно знать, как он поведет себя. Старше я его, в конце концов, или нет?!

Эленуца слушала брата с удовольствием. Тучка, омрачившая было небеса, исчезла. Домой брат с сестрой вернулись веселые.

VI

Тщетно пытался бы заснуть в пасхальную ночь какой-нибудь путешественник, явись он в Вэлень в субботу вечером. Перед полуночью начиналась стрельба из маленьких мортир. Это был старый обычай села Вэлень, и люди привыкли к громким выстрелам, которые продолжались до самого рассвета и потом, хоть и становились реже, не умолкали весь первый день пасхи. Но в эту ночь даже старые, ко всему привычные золотоискатели вскакивали с постелей. Пальба была такой частой и громкой, что старые леса отзывались стоном, ропотом и шумом. Казалось, в самом селе и вокруг него завязалось сражение не на жизнь, а на смерть, и все яростнее и грознее грохочут настоящие пушки. Миг робкого затишья разбивал одинокий выстрел вспышкой сухого треска, и казалось, будто на тысячи кусков разлетелась огромная фаянсовая ваза, но уже в следующий миг этот треск, достигший леса, превращался в гул, вой отчаяния, и будил ото сна самые далекие леса вплоть до горного кряжа Влэдень. Порой выстрелы гремели так часто и так близко, что во дворах от страха начинали выть собаки. Особенно громко грохотал выстрелами конец села, что тянулся вдоль Козьего ручья, — там жило с полсотни рудокопов, работавших на прииске «Архангелы». Они задолго до пасхи сговорились, что будут палить непрерывно всю ночь, пока не зазвонят к заутрене. Порох и динамит они запасли в неимоверном количестве, и сам Иосиф Родян, выдавая им двести злотых для салюта, изволил сказать своим сухим холодным голосом:

— Постарайтесь, братцы, в честь здешних, земных «Архангелов» дать столько залпов, что небесные архангелы позавидовали бы.

Рудокопы и без наущения Родяна готовы были палить всю пасхальную ночь напролет.

Иногда где-нибудь открывалось окошко и кто-то пытливо всматривался в прорезанную вспышками темноту. Слышались даже сонные голоса:

— Совсем рехнулись.

— Ребятишек перепугают.

— Ну, хватили! Так ведь и покалечить могут, дурни безмозглые!

— Нет, такого еще не бывало!

Находились и такие, кто, не стерпев, выходил на улицу и взбирался на ближайший склон, откуда палили мортиры. В минуту затишья раздавались возмущенные голоса:

— В ночь воскресения господня так палить — просто издевательство.

— Архангелы, они воинственные, им это по нраву, — отвечал другой голос, и пальба возобновлялась с прежней силой.

Выстрелы стали реже, когда забрезжило утро и колокола стали сзывать к заутрене.

Как ни просторна была церковь в Вэлень, но вместить всех, кто пришел на пасхальную службу, она не смогла. Кто немного запоздал, лепились вокруг окон, те же, кто задержался дома подольше, не могли подойти даже к церковной стене. Густая, плотная, колышущаяся толпа окружала церковь. Если люди не видели, как идет служба внутри собора, то пенье, хоть и приглушенное, а оттого и более таинственное, выплескивалось наружу. Люди слушали, опустив головы, били поклоны и набожно осеняли себя широким крестом.

В церкви возле клироса стояли все именитые люди села Вэлень во главе с бывшим письмоводителем Иосифом Родяном, нынешним письмоводителем Попеску и примарем Василе Корняном, совладельцем прииска «Архангелы». Два учителя пели на амвоне вместе с семинаристом Мурэшану и дьячком.

Церковь была набита битком; если случалось шевельнуться одному, то казалось, шевельнулась вся толпа, словно люди были крепко-накрепко связаны друг с другом. Жара стояла непереносимая, и Родян то и дело вытирал свое широкое смуглое лицо огромным носовым платком. Свечки в паникадиле стали двоиться перед глазами, а языки пламени казались белыми.

Первый акционер прииска «Архангелы» время от времени бросал гневные взгляды в сторону притвора, где стояли женщины, среди которых была и его жена, доамна Марина. Дома у них произошла перепалка, потому что Иосиф Родян не желал идти к заутрене. По прошлым годам он знал, какая теснота и духота бывает в церкви во время пасхальной заутрени, и не хотел вставать с постели. Но доамна Марина все точила и точила его, пока наконец великан не вскочил с кровати и, вне себя от бешенства, не принялся одеваться. В спешке он чуть было не порвал сюртук.

— Иосиф, Иосиф, — страдальческим голосом уговаривала его жена, — не выходи из себя. Ведь нужно же отстоять литургию в день воскресения Христова.

— Я же тебе говорю, что задыхаюсь в этой духотище, — гневно кричал муж.

— За полчаса не умрешь, — урезонивала доамна Марина.

— Оставишь ты меня в покое или нет? Не видишь, я одеваюсь! — взревел Родян. — И бабу, и попа, и черта — всех надо слушать!

И теперь он все пытался увидеть жену, но никак не мог отыскать ее в толпе.

Конец службы был великим облегчением. Иосиф Родян первым подошел под благословение и взял из серебряной ложки кусочек пасхи. В белый ящичек, который держал служка, он опустил монету в двадцать злотых.

— Христос воскресе! — произнес священник и поднес ему просфору, смоченную в вине.

— Воистину воскресе! — зло буркнул Иосиф Родян и тут же стал продираться к выходу. На его месте любой другой завяз бы в толпе и не смог сделать вперед ни шагу. Но Иосифу Родяну люди уступали дорогу, еще теснее прижимаясь друг к другу.

Относительный порядок еще держался, пока причащались самые именитые жители села, пять-шесть человек. После этого вся толпа возжаждала как можно скорее получить освященные просвирки. Оделять людей пасхой стал кроме священника и дьячок, потом еще два ктитора, а вслед за ними звонарь и служка.

Церковный двор был полон народу. Но уже через час на улице не осталось ни одного человека, будто всех проглотила земля. Лавки и питейные заведения были закрыты, село казалось опустевшим. Тишину тревожили только редкие выстрелы.

Церковь наполнилась снова только к вечеру. Но теперь уже никто не забирался снаружи на окна: церковь вместила всех. И снова улицы опустели.

Первый день пасхи отмечался в Вэлень великим благочестием. Казалось, что все поселяне, обычно столь жадные до жизни, проникались великим таинством. Каждый оставался в тесном кругу своей семьи, и было бы просто невероятно, чтобы, к примеру, какая-нибудь женщина отправилась в пасхальное воскресенье поболтать к соседке. Еще в пятницу и субботу каждый запасся и вином, и пивом, а потому муж, жена и старшие дети, сидя дома, нет-нет да и поднимали стаканчик:

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Ни крика, ни песни, ни звука скрипичной струны — ничего подобного нигде не было слышно. Только изредка грохотали выстрелы, заставляя отзываться гулом густые леса.

На второй день, как только колокол обозначил конец богослужения, церковь начала быстро пустеть. Первой поторопилась выскочить молодежь, потом стали выходить мужчины и женщины помоложе. Вскоре в церкви остались только те, кому перевалило за пятьдесят. На улице, где-то совсем поблизости от церкви, раздавались веселые, чистые звуки: кто-то наигрывал танец «царину».

Семинарист Василе Мурэшану был весьма огорчен, что читать проповедь ему придется одним только старикам. Его залихорадило от волнения, как только он заметил, что люди двинулись к выходу. Поведение верующих показалось ему издевательством. Мысленно он обвинял отца за то, что тот не приучил прихожан достаивать службу до конца. Своих прихожан он будет учить другому! Василе забыл о пении. Гнев, возмущение, отчаяние, униженность — каких только чувств он не испытал. Воодушевление, с каким он готовился читать проповедь, куда-то испарилось. Стилистические обороты, которые он подбирал с таким тщанием, утратили свой блеск, жесты, которые он отрабатывал, оказались ненужными!

Когда отец подал знак Василе приступать к проповеди, он уже был без сил. Он знал, что проповедь его ровно ничего не стоит и вовсе не достойна того, чтобы ее читать. Но вспомнив, что успел уже намекнуть о своей первой проповеди, Василе испугался, что окажется в смешном положении и, осенив себя крестом, произнес «вступление» и начал проповедь.

Первые фразы давались ему с великим трудом. Но тут он увидел, что какой-то старик не сводит с него глаз. Внимательный взгляд старика спас добрую славу семинариста как проповедника. Стоило Василе заметить, что его внимательно слушают, как к нему тут же вернулось воодушевление, голос обрел звучность, слова будто потеплели, фразы потекли легко и плавно. Мало-помалу Василе забыл, что в церкви одни старики, и полностью отдался развитию избранной темы.

Семинаристу удалось исторгнуть слезы из глаз стариков и женщин и, когда подготовленная проповедь кончилась, он с еще большим пылом принялся импровизировать. Отец из алтаря подавал знаки, чтобы Василе кончал: ведь говорил он уже целых полчаса; но семинарист ничего не видел и не слышал. Тогда Мурэшану-старший, воспользовавшись тем, что оратор перевел дух, громко запел в алтаре:

— Со страхом божиим, с верою и с любовью приблизьтесь!

Сразу же после литургии между отцом и сыном вспыхнула жаркая перепалка. Раздражение священника было скорее напускным, в душе он был доволен и талантом сына, и вдохновением, с каким тот читал проповедь.

— Ты нехорошо поступил, прервав меня, — чуть ли не с возмущением упрекал отца семинарист.

— Я поступил правильно. Ты и так говорил слишком долго.

— Это по-твоему. Долго для старозаветных священников, которые читают проповеди три раза в год, да и то по пять минут.

— Длинную проповедь никогда не слушают внимательно до конца, юноша!

— Мне не показалось, что я так уж надоел людям, — иронически заметил Василе.

— Не могут же они повернуться к тебе спиной, когда ты обращаешься к ним, да еще впервые. На это у них хватает вежливости. Но уверяю тебя, что священник, который читает столь долгое поучение…

— Поучение! — возмущенно фыркнул юноша.

— Назови его речью или проповедью, как тебе заблагорассудится, но запомни: если будешь говорить долго, не к людям будешь обращаться, а к стенам.

— Ты так думаешь, потому что никогда не пробовал…

— Да, никогда не пробовал! — резко прервал его отец.

— Когда ты учился в семинарии, проповеди в церкви не придавали такого значения.

— Согласен, учили нас больше практически, — улыбнулся отец, — и прививали такие навыки, которые могли сразу же дать практический результат.

— А проповеди не дают практических результатов? — удивился Василе.

— Нет! — коротко ответил отец.

— Проповеди?

— Не дают. Знаю по собственному опыту, — твердо сказал священник.

— Первый раз в жизни такое слышу! — возмутился семинарист.

— Потому что наставники, воспитывающие вас, учат по книгам, а не по жизни, — холодно произнес отец Мурэшану.

— Ты их не знаешь! — возразил Василе.

— Знаю! Многие из них холодной водой допьяна напоить хотят!

— Отец! — воскликнул оскорбленный семинарист.

— Что? Если хочешь, я все тебе объясню. Вот вы учите: вступление, развитие, заключение — главные части проповеди. Вступление как исходный момент словопрения суть часть…

— Отец! — умоляюще повторил Василе.

— Ну хорошо, — переменил тон священник. — А ты знаешь, что направляет людей и делает христиан воистину добрыми христианами. Совсем не проповеди, не поучения и не советы. Все это если и доходит до сознания, то редко, очень редко.

— Так что же их направляет? — иронически спросил семинарист.

— Мог бы и другим тоном спросить, — заметил священник, — ибо ответ, который ты получишь, достоин того. Одними словами ничего не сделаешь. Но есть и у нас действенное средство, и даже два, с помощью которых мы готовим почву для божьего дела. Вот и скажи мне, что это за средства?

Семинарист молчал, и не потому, что не мог перечислить те средства, с помощью которых священник ищет путь к человеческому сердцу, а из боязни, что отец признает их непригодными. В эту минуту Василе явственно ощущал превосходство отца.

— Молитва и добрый пример, юноша. Запомни мои слова. Ты и сам убедишься в их справедливости. И проповедь хороша, если в ней есть смысл, если она кратка и понятна. Вдобавок нужно выбрать для нее подходящее время. Сегодня, к примеру, ни к чему длинная проповедь. Посмотри сам!

Они уже спускались с паперти на церковный двор. Оба невольно поглядели влево: на лугу, у подножья горы Негруцы, разворачивалось пасхальное гулянье.

— Все село! — с удивлением воскликнул Василе.

— Теперь до самого воскресения Фомы можно запирать церковь, — отозвался отец. Оба не спеша двинулись к дому, время от времени оборачиваясь назад. На лугу музыканты играли зажигательную «царину».

Черные еловые леса, покрывавшие крутые склоны Негруцы, можно сказать, нависали прямо над селом. У самого подножия горы бурлил белесый поток, приводивший в движение множество камнедробилок. Четыре дома были поставлены так близко к горе, что ели, вздымавшиеся выше по склону, отбрасывали тень прямо во двор. За этими четырьмя сложенными из толстых бревен строениями под дранковыми крышами, потемневшими от дождей и от времени, начинался прямоугольный луг, простиравшийся вплоть до улицы, которая вела к церкви. В верхнем, восточном, углу этого луга высился самый знаменитый в Вэлень трактир и лавка, хозяину которых принадлежал и этот прекрасный луг. Начиная со святого и великого понедельника трактирщик принялся забивать колья и приколачивать поверх них белые еловые доски. Так на лугу возник огромный круг, обозначенный столами и скамейками. Для именитых людей, сельской интеллигенции, одним словом, господ, из трактира вынесли столики и стулья и поставили их так, чтобы было удобно смотреть на гулянье, танцы и хороводы, которые стремительно кружились посреди луга. Уже в субботу после обеда можно было полюбоваться белыми скамьями, сиявшими на солнце, и столиками, покрытыми навощенным полотном, которые блестели, как зеркало, — теперь же все загородила толпа.

Весеннее небо, как и ожидалось, было чище слезы. За неделю, что не было дождя, земля, обдуваемая теплым ветерком, подсохла, и старики рассаживались прямо на мягкой, едва пробившейся травке.

Весеннее солнышко погружало в приятную истому. Луг зеленел от края до края, и лишь вдалеке ольховые заросли вздымали к небу свои еще черные руки.

Большинство поселян разговелись в церкви. И с первым ударом колокола, обозначавшим конец литургии, все сразу повалили на луг. Когда до луга добрались взрослые, молодежь уже плясала. Одна пара, десять, тридцать закружились в быстром танце со сложными фигурами и поворотами. Лаковые сапоги молодых людей засверкали, словно зеркала, разбрасывая солнечные зайчики. Штаны из тонкого мягкого сукна и холщовые кафтаны были белее молока. Сапоги, маленькие черные шляпы, черным расшитые безрукавки и смуглые лица только подчеркивали белизну одежды. Статные, подбористые парни были все в основном роста среднего, высокие среди них редко попадались. С поразительной ловкостью и уверенностью отплясывали они зажигательную «царину». Каждый танцевал со своей девушкой. Редко когда можно было видеть, чтобы на одного кавалера приходилось две партнерши.

По обычаю, девушки были с непокрытыми головами. Черные волосы они заплели в тугие косы, успели завить и челки, и прядки на висках. Девичьи лица горели, яркие глаза радостно сияли. Порхали кисейные белоснежные кофты, расшитые черным шелком у ворота и по рукавам. Кружились узкие плахты, чаще всего ярко-алого цвета, мелькали вышитые передники. Обуты девушки были в ботинки, и большинство из них щеголяло в самых что ни на есть модных.

Казалось, что не только ботинки да завивку переняли они у городских барышень, но и жесты, плавность движений. По тому, как они опирались в танце на руку партнера, как склоняли головки, изображая нежное простодушие, как устало опускались на лавку и ожидали приглашения, — они скорее походили на городских барышень в национальных костюмах, чем на поселянок. Впечатление подтверждалось стройностью их стана, свежестью цвета лица, маленькими белыми ручками. Одного взгляда было довольно, чтобы понять — эти девушки не гнут от зари до зари спину по целым неделям в поле. Крепости и дородства, какими пышут девицы из хлеборобных сел, было в них маловато, но гибкость стана, деликатность походки, движений придавали им особое очарование, ту девичью нежность, какой отличаются все юные существа, избавленные от тяжелой физической работы.

Здесь нельзя увидеть сцен, столь обычных для других сел, когда на танцах парень хватает девушку за руку и чуть ли не тащит в круг. Местные парни приглашали на танец легким поклоном и осторожно, даже боязливо касались девичьей руки. Не толкались парни и между собой.

Там, где мужчины, тяжко трудясь, обрекают на тяжкий труд и женщин с самого юного возраста, женщины относятся к мужчинам если не пренебрежительно, то уж, конечно, без всякой почтительности. Мужчины же, инстинктивно чувствуя, что женщины не созданы для непосильного труда, и видя, как сгибаются они под тяжким бременем, невольно считают их обделенными судьбой и обращаются соответственно. В Вэлень ни женщины, ни девушки не работали ни в поле, ни дома. На все село едва лишь в трех-четырех домах сохранились ткацкие станы. Сукно и холст покупали готовые. Золото было в изобилии, и мужчинам даже в голову не приходило заставлять женщин прясть и ткать. Даже шитье в Вэлень сосредоточилось в руках нескольких вдов да девиц победнее. Мужья, любуясь своими красивыми, белолицыми женами, тешили свое самолюбие и искренне, от всего сердца радовались. Труд их часто был изнурительным, с приисков они возвращались вымотанными, разбитыми, но зато всегда приносили с собой золото, и оно заставляло их забывать об усталости. Даже самому последнему мужичонке нравилось, чтобы женой у него была аккуратная белолицая красавица, вот он и лез из кожи, только бы оберечь жену от тяжелого труда. Однако, когда страдания и нищета омрачали ему душу, он жестоко бранил и попрекал жену.

Молодые парочки мало-помалу заполнили пространство, огороженное деревянными лавками и столами, и от луга в кругу ничего не осталось: непрерывно мелькающие ботинки и сапоги до земли вытоптали траву. На еловых скамьях плотно уселся солидный народ, столы заблестели высокими бокалами с золотистым вином. Самодовольные хозяева чокались с женами и с удовольствием тянули холодный напиток.

Со всех сторон слышался звон бокалов, смех, пасхальные приветствия:

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Музыканты то и дело оказывались в кругу пивных кружек, с которыми к ним тянулись рудокопы.

Время от времени скрипка Лэицэ на мгновенье замолкала и он, отхлебнув из бокала, произносил: «Удачи в шахте!»

За спиною распивающих пиво шевелилось еще одно плотное пестрое кольцо людей. Зрители с удовольствием любовались танцами, но стоило кому-нибудь покинуть свое место за столом, как оно тут же оказывалось занятым. Трактирщик, прикинув заранее, сколько будет народу, выкатил четыре огромные бочки пива прямо на луг, поставив с краю, но на виду. И вокруг них, не оскудевая, толпились жаждущие прохладиться. Мальчики, разливавшие пенистый напиток, едва успевали наполнять бокалы, торопливо вытирая потные лица. Трактирщику с великим трудом удалось заполучить себе помощников, которые обслуживали бы столики на лугу и в трактире. Сменять их приходилось через каждые четыре часа, а иначе кто согласился бы ему помогать, ведь танцы в самом разгаре.

Пар в танцевальном кругу становилось все больше. Лэицэ перемежал бурные пляски медленными танцами, когда танцующим можно было лишь слегка покачиваться. Потом вдруг начиналась головокружительная «царина» и длилась так долго, что танцующие чуть не валились с ног. Молодежь в Вэлень танцевала молча, серьезно, удивляя ловкостью и изяществом. Только парни, недавно вернувшиеся из армии, выкрикивали время от времени забористые частушки. В Вэлень недолюбливали подобные выкрики, может быть, потому, что танцы бывали всего лишь раз в году — на пасху. Танцевали, правда, и на свадьбах, но тогда танцевало не все село.

Возможно, не любили частушек и потому, что слишком любили сами танцы и наслаждались их чарами в полном молчании. Но, пожалуй, ближе всего к истине будет предположение, что такова была натура золотоискателей из Вэлень, в душе мрачных и холодных, как недра земли, где и проводили они свою жизнь.

Мальчишки и девчонки веселились на лугу с краю, толкались, катались по земле, громко хохотали. С Козьего ручья непрерывно доносились выстрелы. Воздух был прозрачен, пахло зеленью, солнце окутывало все тончайшим мерцающим покровом. Шум и гам стоял на лугу столбом, и, если закрыть глаза, могло показаться, что где-то на небесах идет грандиозная перепалка.

Только солнце дошло до полудня, как Лэицэ разделил свой оркестр и отправился с шестью музыкантами «подсластить господам обед». Никто на лугу не обиделся. Таков был стародавний обычай, казавшийся всем вполне естественным. К тому же оставшиеся семь цыган прекрасно играли и без старшего. Танцующие даже не заметили, что он ушел.

Лэицэ прямым ходом повел своих музыкантов к бывшему письмоводителю Иосифу Родяну. Три кудлатых овчарки, похожие на серых медведей, рвались, дергая тяжелые цепи, и гулко, яростно лаяли, да так, что фараоново племя на мгновение опешило. Но тут же, оправившись, бодро двинулось вперед, поднялось по лестнице на широкую веранду второго этажа и там застыло. Из просторных светлых комнат доносилось женское щебетанье, мужские голоса и время от времени все перекрывающий хохот хозяина. Громовые эти раскаты, казалось, исходили из огромных кузнечных мехов.

Музыканты настроили скрипки и грянули «Проснись, румын…»[1] бурно, страстно, восторженно. В следующий миг тихо открылась дверь, и на пороге появилась Эленуца. Она слушала, прислонившись к стене, и на ее большие глаза навертывались слезы.

— Это «Отче наш» всех румын! — послышался громкий голос Иосифа Родяна, как только затихли последние звуки. — Лэицэ! Эй, Лэицэ! — загремел он из ближайшей комнаты.

— Что изволите, домнул Родян? — заулыбался скрипач, однако не сдвинулся с места.

— Лэицэ! — рявкнул хозяин.

Музыканты принялись подталкивать старшего.

— Иди, Лэицэ, иди!

Цыган ни за что не хотел переступить порога комнаты: Родян никогда не приглашал его к себе в дом. Кому только не играл по трактирам Лэицэ, наклоняясь со скрипкой к самому уху, бывал и в домах видных господ, все разговаривали с ним по-дружески, один только Иосиф Родян держался от Лэицэ на расстоянии. Лэицэ это смущало. Казалось, он даже побаивался великана. Но попытку приблизиться к Иосифу Родяну счел бы за унижение собственного достоинства. Гордый и самолюбивый, как все артисты, он хоть и сознавал, что, играя, служит хозяину и играет только потому, что тот хорошо платит, однако не мог простить Родяну, что ни разу не видел на его глазах слез.

Лицо музыканта сделалось суровым, сорокалетний жилистый цыган принял царственную позу.

— Не пойду! — отвечал он товарищам и тут же заиграл «сырбу».

Эленуца все забыла, слушая музыку. Она следила за легким скольжением смычка, за дрожанием пальцев Лэицэ и чувствовала, как вместе с веселой музыкой в ее душу проникает неясное томление.

Отзвучала «сырба», и на пороге возникла огромная фигура Иосифа Родяна.

— Лэицэ, дорогой, зайдите, пожалуйста, выпейте стаканчик вина, — пригласил Родян.

Цыган недоверчиво посмотрел на него, но не уловил насмешки. Ему даже показалось, что взгляд Родяна смягчился.

Он кивнул своим музыкантам, приглашая их за собой.

Иосиф Родян угощал музыкантов коньяком, ветчиной и куличом собственноручно.

— Пейте, пейте, добрый коньяк! — приговаривал он. — Пейте, это же лекарство!

Музыканты пили, не ожидая приглашения, и один только Лэицэ все отказывался. Нехотя жевал он ветчину с куличом.

С минуту письмоводитель испытующе глядел на цыгана, потом, круто повернувшись, взял со столика рюмку, наполнил ее и чокнулся с Лэицэ.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — поспешно ответил Лэицэ и выплеснул коньяк через плечо, как это делается по старинному обычаю при поминовении усопших. Почувствовав себя тут же «среди своих», скрипач не замедлил наполнить рюмку и поклонился:

— Щедрого вам золота от «Архангелов», домнул Родян!

— Золото есть, Лэицэ! — Родян вновь наполнил рюмки.

— Здоровья и счастья вашему дому! — поспешил добавить музыкант.

— Есть и здоровье, и счастье! — прорычал хозяин, — Вот ты мне, Лэицэ, пожелай хорошего настроения, веселья моим домашним. Заставь танцевать эту домнишоару, — раздраженно закончил он, взглянув на появившуюся на пороге Эленуцу.

Девушка, не сказав ни слова, проскользнула в соседнюю комнату.

Музыканты выпили и вышли на веранду. Подтягивая струны, Лэицэ серьезно покачал головой:

— Переменился медведь! Веселье ему понадобилось! — и заиграл жалобную дойну горных пастухов. Потом сыграли романс, после чего появился Родян, помахивая двумя бумажками по сто злотых каждая.

— Ни от кого не принимай приглашений, Лэицэ. На праздник ты мне очень понадобишься, — предупредил Иосиф Родян.

— Будет исполнено, домнул Родян! — улыбнулся музыкант, пряча деньги в карман полукафтана.

Музыканты спустились по лестнице и, оказавшись на улице, заспорили. Большинство предлагало идти к примарю Василе Корняну или к новому письмоводителю Попеску. Но Лэицэ отрицательно мотал головой.

— К батюшке пойдем, — решительно заявил он, прекращая спор. Немного помолчав, пояснил: —Со священника надо было и начинать.

Веселая шумная семья отца Мурэшану сидела за обеденным столом. Невесел был один семинарист. Завидев Лэицэ, священник вышел ему навстречу, тепло пожал руку, пригласил всех в дом и предложил угоститься ракией или пивом, кому что нравится. Лэицэ взял бокал с пивом и, чокнувшись со священником, поздравил с праздником весь дом.

— Да услышит тебя господь бог, Лэицэ! — доброжелательно отозвалась попадья.

Потом музыканты исполнили три песни, священник одарил их пятью злотыми, но Лэицэ, выходя из поповского дома, выглядел куда более довольным, чем покидая бывшего письмоводителя.

Музыканты навестили и примаря, перебрав вслед за ним всех именитых людей на селе, однако поторапливались, потому что народ все тянулся и тянулся на луг.

Поздравляя компаньонов-золотопромышленников, музыканты дольше всего задержались у Ионуца Унгуряна и меньше всего мешкали у Прункула.

Самый толстый из компаньонов сидел за столом с женой и сыном-студентом. Обед длился уже давно, и было заметно, что и отец, и сын порядочно выпили. Молодой Унгурян принялся насвистывать на ухо Лэицэ какие-то новомодные песенки и требовал их исполнения.

— Не знаю, домнул! Каюсь, не знаю! — отнекивался музыкант, желая избавиться от студента.

— Не знаешь? Разве может быть такое? Колоссально! — обиженно бубнил Унгурян-младший.

— Разве может быть? — бормотал вслед за сыном и отец.

— Такой артист и не знает! А вот эту? — и студент попытался насвистеть другой мотив, но ни язык, ни губы его уже не слушались. Лэицэ с отвращением замотал головой.

— Колоссальная песенка! Клянусь честью — колоссальная! — твердил студент.

— Истинная правда! — еле вымолвил толстяк-отец.

Чтобы наконец-то избавиться от них обоих, Лэицэ заиграл марш. Молодой Унгурян попытался насвистывать его, хлопая в ладоши.

— Колоссально! Как это ты умеешь все играть! — воскликнул Унгурян-младший, всовывая Лэицэ в руку бумажку в двадцать злотых.

У Прункула они едва успели начать песенку, как появился хозяин с бумажной десяткой. Музыка тут же сникла, и все шестеро музыкантов поспешно ретировались со двора.

— Больше ноги моей здесь не будет! — пообещал скрипач, оказавшись на улице.

Когда они вышли от последнего богача и поспешно стали спускаться вдоль Козьего ручья к лугу, навстречу им выбежал парнишка.

— Вы забыли зайти к Мэрджиняну, Паску и Лупу, — закричал он.

— К кому? — переспросил Лэицэ, останавливаясь.

Парнишка повторил все три фамилии и добавил: «Они вас ожидают!»

Музыканты призадумались: никто из них не помнил, чтобы кто-то из этой троицы считался важной птицей.

— Пошли. Показывай дорогу, парень! — решил Лэицэ, вспомнив, что четыре года назад число почетных жителей Вэлень тоже вдруг неожиданно увеличилось. Но такого, чтобы за один год появилось сразу три новых богача, еще не бывало.

Музыканты свернули к Козьему ручью и миновали дом Прункула, подозрительно поглядывая на парнишку.

— Вот здесь! — показал мальчишка и покраснел от радости.

Музыканты навестили Мэрджиняну, потом через два дома выше по склону дом Паску, а напротив него — Лупу.

— Ты уж теперь не забывай нас, Лэицэ, — уговаривали цыгана новоявленные богачи. — Нам тоже приятно послушать музыку в собственном доме в святой день воскресения.

Парнишку, который так ловко провернул дело, тоже щедро наградили.

Лэицэ повеселел:

— Если так и дальше пойдет, через год, глядишь, еще четыре богача появятся. В Вэлень богачи растут как грибы.

На минутку музыканты заглянули в трактир, где их ждал обед, но есть им не хотелось: в каждом доме, куда они заходили, их чем-нибудь, да угощали. Выйдя из трактира, они с трудом стали пробиваться сквозь густую толпу. И когда наконец-то присоединились к своим товарищам, их встретили криками «виват» и «ура».

Лэицэ поднял смычок, помахал им в воздухе, и оркестр грянул «хору». Толпа заволновалась. Из-за столов стали подниматься мужчины и женщины, кто-то пытался пробиться сквозь плотное кольцо зрителей.

Послышались хлопки в ладоши, перекличка между парами, становившимися в круг, который замыкался второпях, под зажигательные звуки «хоры». Танец начинался медленно, с плавного волнообразного раскачивания: вправо-влево. Потом пары расходились и, кружась, проплывали по всему кругу. Женщины и девушки, склонившись, проскальзывали под рукой, широко улыбаясь или затаивая улыбку.

Было два часа пополудни. Настоящее веселье только начиналось.

VII

У Иосифа Родяна были гости. Они заявились утром, часов в девять. Это были адвокаты Албеску и Тырнэвян, посватавшиеся к старшим сестрам Эленуцы, Эуджении и Октавии. Сватовство началось в марте, через несколько недель после того, как у «Архангелов» открыли большое золото. От претендентов не было отбою, но Иосиф Родян давно положил глаз именно на этих молодых людей, в которых открыл великие достоинства, что, по правде говоря, было совсем не просто. Эленуце, например, оба сразу же не понравились — заурядные молодые щеголи без всяких примет, не запомнишь даже сразу, брюнеты или блондины, одеты по самой последней моде, проборы как ниточки, одинаковые приторные улыбки, губы будто смазаны маслом.

Албеску, высокий, сухощавый, с голубыми, словно выцветшими, глазами, был уже слегка лысоват. Говорил размеренно, изысканно, отчетливо произнося концы фраз и время от времени поглаживал белокурые выхоленные усики.

Другой адвокат, Тырнэвян, едва достигавший Албеску до плеча, тоже был блондин, но поплотнее, пожирнее коллеги. Одет был тоже элегантно, но говорил взахлеб и размахивал руками.

При первой встрече Эленуца заметила только застывшие, словно окаменевшие, черты удлиненного лица Албеску, отчего он сразу стал ей несимпатичен. У Тырнэвян ей не понравился вздернутый нос, который, казалось, передавал всю сущность адвоката. Смотрел ли Тырнэвян, говорил ли, ел, нос его всегда был по ветру.

Но Эленуце даже в голову не пришло поинтересоваться, какое впечатление произвела эта пара на ее сестер. Будь она повнимательнее — заметила бы, что Эуджения и Октавия просто светились от счастья. Она же, мельком взглянув на сестер, подумала: «Вот как отец может обездолить своих детей!» Однако продолжить эту мысль ей не пришлось, потому что рядом с адвокатами оказался третий незнакомец, который чрезвычайно изящно поклонился, когда его представили Эленуце.

«До чего самодоволен этот домнул Войку!» — подумала она, выслушав его вежливое приветствие. Поглядев на него, она чуть не расхохоталась. Юноша был вовсе не дурен собой и знал это. На лице его сияла улыбка до ушей. Его так и распирало радостное самодовольство, которое скрыть было невозможно, так сияли его глаза и вся физиономия. Вдруг Эленуцу осенило: «Да ведь это для меня заказал отец такое солнышко!» И у нее тут же пропало всякое желание смеяться.

Потом явились два ходатая по делам и доктор — все с женами. Они были давнишние знакомые письмоводителя и каждый год на пасху приезжали в Вэлень полюбоваться на сельский праздник, тщетно питая надежду, что Родян предложит им стать компаньонами золотого прииска.

Георге Поплэчан был стряпчим старого закала, дока в своем деле, хоть и без диплома. Руки у него были пухлые, лицо одутловатое, бороду и усы он коротко стриг. Когда кто-нибудь произносил нечто похожее на шутку, он широко разевал рот и выдыхал:

— Э-э-э!

Второму лет было около сорока, и он только именовал себя юристом. В молодости имел склонность к романтике, пописывал стишки и женился на бедной девушке. Но поскольку корпеть над бумагами в кабинете не любил, то мотался по трактирам и кофейням, не переставая проклинать благородный порыв, подвигнувший его на женитьбу. Дела у него шли плохо, он запутался с банковскими ссудами, и вот уже несколько лет уповал, что спасут его только золотые прииски. При каждом удобном случае он непременно затевал о них разговор с управляющим, но Иосиф Родян ко всем намекам оставался бесчувственным, как скала.

Из вновь прибывших гостей, пожалуй, только доктор Принцу в самом деле любовался природой и красочным зрелищем пасхального празднества в селе, глядя на него сквозь огромные, тяжелые очки, постоянно сползавшие на кончик носа. Говорили, что он хороший врач, на удивление понимает во всех болезнях и любит свою профессию. Так оно и было, но, несмотря на прекрасную практику, денег у него не водилось. Все, что он зарабатывал, как мука через сито, просеивалось сквозь пальцы его жены. Она была лет на пятнадцать моложе мужа, но зато куда его толще. Краснощекая, пухлая, рыхлая, она похожа была на надутую волынку, и платье на ней, казалось, постоянно готово было лопнуть.

Пятнадцать душ, одетых, как им и положено, плотью, наслаждались праздниками в прекрасном доме Иосифа Родяна. Но почему-то ни Эленуца, ни доамна Марина, жена Иосифа Родяна, ни служанки не были довольны, и у каждой была на то своя причина. Доамна Марина вконец захлопоталась, потому что Эуджения с Октавией из-за женихов совсем забыли, что гостей нужно еще и кормить. Одна Эленуца помогала матери, бегая с поручениями то на кухню, то в подвал.

Иосиф Родян мимоходом шепнул ей так, как он умел, чтобы и вокруг все слышали:

— Смотри, егоза! На тебя заглядываются молодые люди.

Хотя было сказано «молодые люди», Эленуца прекрасно поняла, что речь идет об одном, о «солнышке Войку», как она прозвала его с первой минуты знакомства. А поняв это, под любым предлогом сбегала из гостиной. Из всех приятелей отца приятен ей был только доктор Принцу, ее смешили его летающие очки и то, что каждый год, приезжая в Вэлень, он обязательно говорил ей:

— Истинное несчастье, что твой брат не избрал медицинского поприща!..

Повторил он это и теперь, а поскольку Гица стоял рядом, Эленуца дернула его за рукав.

— Слышишь, Гица, что говорит доктор?

— А что он говорит?

— Истинное несчастье, что ты пренебрег медициной, — повторил доктор, наклоняясь к юноше.

— Почему же несчастье, домнул Принцу? — спросил молодой человек.

— Потому что из тебя получился бы хороший врач.

— Надеюсь, что и инженер получится не хуже! — ответил студент.

— Разумеется. Однако для человечества врачевание полезнее инженерных расчетов.

Молодому Родяну было известно, что и доктор Принцу пусть туманно, но намекал отцу, что не прочь бы стать его компаньоном; усмехнувшись, Гица спросил:

— А если благодаря моим расчетам на приисках в Вэлень будет открыто золото, о котором никто даже не подозревает?

— Хо-хо! — воскликнул доктор. — Ты ведь будешь инженером по мостам и дорогам, а не по золоту.

Адвокат Поплэчан, проходивший мимо, услышал только последние слова доктора, но это не помешало ему широко разинуть рот и по обыкновению заржать:

— Э-э-э!

Эленуца прыснула со смеху и скрылась на кухне.

Мужчины занимались тем, что пробовали разные ликеры, закусывали ветчиной и пасхальными яйцами, курили. Оба жениха еле отважились покинуть своих суженых, чтобы опрокинуть по стаканчику, оглядывались через плечо — не явятся ли они, чтобы толкнуть их в бок или в спину.

Молодой Войку сиял по-прежнему, хотя Эленуца не удостоила его и десятком слов. Он принадлежал к той счастливой породе людей, которые на вид кажутся хрупкими и прозрачными, однако обтянуты такой толстой кожей, что терпение их почти бесконечно. Он был еще только кандидатом в адвокаты, но ему вот-вот предстоял экзамен, дающий право на свободную адвокатскую практику. В его глазах даже это было преимуществом: быть самым молодым среди гостей уже означало для него чувствовать себя бесконечно счастливым. Он как и все мочил губы в рюмке (казалось, что экзотическая птица хочет окунуть в жидкость свой клюв), отщипывал самые крохотные кусочки ветчины, всем улыбался и готов был подхватить с любого места затеянный другими разговор.

Часов в одиннадцать выбили затычку в пивной бочке, и дамы получили право первыми отведать пива. Все, кроме супруги доктора Принцу, ограничились одним стаканчиком.

— Я обожаю пиво. Напрасно вы смеетесь. Моя норма — три кружки, — заявила она.

— Верно, верно, — подтвердил ее муж. — Но эти три кружки она выпивает подряд.

— Вам хорошо, — подхватил адвокат Стойка. — С мужем-доктором нечего бояться, что бы ни случилось.

— Случилось! — фыркнула обиженно докторша. — Это от трех-то кружек?!

— Действительно, — поддержал ее муж, — три кружки — совсем немного. В пиве, как всем известно, очень мало алкоголя.

Тут раздалось ржание адвоката Поплэчана, и вся компания неведомо почему вдруг дружно расхохоталась. Даже Родян не смог удержаться. А случайно оказавшаяся в комнате Эленуца обнаружила, что домнул Войку смеяться не умеет. Да, этот светившийся самодовольством и постоянно улыбающийся юноша не мог смеяться, как все люди. Несмотря на все усилия, из его горла вылетело лишь козье «ме-ке-ке». О какой симпатии могла идти речь? Войку стал еще более противен Эленуце.

Она приоткрыла дверь, чтобы уйти, но отец остановил ее:

— Куда ты? Побудь с гостями!

Девушка осталась, но стоило отцу отвернуться, как она ускользнула за дверь. Желая быть предупредительным по отношению к юноше, тем более что привезли его по настоятельному велению самого управляющего, Родян пояснил:

— Девочка должна помочь матери. Пройдемте с нами в ту комнату.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Мне и здесь хорошо, даже очень. Прошу вас. Я вовсе не притязателен. Ни на что не претендую! — медовым голосом затараторил Войку, не переставая улыбаться.

Управляющий нахмурил брови и взглянул на юношу. Тот явно его не понял, но Иосиф Родян был не из тех, кто повторяет приглашение дважды. Отвернувшись от Войку, он перешел в соседнюю комнату, где был накрыт длинный стол и куда все время носили бокалы пенистого пива. Недолго потолкались в ней и оба жениха. Незаметно выскользнув на веранду, они воссоединились с Эудженией и Октавией и отправились гулять по саду.

Как только в доме появились гости, разговор пошел об «Архангелах», и только об «Архангелах». Можно было подумать, что прииск — огромный светящийся шар, вокруг которого летают завороженные пламенем ночные бабочки.

Иосиф Родян с воодушевлением рассказывал о своем прииске. Глаза его горели. С мельчайшими подробностями рассказывал он, как ведутся работы. Уверял, что через три-четыре недели непременно будет открыта еще одна золотоносная жила, параллельная той, которая уже разрабатывается. Ход к новой жиле уже пробивают сквозь скалу. Штольня дается трудно: камень твердый, словно гранит. Дорога к золоту, можно сказать, за семью печатями. Но теперь штольня уже тянется метров на триста и до новой жилы остается метров десять, от силы пятнадцать. Родян говорил, что нужны деньги, много денег, потому что работают семьдесят шахтеров, расчет с ними происходит каждую неделю, и часто приходится выкладывать сразу больше тысячи злотых.

Гости слушали с благоговением, словно он открывал перед ними священную тайну. Глаза у всех горели, и стоило приглашенным хоть на минутку остаться одним, как они начинали перешептываться. Все были уверены, что Иосиф Родян не говорит им всей правды. Поплэчан и Стойка утверждали, что новая жила уже открыта, только управляющий не желает в этом признаться, отпугивая людей баснями о непомерных расходах.

Петре Стойка даже обмолвился:

— Что за суды-пересуды! Да за один-единственный пай в компании «Архангелов» я свой диплом, не сморгнув глазом, отдам.

— У тебя неплохой вкус, — усмехнулся доктор Принцу. — Но сдается мне, что сбыть диплом тебе не удастся.

Старик Поплэчан заржал, потом задумчиво выговорил:

— Что до меня, то, будь я в силах, я бы пошел в забой простым шахтером, если бы только Родян взял меня. Голову даю на отсечение, что через год все его семьдесят шахтеров станут богаче каждого из нас.

— Вполне возможно, — процедил доктор.

Все замолчали, меланхолически глядя вдаль. Войку осторожно приоткрыл дверь, заглянул в комнату и быстро втянул голову назад.

— Честное слово, я бы не отказался помолодеть, — заметил Стойка.

— Охотно верим, — хором отозвались остальные.

— И жениться на какой-нибудь из дочек Родяна.

— Если ради этого, дружок, то сдается мне, что ты проходил бы в холостяках всю жизнь. Родян выбирает женихов, будто в гвардию. За такого гуляку, как ты, он ни за что не выдаст дочку. Ему подавай людей серьезных, усердных, вроде Албеску и Тырнэвян. Ты ведь не умеешь денежку в платочек десятью узлами завязывать, — заключил доктор.

— Ox! — вздохнул Стойка. — Жить-то словно медведь в берлоге — тоже никакого удовольствия. От капли вина человеческая жизнь светлей становится.

— Браво! — воскликнул старик Поплэчан. — И мне расстаться со стаканчиком не так-то легко, — пояснил он, разглаживая усы. — Но за пай у «Архангелов» я бы поклялся перед попом на святом Евангелии, что до конца жизни не притронусь к выпивке.

— Что поделаешь! Не каждому дано быть богатым, — вздохнул доктор, поправляя очки.

Послышались тяжелые шаги хозяина, потом появились женихи с невестами; только Эленуца все где-то пропадала. Юный Войку вежливо улыбался двум сестрам и, казалось, вовсе не страдал от отсутствия Эленуцы. Но Родян, заметив, что молодой человек снова в одиночестве, поймал на дворе дочь и с глазу на глаз отчитал ее.

— Мне не нравится, как ты себя ведешь. Что гости подумают?

— Пусть думают что хотят! Какое мне дело! — отвечала девушка.

— Вот я тебе покажу, какое дело!

Иосиф Родян взял дочь за руку и привел в дом. Рассыпавшийся в комплиментах Войку стал похож на петуха, который, вытянув крыло, приближается к курочке. К счастью Эленуцы, именно в этот момент и появился Лэицэ.

VIII

Эленуца заперлась в своей комнате. Она чувствовала себя несчастной: из всех гостей один доктор Принцу ей был симпатичен. Она с облегчением вздохнула, укрывшись ото всех хотя бы до обеда. Ах! Если бы она могла не покидать своего убежища целый день! Просто безумие, думала Эленуца, портить таким образом праздник. И кому пришло в голову наприглашать всех этих людей в дом? Ну женихи еще куда ни шло, хотя и они ей ни к чему, как и все остальные, но Поплэчан, Стойка, их жены да еще докторша, будто обложенная пуховиками, которыми она будет трясти все праздники воскресения господня! Примостившись в глубоком кресле, Эленуца представляла, как счастливы, должно быть, поповны и семинарист, встречая праздники среди семейного согласия. Вдруг она подумала об «Архангелах». И ей сразу стало ясно, что все эти гости явились в дом не из дружеских чувств, что их сильней магнита притягивает золотая жила «Архангелов». Эленуца всей душой возненавидела этот прииск, особенно за то, что из-за него в доме появился кандидат в присяжные поверенные Войку. То, что она заподозрила, взглянув в первый раз на него, теперь превратилось в уверенность. Этот несносный молодой человек появился в их доме только из-за золота. Сама она, Эленуца, ничем не могла его прельстить, ибо они никогда не встречались и молодой человек совсем ее не знал. Это «Архангелы» заставили Войку приползти сюда.

Принадлежать к кругу богатых людей — значит терпеть жадность и лесть окружающих, сносить насмешки и выдерживать презрительные взгляды, хотя большое приданое не заключает в себе никакого счастья. Эленуца вспомнила, что в обществе, на балах, в школе — повсюду она встречала особо радостные взгляды, и с льстивыми словами к ней обращались гораздо чаще, чем к другим девушкам. Тогда она ничего не понимала, но теперь вдруг ощутила, что все доброжелательство, которое люди проявляли к ней, было вызвано только «Архангелами». И чем больше Эленуца думала о своей жизни, тем явственнее чувствовала, как на нее давят «Архангелы». Девушке стало противно, страшно. На какой-то миг ей показалось, что ее опустили в шахту, что вокруг пахнет серой и сыростью холодного камня.

Домнишоара Эленуца Родян если и тянулась к кому-нибудь в своей семье, то только к Гице. Мать она любила, когда была маленькой, и помнила Марину в крестьянской плахте, какие носили все женщины в Вэлень. Теперь мать носила городские платья, а дочь, проведя не один год в пансионах, мало-помалу от нее отдалилась.

Еще девочкой, впервые увидев мать в непривычном одеянии, она бросилась вон из комнаты и расплакалась. Зато старшие сестры хлопали в восторге в ладоши и по очереди целовали мать. Даже сам письмоводитель одобрительно поглядел на жену. А Эленуца почувствовала себя чужой в родном доме, только Гица остался ее прибежищем и утешителем.

Не любила Эленуца и шума, громких споров, бесконечной суеты, царящих у них в доме. Распрощавшись с детством, ее сестры начали вести барский образ жизни — каждый день ездили в коляске на прогулку в город, увлекались охотой и верховой ездой. Им шили туалет за туалетом, от которых уже ломились шкафы. Эуджения и Октавия громко смеялись, громко говорили, громко распоряжались, словом, вели себя так, словно весь мир принадлежал им. Эленуца по натуре была спокойной, мечтательной, склонной даже к меланхолии. Ей мешали шумные восторги сестер. Она чувствовала себя счастливой, только когда возвращалась в пансион.

Год за годом нарастало ощущение, что в собственном доме она чужая. Всякий раз, когда Эленуца, приезжая на каникулы, возвращалась под родной кров, она замечала, что число слуг и служанок еще увеличилось. Вокруг нее целый день роились незнакомые лица, покой и тишина окончательно покинули родительский дом.

Сколько раз говорила она про себя: «Пора бы отцу утихомириться». Но письмоводитель, человек энергичный и деятельный, думал лишь о делах. Как только весна поворачивала на лето, его громкий резкий голос раздавался на просторном дворе начиная с трех часов утра.

Гица был уже тем хорош, что всегда и обо всем говорил с иронией, даже об «Архангелах», даже об отце.

Эленуца с трудом переносила не прекращающиеся в доме разговоры о золоте, об «Архангелах», о килограммах, спрятанных про запас, о рудокопах, которых нужно нанять. Эуджения и Октавия вступали в разговоры о золотых промыслах с такой легкостью, словно речь шла о модных туалетах. Возмущенный Гица не единожды повторял:

— Ты только посмотри! Скоро мы все превратимся в золотые статуи!

Погрузившись в глубокое кресло, домнишоара Родян прислушивалась к незатихающему веселью, шум которого доносился из соседних комнат, и чувствовала, что веселит всех все тот же прииск, который, казалось, был не где-то в горах Корэбиуцы, а здесь, прямо у них в доме. «Какое дурацкое веселье!» — повторяла про себя Эленуца, думая, как бесконечно далека эта шумная суета от того ощущения счастья, какое она испытывала вчера, в первый день пасхи.

Еще в субботу вечером Василе Мурэшану прислал ей книгу рассказов, купленную им в городе. Но слуга, которому вручена была книга, передал ее доамне Марине, а она позабыла отдать книгу дочери и вспомнила об этом только на следующий день, вернувшись из церкви. Девушка, схватив книгу, бросилась в комнату, принадлежавшую трем сестрам, где Эуджения и Октавия вертелись перед зеркалом, оглушительно восторгаясь новыми нарядами. Даже не взглянув на сестер, Эленуца забилась в уголок дивана и погрузилась в чтение. Счастливые сестры, напевая, удалились. Не переводя дыхания, Эленуца проглотила первый рассказ и принялась перелистывать книгу. Она не очень поняла, о чем читала, мысли у нее разбегались. Пасхальная литургия все еще звенела в ушах. Как бы в кадильном дыму виделись ей батюшка Мурэшану и Василе. Он и на этот раз пел красиво, но не так проникновенно, как в ночь на страстную пятницу. Вдруг, небрежно листая страницы то вперед, то назад, она заметила на белом листе, следующем сразу же после переплета, короткую строчку, написанную бисерным почерком. Будто приятное дуновение, похожее на ласку, ощутила она на бледных щеках. В душе вспыхнула радость и вместе с ней любопытство. Она поднесла книжку поближе к глазам и опасливо прочитала:

«Истинное счастье в нас самих».

Под этой строчкой, написанной изящно и тонко, не было ни подписи, ни даты, ни года, ни указания места. «Истинное счастье в нас самих», — повторила Эленуца. Что означает эта надпись, начертанная рукой Василе Мурэшану? Намек на ее положение богатой девицы? Вызов? Или просто изречение, которое Василе в минуту раздумья взял да и вывел на белой странице? Эленуца никак не могла понять, по какой причине появилась в книжке эта фраза. Перевернув несколько страниц, она принялась было снова за чтение, но отложила книгу.

Изречение занимало Эленуцу больше, чем книга. Она снова перечитала надпись и, вглядевшись, заметила, что буквы выписаны тщательно и что надпись совсем свежая. Тут Эленуца возмутилась:

— Какая дерзость!

Но потом, поразмыслив и припомнив все, о чем говорила с Василе, как он выглядел и как вел себя, она решила, что ничего дерзкого в нем нет. Наоборот, как заметил Гица, Василе, оказавшись рядом с девушкой, был даже чересчур робок, смущен, неловок. Но если эта надпись не намекает на то, что она богата, тогда что же он хотел сказать этой фразой? Эленуца подумала, что, возможно, таково убеждение Василе и он начертал его без всякой задней мысли. Подумала она еще и о том, что в семинарии молодые люди слишком увлекаются философией, живут текстами из Священного писания и молитв, а потому нет ничего удивительного в их привязанности к афоризмам. А может быть, эта истина касается только священников?

Эленуцу осаждали вопросы, но она все больше укреплялась в мысли, что слова эти обращены к ней. Уже не сомневаясь в этом, она подумала: да, у нее есть все, что могло бы составить счастье любой девушки, и все-таки она несчастлива. Внезапно она ощутила, что высказанная Василе мысль давно знакома ее душе. В сердце Эленуцы шевельнулось теплое чувство к стеснительному, словно девица на выданье, семинаристу, на которого она до сих пор смотрела только с детским любопытством. Кто, как не он, разгадал ее тайные печали! Все, что она обсуждала с Гицей, устрашенная поклонением золоту, царящим у них в доме, Василе Мурэшану выразил четко и ясно в пяти словах! До сих пор Эленуца не могла толком разобраться, почему не чувствует себя счастливой. В конце-то концов никто не принуждал ее обожать золотого тельца, но счастья у нее от этого не прибавлялось. Зато теперь она ясно поняла, что несчастной чувствует себя потому, что в душе у нее пустота.

Эленуца так остро ощутила в себе душевную пустоту, что ей стало жалко самой себя. Ей уже семнадцать, а она и краешком глаза не заглянула за занавес, укрывающий тайну, которой дышит все вокруг. Только и слышит, что лихорадочные разговоры о золоте, золоте. Выходит, единственными светлыми днями были те, которые она провела в пансионе!

О господи, как же прав Василе Мурэшану, начертавший на чистой странице: «Истинное счастье в нас самих!» Да, да, она уже предчувствовала свое счастье, ведь душа ее жаждала лишь прекрасного, чистого!..

Теперь она распахнет свою душу, отметет все препятствия, которые встают на пути, ведущем в царство света. Если родители и сестры довольствуются жизнью, где все связано только с «Архангелами», поощряющими лишь дурные страсти, то Эленуца станет выше этого. Вместе с Гицей, которого она полюбила еще больше, потому что теперь лучше поняла его, она пойдет другой стезей, путем к счастью. Что это будет за путь, Эленуца не знала, думала она о новом счастье, которое ее ожидает. В мечтах прошел для нее весь первый день пасхи. Ей чудилось, что жизнь предлагает ей бесчисленное множество дорог, проложенных по цветочным коврам; что в воздухе витает какое-то сладостное дуновение и она впивает его. Целый день она не расставалась с книгой, испытывая глубокую признательность к семинаристу, который все время был рядом с ней, но только почему-то его нельзя было увидеть.

Вечером она заснула счастливая, а на следующий день открыла глаза с твердым решением сделать жизнь еще более прекрасной. Эти-то блаженные светлые грезы и спугнули заявившиеся в дом спозаранку гости.

Сначала Эленуца, сдерживая себя, пыталась исполнять все желания отца, но потом почувствовала, что не в силах этого сделать. То, о чем ей мечталось, было далеко от домашней действительности, как небо от земли. И люди, и разговоры, и наряды, и угощение — все было ей невыносимо. Душа ее стремилась воспарить, вознестись над этой жизнью, где так тесно сплелись алчность, спесь и глупость, где все, что она видела вокруг, связывало белоснежные крылья, раскрывшиеся у нее за спиной, — хотя куда ей лететь, она не знала.

Вдобавок Войку, это «солнышко», вызывал у нее отвращение. Пусть отец думает, что он красив и умен, пусть нашептывает ей, что он из хорошей, богатой семьи, — Эленуца каким-то тайным подспудным чувством, которое нас никогда не обманывает, сразу же поняла, что этот молодой человек весь свой блеск истратил на сияние глаз, физиономии и волос, так что для души ничего не осталось. Она только удивлялась разительному контрасту между серыми стертыми словами и сияющим лицом, повторяя про себя: «Павлин, настоящий павлин». А когда обнаружила, что кандидат в присяжные поверенные не умеет смеяться, отвращение ее стало безграничным.

«Значит, это и есть тот принц, о котором толковал мне отец!» — презрительно фыркнула Эленуца.

Запершись в своей комнате, она с ужасом думала, что за обедом ей придется сидеть рядом с Войку.

Она не знала, сколько времени ей удастся скрываться, как вдруг услышала голос матери, доносившийся из соседней комнаты:

— Куда же она запропастилась, господи! Из-за нее уже на четверть часа задерживается обед!

Сердечко Эленуцы радостно забилось.

— Боже мой, если бы они не нашли меня! Как было бы хорошо! — зашептала она про себя.

Но радовалась она напрасно. Уже через минуту послышались шаги Гицы, подошедшего к запертой двери.

— Возможно, она здесь, читает, как и вчера, — раздался его голос. Постучавшись осторожно в дверь, он спросил: — Эленуца, ты тут?

Бледная Эленуца отворила дверь. Перед ней стояли Гица и мать. Не успела девушка шагнуть за порог, как появился отец.

— Где ты болтаешься в такое время! — грозно спросил он.

— У меня голова болит, — отвечала девушка. — А к обеду я выйду при одном условии.

— При условии? — удивился Иосиф Родян.

— Да, если меня не посадят рядом с Войку. Я его не переношу.

Отец громко расхохотался.

— Хорошо, — согласился он, успокоившись. — А с кем бы ты хотела сидеть?

— С доктором Принцу, если можно, — отвечала бледная Эленуца, которая и впрямь выглядела больной.

— Это невозможно, дорогая. Такого афронта молодые люди не перенесут.

— А разве есть еще молодые люди? — быстро переспросила девушка, и щеки ее вспыхнули. Сама не зная почему, но при упоминании о «молодых людях» она подумала о Мурэшану.

— Прункул и Унгурян, — улыбаясь, ответил Гица.

— Тогда рядом с Прункулом или Унгуряном, — согласилась Эленуца, и голос ее дрогнул.

— Браво! — воскликнул управляющий. — И ты предпочитаешь компанию «Архангелов»!

До столовой, где был накрыт праздничный стол, нужно было миновать три комнаты. Обедали не спеша, запивая каждый кусок выдержанными винами из подвала Иосифа Родяна. Вина были крепкие и горячили кровь. У старика Поплэчана уже заплетался язык и, даже пытаясь, по своему обыкновению, засмеяться, он под общий хохот разевал только рот. Адвокат Стойка пустился философствовать со студентом Унгуряном, который, поддерживая беседу, время от времени восклицал: «Колоссально!» Петре Стойка, не зная, то ли соглашается с ним этот молодой человек, вливающий в свою широкую глотку вино стакан за стаканом, то ли издевается над ним, наконец сердито воскликнул:

— Ты понимаешь хоть что-нибудь? Нечего кричать «Колоссально! Колоссально!». Мне доводилось беседовать и не с такими людьми.

— Колоссально! — снова выдохнул Унгурян. Все разразились оглушительным хохотом, и только кандидат в присяжные поверенные Войку, словно в насмешку, издал свое «ме-ке-ке». Доктор Принцу совсем запутался, пытаясь перечислить, какие преимущества и беды содержит алкоголь.

Непрерывно стучали ножи и вилки. Докторша одна проглотила половину торта. Мужчины уничтожали вино.

— От «Архангелов» не убудет, — повторял Стойка всякий раз, когда приносили новый кувшин.

Спустя полчаса после обеда Иосиф Родян провозгласил:

— А теперь пошли веселиться на луг!

IX

Василе Мурэшану сделал на книге надпись, имея явное намерение досадить Эленуце. Намереваясь взяться за перо, он был еще во власти чувства, которое неожиданно вспыхнуло, когда он разговаривал с братом и сестрой. Ему хотелось найти такой афоризм, который больно задел бы Эленуцу, потому что и сам он ощущал себя задетым. Чувство это возникло оттого, что ему показалось, будто брат и сестра смотрят на него свысока. Поддавшись ему, Василе холодно распрощался с Гицей и Эленуцей, словно они были совершенно чуждые ему и недоброжелательные люди. Но, взяв в руки перо, он забыл о желании обидеть Эленуцу, ему захотелось заставить ее немного призадуматься. У него не было никакого права, никаких оснований требовать от домнишоары Родян уважения к себе, никаких оснований полагать, что она встанет на его защиту. И все-таки, сам того не сознавая, — возможно, под воздействием длительных мечтаний, — Василе ожидал, что Эленуца, единственная из всего семейства Родян, будет на его стороне. И если бы он мог представить себе положение более беспристрастно, то понял бы, что Эленуца и впрямь относится к нему очень доброжелательно. Стоило только вспомнить, как она помогала ему зажечь свечку на паперти, все сомнения сразу бы рассеялись.

Но взор бедного семинариста был затуманен. Неожиданная встреча с Эленуцей Родян в ту ночь взволновала его так глубоко, что все его мысли пришли в смятение. Встретив брата с сестрой на дороге, он взволновался не меньше и вновь погрузился в бесконечный спор с самим собой, со временем ставший даже комичным. В голове его царила такая сумятица, что более или менее отчетливо он представлял себе только одно: он обещал домнишоаре Родян прислать книгу. Но, вспоминая об этом, Василе ощущал, что между ним и Эленуцей ничего общего никогда не было и не будет, что они совершенно чужие друг другу люди. И по дороге к дому, впав в отчаяние, семинарист возжаждал мести.

Но стоило ему взять в руки книжку, как он тут же ощутил безграничное раскаяние. Совсем другие намерения были у него, когда он ее покупал. Как он был счастлив, представляя, что подарит ее! Какое прекрасное, прочувствованное посвящение собирался написать на первом листе! И вот на тебе! Нет, нужно быть просто младенцем, чтобы так довериться собственным мечтам!

И все же, прежде чем написать, Василе не раз повторил про себя изречение, которое пришло ему в голову, словно по волшебству. Ему казалось странным, что пока он хотел высказать нечто невообразимо прочувствованное, он никак не мог найти, что же именно, а теперь вдруг совершенно отчетливо звучали в нем слова: «Подлинное счастье в нас самих», и он чувствовал, что ничего более подходящего ему не найти. Но написать их на книге медлил. Несколько раз макал перо в чернильницу, пока вдруг не осенила его блестящая мысль: «Я не имею права ни оскорблять, ни обижать ее. Однако могу остаться доброжелателем, предупреждающим об опасности». И он решительно надписал книгу, хотя тут же почувствовал угрызения совести: ему показалось, что эта строка навсегда отстраняет его от Эленуцы; а потом опять стало даже приятно, что изречение это наверняка неприятно заденет девушку.

Закрыв книгу, Василе поручил работнику передать ее «домнишоаре Эленуце Родян». Хотя он все еще испытывал смятение, однако, отослав книгу, немного успокоился. Первый день пасхи прошел как бы через силу. Веселье сестер и отца досаждало ему. Василе думал о семинарии, о соучениках, наставниках. Ему хотелось оказаться среди холодных стен старинного здания, а желание побывать дома он счел теперь настоящей глупостью — только в семинарии была настоящая жизнь!

На второй день пасхи, после заутрени и разговора с отцом, жизнь показалась Василе веселее. Позавтракав, он ускользнул из дома и отправился посмотреть, как веселятся рудокопы.

Когда Василе Мурэшану добрался до луговины, Лэицэ еще не вернулся. Семинарист, заметив дьячка Гавриила, восседавшего за одним из покрытых рядном столов, протолкался сквозь толпу и подсел к старику.

— Христос воскресе! — произнес он, протягивая дьячку руку.

— Воистину воскресе! — радостно отозвался тот и заботливо спросил: — Чего выпьешь? Пива или винца стаканчик?

— Стаканчик винца, — ответил семинарист и налил себе в стакан из бутылки.

— «Карбанет»! — весело сообщил дед Гавриил.

— И крепкий! — отхлебнув, заметил Василе.

— А чего ты хочешь! Пасха бывает раз в году! — радостно подхватил старик. — А твои разве не придут? — спросил он, наливая стаканчик до краев.

— Кто?

— Батюшка, попадья с барышнями.

— Как это не придут? Придут обязательно! — отвечал семинарист.

Они чокнулись и выпили еще по стаканчику.

— Не слишком ли зачастили? — улыбнулся Василе.

— Ничего не зачастили! Вот когда служу, я и капли не выпью, чего нет, того нет! — покачал головой дьячок. — А сейчас и нам повеселиться не грех! Ну, что, нравится тебе гулянье? — окинул он взглядом кружащиеся в бешеном танце пары.

— Нравится! — радостно отозвался семинарист, который сразу же словно просветлел, оказавшись среди жизнерадостной толпы под ясным весенним солнцем.

— И правильно, что нравится, — одобрил Гавриил, — такого пасхального гулянья, как у нас, нигде больше не бывает. Раз в году и наши работнички берут свое.

Вдали послышались крики «виват» и «ура»: вернулся Лэицэ со своими музыкантами. Тут же грянула «хора» и образовался огромный круг.

— А тебе не охота пойти потанцевать? — обернулся дьячок к Василе.

— Охота! — улыбнулся семинарист, чувствуя, как при звуках музыки по всему его телу побежали мурашки.

— Коли споткнулся, падай!.. — воскликнул дьячок. — Других господ, как я вижу, нету еще, — добавил он, оглядываясь по сторонам. — Никого нет, — продолжал дьячок, — ни нового письмоводителя, ни писаря, ни господ учителей. Придет время, все притащатся один за другим. Все будут тут, как только появится Родян.

Семинарист не слышал последних слов дьячка: втиснувшись между двумя девушками в общую цепочку, он уже отплясывал «хору». Гавриил поднялся из-за стола и, пока все плясали, внимательно следил за Василе. Ему было приятно, что семинарист последовал его совету. «И отец у него добряк, — думал дьячок, — а уж сын — так просто душа-человек». От выпитого «Карбанета» старик оживился и покачивал головой в такт «хоре».

Василе вернулся к столу. Лицо у него пылало, глаза блестели: казалось, он сбросил с себя тяжелую зимнюю шубу, в которую зябко кутался последние несколько дней. Ему уже не хотелось обратно в семинарию, не хотелось, чтобы поскорее кончались каникулы, он забыл о Иосифе Родяне, Эленуце и «Архангелах». Радостное возбуждение счастья, которое владело на этом лугу всеми, электрическим током пронизало и его душу.

— Замечательный праздник! — воскликнул он, снова подсаживаясь к дьячку.

— Желаю тебе жить среди младости и доброжелательства, — отозвался дьячок. — А теперь — перевертыш, — улыбнулся он, наполняя стаканы. «Перевертыш» — означало, что стакан следовало выпить разом и до дна.

Семинарист не стал ждать вторичного приглашения и быстро выпил горьковатое вино.

— Бесподобные музыканты! — восхищался Василе, все еще не отдышавшись после первого своего танца.

— Домнул Василе, это же Лэицэ! А он только раз в году играет для всего села Вэлень. Ну и девушки, конечно! Ты хоть ущипнул ту, что справа? — понизив голос, спросил дьячок, наклоняясь к семинаристу и обдавая его винными парами.

— Что вы такое говорите, дед Гавриил! — покраснел до ушей Василе.

— Что говорю! Да ничего не говорю. Сам знаешь песенку:

Девушки несчастные

Любят губы страстные.

Хоть их ложками корми,

Не насытятся они.

Дьячок негромко пропел песенку, покачивая в такт головой и притоптывая ногами. Заметив, что Василе помалкивает, он спросил его:

— А ты знаешь, кто был справа от тебя?

— Кажется, дочка Прункула.

— Хорошо, хоть разглядел! — вздохнул старик. — Знай, что девица с приданым, и нешуточным. Сдается мне, у нее приданое будет побогаче, чем у дочек самого Родяна.

— Чем у барышень Родян? — удивленно переспросил Василе.

— Да, да! И удивляться нечему. У Прункула вот уже пятнадцать лет, как два пая от «Архангелов». А денежка, если падает ему в руки, солнышка больше не видит, особенно золотая. Не то что Родян, тот мошну не слишком туго затягивает. Жаль только, в школу ее не посылал, — вздохнул старик.

— Кого? — спросил Василе.

— Да дочку свою. Прункул бы не обеднел, если бы года на четыре отдал ее в школу. Замечательная попадья могла бы из нее получиться. Я бы на его месте лучше сынка дома держал.

— Иларие?

— Его самого, Иларие, — подтвердил дьячок, вновь наполняя стаканы. — Сдается мне, станет он адвокатом не раньше меня.

— Образумится, дед Гавриил, он еще молодой, жеребенок, — криво ухмыльнулся семинарист.

— Добрый день поутру видать, домнул Василе, — отозвался старик. — Я теперь никаких надежд на него не возлагаю. Да и отец его, Прункул, тоже, как мне кажется.

Они чокнулись и выпили «Карбанета». За спиной у них послышался звонкий смех.

— Хорошо вы развлекаетесь, старый да малый! — воскликнула Мариоара, положив руку на плечо Василе.

Дьячок поднялся и склонил белую как лунь голову: перед столиком стояла семья священника.

— Пожалуйте к нам! Просим, просим! — весело пригласил старик. — Господи, боже мой! Да найдется местечко, как не найтись! — затараторил он, заметив, что попадья пристально смотрит на соседний стол.

Действительно, за столом у дьячка места было много, не хватало только стульев. Старик быстро принес два стула, позаимствовав их у соседей, и поставил так, чтобы они не качались. Рудокопы усаживались только за непокрытые белые столы, зная, что застеленные рядном предназначены для господ. Каждый год на пасхальные праздники в Вэлень приезжали и горожане, желавшие повеселиться на свежем воздухе и принять участие в деревенских танцах.

К великому удовольствию дьячка все семейство священника расселось за его столом. Тут же появился обслуживающий гостей мальчик, и отец Мурэшану распорядился принести «пару»: литр вина и бутылку воды.

— Пусть тебе, батюшка, «Карбанета» принесут. Вот это вино!

— Принесут, принесут! А для тебя, отец Гавриил, не слишком ли крепко это вино?

— У стариков сил мало, батюшка, приходится поддерживать. Но я и этого больше не хочу! — вздохнул дьячок.

— Ого! Ты еще будешь отпевать меня на похоронах. Румян, словно яблочко, любо-дорого посмотреть! — засмеялся отец Мурэшану.

Принесли вино, наполнили стаканы, прозвучало «Христос воскресе». Девушки слегка обмочили губы, попадья выпила полстакана, трое мужчин допили стаканы до дна.

Мариоара вскочила, подхватила под руку Василе и рывком подняла со стула.

— «С тобою этот танец хочу я танцевать, чтоб счастье молодое могла я испытать», — сладким голоском пропела она и звонко расхохоталась.

— С одним условием, — весело отозвался Василе, — вести себя скромно.

Мариоара танцевала легко, изящно, Василе любил танцевать с ней. В следующее мгновенье они уже смешались с танцующими парами.

Шум от всеобщего веселья поднимался со всех сторон и сливался в единый гул. Сквозь общее кипенье голосов все чаще то тут, то там, словно сигналы тревоги, прорывались крики «ура!» и «виват!». Лэицэ, прижимая скрипку подбородком, стоял, выпрямившись, словно солдат, и, полуприкрыв глаза, играл с такой легкостью, что казалось, будто смычок двигается сам по себе. Прислуживающие мальчики сновали между столами, гости непрерывно чокались и поздравляли друг друга с праздником. День был безветренный, ясный и на удивление теплый. Время от времени раздавались выстрелы со стороны Козьего ручья — рудокопам не терпелось покончить с оставшимся порохом. Взрослые, дети — все постепенно собрались на лугу.

Трактирщику с женой даже словом перекинуться было некогда. Головы у них шли кругом. Никогда еще не нанимали они столько помощников — и все равно сбивались с ног. Не прошло и часа, как пришлось послать две повозки за свежим пивом. То, что было припасено накануне, подходило к концу.

Трактирщик с женой метались, суетились, перебрасываясь короткими словами, на мгновение распрямлялись, чтобы перевести дух и торопливо вытереть пот. Обращаться с посторонними вопросами к трактирщику Спиридону было бесполезно. Молодой писарь из сельской канцелярии, худой и бледный юноша с едва пробивающимися усиками, отважился было спросить:

— Как делишки, бадя Спиридон?

— Уф! Черт бы все побрал! — злобно буркнул трактирщик. — Всю душу вымотали!

Уже по третьему разу на все четыре стороны луга отправляли новые бочки. Люди, словно обезумев от жажды, набрасывались на них и опоражнивали в мгновение ока. Многие, завладев стаканом, не выпускали его из рук, пока трижды не выпивали до дна. Подростки лет четырнадцати, не зная, чем заняться, затевали на траве возню и потасовки: и они хлебнули изрядно пива. Каждый на праздничные развлечения припас в кармане несколько злотых. То тут, то там можно было увидеть бледное лицо, поникшую фигуру: видно, хлебнули люди лишнего и маялись головной болью.

Крашеными яйцами бились детишки не старше десяти лет. Это была их забава. Для тех, что постарше, пестрые яички не представляли уже никакого интереса. В стороне мальчонка лет четырех усердно колотил палкой по старой акации, приговаривая: «Христос воскресе из мертвых!» В другой руке он крепко держал красное яйцо. Увлеченный своим делом, никого вокруг не видя, он, казалось, был самым главным посреди этого пестрого веселого мира.

За столом дьячка опорожнили первую бутылку. Если мимо проходил кто-либо из почтенных односельчан, все дружно говорили: «Христос воскресе!»

Василе и Мариоара еще танцевали. Можно было подумать, что Лэицэ и не собирается прекращать этот танец.

— Ох, молодость, молодость, — вздохнул дьячок. — С чем ее сравнить, батюшки?

— С парой стоптанных башмаков, — засмеялся отец Мурэшану, не сводя глаз с танцующих.

— Очень мне нравится ваш сынок Василе! Таким же лихим танцором и я был когда-то.

— Нужно и ему чуточку поразмяться, — вставила попадья.

— Он, прошу прощения, уже «хору» отплясал! — заметил дьячок.

— Вот как! — воскликнул священник, весьма довольный, что Василе повеселел. Он подозревал, что сына расстроила нотация, прочитанная по поводу проповеди. Ему казалось, что и сегодня Василе из-за этого не в духе.

— Да, плясал. А по правую руку от него была дочка Прункула. Знаете, о чем я думаю, отче?

— Наверное, об «Архангелах»? — усмехнулся священник.

— Нет. Пусть себе пребывают на небе. Здесь, на земле, все, что было мне суждено, я перепробовал. Думаю я о дочке Прункула. Как бы она подошла Василе! Жаль, что отец ее в школе не учил. А то стала бы попадьей, все село бы ею гордилось.

— Хо-хо-хо! — засмеялся священник. — А куда меня? Из села выгнать?

— Вэлень и двух священников прокормит. Особливо если молодой будет зятем Прункула.

В этот момент с красными, как пионы, щеками, вернулись танцоры.

— Я плясала с влюбленным молодым человеком! — воскликнула Мариоара, усаживаясь на стул. — Теперь и у меня под ногами словно уголья.

— Ради бога, Мариоара! Что ты такое говоришь? — укоризненно воскликнула попадья.

Девушка удобно уселась на стуле, выпила стакан минеральной воды и, пожав плечами, ничего не ответила матери.

Василе сделал вид, что ничего не слышал, и пригласил танцевать другую сестру, Анастасию. Девушка тут же вскочила, улыбнулась матери и убежала с братом.

Мариоара не успела еще отдышаться, как перед ней возник с поклоном распорядитель танцев, бледнолицый, с черными живыми глазами мужчина лет тридцати шести. Мариоара без колебаний встала и пошла с распорядителем.

— Теперь весь мир у ее ног, — произнесла попадья и вдруг рассмеялась сквозь слезы. — Эта девица никогда не устанет плясать, — добавила она, вытирая глаза.

— Господь бог являет свою радость во всех ваших детях, — торжественно провозгласил дьячок, поднимая стакан с вином.

— Аминь! — отвечал священник. Все чокнулись и выпили.

— До дна, доамна! За это до дна надо пить! — обратился к попадье дед Гавриил, заметив, что та только пригубила вино.

— Если прихлебывать по глоточку за каждого из детей, — улыбнулась попадья, — до дна и выпью. Не беспокойся!

Священник заказал еще вина. Дочери возвращались к столу, но тут же новые танцоры приглашали их, так что за столом постоянно сидели и выпивали только трое. Василе разошелся. Казалось, зажигательные танцы бурлят у него в крови. Он пригласил одну из крестниц отца Мурэшану, потом другую. В редкие перерывы между танцами он появлялся у стола, чтобы выпить стакан вина, разбавленного водой.

Среди танцующих было много господ: письмоводитель Попеску и его писарь Брату, трое гимназистов, несколько неизвестных, адвокаты, врачи, даже офицеры, приехавшие из города специально на праздник. У каждого в Вэлень были знакомые, у которых приезжие оставляли свои дрожки или пролетки.

За длинным столом, который до сих пор стоял свободным, несмотря на то что за другими негде было присесть, рассаживалась семья Иосифа Родяна и его гости. Адвокат Стойка еще не закончил своего разговора со студентом Унгуряном, а потому они, не присев, мерили друг друга взглядами. Петре Стойка запальчиво продолжал:

— Никогда не быть тому, о чем ты говоришь! Понятно? Никогда. Свободные связи с женщинами — чудовищная аморальность. Понимаешь? Это было бы возвращением к животному состоянию, из которого с таким трудом выбралось человечество. Это было бы унижением самого сокровенного в нашем существе. Понимаешь? Все, что ты говоришь, абсурд! — заключил он, взмахом руки давая понять, что у него нет больше никакого желания обсуждать этот вопрос.

— Колоссально! — произнес Унгурян, показывая широкие крепкие зубы.

Адвокат сердито посмотрел на него, сел и тут же затеял разговор с доктором Принцу.

Словно из-под земли возник трактирщик Спиридон и отвесил низкий поклон Иосифу Родяну. Он делал вид, что никуда не торопится.

— Ну, что у тебя есть? — спросил Родян.

Трактирщик повторил названия вин.

— Принеси рислингу.

— Неси в ведре, дорогой, — добавил Прункул.

Ой, вино в стакане крепко —

Павою прошла соседка,—

запел густым басом Унгурян.

Эуджения и Октавия с женихами отправились поближе к танцующим. Эленуца сидела молча и с удивлением смотрела на широкое народное празднество. Ей казалось, что радуется не только шумная толпа, но и земля, и прозрачный воздух. Она не слышала, о чем толкуют рядом с ней; ей представлялось, что ее медленно окутывает светлое облако. Здесь, под этим высоким голубым небом, в окружении еловых лесов, отливающих серебристым блеском, какими ничтожными представлялись ей вдруг все ее невзгоды! Какая пропасть разверзлась между их домом и широким божьим миром! Новые чувства вдруг захватили ее душу.

Эленуца вздрогнула, когда Гица слегка коснулся ее плеча.

— Начинается вторая «хора», — предупредил он. — Первую мы пропустили. Давай поторопимся.

Эленуца мгновенно вскочила и, подхватив брата под руку, направилась к танцующим. Ей казалось, что она плывет среди светящегося облака, обволакивающего все ее существо.

Прислуживающие мальчики поставили по краям длинного стола два огромных кувшина. Сразу же вслед за ними появился трактирщик Спиридон с бутылкой какой-то бесцветной жидкости. Нагнувшись к Родяну, он прошептал:

— Прошу вас отведать.

— Что за вино? — нахмурил брови Иосиф Родян, рассматривая бутылку.

— Не скажу. Поглядим сначала, понравится или нет.

Родян пробовал медленно, словно разжевывал каждый глоток, прикрыв глаза. Потом вернул бутылку, не сказав ни слова.

— Дай-ка я попробую! — попросил студент Унгурян. — Я сразу скажу, чего оно стоит.

Он опрокинул солидную рюмку, прищелкнул языком и облизал губы.

— Запах — с ума сойти! Настойка на базилике! — определил он.

— Что же сразу не сказал? — попенял Родян трактирщику.

— Не знал, понравится вам или нет. У меня у самого в подвале такой еще не бывало.

Унгурян тут же решил, что рислинг нужно отправить назад. Но студент Прункул с доктором Принцу решительно воспротивились.

— А мы их перемешаем! — предложил адвокат Поплэчан и радостно заржал.

— Сначала выпьем рислинг, а потом принесешь настойку, — распорядился Иосиф Родян. — Но впредь, если будет у тебя хороший товар, сразу же говори мне.

— Слушаюсь! — ответил трактирщик и тут же исчез, словно сквозь землю провалился.

Оба студента не двинулись с места, пока не осушили по три стакана рислинга.

Потом и они смешались с толпой танцующих. «Хора» кончилась, теперь танцевали «царину». У этого танца было множество вариантов. Лэицэ переходил от одного к другому, все время возвращаясь к самому старинному и необычному, заставляя танцующих то выступать медленно и степенно, слегка покачиваясь и чуть касаясь руки партнерши, то, обхватив ее за талию, бешено кружиться, словно танцующих подхватил смерч.

Стоило студентам оказаться в вихре кружащихся пар, как послышались припевки. Уклоняясь от развевающихся перед ними юбок, они хлопали в ладоши и выкрикивали один одну строчку, другой — другую:

Леле, леле, не вертись,

Чужой юбкой не хвались!

Чужая кофта и платок,

Свои лишь глазки да роток!

И танцующие, и те, кто еще сидел за столами, приняли их криками: «Браво! Давай еще!»

За того, кто люб и мил,

С плугом три бы дня ходил!

А за эту образину

Из карманов рук не выну!

Леле, все из-за тебя

Пилит маменька меня:

Шляюсь, дескать, дотемна!

Чтобы посмотреть на певцов, люди поднимались на ноги, кое-кто даже влез на стул. Со всех сторон неслись одобрительные крики. Лэицэ ухмылялся, его смычок тоже отплясывал лихой танец. Воодушевленные всеобщим одобрением студенты одну за другой выкрикивали припевки.

Казалось, танцующих подхватил новый смерч. Все кружились в бешеном вихре. Лавки и стулья постепенно пустели, и вскоре широкий круг, отведенный для танцев, стал уже тесен. В огромной пестрой карусели взвихрялись бесчисленные водовороты, завивались бесконечные колокола юбок. Под восторженные выклики студенты подхватили по девушке и тоже принялись отплясывать «царину». Припевки стали звучать реже.

Дорогой, ты с кем плясал?

Базиликом пахнуть стал!

Укажи мне, господь бог,

Где б найти красотку мог,

У которой муженек

Снарядился в путь далек.

У меня под каблуком

Баба с дьяволом вдвоем —

Не дают спокойно жить,

Толкают пакости творить.

Вслед за студентами со всех сторон стали выкрикивать припевки парни и взрослые. Но у рудокопов запас их скоро иссяк, и снова стали слышны только голоса студентов.

Время от времени возле длинного стола Иосифа Родяна появлялись то Прункул, то Унгурян, чтобы, прищелкивая пальцами, осушить стакан вина. Прункул подошел, напевая:

Налей стакан разок-другой,

И горе снимет как рукой.

Появился толстый Унгурян с раскрасневшимся лунообразным лицом. Родян, громко смеясь, наполнил стаканы. Старик Поплэчан, лукаво подтолкнув обоих, захихикал. Его «э-э-э» звучало дольше, чем обычно.

За столом снова остались одни мужчины. Женщины во главе с Мариной Родян отправились посмотреть вблизи, как веселится толпа, как танцует молодежь.

Время от времени подбегали к столу и Гица с Эленуцей. Но девушку тут же приглашали на танцы деревенские парни, кто-нибудь из господ, женихи ее сестер. Не приглашал ее только Войку. С неизменно счастливым выражением лица он сидел возле старого Поплэчана и подливал вино в стаканы. Он не умел танцевать «царину», а когда заиграли «хору», не успел открыть рта, как Эленуцу подхватил Гица.

Эленуца танцевала с упоением, ей казалось, что все происходит во сне. Танцуя «хору», она заметила Василе Мурэшану и кивком головы поприветствовала его. Танцующие внутри хоровода постоянно менялись партнершами. Настала очередь и Эленуцы, и здесь, в середине круга, образованного медленно раскачивающимися парнями и девушками, ее рука соединилась с рукой Василе. От этого прикосновения по телу девушки пробежала странная дрожь. Ничего подобного она не испытывала, когда подавала руку, здороваясь с молодым человеком. Ей представилось, что этот трепет и есть счастье, та самая радость, которая исходила от окружавших ее людей и растворена была в воздухе. Трепет этот словно бы проник в нее не от рукопожатия юноши, а прямо из светлого облака, обволакивающего ее.

Сразу же после «хоры» Василе пригласил Эленуцу на «царину». Она с радостью приняла приглашение и протянула ему руку.

— Книжка, которую вы мне прислали, просто замечательная! — быстро проговорила Эленуца.

— Правда? Вам нравится? — переспросил Василе. И вдруг понял, что стоящая перед ним барышня совсем не та девушка, о которой он столько мечтал и кому собирался подарить книжку. Он был потрясен, неожиданно вспомнив, где он все-таки с ней познакомился: эта барышня зажгла его свечку в страстную пятницу.

— Да, очень, — подтвердила девушка. — Я в ней нашла много нового, о чем и не подозревала.

Семинарист уже не смущался, как тогда возле церкви. Однако слова домнишоары Родян напомнили ему о сделанной надписи, и, сочтя их намеком и уже обо всем сожалея, Василе не знал, как отвечать Эленуце.

— Мне понравилось, что все рассказы там добрые.

Василе оживился.

— Да, да, — подхватил он, — книжка очень чистая. Прочитав ее, чувствуешь какой-то полет. Становишься лучше. Это верно, очень верно.

— Я прочитала ее очень внимательно. И, думаю, именно из-за доброты, потому что вообще-то я не так уж много читаю.

Эленуца подняла глаза и спросила:

— А знаете, что я еще нашла в книге, которую вы мне прислали? Посвящение.

— Одну строчку? — испуганно переспросил юноша.

— Да! Короткую строчку, — засмеялась девушка.

— Это просто так. Просто афоризм, — извиняющимся тоном пробормотал Василе.

— Но разве он был написан не для меня? — с улыбкой продолжала Эленуца.

— Нет! — Василе опустил глаза.

Эленуца вдруг стала серьезной. Она пристально посмотрела на смущенного юношу и ощутила, как мир и покой воцаряются у нее в душе. Этот юноша не замышлял ничего плохого. И она сказала так, как если бы говорила с давним, испытанным другом:

— Нехорошо отрицать то, что было сделано.

Семинарист молчал, но Эленуца почувствовала, что руки у него обмякли. Они уже не танцевали, а топтались на месте.

— Я говорю, что нехорошо отказываться от содеянного. Что же вы молчите? — настаивала Эленуца.

— Это была несчастная минута, домнишоара, — прошептал семинарист, страшно побледнев.

— Почему несчастная? Потому что вы написали это изречение специально для меня?

— Нет. Потому что я чувствовал себя униженным и написал его со злым умыслом! — выдавил Василе, одолевая самого себя.

И сразу же танцевать стало легче.

— Из-за чего же вы чувствовали себя униженным? — улыбаясь, продолжала допрашивать Эленуца.

— Мне показалось, что ваш брат посмеивается надо мной. К сожалению, у меня бывают такие минуты, домнишоара, когда я не способен судить верно. Теперь я ясно вижу, что тогда и впрямь выглядел смешно.

Эленуца ничего не могла понять. Но вдруг вспомнила прогулку в субботу вечером.

— И поскольку вам досадил мой брат, вы решили отомстить мне? — голос ее звучал так мелодично, что на Василе будто наплывали теплые волны.

Семинарист улыбнулся.

— Иногда на меня находит. Но послав книгу, я сразу же горько раскаялся и утешался только надеждой, что вы не придадите значения этой короткой строчке.

У Эленуцы задрожал от обиды голос:

— Надеюсь, со временем вы узнаете меня лучше, домнул Мурэшану. Богатство для меня ничего не значит. Ничего, ничего, ничего! И Гица такой же. Истинное счастье мы ищем в самих себе, как вы изволили выразиться.

— Это не я, домнишоара. Это не моя мысль, а… — упавшим голосом оправдывался семинарист.

— Пусть так, — продолжала девушка, — но знаете, эта строчка не причинила мне боли. Для меня она стала счастливым открытием. Я не раз пыталась понять, почему вы избегаете нас. А теперь знаю. Но уверяю вас: вы заблуждаетесь. Я думаю, другие причины отдаляют людей друг от друга куда больше, чем богатство.

— За это я вам очень благодарен, — тихо произнес семинарист.

— Вы находите, что я добрая христианка и мне обеспечено спасение души? — улыбнулась Эленуца.

— Не за это я благодарен, хотя и желаю вам оставаться доброй христианкой, — проговорил Василе, и вся кровь бросилась ему в лицо. Ему показалось, что он сказал лишнее.

— Господи, какой же вы ребенок еще! — опять улыбнулась Эленуца, видя, как Василе заливается краской. Но и она прикусила язычок. И оба они молчали до самого конца танца, переполненные неведомыми доселе чувствами.

После этого домнишоара Родян танцевала с обоими женихами своих сестер, с писарем Брату, деревенскими парнями. Наконец Василе Мурэшану вновь пригласил ее на танец, потом еще на один, а через некоторое время за обоими столами заметили, что Эленуца и семинарист все танцуют и танцуют.

— Гм! — крякнул дьячок, моргая, — Ничего не скажешь, и они были бы недурной парочкой!

— Домнишоара Родян и впрямь прекрасно танцует, — отозвалась попадья, и по ее тону нельзя было понять, довольна она или же утешает себя.

Отец Мурэшану невнятно буркнул: «Если бы да кабы…»

Веселье шло своим чередом. Доамна Марина, жена Иосифа Родяна, вместе с другими женщинами вернулась к столу, и не успели они сесть и выпить вина, как Лэицэ заиграл старинную «царину».

Всех охватило необыкновенное волнение. Пожилые мужчины повскакивали с лавок, держа за руки своих жен. Зашевелились и старики, продвигаясь поближе к танцевальному кругу. Кое-кто прищелкивал пальцами, кое-кто в такт музыке выделывал всяческие кренделя, хлопая руками по лаковым голенищам. Было уже часа четыре, и всех изрядно подогрело вино. Звучала «царина», самая старинная, самая красивая, и даже старики невольно задвигались под ее музыку.

Дьячок Гавриил тоже встал из-за стола и обратился к попадье:

— Доамна, не ударим в грязь лицом, а?

Попадья улыбнулась и, выйдя из-за стола, отправилась танцевать.

Кроме священника от силы можно было насчитать человек двенадцать, кто остался сидеть за столами.

Иосиф Родян, подхватив под руку жену, тоже замешался в толпу танцующих. Его огромная фигура возвышалась над всеми. Неподалеку отплясывал со своей женой адвокат Стойка. Его сразу можно было заметить, потому что танцевать «царину» он не умел. Доамна Поплэчан пыталась вытащить из-за стола своего мужа. Она и уговаривала его, и тянула за руку — все напрасно.

Старик был или слишком скромен, или слишком пьян. Хохоча во все горло, он только повторял:

— Ей-богу, не могу! Ей-богу, не могу! Э-э-э! Ей-богу, не могу! Э-э-э!

Иосиф Родян танцевал старинную «царину» по всем правилам, и танцевал с воодушевлением. Глаза у него блестели. Люди с удовольствием смотрели, как он отплясывает. Вдруг раздался его зычный голос:

— Эй, Унгурян! Давай, парень!

Студент услышал и тут же отозвался:

Моей милки краше нет…

С другого конца круга раздался голос Прункула:

На ней кофточкам сто лет…

В той, что похуже, топает,—

раскатился бас Родяна.

Ту, что получше, штопает,—

заключил Прункул.

Все трое вперемешку принялись выкрикивать припевки. Веселье кипело. Крики, визги, возгласы.

Крепче, крепче, крепче шаг!

Эва как! И снова так!

Лэицэ играл, закрыв глаза. Вольное праздничное веселье пьянило его лучше всякого вина.

Выскочил на минуточку покружиться в танце и трактирщик Спиридон с женой. Потный от беготни, забот и хлопот, он отплясывал, гордо закинув голову. Время от времени Иосиф Родян со студентами перекидывались припевками. Их одобряли криками, хлопками по голенищам. Все плясали, все утирали пот.

Старинная «царина» длилась почти полчаса. Когда Лэицэ кончил играть, многие закричали «давай еще!», но Лэицэ не слушал. Он сел передохнуть. Полбочонка вина и пять больших бочек пива было выпито за время его недолгого отдыха.

На столах появились блюда с холодной жареной бараниной, утятиной и поросятиной. Среди жаркого сияли белоснежные ломти пшеничного хлеба. Люди давно уже ждали этих благ. Все, кому не хватило места за столами, рассаживались прямо на траве, раскладывали припасы и принимались закусывать.

За столом Иосифа Родяна расположились Прункул, Унгурян, самый толстый из совладельцев «Архангелов», а также новый письмоводитель Попеску и его писарь Брату.

Прислуживающие мальчики принесли три новехонькие белые корзины. На миг наступила тишина. Все глаза были устремлены на еду, которую в следующее мгновение предстояло разделить на всех. Быстрее всех насытился студент Унгурян.

— А теперь отведаем настоечки! — воскликнул он, вытирая усы. На столе неведомо как оказался стакан из-под пива. Студент наполнил его настойкой, поднес ко рту и, не переводя дыхания, выпил все до последней капли. Его примеру незамедлительно последовал его приятель Прункул. Протянул руку за стаканом и адвокат Поплэчан.

— Па-па-па-звольте и мне! — дальше последовало прерывистое иканье, от которого все покатились со смеху.

Но жена перехватила стакан и поставила его на соседний стол, шепнув ему на ухо:

— Не делай глупостей. И так над тобой смеются.

Потом базиликовую настойку пили все. Даже женщины нашли приятным ее вкус и запах.

Писарь Брату, осушив предварительно целый стакан, незаметно исчез. Но тут же вернулся, ведя за собой дюжину парней, которых научил петь на четыре голоса. Встав во главе стола, они запели хором.

Сначала они спели «На нашем знамени — единство», потом другие хоровые песни.

Гости, сидевшие за столом, смолкли. Стали затихать и соседние столы. С разных сторон потянулись люди, желавшие послушать певцов. После каждой песни раздавалось: «Браво! Браво! Молодцы!»

Иосиф Родян слушал, нахмурив брови. Брови он хмурил, когда что-нибудь его трогало. Затихли звуки последней песни, и Родян подозвал мальчика:

— Три ведра настойки певцам!

Опустив глаза, он долго сидел молча. Нарушил тишину писарь Брату, затянувший пастушью дойну. У него был чистый сильный тенор, и песня текла легко и раздольно:

Ой, белянка с кручи горной,

Не плети венок узорный

Для головки непокорной!

— Ты не трожь меня, не трожь!

Ушел милый косить рожь.

Косу бы ему сломать,

Не стал бы долго пропадать,

Ко мне вернулся бы опять!

Пускай он косит по росе,

Сломает косыньку в овсе,

А чтобы было чем косить,

Придется новую купить.

Старик Поплэчан слушал, разинув рот. Не хохотал, как обычно, по морщинистому лицу его текли слезы.

Эленуца слушала, и ее будто обволакивала легкая дымка печали. Вдруг, ни с того ни с сего, она пожалела, что Василе Мурэшану нет за их столом. Впервые в жизни она поняла, насколько несправедлива была ее семья, да и она сама к священнику и его семейству. Вот и теперь — сколько у них за столом совершенно чужого народа, вроде Прункула и Унгуряна. А чем они лучше отца Мурэшану, его жены и дочерей? Эленуце стало стыдно, что-то горячее подкатило к горлу. Тонким платочком она промокнула две слезинки, навернувшиеся на ее черные блестящие глаза.

Иосиф Родян подошел к Брату и положил ему руку на плечо:

— Молодец!

Брату запел новую дойну. Видно было, что он и сам взволнован. Сердце его размягчило вино, а больше всего песни.

Мою тоску с твоею бог

В синий превратил цветок,

Чтоб на груди он был укрыт,

Где сердце до сих пор болит.

За спиной у Брату появился Лэицэ и заиграл. Плотная толпа окружила их, и в ней Эленуца заметила Василе Мурэшану. Брату и Лэицэ с чувством выводили грустную дойну. У стола священника песни почти не было слышно, и Василе, не утерпев, подошел поближе, преступив наказы отца. Он был само внимание. Лицо светилось, глаза сияли. В этот миг он был необыкновенно хорош и казался обитателем иного, нездешнего мира. Лицо его светилось невинным детским восторгом. Ему и в голову не приходило обижаться, что песню он слушает, стоя в толпе, которая теснила его со всех сторон. Эленуца же, увидев его, ощутила укол совести и отвела взгляд, будто в чем-то провинилась. Она огорченно вздохнула, и лицо ее приняло недовольное выражение. В эту минуту разница между Василе Мурэшану и двумя студентами или кандидатом в присяжные поверенные Войку показалась ей особенно разительной, хотя эти трое имели честь восседать за столом ее отца. В тот же самый миг она ощутила, насколько безразлична ей эта троица и насколько приятен семинарист Василе Мурэшану.

Брату под аккомпанемент Лэицэ спел еще три романса. Потом, откашлявшись, затянул любимую песню Иосифа Родяна:

Там, в предгорьях Цебы,

Где, листвой укрытый,

Под платаном Хоря[2]

Войско собирал,

Над простой могилой

Виден крест забытый —

Им героя Янку[3]

Кто-то увенчал.

Стихи были маловыразительны, но мелодия, сопровождавшая их, придавала каждому слову какой-то особый волнующий смысл. В музыке слышался отзвук играющих вдалеке военных труб, и он пронзал душу, как пронзает тело острый клинок.

Толпа молча слушала. По лицам мужчин пробегали сумрачные тени. Лэицэ вел мелодию на скрипке, закрыв глаза и покачиваясь в такт музыке. Казалось, играет не он, а какое-то таинственное существо, спрятанное в скрипке, а сам он лишь слушает его.

Мирно сном бессрочным

Спи, герой великий!

Пусть врагов пугает

Даже тень твоя! —

Брату пел, побледнев от волнения. Когда он кончил, воздух потряс шквал аплодисментов.

— Спиридон! Спиридон! Трактирщик! — загремел устрашающий голос Иосифа Родяна. — Где трактирщик? Где Спиридон? Где этот бездельник? — вращал он во все стороны глазами.

Перед ним возник трактирщик.

— Есть еще вино? — рявкнул Иосиф Родян.

— Немножко есть! — поклонился трактирщик.

— А пиво?

— Есть и пиво.

Разговор происходил в мертвой тишине.

— Можешь сказать, сколько у тебя выпивки?

— Конечно! Хорош был бы я хозяин…

— Вся моя! — яростно отрубил Родян. — Вынь затычки, выбей днища! Рекой! Рекой пусть текут вино и пиво! Понял?

У Иосифа Родяна было такое неистовое лицо, что Спиридон вздрогнул. «Не рехнулся ли Родян часом?» — мелькнуло у него в голове. В погребе оставалось больше двухсот ведер вина и бочек пятнадцать пива. Сидевшие за столом Иосифа Родяна смотрели на него с испугом.

Трактирщик подтянулся.

— Домнул Родян, выпивка, что у меня есть, и на завтра, и на послезавтра приготовлена.

— Пои всех подряд! Пусть пьют, бестии! Вынь затычки, выбей днища! За все плачу! Плачу за всю твою выпивку! Бегом! Праздник так праздник!

Побледневший Спиридон исчез, словно провалился. Несколько мгновений стояла мертвая тишина. Потом воздух дрогнул, словно от взрыва:

— Да здравствует управляющий! Виват «Архангелам»! Да здравствуют «Архангелы»! — вырвалось разом из сотен глоток. Собственно, слова «управляющий», «да здравствует», «виват» и разобрать было невозможно, они растворились в оглушительном рефрене: «Архангелы»! «Архангелы»! «Архангелы»! — похожем на удары колокола.

Сделав вид, что устал, Иосиф Родян опустился на стул. Доамна Марина, белая как мел, глубоко вздохнула.

Первым за столом заговорил Гица:

— Ну и ну! По правде говоря, я бы так не поступил, но теперь ничего другого не остается, как веселиться.

Никто ему не ответил, будто не слышали. Однако молчание длилось не долго, потому что снова заиграли «царину».

Оба жениха, перепуганные поведением будущего тестя, были рады предлогу удалиться вместе с невестами. Побледневшая Эленуца схватила за руку Гицу и затерялась в толпе. Праздник шумно продолжался. В воздух то и дело взмывали дружные крики: «Архангелы, ангелы, ангелы!» Вдруг со стороны Козьего ручья раздался выстрел. И еще, и еще — пальба продолжалась до тех пор, пока не отзвучал сто первый.

— Вот это, скажу я вам, праздничек! — прошептал на ухо Иосифу Родяну Войку — единственный человек на этом гульбище, которого так и не захватило веселье, хотя он по-прежнему старательно улыбался.

Родян не удостоил его даже взглядом. Поднявшись из-за стола, он взял за руку жену и вошел с нею в круг танцующих.

До самых сумерек не затихал топот ног, и бурлила, волновалась стихия, что в годину бедствий может стать грозным бунтом, но пока была всего лишь пасхальным гуляньем в Вэлень, но таким, какого давно уже не бывало.

Дамы и господа, рудокопы и крестьянки — все отплясывали и веселились.

Редко когда случается, чтобы люди образованные и простые люди так легко и непринужденно чувствовали себя друг с другом. Казалось, истинное единство царит в Вэлень на пасхальном гулянье, крестьянские девушки отплясывали с адвокатами и врачами, хозяин со служанкой кружились в вихре «царины». Между людьми исчезли различия. Всех вдохновляло одно чувство, одно желание — повеселиться.

Отчего это было так? Оттого ли, что у крестьян в Вэлень водились деньжонки и они над ними не тряслись, или потому, что в селе только раз в году бывал настоящий праздник, — кто это скажет? Возможно, и то и другое служило причиной чистосердечного, нелицемерного равенства, царившего на гулянье. Как бы там ни было, но благодаря этому равенству празднества в Вэлень всегда были веселее и радушнее, чем в других селах, и рудокопы относились к господам с большим уважением, чем относятся там, где люди образованные всегда держатся особняком.

* * *

Сумерки спускались туманной дымкой, мало-помалу становившейся все плотнее и плотнее. На столах, окружавших танцевальную площадку, зажгли свечи. Кое-кто вместе с танцующими перекочевал в просторный зал трактира. Заполнились и четыре боковых зальчика. Но и за столами на лугу оставалось еще немало народу: кто-то не мог окончить спор, кому-то не хватило в трактире места.

На свежем воздухе за столом, покрытым рядном, сидел Василе Корнян, золотопромышленник, вместе с женой и двумя сестрами. К ним подсел и дьячок Гавриил, после того как удалился священник с семейством. Посреди стола стоял большой кувшин вина.

Четыре стакана были наполнены, только перед дедом Гавриилом стоял пустой.

Василе Корнян, примарь села Вэлень и компаньон прииска «Архангелы», с двух часов сидел неподвижно за своим столом. Разливанное море веселья, которое колыхалось вокруг, казалось, его не затрагивало. Он не станцевал ни одного танца, ни разу не подошел к длинному столу, несмотря на приглашения Иосифа Родяна, не повернул головы, когда писарь Брату пел «Там, в предгорьях Цебы».

Поутру, когда Корнян занял свое место за сбитым из еловых досок столом, за соседний стол уселась стройная высокая вдовушка с белоснежным личиком и черными, как уголь, глазами величиной с персиковую косточку. Докица явилась на гулянье с матерью, братом-плотником и двумя-тремя дальними родственниками. Шурша крахмальными юбками, она удобно расположилась на деревянной скамье, посмотрела как бы случайно в сторону Василе Корняна и, как и ожидала, поймала взгляд примаря. Склонившись к брату, она что-то шепнула ему на ухо и звонко, на весь луг, расхохоталась.

Василе Корнян поднял стакан, выпил залпом и с грохотом поставил на стол. Жена его Салвина, сидевшая до сих пор неподвижно, вздрогнула и, взглянув направо, заметила Докицу.

Вздрогнув еще раз, Салвина побледнела и опустила глаза. Кривая улыбка не украсила ее белое как мел лицо.

Веселая счастливая Докица выскочила из-за стола и, искоса взглянув на Василе Корняна, громко произнесла:

— Хочу повеселиться! Когда соскучитесь, позовите меня! — и бросилась в круг танцующих.

Примарь, закусив губу, смотрел ей вслед, пока она не затерялась в толпе.

— Не пойдешь ли танцевать «царину», Василе? — попыталась заговорить с ним жена. Совладелец «Архангелов» бросил на нее взгляд, полный ненависти, и ничего не ответил. Опершись локтем о стол, он повернул голову к танцевальному кругу и застыл в неподвижности.

Сестра Корняна громко и весело затараторила, явно желая развлечь Салвину. Но та односложно роняла «да» и «нет», мертвенно-белое лицо ее пошло багровыми пятнами и читалось на нем одно лишь безысходное отчаяние.

Прошло около года, как двадцатипятилетняя Докица овдовела. С той поры жизнь в доме примаря Василе Корняна стала невыносимой.

Салвина вышла замуж за Василе по любви. В приданое она принесла пять фунтов золота. Корнян и сам с юных лет копался в земле, но все его богатство пошло от жениного приданого. Не будь этих пяти фунтов, ему бы за пятнадцать лет, прошедших с тех пор, ни за что бы не стать совладельцем «Архангелов». Жена любила его и за красоту, и за то, что он был рачительным хозяином. Она давно заставила замолчать своих родителей, которые клялись, что только через их труп она пойдет под венец с Корняном.

— Муж-рудокоп — ложись заживо в гроб, в доме молоток да хлеба кусок, — твердили ее родители, протестуя против замужества.

Но Салвина их не слушала. Она шла туда, куда влекло ее сердце, и не сожалела об этом. Потом и родители стали радоваться ее замужеству. Салвина была очень тихой, очень благочестивой женщиной и любила своего мужа той ровной, неугасимой любовью, которая сродни жертвенности. Любовь ее была почти что священнодействием.

Она и сама не подозревала, что боготворит мужа. И Василе Корнян обращался с нею чрезвычайно ласково. По крайней мере, в первые годы после свадьбы он был совершенно ей предан.

Но вот три года назад случилось так, что эта самая Докица, только что вышедшая замуж, промывала золото на толчее Василе Корняна. Стоял теплый ясный весенний день. Молодая женщина, засучив рукава, работала, беззаботно напевая. Примарь вышел из дома, спустился по деревянной лестнице во двор и весь этот день там и проработал, стараясь быть поближе к толчее. Когда Салвина позвала его обедать, он явился мрачный и едва прикоснулся к еде.

Василе все кружил возле Докицы, постоянно что-то у нее спрашивал и никак не мог от нее отойти.

Наблюдая из сеней за происходящим у толчеи, Салвина чувствовала, как у нее останавливается сердце. Мужу она не сказала ни слова, но с тех пор никогда больше не нанимала на работу Докицу.

Докица была бедна. Муж у нее был плотником, как и ее брат. Он делал новые толчеи, и ему хорошо платили, но он был пьяница и домой не приносил ни гроша. Сама Докица весело трудилась то у одних, то у других, зарабатывая на жизнь, и казалась вполне счастливой. Характер у нее был легкий, она закрывала глаза на слабости мужа и искала для себя удовольствий, до которых была охоча, там, где могла их найти.

После того дня, когда Докица работала у Корняна, до Салвины стали доходить слухи о ее муже и Докице. Тут-то и вошла в сердце Салвины заноза, от которой она никак не могла избавиться. Когда же Докица овдовела, доброхоты поторопились выложить Салвине кучу всяких новостей. Салвина худела, бледнела, у нее стали отниматься ноги.

Муж не утешал ее ни единым словом. Наоборот, она таяла на глазах, а он становился все жестче, грубее, готов был жестоко оскорбить ее из-за любого пустяка. Салвина все поняла, еще больше замкнулась, но решить ничего не могла. Бессердечие и грубость мужа говорили ей, что сердце его жаждет чего-то другого. Она умирала тысячу раз на дню, но не могла расстаться с мужем. Салвина любила Василе и постоянно твердила про себя: «Говорят всякое, а может, между ними ничего и нет». Пыталась она оправдать и грубое отношение к себе Василе. Она была из тех женщин, которые любят глубоко, но без страсти, и все готовы понять и простить. Такого рода женщины, а их на свете чрезвычайно мало, сетуют не о человеке, удаляющемся от них, а о душе, которую почитали за родственную и за которую чувствуют глубокую ответственность.

Каждый вечер Василе Корнян исчезал из дома, но Салвина утешала себя: «Кто ж из хозяев прииска не гуляет да не пьет?» И была рада, если Василе заявлялся домой на рассвете.

Каждым своим словом она хотела внушить мужу, что прощает его, что она его любит. Заботясь, как бы выказать Василе свое доброе к нему отношение, Салвина не заметила, что увяла и подурнела, особенно за последний год, когда Докица стала вдовушкой.

Вот и теперь Салвина, видя, что муж ее недоволен, позвала его танцевать «царину», давая понять, что хочет отвлечь его и развеселить.

Молчание Василе глубоко ее ранило. До сих пор на людях примарь не обнаруживал неприязни к жене. Обида, нанесенная на глазах родни, показалась Салвине во сто крат горше.

Отвечая на шуточки своячениц, она не могла удержаться от тяжелых и горестных вздохов.

Время от времени Василе Корнян наливал себе стакан вина, выпивал и снова смотрел только на «хору».

Но Докица танцевала недолго. Она вернулась вприпрыжку и села рядом с матерью лицом к Корня-ну. Отхлебнув из полного стакана, она громко заговорила, расхохоталась заливисто и нежно взглянула на примаря.

Василе Корнян смотрел на нее откровенно жадными глазами. Возбужденный крепким вином, он не обращал внимания на то, что рядом с ним сидит жена, сидят сестры. Его чувственные губы, казалось, ожили и нервно подергивались.

Когда обмен взглядами между Докицей и Корняном стал уж совсем откровенным, Салвина, бледная как смерть, встала и вышла из-за стола.

Сестры засуетились вокруг Корняна, упрашивая его пойти потанцевать. Они видели, что дело нешуточное и зашло далеко. Но примарь упорно сидел, пил и молчал, а когда Докица после танцев вновь появлялась за столом, не сводил с нее жадных глаз.

Изредка его оставляли одного: сестры и Салвина ходили посмотреть на танцы. Сестры даже несколько раз танцевали. Только Салвину никто не решался приглашать, такая она была бледная, будто неживая.

А Салвине казалось, что все вокруг — мужчины, женщины, даже дети — знают, что происходит у них за столом. Каждый взгляд в ее сторону причинял ей новую боль. Она кожей чувствовала, что весь этот народ нарочно собрался посмотреть, как она мучается. До сегодняшнего дня она страдала молча. Никто и не подозревал, что за муки терзают ее сердце, а теперь все смотрели на ее беду. До чего же тяжелы казались ей человеческие взгляды, кишевшие вокруг, как муравьи в муравейнике.

То и дело Салвина порывалась уйти домой, но, сделав несколько шагов, испуганно возвращалась. Ее бросало в дрожь, она старалась избегать людских глаз, чувствуя себя подранком, затравленным охотниками.

Все то время, пока они сидели у всех на виду за столом, было для Салвины жесточайшей пыткой. Муж ее не двигался, словно прирос к стулу. Она видела, что ничто его не веселит. И даже вино он пьет от злости. Когда зажгли свечи, Салвине наконец полегчало: Докица перешла в трактир.

Однако примарь, заметив, что соседний стол опустел, еще больше нахмурился и мрачно произнес:

— Теперь настал и наш черед танцевать! В темноте, без музыки — как нам богом положено, ведь мы убогие!

Салвина вспыхнула. Насмешка мужа показалась ей чересчур жестокой. Уже не в первый раз Василе намекал на ее болезнь, на старость. А она не чувствовала себя ни старой, ни больной, только очень несчастной. Собрав последние силы, Салвина прошептала:

— Иди, Василе! Кто же тебе мешает танцевать и веселиться? Иди себе в трактир, а я домой пойду. Кто тебе мешает?

Примарь с ненавистью взглянул на жену. Вино разгорячило ему кровь, и она глухо бурлила в каждой жилочке.

— Кто мне мешает? — переспросил он с кривой ухмылкой. — Кто же мне мешает? Ты!

Салвина почувствовала, что теряет сознание, и крепко ухватилась за стул.

К столу подошел дьячок Гавриил.

— Еще раз — добрый вечер! Добрый вечер — еще раз! — забормотал он, слегка покачиваясь. — Рады гостям?

— Рады, отец Гавриил, рады! — затараторили сестры Василе.

Покачиваясь, дьячок приблизился к примарю.

— Христос воскресе! — произнес он. Язык у него заплетался, и пахло от него вином.

— Воистину воскресе! — пренебрежительно буркнул примарь.

Дьячок рухнул на стул.

— Не танцуем, не молодеем, а, внучек? — спросил он, моргая глазами.

— Может, выпьешь стаканчик? — предложил Корнян, наполняя стаканы. Выпив, старик прищелкнул языком.

— Что за вино, внучек?

— Базиликовая настойка, дедушка, — отвечали сестры примаря.

— Лучше бы я ее не пробовал, — посожалел дьячок. — Все сегодняшнее празднество насмарку идет, как подумаю, что только теперь отведал этакого винца.

Примарь налил еще стакан, и дьячок немедленно его осушил.

— Это вино, как видно, досталось нам от самого старика Ноя, — весело затараторил дьячок, но, подняв глаза, заметил бледную, застывшую Салвину.

— Внученька, тебе нездоровится? — ласково обратился он к ней.

— Да нет, ничего, дедушка Гавриил, — попыталась улыбнуться Салвина. — Как можно плохо себя чувствовать в день святого воскресения.

— Воистину! — подтвердил дьячок, зевая. Глаза ему застилал легкий туман. Он попытался пропеть что-то из воскресного тропаря.

— Это де-е-е-нь, предназначенный бо-о-о-гом для радости!

— Христос воскресе! — раздался глубокий, идущий словно из бочки, голос у них за спиной.

Никто не ответил, но все повернули головы. Перед ними, чуть покачиваясь, стояла Мужичка — женщина лет сорока пяти, высокая, сильная, с широким плоским лицом и налитыми кровью глазами. Видя, что никто ей не отвечает, Мужичка протянула свою лапищу, взяла чей-то полный стакан и, тихо покачиваясь, произнеся еще раз «Христос воскресе!», выпила залпом. Окинула всех невидящим взглядом и медленно двинулась к соседнему столу, где повторилось то же самое. Так она и переходила от одного стола к другому, везде выпивая по стакану. Уже около получаса бродила она, начав со стола, за которым сидели какие-то ее дальние родственники.

— Вот кто умеет пить! — восхитился дьячок. — Бочка, не женщина! Когда в ад попадет, всех чертей переполошит, столько выпила, что можно адский огонь залить…

Дьячок покачал головой, налил себе стаканчик и, выпив, продолжал:

— Вы люди молодые, вам следует танцевать. Вон в трактире сколько народу — яблоку упасть негде. Но и здесь сидеть и дуться тоже не годится! — Он уже смекнул, что между мужем и женой пробежала кошка.

— Вот кто веселится, — обронил примарь Корнян, словно проснувшись после появления Мужички.

— Кто? — переспросил дьячок.

— Да София, Мужичка. Пьяна в стельку, в голове туман, все беды свои забыла, и жизнь ей кажется распрекрасной, и жить хочется! — Корнян вздохнул, и лицо его стало еще мрачнее.

— Жизнь есть жизнь! — вздохнул и дьячок.

— Подлость это! — тихо произнесла Салвина.

Примарь сурово глянул на нее и вдруг встал.

— В трактир пойдете? — осведомился дьячок.

Салвина болезненно улыбнулась, но не ответила.

Она бросилась за мужем, шагавшим быстро, широко, чуть ли не бегом бежавшим. По дороге они не обмолвились ни единым словом. Дома примарь торопливо зажег свечу. Яростный взгляд его шарил по углам, отыскивая что-то. Салвина помертвела, перехватив этот взгляд: человеческого в нем не было. В следующий миг муж схватил толстый плетеный ремень, которым волы тянут плуг, и начал ее хлестать. Салвина в ужасе вскрикнула, потом затихла, молча снося градом сыпавшиеся удары. Потом, не в силах больше терпеть, завыла тонким голосом. Обезумевший муж хлестал и хлестал ее.

— Не бей, Василе! Ради бога, не бей! Не бей! Помираю! Убьешь ведь! Иди к Докице! Приведи ее сюда! Живи с ней! Только не бей! Ой-й-й! Косточки мои!

После душераздирающих стонов Салвина принялась визжать. Потом тело ее обмякло, и она как подкошенная свалилась на пол.

Муж бросил ремень, вытер пот и хрипло зарычал:

— Вон! Вон! Прочь из моего дома! Чтоб я тебя больше не видел!

Послышался глухой умирающий голос:

— Ухожу, Василе, ухожу… Ухожу я… ухожу.

Салвина закрыла глаза. Могло показаться, что она умерла: она не шевелилась, не дышала. Испугавшись, что убил жену, Василе подхватил Салвину на руки, уложил на постель и принялся растирать ей уксусом лоб, виски. Долго он бился, пока Салвина приподняла веки. Глаза — две черные раны — вовсе не были похожи на глаза.

— Утром уйду, — проговорила она замирающим голосом. — Господи! Господи! И это расплата за мою любовь, за мою верность! — Салвина тихо заплакала.

Василе Корнян бросился прочь от кровати. Схватив валявшуюся на полу шляпу, он скрылся за дверью. Как только скрипнула дверь, плач прекратился. Салвина приподнялась на локте и, глядя вслед мужу полными ненависти глазами, выкрикнула:

— Да настигнет тебя кара божия!

Муж на мгновенье застыл на пороге, словно хотел вернуться и приняться опять за битье, но раздумал и только поплотнее прикрыл за собою дверь.

Добравшись до луга, Василе нашел стол, за которым угощались два совладельца «Архангелов», Унгурян и Прункул, и, не сказав ни слова, рухнул на стул. Он пил, словно его мучила неутолимая жажда. Оба приятеля недоуменно смотрели, как исчезает вино, пиво, ракия — все, что стояло перед Корняном.

Около полуночи три рудокопа, которых подозвали Унгурян и Прункул, отволокли полумертвого Корняна домой.

Толстый, словно бочка, Унгурян хохотал, поддерживая руками живот.

— Нечего смеяться, — урезонивал его Прункул. — «Архангелы» кого хочешь с ума сведут.

— Мы, если и рехнемся, все равно пить будем, — смеялся Унгурян. — Главное — иметь возможность выпить! Мне думается, мы можем побиться об заклад: я, Родян и примарь, кто кого перепьет! А Корнян мне нравится: таким пьяным я его еще никогда не видел!

Прункул не отвечал, насмешливо поглядывая на приятеля. Потом он поднялся:

— Доброй ночи! Я пошел домой! — заявил он.

— Что дома делать? Еще рано! Полночь только! — возражал Унгурян, но Прункул не обернулся.

X

В большом зале трактира танцы были в полном разгаре. Ночь стояла звездная. Окна запотели и с улицы казались тусклыми. Вскоре распахнулись форточки, потому как духота была — не продохнуть. Время от времени музыка умолкала, и тогда начинали кропить деревянный пол водой. Однако пыль стояла столбом, плавала легкими облачками, витала вокруг подвешенных к потолку ламп, оседала серым слоем на вощеные скатерти и шляпы гостей. Едкая, словно перец, пыль раздражала носы и глотки.

Музыканты сыграли несколько вальсов, прочирикали даже кадриль в угоду городским барышням. Пока исполнялись господские танцы, крестьяне не проявляли нетерпения, наоборот — были снисходительны и даже довольны.

Кадриль Войку танцевал с домнишоарой Эленуцей Родян. Сестры, заметив, что она всячески уклоняется от танцев с таким блестящим кандидатом в женихи, ее пристыдили. А Родяну уже было безразлично, как ведет себя его дочка с Войку. После того как Войку на лугу прошептал ему: «Вот это, скажу я вам, праздничек!», молодой человек с неизменно счастливой физиономией перестал существовать для Иосифа Родяна. Неведомо почему, но он стал ему противен. Воодушевление Родяна было так велико, а фраза так незначительна, что, возможно, и не из-за нее управляющий переменил свое отношение к Войку. Однако уже там, на лугу, Родяну показалось, что Войку человек весьма ограниченный, и письмоводитель недоумевал, как это он мог так сильно ошибиться в оценке кандидата в присяжные поверенные. Однако когда управляющий заметил, что его дочка слишком много танцует с семинаристом, и предположил, что и кадриль она будет танцевать с Василе Мурэшану, он нахмурил брови и, подозвав дочь, заявил:

— У тебя есть обязанности перед нашими гостями. Прошу не забывать об этом!

Но по тону отца Эленуца поняла, что он сочувствует ей, а потому весело отозвалась:

— Хорошо, папа! Эту кадриль я буду кружиться вокруг солнышка Войку! — и, смеясь, побежала к кандидату в присяжные поверенные.

Случилось так, что парой, стоявшей напротив, оказался Василе Мурэшану с сестрой Мариоарой. Семинарист был бледен. Хмурое лицо и взгляд исподлобья говорили, что он не в духе. Время от времени он поглядывал на сияющего молодого человека, но чаще смотрел себе под ноги, стараясь не замечать соперника.

Эленуца тут же поняла, что Василе не по нраву ее танец с Войку, и ей стало радостно. Но она старалась ничем не выдать эту радость и, когда семинарист не мог ее видеть, весело щебетала с Войку, шутила и смеялась. Ей было весело, а Василе все больше мрачнел и даже стал угрожающе поглядывать в сторону счастливчика Войку.

Исполняя очередную фигуру кадрили, Эленуца должна была взять Василе за руку — рука была холодна как лед.

— Сожалею, что вы не на моем месте, домнул Мурэшану! — шепнула Эленуца на ухо семинаристу.

— На вашем месте? — переспросил удивленно семинарист.

— Вам холодно. Руки как лед, вам было бы куда полезнее быть возле солнышка Войку! Посмотрите, как он сияет. Одно сияние согрело бы вас.

Василе Мурэшану поднял взгляд, ожидая пояснения, но Эленуца уже кружилась с соседом, меняя, согласно правилам, партнеров. Все-таки он уловил на ее губах легкую усмешку и успокоился: Эленуца насмехалась над Войку.

Мариоара сразу заметила, что брат ее повеселел. Он принялся шутить и обращался к ней не иначе, как «милая Мариоара».

— Гм! — хмыкнула девушка, поджимая губы.

— Что это ты? — улыбаясь, поинтересовался Василе.

— А то, что не ко мне ты должен обращаться — «милая», — отвечала сестра.

— Не к тебе? А к кому же?

— К домнишоаре, с которой только что кружился! — Мариоара немного подумала и серьезно сказала: — Плохо, Василе!

— Что плохо? — недоумевал семинарист, чувствуя, что бледнеет.

— Плохо, что ты думаешь о домнишоаре Родян. Виноград-то зелен. Сам видишь, что задумал ее отец.

— Домнишоара Эленуца не похожа на своего отца, — проговорил упавшим голосом семинарист.

— Какой же ты еще ребенок! — воскликнула Мариоара. — И я видела, что Эленуце приятно танцевать с тобой. Но это же ничего не значит, — вздохнула сестра. — Просто ты красивый парень, покружиться с тобой любой девушке приятно. Эленуце хочется повеселиться, вот и все! Кончатся пасхальные гулянья, сам увидишь, что она тебя и узнавать перестанет.

— А ты злая, — задумчиво проговорил семинарист.

— Вовсе нет. Просто я не хочу, чтобы ты мучился. Замки, что мы строим для будущего, сколь бы ни были воздушны, причиняют боль, рассыпаясь в прах. Стоит ли призывать на свою голову несчастье?

— Тебе не хочется, чтобы я был счастлив, — с болью произнес Василе.

Разговор шел во время танца. Они выполняли следовавшие одна за другой фигуры, расходились, сходились и вновь продолжали разговор. Семинарист был убежден, что сестра ревнует его к будущему счастью, и потому говорил с ней все холоднее и отчужденнее.

— Я уже больше не «милая»? — спросила Мариоара под конец кадрили.

— Скоро увидим, кто из нас прав, — холодно ответил Василе.

— Скоро? — переспросила девушка и закатилась неудержимым хохотом.

Первый после кадрили вальс Эленуца танцевала с Василе Мурэшану. Не успели они сделать и круга по залу, как домнишоара Родян весело спросила:

— Можете ли вы мне сказать, домнул Мурэшану, что означает приснившийся во сне бледный ангел, когда все ворота счастья у тебя за спиной открыты?

— Это не цитата из стихотворения? — осведомился семинарист.

— Нет. Это из частного разговора… Вы не знаете, что это может значить?

— Бледный ангел, — повторил Василе, делая вид, что размышляет.

— Разве ангелы бывают бледными, домнул Мурэшану?

— Я полагаю, что белизна им свойственна, — отвечал семинарист. — Вернее, я думаю, что у них светлые лики с тенями от длинных густых ресниц.

— Вы уклоняетесь от ответа, — возразила девушка, чувствуя свои разгоревшиеся щеки. — Так, значит, вы не знаете, что означает «бледный ангел»?

— Не знаю.

— Ну что ж. А известны ли вам следующие стихи:

И если тополь под окном

В стекло стучит ветвями,—

Ты будто снова входишь в дом

Неслышными шагами.

Эленуца прочитала эти строки нарочито жалобным голосом, словно подражая кому-то.

— Это из стихотворения Эминеску[4], домнишоара.

— Правильно. А скажите, сейчас стучат ветви в окно?

— Не слышу, — отвечал семинарист, делая вид, что прислушивается.

— А тополя растут возле трактира?

— Не растут.

Эленуца подняла глаза к потолку и, всеми силами стараясь удержаться от смеха, заговорила:

— Это такое счастье находиться рядом с дорогим существом. Ах! Бледный ангел, являющийся во сне и оставляющий за собою открытыми все врата счастья! А ты даже и не подозреваешь, — тут голос Эленуцы патетически зазвенел, — а ты даже не подозреваешь, что, если тополь под окном в стекло стучит ветвями, ты будто снова входишь в дом неслышными шагами.

Последние слова она еле выговорила. В глазах ее давно уже прыгали лукавые чертики и лишь мучительным усилием она сдерживала смех. Дочитав стихи, она расхохоталась, да так громко, что все, кто только был в зале, уставились на нее и семинариста. Мурэшану тоже приостановился, потому что девушка не могла сделать ни шагу. И тоже засмеялся, чувствуя себя счастливым оттого, что Эленуца так весела, но и чувствуя смущение, видя, что все глаза в зале смотрят на них.

— Ради бога, домнишоара, не смейтесь так громко! Сорвете голос! — ласково уговаривал Мурэшану.

— Нет! Нет! Смех мне на пользу, домнул Мурэшану, — возражала девушка, позволяя увлечь себя в широкий круговорот вальса. — Скажите, разве это не глупость, разве не идиотизм? И как вы думаете, что это была за фраза, украшенная вдобавок стихами?

— Не могу знать, домнишоара, — отвечал семинарист. — Наверно, сложное скрещение цитат.

— Нет, дорогой домнул семинарист, это был комплимент! И представьте себе, комплимент этот был преподнесен мне! Вы можете вообразить себе что-нибудь смешнее? — В голосе ее звучало негодование. — Представьте себе молодого человека, который до сегодняшнего дня меня ни разу не видел и, впервые танцуя со мной, принимается бомбардировать меня подобными глупостями. Нет, это поистине возмутительно! — закончила она, и глаза ее сверкали подлинным гневом.

— Это домнул кандидат? — тихо спросил Мурэшану.

— Да. Сегодня — он, завтра — другой, послезавтра — третий, — гневно продолжала домнишоара Родян. — Любой из этих охотников за приданым считает себя вправе приставать к тебе и волочиться! Я убеждена — будь на моем месте кукла с тем же приданым, этот господин говорил бы те же слова.

Эленуца все больше распалялась, и видно было, что она всерьез оскорблена и искренне негодует.

— Все эти люди, — продолжала она, — грубые материалисты и, когда хотят притвориться поэтами, становятся ужасно смешными. Но еще ужаснее то, что сами они этого не понимают.

— Должен сказать, что ухаживать за вами, домнишоара, дело весьма опасное, — улыбнулся Василе.

— Если ухаживание похоже на издевательство. Извините, но я полагаю, что это даже не ухаживание. Я думаю…

Эленуца смутилась и покраснела. Она хотела сказать: «Я думаю, что две души сближаются по-иному…» Но прикусила язычок, спохватившись, что и так много наговорила. Помолчав, она закончила недосказанную фразу:

— Я думаю, в семинарии лучше воспитывают.

— Потому что мы не произносим красивых слов? — спросил Василе, с удовольствием глядя на разрумянившееся личико Эленуцы.

— И поэтому, и не только поэтому.

Глядя на Эленуцу, чувствуя ее близость, семинарист уверял себя, что Мариоара не права: Эленуца вовсе не похожа на своих сестер. Сейчас Василе представлял себе, что Эленуца могла бы стать его женой, и чувствовал себя счастливым.

* * *

Студенты Унгурян и Прункул не танцевали. Расположившись за столом Иосифа Родяна вместе с другими гостями, они без устали поднимали бокалы, горячо спорили и пели песни среди всеобщего шума.

Доамна Родян с дочерьми и их женихами, как только пробило полночь, отправилась домой. Мужчины, оставшись одни, приступили к настоящей попойке. Отец Мурэшану в час ночи подошел к их столу, выпил стакан вина, чокнувшись с Иосифом Родяном, и удалился вместе с попадьей и поповнами домой. Семинаристу уходить не хотелось. Эленуца так обворожительно улыбнулась ему на прощание, так нежно сказала «до свидания», столь дружески пожала руку, что у Василе будто крылья выросли за спиной. И теперь он без устали танцевал с деревенскими девушками, выкрикивал частушки, и угомону на него не было. Трактир гудел, и казалось, стоит этому шуму еще чуть-чуть усилиться — все взлетит на воздух. Танцевал до упаду и Гица.

Адвокат Поплэчан проснулся и, почувствовав себя посвежевшим, с новой силой возжаждал вина. Почти два часа он клевал носом, а теперь снова слышалось его меканье. Старик мог три ночи подряд не ложиться в постель. Ему достаточно было часок-другой подремать, и он вновь принимался за попойку.

Другой адвокат, Петре Стойка, напротив, к этому часу достиг той стадии опьянения, когда люди иной раз чувствуют особую ясность ума, и весьма велеречиво рассуждал с Прункулом-младшим. По тому, как люди слушали, как вмешивались в их философский разговор, было видно, кто и до какой степени пьян. Большинству до отвлеченных проблем дела не было.

— И я признаю, — вступил в разговор Паску, — что следует верить только в то, что мы видим, и в то, что можем понять. Признаю, что материя едина и вечна. Но не могу поверить, что эта материя не подчиняется определенным законам. Законы эти мы ощущаем каждый миг. Я не утверждаю, что законы созданы высшей силой. Их создала сама материя, чтобы быть управляемой ими. Слепая материя жестока.

— Разве ты не видишь, что в этом мире все жестокость? — возражал ему Прункул. — Разве не замечаешь, что все, что ни происходит в мире, делается вслепую? Раз ты признаешь закон, ты признаешь и разум. В материи есть силы, но нет законов. В законах обязательно присутствует целенаправленность.

— Я открою тебе цель законов материи, — снисходительно улыбаясь, отвечал Паску. — Стабильность мироздания — вот ее цель; порождая, она продолжает сохранять. Возьмем, к примеру, человеческое тело. Только тот, кто его не знает, может утверждать, что оно не подчиняется никаким законам. Возьмем сердце, кишечник, легкие. Разве они не подчиняются законам? Разве у этих законов есть другая цель, кроме поддержания жизни в человеке или продолжения его рода?

— Да, законы тела таковы, — подтвердил доктор Принцу. — Наш организм не что иное, как комплекс законов. Все функции нашего тела совершаются с поразительной регулярностью, пока организм здоров. Но мне кажется, что, встав на такой путь, вы никогда не решите вопроса, с которого начали. Называйте его силой или законом, но механизм материи как таковой не объясняет жизни.

— Э-э-э! — проблеял старик Поплэчан. — Знаем мы, как люди воду в ступе толкут. Не объясняет жизни! Да это вообще невозможно!

— Возможно, и даже очень, — огрызнулся Паску. — Жизнь всего лишь бесконечная цепь законов, благодаря которым все сущее обновляется и будет обновляться вечно, приобретая другие формы. Потому что и материя — вечна, она наша общая мать.

— Остается только объяснить, что же такое жизнь, — вмешался Гица, появившийся у стола.

— Смейтесь, домнул Родян, но мои тезисы — результат долгих научных исследований многих метафизиков, — с достоинством проговорил Паску. И, вспомнив, что Гица всегда насмехается, вспылил: — Имейте в виду, что я не верю ни в сотворение мира, ни в бога, ни в душу и загробную жизнь. Все это чепуха! — яростно закончил он.

— Колоссально! — послышался густой голос Унгуряна.

— Ваша исповедь ничего не проясняет, домнул Паску, — ухмыльнулся Гица. — Вы только обеднили жизнь, и она стала еще более пустой и непонятной.

— Вы верите в сотворение мира? — с издевкой спросил Паску.

— Возможно, и верю. Но не хочу отвечать на ваш вопрос, потому что мне и в голову не приходит объяснять, что такое жизнь.

— Вот так, — вставил свое слово Прункул. — Следует признать, что мы ничего не понимаем. Все ваши законы ничего мне не объясняют. Ты мне скажешь, что сердце бьется ради кровообращения, а я спрошу — зачем мне оно? Скажешь, что кровообращение нужно для поддержания жизнедеятельности организма, для его жизни, а я спрошу — какой смысл в жизни этого организма, если он все равно умрет? Ты мне скажешь — для продолжения человеческого рода, а я тебе отвечу: что мне до этого продолжения, если я его даже не увижу, если оно произведет на свет еще одно существо, чья жизнь будет такой же непонятной, как и моя? Но если говорят: силы, а не законы, тогда я с самого начала знаю, что в них мне ничего не понять, а потому благодарен и могу катиться по жизни безо всякой мысли, как булыжник, свалившийся с высокого берега! Мы не знаем ничего и ничего знать не будем! С другой стороны, так оно и лучше: живи как бог на душу положит, веселись, пока можешь! Ни до мира, ни до жизни никакого тебе дела! Это лучшая пощечина, какую мы можем отпустить непостижимой жизни.

— Как это, отпустить жизни пощечину, дать ей затрещину? — возмутился Унгурян. — Ее обнимать надо, прижимать изо всех сил к груди, дорогой. Ведь жизнь восхитительна, бо-жест-вен-на. Есть только два несчастья в мире, два слова, которые я ненавижу всей душой: бедность и смерть.

— Смерти нет, — отпарировал адвокат Паску. — Есть только обновление материи.

— Уф! Да ну его к черту, это обновление! — крякнул Унгурян. — Вот ты мне скажи, после того, как я в последний раз выпучу глаза и оцепенею, доведется мне пригубить этого винца, послушать Лэицэ, сжать в объятьях хорошенькую девушку? Вот уж радость для меня будет, если из моего тела вырастет бурьян ради обновления материи!

— Жизнь была бы слишком печальной, если поверить, что материя — это все, — размышлял доктор Принцу, — и хотя я всю свою жизнь щупал только материю, резал только материю, я не могу поверить, что не существует высшей силы, которая управляла бы миром.

— Веришь в сверхъестественное? — насмешливо спросил Иосиф Родян, который все это время сидел молча, будто его вовсе не интересовал разговор.

— А почему бы и не верить, домнул Родян?

— По одной простой причине, что такового не существует. И никакая сила ничем не управляет. Это мы управляем всем. Если голова на плечах, а воля твердая, мы делаем жизнь прекрасной. Одолеем все что угодно, домнул доктор. Боремся и радуемся — вот и все.

Родян говорил сухо, отчетливо. Брови сдвинулись над черными, глубоко посаженными глазами.

— А смерть, домнул Родян, — не сдавался доктор, — смерть мы можем победить?

— После того как ты боролся и радовался всю жизнь, смерть уже ничего не значит. Заснешь сытый, а может быть, и усталый от борьбы и радостей жизни.

— Значит, ты, как и домнул Паску, ни в бога не веришь, ни в душу, а все-таки ходишь в церковь, заставляешь священника принимать клятву у рудокопов, когда они поступают к тебе на работу, освящаешь штольни. Зачем все это? — повысил голос доктор, неприятно затронутый иронической улыбкой, не сходившей с лица Родяна.

— Потому что всего этого требует борьба, которую я веду, — усмехнулся Родян.

— Что за борьба?

— Борьба с невежеством, с жадностью, с неизвестностью.

— Значит, все это только оружие в борьбе и больше ничего? — спросил доктор.

— Именно. Я делаю только то, что обеспечивает мне победу, — с той же иронической улыбкой ответил золотопромышленник.

— Воля ваша, домнул Родян, если можете так судить и быть счастливым, — продолжал доктор. — Сколько в мире людей, столько и убеждений. И все же мне кажется, и у вас в жизни случались мгновения, когда вы ощущали силу, о которой я говорю.

Иосиф Родян сосредоточенно молчал. Ироническая улыбка сползла с его лица, и оно стало мрачным. За столом завязался другой разговор. Все были разгорячены вином.

— Бывали такие мгновения, — спокойно прозвучал глубокий бас Родяна, и все за столом замолкли. — Лет двадцать тому назад. Работал я тогда на прииске «Заброшенном». Рабочие мои пробивали штольню сажен в двести длиной в породе твердой, как кремень. Целое состояние ухлопал я на это. Потеряв всякую надежду найти жилу, за которой охотился, я стал молиться: «Помоги мне, господи! Не пусти меня с семейством по миру!»

Голос Родяна становился все глуше, как бы серее, и на лицо набегала тень.

— Кто-то внутри меня нашептывал: бог тебя не оставит, по миру не пустит! — продолжал Иосиф Родян. — Штольня достигла шестисот саженей. Я уже последнюю рубаху с себя снял. По уши увяз в долгах. Слезными мольбами удалось мне уговорить судебных исполнителей не выставлять меня на позор. Я надеялся, все надеялся на ту силу, о которой ты говоришь. Шесть лет надеялся и ощущал над собою руку защитника. Все эти шесть лет были похожи на бред, на безумие. Когда в скале было пробито восемьсот сажен, ко мне одним дождливым вечером явились шахтеры, мокрые, как бездомные собаки. Понимаете, доктор, — мокрые, как ледащие псы! «Пшик!» — сказали они мне. «Пшик?» — переспросил я. «Пшик!» — подтвердили они.

Штольня вывела прямо в прекрасную долину, но золотоносную жилу так и не пересекла. Вот так, домнул доктор! Я тогда чуть не спятил. Никакого покровительства я больше не чувствовал над собою, потому что его вообще не существует. Потом я начал работать у «Архангелов».

Иосиф Родян замолчал. За столом воцарилась тишина, и в образовавшуюся пустоту, казалось, хлынул весь шум с соседних столов.

— Ви-ви-ви-ват «Архангелам»! — раздался голос старика Поплэчана.

Поплэчан не старался пить вровень с другими. Он пил сам по себе, стакан за стаканом, впитывая вино, как иссушенная засухой земля впитывает влагу.

Все сидевшие за столом тут же чокнулись. Тут появился Гица, тащивший за собою семинариста. Увидев его, Унгурян захлопал в ладоши.

— Вот кто разрешит вопрос! Иди, Василе, иди, дорогой! Ты разговариваешь с господом богом, так утешь одного несчастного! — проговорил Унгурян заплетающимся языком.

— Меня, что ли? — презрительно спросил адвокат Паску. Он и вправду выглядел несчастным, поскольку не убедил остальных в своей правоте. Унгурян схватил семинариста за рукав и посадил рядом с собой.

— Скажи, дорогой, что станет с нами, когда умрем?

— Тогда и увидим, — ответил, улыбаясь, Василе. Разгоряченный после танцев, он вытирал лицо носовым платком.

— Ответ, достойный философа, — отозвался Прункул. — Выпей со мной стаканчик винца, моя радость.

— Действительно, было бы интересно услышать твое мнение, — заговорил доктор Принцу. — Устами любого клирика, любого священника глаголет церковь.

— Не очень подходящее время для подобных разговоров, домнул доктор. Уже третий час ночи, — заметил семинарист. — К тому же в этом зале, как мне кажется, никто о смерти не думает.

— Ты не прав, дорогой, — жалобно сказал Унгурян, — я страшно боюсь смерти. Умереть — это ужасно. Бррр!

У студента то ли от обильной выпивки, то ли и вправду от страха перекосилось лицо. Глазки болезненно поблескивали.

— Если ты боишься смерти, дорогой Унгурян, значит, не очень усердно о ней думаешь.

— Думаю, как не думать! Даже посреди попойки меня посещают эти мысли! — настаивал студент.

— Думать о смерти с пользой возможно лишь тогда, когда строишь свою жизнь так, что не надо бояться смерти. Кто исполняет свой долг, тот не боится смерти.

Василе Мурэшан говорил серьезно и убежденно. Поэтому и почувствовал себя почти оскорбленным, услышав, какой в ответ раздался хохот.

— Не может поп рта открыть, чтобы не прочитать проповедь, — насмешливо заметил Иосиф Родян под несмолкающий смех.

— Такова наша обязанность, домнул Родян! — голос у Василе изменился, и он тут же отошел от стола.

Шумная попойка продолжалась. Пели песни, поднимали тосты: заплетающимся языком кто-нибудь произносил несколько слов, которые прерывались криками «ура!», «виват!», «да здравствует!», и все дружно опустошали стаканы.

Забрезжил рассвет. От ламп в трактире исходил желтоватый свет, а огоньки их мало-помалу бледнели.

В танцевальном зале народу поубавилось. Музыканты осунулись, устали, но продолжали играть. После каждого танца к столам подходил кто-нибудь из музыкантов Лэицэ. Ему давали серебряную монету. Следом несся крик:

— Еще хоть один танец, Лэицэ!

Лэицэ нанимался играть до половины четвертого, потому что с десяти утра снова должен был играть на лугу и на третий, и на четвертый день пасхи. Но танцы в трактире длились даже не до четырех, а до семи утра.

За столом Родяна оставались только два студента. Унгурян прилагал все усилия, чтобы удержать за столом управляющего «Архангелов». Он даже принимался петь тропарь: «Где же бросает тень свою дар твой, Михаил-архангел?», который он всегда исполнял, крепко выпивши. Но и эта ода «Архангелам», как называл ее Унгурян, не смогла удержать Иосифа Родяна. Танцы в трактире прекратились, и Лэицэ с товарищами проводил Родяна и его гостей до самого дома гимном «Проснись, румын!».

Оба студента продолжали потягивать вино в зале, полном табачного дыма, когда за спиной у них раздался густой, идущий словно из бочки, бас:

— Христос воскрес!

— Истину скресе! — ответил Унгурян и заморгал глазами, повернувшись и увидев перед собой покачивающуюся женщину с сизым лицом.

— Тьфу! Тетя Софья, это ты? Выпей с нами стаканчик!

— Ничего другого и не желаю! — густым басом отвечала Мужичка.

— Выпей и станцуй с нами хоть один танец! — предложил Прункул.

— Выпить выпью, а танцевать — увольте!

Но не успела Мужичка поставить стакан, как молодые люди вскочили и увлекли ее танцевать. Однако им с трудом удалось повернуть ее несколько раз. Они и сами не крепко держались на ногах, а вдова София казалась каменной статуей, которую трудно было сдвинуть с места, а сдвинувши нужно было поддерживать изо всех сил, чтобы она не опрокинулась.

— Прямо свинцовая! — признался Унгурян, едва переводя дух и опускаясь на стул.

— Гы-гы! — хмыкнула женщина и медленно, словно нащупывая дорогу, поплелась к другим столам, за которыми еще оставались гости. Ее басистое приветствие слышалось еще несколько раз в разных местах.

Студенты клевали носом и наконец заснули, положив головы на стол. Оба были бледные, словно вынули их из гроба.

Занималось утро третьего пасхального дня. Усталые брели по улицам вдоль Козьего ручья и Вэлишоары мужчины, женщины, девушки. Музыка в трактире стихла, и музыканты, набившись в пустую каморку, уже храпели. В залах трактира оставалось еще довольно всякого народу. Кое-кто спал, положив голову на стол, кое-кто просыпался и требовал снова выпивки. Но ни трактирщик Спиридон, ни его жена не показывались. Поздних гостей обслуживала взъерошенная служанка с опухшим после короткого сна лицом.

* * *

Для тех, кто хотел бы иметь полное представление, как праздновалась пасха в том году в Вэлень, следует добавить, что и на третий, и на четвертый день пасхальное веселье, разливаясь во всю ширь, бурлило с тем же воодушевлением, как и во второй день.

В пятницу утром просторная телега увозила из Вэлень четырнадцать человек, с отрешенными лицами, лежавших вповалку, изможденных, смертельно измученных. Это были музыканты Лэицэ.

XI

На третий день пасхи Кива уже не находила себе места. Каждую минуту она выбегала из своей бревенчатой избушки, тревожно оглядывала дорогу и тропинки, спускавшиеся с вершин, и снова возвращалась домой к детям, которых тоже заразила своей тревогой. Что ни час наведывалась она в трактир, окидывала отсутствующим взглядом людей и бегом торопилась домой, словно там ожидало ее то, чего она искала. Сердце ее беспокойно билось, чуть не разрывалось в груди, когда она входила во двор и ей представлялось, будто она видит знакомые следы. Как в лихорадке, вбегала она в дом, но ждали ее только дети.

Кива осматривала комнату, заглядывала под навес, выходила в сад, и всюду ее встречала безрадостная пустота, сродни холоду покинутого жилища.

В понедельник муж ее Глигораш собрал шахтерский инструмент, прихватил сальные свечи и отправился к «Архангелам» за золотом. Глигораш был из тех странных людей, которые попадаются в любых слоях общества: люди эти всегда остаются несчастными, обойденными судьбой бедняками, хотя их соседи с теми же самыми средствами и возможностями обогащаются. Можно подумать, что кошельки у них с дырой и деньги в них не держатся. Глигораш уже лет пять отработал у «Архангелов», когда был пойман с поличным: он пытался утаить фунт золота. Иосиф Родян его выгнал. Но жаловаться на судьбу Глигорашу не пришлось: в Вэлень были и другие богатые прииски, так что он тут же нанялся на работу. Он знал один отвод в уже покинутой теперь штольне «Архангелов», где после взрыва можно было ожидать самородного золота. Долгое время сомневался Глигораш: попытать ему счастья или нет?

Шахту «Архангелов» днем и ночью охраняли восемь сторожей. Но на пасху, как было известно Глигорашу, сторожа тоже гуляли. Если не попробовать, все надежды можно повесить на гвоздь. Жена Глигораша, Кива, всячески ругала, попрекала и проклинала его за воровские мысли, которые осаждают его в самые святые дни в году.

— На жизнь нам хватает. Не бесчесть себя, не поддавайся дьявольскому искушению.

Но Глигораш, бледный и молчаливый, улизнул из дома и вот — пропал! Жена ума приложить не могла, на каком он теперь свете. Она не слышала ни вопросов, ни просьб, с которыми обращались к ней. Она ждала. Бегала, заглядывала во все укромные уголки, в подвал, навещала даже корчму. Искала словно иголку в стоге сена, ни никого не спрашивала, не видели ли ее Глигораша.

В пятницу утром к Иосифу Родяну постучался сторож с прииска.

— Входи! — раздался могучий бас хозяина.

— Христос воскресе! — поклонился здоровый широкоплечий парень. Лицо у него, однако, было бледное и растерянное. Комната мгновенно заполнилась запахом земли и серы. Запах этот приятно щекотал ноздри Родяна. Глаза его заблестели, он оживился.

— Воистину воскресе, Митруц! — весело ответил он, шагнув навстречу сторожу. — Чего нового у «Архангелов»? Не попала ли какая-нибудь мышь в мышеловку?

— Вроде нет, — буркнул парень.

— Вы тоже, Митруц, погуляли? Хватило ли вина, что я вам послал?

— Хватило, домнул управляющий, и еще осталось.

Митруц замолчал. Но по голосу, по выражению лица, по тому, как он переминался, видно было, что он чем-то встревожен. Родян сдвинул брови:

— Ты хочешь мне что-то сказать, Митруц? — вопрос прозвучал строго и сухо.

— Да, домнул управляющий, потому и пришел.

— Что, и сегодня рабочие не вышли на работу?

— Выйти-то они вышли, да за работу не взялись. Все семнадцать человек разлеглись возле входа пузом вверх. До спуска в шахту дошли, а спускаться вниз не хотят.

— Ты что, спятил? — закричал Родян, тряхнув парня за плечо.

— Не спятил я, хозяин. Внизу, на дне шахты, слышно, кто-то стонет. Рудокопы послушали и не захотели спускаться. Лежат себе возле входа и молчат.

— А вы, сукины дети, сторожа и надсмотрщики, вы-то на что? Ничего вам поручить нельзя! Не мог кто-нибудь из вас спуститься, посмотреть, чего боятся эти недоноски? — Родян был в ярости и уже не говорил, а рычал.

— Лазили мы, домнул управляющий, — отвечал Митруц, — сами слыхали: что-то подвывает на дне шахты. Не чудится, а взаправду так. Люди на наши слова и ухом не ведут. Ни с кем и не потолкуешь, все молчат, словно окаменели.

Ничего не сказав, Иосиф Родян выбежал на веранду и закричал:

— Никулае! Где запропастился, подлец? Седлай гнедого, Никулае!

— Прошу прощения, господин управляющий, — начал Митруц, когда Родян вернулся в комнату, — прошу прощения за известие, но люди сильно перепугались. Сама шахта весть подает, что близится несчастье: и молотом стучит, и завывает!

— А ну, ходом отсюда, паршивец! На прииске тебя найду! — рявкнул Родян. — Всех разгоню!

Митруц тут же исчез, свернул на тропу и стал подниматься на Корэбьоару. Не успел он одолеть и половины дороги, как его догнал конный Родян. Даже не взглянув на сторожа, он пришпорил взмыленного коня и поскакал дальше.

Через полчаса Иосиф Родян был возле «Архангелов». Рудокопы при виде его повскакали, сбились в кучку и стали перешептываться.

Управляющий выпрыгнул из седла, конь встряхнулся, и во все стороны полетела белая, словно мыльная, пена.

Рудокопы, сторожа, надсмотрщики встретили Родяна гробовым молчанием. Казалось, все они сговорились и были заодно.

— Сплошь бабы, ни одного мужика не нашлось! — крикнул Родян, и презрительная улыбка пересекла его лицо.

Люди молчали.

— Что стряслось, братцы, что все вы окаменели? Или хотите и шестой день пасхи отпраздновать?

Шахтеры упорно молчали, опустив головы.

— За мной, ребята! — крикнул Родян и направился к входу в штольню, к черной дыре, откуда вырывались густые клубы пара, остро пахнувшие влажной землей. — Кто не полезет в шахту, тому расчет. Бабы должны по домам сидеть.

Иосиф Родян остановился над черной дырой. Его огромную фигуру обволакивал туман, вырывавшийся из шахты. Никто за ним не последовал.

— Не будем больше работать в этой штольне, — выдавил из себя один из рабочих.

— Не будем! — поддержали его остальные.

— Бросить надо эту шахту! — загомонили со всех сторон.

— Нам знак был, что будет человекоубийство, если мы туда спустимся, — прозвучал одинокий голос.

Родян ничего не ответил. Он потребовал сальную свечу и шагнул в темную мокрую штольню. Сверху со стен непрерывно падали тяжелые капли, порождая странные печальные звуки, одиноко и гулко отзывавшиеся под каменными сводами. Вход в штольню был достаточно высоким, но Родяну приходилось горбиться и наклонять голову. Шел он быстро, прямо по лужам, не замечая этого. Пройдя метров триста, почувствовал, что ему холодно. В штольню он вошел еще потный, а теперь его пронизала дрожь от холодной и мокрой земли. Остановился, застегнул поддевку и двинулся дальше. Вскоре он добрался до спуска в шахту, прислушался. Слышен был только звон капель, непрерывно падающих со свода. Сальная свеча освещала желтовато-красным светом плотный туман, забивший ствол шахты. Кроме печальных звуков капель, которые, казалось, гнались друг за другом и тонули во тьме, ничего не было слышно. Вдруг из глубины штольни донесся словно отдаленный собачий вой, потом он зазвучал явственнее, потом почти смолк. И опять наступила тишина. Иосиф Родян не верил ни в темные силы, ни в духов, обитающих в шахтах, однако и у него по коже побежали ледяные мурашки и на лбу выступил холодный пот. Долго пришлось ему ждать, пока из шахты не донесся опять протяжный, вызывающий ужас вой.

Иосиф Родян лег и сунул голову в шахту, чтобы лучше было слышно, потом вскочил и быстро зашагал назад. Когда он вышел из штольни, его окаменевшее лицо было таким же бледным, как и у рудокопов. Никакого гнева не слышалось в его голосе, когда он заговорил:

— Нужна длинная веревка. На дне шахты человек умирает.

Тут же загалдели сторожа:

— Не может этого быть, господин управляющий. Ни одна душа человеческая с понедельника не была на прииске. Клянемся, что глаз не спускали с входа.

— А я говорю, под землей умирает человек. Тащите веревки, вяжите их в одну. На спине его не вытащить: и шахта слишком узкая, и лестницы хлипкие.

Уверенность, с какой говорил хозяин, сразу оживила рудокопов. Они тут же притащили веревки, связали их. Кое-кто потянулся за Родяном в штольню. Из шахты, сколько они ни прислушивались, не доносилось ни звука.

— Мог и скончаться, пока мы возились, — предположил Иосиф Родян.

— А я говорю, что это нечистая сила. Подала нам знак и скрылась. Сделала, значит, свое дело, — возразил старый рудокоп, гладко выбритый, без бороды и усов.

— Не говори глупости, бадя Петре. Сторожа во всем виноваты. Пусть кто-нибудь спустится по лестнице, обвяжет труп веревкой, а мы поднимем его наверх, — голос Родяна звучал решительно и глухо. — Ну, кто пойдет? — обернулся Родян к рабочим.

Никто не отозвался, потом вперед вышел Лисандру, худущий, кожа да кости, рудокоп, осенил себя крестом и стал спускаться вниз.

В тяжелом молчании все остальные сгрудились над колодцем шахты. Многие крестились. Иосиф Родян вытирал с лица пот. При желтоватом свете сальных свечей бледные рудокопы с поникшими головами казались статуями, застывшими в молчаливой молитве. Вздох облегчения дружно вырвался у всех, когда со дна штольни донесся голос Лисандру:

— Человек! Бросайте веревку!

— Человек! — повторяли рудокопы, и их голоса мешались с эхом в длинном и темном каменном коридоре.

Вскоре мертвое тело подняли из шахты.

— Что, несчастный, насытился золотом? — Иосиф Родян наклонился над трупом. Узнать его было трудно: на лице запеклась кровь, присохла земля. Рудокопы умыли ему лицо.

— Недавно помер. Еще не остыл, — сообщил один из них и тут же воскликнул: — Да это Глигораш!

Все склонились над мертвым и единодушно признали в нем Глигороша.

— Да, это Глигораш, — невесело проговорил Родян. — Страже «Архангелов» быть за него в ответе.

Восемь парней принялись клясться и матерью, и отцом, что ни одна человеческая душа не проникала в штольню.

Родян знал, насколько преданы ему эти люди, и задумался. Потом послал рудокопов нарубить лапника и сделать носилки, чтобы доставить мертвого в село. Распорядился, чтобы остальные приступили к работе, разделившись, как обычно, на две партии: одни в штольню, откуда шла выработка, другие — в забой, прокладывать дальше ход, который в прошлом году наткнулся на богатую жилу. Сам Родян с двумя сторожами пошел осматривать местность вокруг прииска. Одна мысль, как гвоздь, сидела у него в голове, и он никак не мог от нее избавиться. Ему было известно, что существует ход, пробитый в давние времена, и соединяется он со штольней теперешних «Архангелов», но ход этот вел с восточного склона горы и давно уже был погребен под осыпью камней и земли. Даже самые старые рудокопы, работавшие на прииске, не помнили, когда входили в эту старую штольню.

Теперешний вход в главную штольню «Архангелов» находился у западного подножия похожей на перевернутый вверх дном котел горы Корэбьоары, в маленьком ущелье, которое вилось между этой горой и горой Палтинул. Обе горы были покрыты старыми еловыми лесами, поднимавшими высоко в небо свои острые вершины. До «Архангелов» можно было добраться из Вэлень двумя тропами и узкой дорогой вдоль взбаламученной речки, приводившей в движение почти все толчеи в селе. В эту речку сбегали и серебристые прозрачные ключи, и ручей, начинавшийся выше прииска «Архангелов». Ручей промыл достаточно широкий распадок, так что, если случалось встретиться двум повозкам, они могли разминуться. Вот и ехали повозки к «Архангелам» вдоль этого ручья лощиной, заваленной камнями, волы еле-еле продвигались, телеги тряслись и скрипели. Одного летнего паводка хватало, чтобы загромоздить лощину обломками скал и белыми круглыми камнями. Пешком по опушке подниматься было куда приятнее: и камни легче было обходить, и густая тень в разгар жаркого лета опускалась плотной прохладной мантией. Перед глазами высилась гора Корэбьоара. То и дело попадались кучи серого, раздробленного кувалдами камня, дожидавшегося, когда его свезут к толчее. Пять новых сараев из крепких еловых бревен возвышались между серых каменных куч. Самый просторный, с большой комнатой и нарами для отдыха рудокопов, стоял у самого входа в штольню.

Ствол штольни вел прямо к сердцу горы Корэбьоары. От главной штольни отходили налево два боковых ствола, направо — три. Один был давно заброшен, второй вел к недавно открытой богатой жиле, третий только недавно начали пробивать. Пробивая этот ствол, Иосиф Родян надеялся открыть еще одну золотоносную жилу, которая, как он полагал, должна идти параллельно первой. Восточный конец главного ствола упирался в забой, где работали еще прадеды, выход наружу здесь был завален намертво. Горы изнутри были изглоданы вдоль и поперек. Пещеры, похожие на огромные храмы, зияли со всех сторон. Гулко отдавался здесь каждый удар молота, человеческие голоса будили бесконечное эхо, со сводов обрушивались нависшие куски скалы. Работать здесь было чрезвычайно опасно, но Иосиф Родян не желал прекращать разработки: много лет подряд шахта давала золотоносный кварц.

Иосиф Родян с двумя сторожами быстро разыскал старый вход. Расположенный выше теперешнего, он зарос ежевикой, но, продравшись через заросли, они убедились, что один камень отвален совсем недавно и сквозь образовавшуюся щель пусть с трудом, но мог протиснуться человек.

Родян оглядел щель, хмыкнул и, вернувшись назад, снова полез в штольню, чтобы посмотреть, как выглядит старый вход изнутри. Но здесь ничего нового он не увидел: вход, как и раньше, был завален беспорядочной грудой камней.

— Может, щель, через которую он протиснулся, сразу же обвалилась, — предположил Родян. — Ясно, что проник он отсюда и свалился в шахту, этот злосчастный Глигораш.

Иосиф Родян в тот же день нанял еще двух сторожей, чтобы охранять «древний вход» в штольню «Архангелов».

* * *

По селу Вэлень разнесся слух, что у «Архангелов» убили человека. Не успел Иосиф Родян вернуться домой, как слух этот обежал все село. У Кивы похолодело сердце. Объятая смертельным страхом, она бросилась бежать к «Архангелам». На полпути ей повстречались носилки из еловых лап, на которых восемь рудокопов с обнаженными головами несли ее Глигораша. Увидев Киву, носильщики осторожно опустили мертвого на землю и молча отошли в сторону. Обезумевшая женщина припала к покойнику. Она громко звала его по имени, ощупывала, целовала, поднимала его руки. Но руки падали безжизненными плетями. Глигораш лежал, и губы его были стиснуты, как будто он все еще терпел мучительную боль.

— Убили! Вы его убили! — закричала Кива, разразившись отчаянным плачем.

— В недобрый час все случилось, Кива. Мы тут не виноваты, — глухо проговорил один из рудокопов.

— Вы его убили! Вы застрелили! Душегубы! — кричала женщина в отчаянии. — Да поразит бог этих «Архангелов»! Да пропадет на свете все золото! Все, все, все!

— Окстись, Кива, никто его не убивал! Он и в шахту попал через «древний вход». Некому было в него стрелять.

— Да не будет ни крупиночки золота во всех горах на всем белом свете! — выла женщина, поднимая глаза к небу. Она долго смотрела в небесную голубизну, потом осенила себя широким крестом и вновь повторила:

— Господи, вытрави на земле все золото!

— Не проклинай, баба, не проклинай! — увещевал Киву старый рудокоп. — Видишь, у него череп проломлен, значится — не стреляли. В шахту он свалился.

Кива расслышала только последние слова и, обратив безумные глаза на рудокопов, снова дико завыла.

— И вы, собаки «Архангелов», сдохнете! За щепотку золота моего мужика пристрелили! Все мало, мало Родяну. Да зальет ему господь бог и глотку, и брюхо расплавленным золотом!

Словно надломившись, Кива припала к мужу и долго, безудержно плакала, содрогаясь от рыданий. Восемь рудокопов с мрачными лицами слушали этот плач. На сердце у них было тяжело. Кто знает, не придется ли и их женам так рыдать над их телами, вытащенными из-под обвалившейся скалы? Не будут ли и они проклинать «Архангелов», как несчастная Кива?

Словно окаменев, стояли рудокопы, пока жена причитала и оплакивала мужа. Потом подняли носилки и понесли мертвого дальше. Только они вошли в село, к Киве стали присоединяться другие женщины, плакать и выть. Когда мертвого проносили мимо трактира, за носилками уже шла целая толпа причитавших в голос женщин. Шли в этой толпе и несколько мужчин с непокрытыми головами. Всем уже было известно, что Глигораш отправился к «Архангелам» воровать золото, но в Вэлень это не считалось за грех, потому что бог упрятал золото в скалы, а извлекать его оттуда может всякий, у кого есть охота и сноровка. Рудокопы воспринимали несчастный случай с Глигорашем так, будто его и впрямь убила шахта, которой он служил верой и правдой. «Нехорошие дела творятся у „Архангелов“. Убила шахта человека», — толковали они между собой. И название это, которое во время праздников прославлялось с таким воодушевлением, произносилось теперь с откровенным страхом.

XII

Семинарист Василе Мурэшану поцеловал руки родителям, обнял сестер и прыгнул в телегу, ожидавшую его во дворе. Было это в три часа пополудни в воскресенье, в день святого Фомы. Отец задержал его, попросив помочь с похоронами Глигораша, которые состоялись только сегодня. До этого, к великому негодованию Кивы, приезжали разные комиссии выслушивать свидетелей.

Уезжая в этот час, Василе рассчитывал к восьми вечера добраться до станции. Там ему предстояло дождаться ночного поезда и на следующий день, хотя и с небольшим опозданием, быть в семинарии.

Василе нисколько не сожалел, что отец задержал его. Он был бы рад остаться дома и подольше!

Как только повозка переехала мосток перед воротами и свернула на дорогу, Василе показалось, что все воспоминания об этих кратких каникулах бросились за ним следом.

Сильное впечатление произвела на него проповедь, которую отец сказал на похоронах Глигораша. С глубоким уважением думал он об отце, и ему уже не казалось, что он превзойдет его искусством проповедника. Это была даже не проповедь, а страстное слово боли, жалости, глубокого участия. Отец коснулся всех мирских страстей, особо выделив человеческую алчность, неутолимую жажду золота. «Чего ты достигнешь, безумец, если покоришь весь мир и потеряешь собственную душу?» Отец Мурэшану красочно живописал, насколько пустой и бесплодной становится жизнь человеческая, если наполнена одной лишь алчбой богатства: «Мы должны наполнить свою душу сокровищами нетленными: верой, надеждой и любовью. Любовь пребудет и тогда, когда в глубинах земли исчезнет последняя блестка золота, она осветит, смягчит и согреет самую черную бедность». Взяв Глигораша за пример, священник обратился к рудокопам: «Все вы люди добропорядочные, но сдается мне, в ваших душах слишком много места занимает слово „золото“! Как можно больше золота — вот чего жаждет душа ваша. Но исчезнет золото и душа ваша опустошится. Кто тогда окажется несчастнее вас? Потому что вместе с золотом вы утратите и радость, и желание трудиться, и силу, а может быть, даже и честь».

Семинарист с радостью вспоминал, что эту проповедь слушало почти все село, Иосиф Родян, Гида, домнишоара Эленуца. Василе даже показалось, что отец говорил специально для семейства Родян. Пусть выслушают правду! Пусть хоть кто-то выскажет им эту правду в лицо!

Думая о проповеди, Василе был рад, что не поехал на станцию утром. Ему показалось, что даже Родяна проняла эта проповедь.

Но больше отцовских слов на могиле Глигораша растрогала его встреча с Эленуцей. Она сама подошла к нему, так что проповедь послужила предлогом и для их прощального разговора.

Улыбаясь, семинарист повторил про себя все, о чем они говорили по дороге от кладбища до дома.

Лошади бежали легкой рысью по каменистой дороге. Телега дребезжала. Василе, окруженный теплым светом, сидел полузакрыв глаза и слушал чистый взволнованный голос Эленуцы.

— Когда-нибудь и вы будете произносить такие прекрасные проповеди, домнул Мурэшану?

Слышал он и собственный ответ:

— Вряд ли, домнишоара. Не знаю, многие ли способности родителей передаются по наследству.

— Как бы там ни было, но вам должно быть очень приятно, что ваш отец — священник, весьма отличающийся от других духовных лиц. Вы сегодня уезжаете?

— Да, домнишоара.

— И вы будете столь любезны, что оставите мне ту книгу, которую дали почитать?

— С большим удовольствием, домнишоара.

На этом месте воображение семинариста немного задержалось. Три часа назад, когда девушка произнесла эти слова, лицо ее заметно опечалилось, Василе даже показалось, что в глазах у нее блеснули слезы. Потом она, как бы справившись с собой, продолжала:

— Если бы я знала, что не слишком обеспокою вас, я бы попросила…

— Никогда и ничем вы не можете обеспокоить меня, домнишоара! — восторженно и решительно заявил Василе.

— Ничем? — удивленно произнесла Эленуца, и голос ее прозвучал тепло и ласково.

— Ничем!

— Тогда я попрошу вас время от времени посылать мне что-нибудь почитать.

— Это будет для меня большим счастьем, домнишоара.

На этом месте воспоминания Василе снова замедлили ход. С невыразимым блаженством ощущал он на себе признательный взгляд домнишоары Родян. Девушка смотрела на него с явной симпатией.

— Вам еще два месяца осталось в семинарии, домнул Мурэшану? — спросила Эленуца.

— Да, домнишоара. Я закончу семинарию в конце июня.

— Что же после этого?

— Получу приход.

— Уже в этом году? — удивилась Эленуца.

— Да, домнишоара.

Немного помолчали. Потом домнишоара Родян снова заговорила:

— Мой брат тоже получает диплом в июне.

Однако произнесла она это как бы с сожалением, словно ей было грустно, что годы учения молодых людей кончаются. Дальше до дома управляющего они шли молча. Эленуца остановилась, тепло пожала Василе руку и прошептала:

— Прощайте, домнул Мурэшану.

— Прощайте, домнишоара.

— Доброго пути, — добавила девушка.

— Спасибо, — прозвучало в ответ.

Сделав несколько шагов, Василе обернулся: Эленуца смотрела ему вслед, держась за ручку калитки. Он покраснел, снова двинулся вперед, но, не сделав и десяти шагов, опять обернулся: девушка провожала его взглядом. Когда же он обернулся в третий раз, домнишоара Родян исчезла.

Детская счастливая улыбка заиграла на губах Василе. Казалось, по лицу его пробежала волна света, пока он припоминал во всех подробностях слова, движения, взгляд Эленуцы. Он был счастлив: ведь он встретился с Эленуцей перед самым отъездом и был доволен собой: никогда еще он не разговаривал с Эленуцей столь открыто и откровенно. На душе у него было радостно. Он возвращался в город, в семинарию веселей, чем обычно. Он чувствовал, между ним и Эленуцей протянулась прочная ниточка, хотя что, собственно, было, кроме прощального разговора? Однако семинаристу представлялось весьма многозначительным то, что, трижды обернувшись, он дважды ловил на себе взгляд Эленуцы.

Потом он вспомнил третий день пасхи. Перевалило уже за полдень, когда он, направляясь на луг, где продолжалось шумное празднество, повстречал Гицу Родяна. Молодой Родян смотрел серьезно, ни тени насмешки не замечалось на его лице.

— Отдохнули, домнул Мурэшану? — дружески обратился студент-политехник.

— Часа четыре поспал. Но голова болит, — ответил семинарист.

— У меня тоже. Надеюсь, танцевать сегодня не будете?

— Потанцевать еще можно, поближе к вечеру, но вот пить сегодня не буду. Довольно и вчерашнего.

Гица удивленно взглянул на Василе и дружески предложил:

— Прогуляемся?

— Я в вашем распоряжении, — отвечал семинарист, и они зашагали рядом.

— Вы жалуетесь, что вчера слишком много выпили, но, как я заметил, вы едва-едва пригубливали.

— Да нет, сначала я немножко выпил дома, потом с регентом, с родителями, еще с одним из крестников отца…

Гице помолчал, потом спросил:

— Скажите откровенно, домнул Мурэшану, — тут голос его изменился, — вы не подумали ничего плохого из-за того, что вас не пригласили к нашему столу?

Василе Мурэшану покраснел. Он вообще никогда не думал, что и его можно было бы пригласить к столу управляющего «Архангелами», и в том, что его не позвали, не видел для себя ничего унизительного. И вдруг теперь, когда молодой Родян задал этот вопрос, Василе почувствовал себя униженным, словно впервые ощутил высокомерие Иосифа Родяна.

— У вас за столом и без меня было гостей достаточно, — голос Василе чуть дрогнул.

— Однако нашлось бы место и для вас, — настаивал студент.

— Пустяки, домнул Родян. Главное, мы хорошо повеселились.

— А вам было очень весело? — допрашивал Гица, испытующе глядя на Василе.

— Веселей не бывает! — радостно воскликнул семинарист.

— Вы много танцевали с моей сестрой. Она хорошо танцует?

— Только наша Мариоара танцует легче домнишоары Эленуцы.

Долгое время оба шли молча. Потом Георге Родян неожиданно спросил:

— А какого мнения вы об этом празднестве?

— Праздник замечательный, люди и сейчас еще веселятся. Только, мне кажется, слишком уж безудержный.

— Вы имеете в виду траты? — переспросил Гица, вспомнив широкий жест отца, заплатившего разом за весь погреб Спиридона.

— Нет. Денег у людей хватает. Даже не знаю, как сказать. Мне кажется, в Вэлень что-то неблагополучно, — отвечал Василе, нервничая, что не может яснее выразить свои ощущения.

Гица насторожился.

— Люди чем-то недовольны или излишне довольны? — спросил он.

— Не в этом дело. Мне кажется, люди встревожены. Праздник им представляется короткой передышкой во время долгого пути. А путь этот начинается и кончается неуверенностью. Люди радуются, что они хоть на минуту, но все вместе; они веселятся, но их гложет какой-то страх. Да, да, это веселье встревоженных людей, которые блуждают среди неопределенности. — Семинарист перевел дух, задумался и продолжал. — Я думаю, так веселятся матросы, солдаты во время войны, словом, те, чья жизнь висит на волоске более тонком, чем наша.

Гица слушал его с интересом, хотя и был несколько удивлен.

— А вы довольно проницательны! — заметил он и переменил тему, принявшись расспрашивать о жизни в семинарии.

Семинарист хоть и удивился в свою очередь, но охотно принялся описывать порядки, царившие за старинными холодными стенами. Быстро покончив с подробностями быта, он с жаром заговорил о воспитании, о больших жизненных проблемах, к которым старались приобщить семинаристов их учителя. Он ни на что не жаловался, ни на дисциплину, ни на преподавателей, ни на соучеников. Для всех у него находилось доброе слово. Василе был доволен, полагая, что Гица может впоследствии описать семинарскую жизнь другим односельчанам.

— Мне кажется, вы проявили себя достойным учеником и в семинарии, — заметил Гица, когда Василе закончил свой рассказ.

Василе улыбнулся:

— Не такое это большое достоинство, домнул Родян.

— Однако времени зря вы в семинарии не теряете. Для жизни очень важно, когда в молодости время не проходит зря.

Василе еще долго разговаривал с Гицей, но разговор был так незначителен, что от него ничего не осталось в памяти. Зато он с симпатией вспоминал Гицу и думал, что студент оказался весьма порядочным человеком и он глубоко заблуждался, когда считал Гицу заносчивым и насмешливым.

Проповедь отца на похоронах Глигораша и разговоры с братом и сестрой Родян все время вспоминались Василе Мурэшану по дороге в семинарию. Легкие волны тепла и света, казалось, набегали одна за другой, баюкая его душу. Он никак не мог понять, что за ощущение пронизывает все его существо. Нет, не любовь, не надежда, а скорее всего покой, из которого рождалась уверенность.

Сладостные и чистые грезы самым бесцеремонным образом были развеяны хриплым голосом трактирщика, который встретил повозку со свечой в руке. Произнеся «Христос воскресе!», он тут же спросил:

— А правда, что у «Архангелов» погиб человек?

— Правда, — неохотно подтвердил семинарист.

— Сторожа застрелили?

— Нет. Пошел воровать и свалился в шахту.

— Бог наказал! — вздохнул трактирщик.

— Несчастный случай, — возразил семинарист.

Помолчав, грузный трактирщик снова заговорил:

— Много его еще?

— Чего? — удивился Василе, поднимаясь на крыльцо.

— Золота у «Архангелов»?

— Не знаю. Я его не видал. Но рудокопы просто сказки рассказывают.

— И вы… даже не пытались вступить в долю?

— Не пытались! — отрывисто буркнул семинарист. — Вы сможете предоставить мне комнату до ночного поезда?

— Почему же нет?

Трактирщик приоткрыл дверь и громко крикнул: «Домнишоара!»

Василе тут же скрылся в номере, хотя и знал — заснуть он не сможет. Но ведь предаваться грезам или воспоминаниям о пасхальных праздниках было куда приятнее, чем болтать с хозяином гостиницы!

На следующий день часов около десяти Василе Мурэшану подходил к семинарии. При виде мрачных стен ему стало грустно. Но тут же он утешил себя: «Два месяца! А потом…» Что будет с ним дальше, он не представлял, но в семинарию вошел весело, его подбадривало многообещающее «а потом…».

XIII

Этой весной в Вэлень работали все толчеи. Вдоль реки шумело целое село водяных мельниц. Непрерывно вращались их черные колеса, из ковшей под серебристыми лучами солнца щедро выплескивались зеркальные блестки. Вокруг каждой толчеи среди куч дробленого камня, согнувшись в три погибели, сидели мужчины, женщины, подростки, промывали золото или блестящими кувалдами дробили каменные глыбы. Под грохот тяжелых пестов, безостановочно мельчивших кремневыми зубами золотоносную породу, молча работали люди в мокрой одежде, покрытой белыми пятнами кварцевой взвеси. Среди грохота пестов изредка раздавался крик — мальчишка подгонял поближе волов, тянувших повозки с породой. Тяжело переваливаясь через камни, скрипя всеми своими суставами, тянулись одна за другой по дороге телеги. По крутым горным тропам вереницей шагали понурые лошади с печальными глазами, тяжело нагруженные корзинами с золотоносным кварцем. Мальчишки, пронзительными криками понукавшие лошадей, иногда останавливали их и, сбившись в кучу, начинали копаться в породе. Кому удавалось заметить кусок с блестками золота, быстро прятал его в карман. Выбравшись на дорогу, мальчишки подбирали упавшие с возов куски породы. Таким образом каждый мальчишка в Вэлень имел собственные деньги и чувствовал себя независимым. Опорожнив корзины у себя во дворе, мальчишки возвращались в горы, но теперь уже верхом. Они мчались вскачь, им не было дела ни до лошадей, ни до болтавшихся корзин. Они летели стремглав, и каждый чувствовал себя полководцем.

В Вэлень было немало волов, ходивших в ярме, но лошадей еще больше. Некоторые прииски были так малы и расположены в столь неудобных местах, что доставлять оттуда золотоносный камень можно было только на спине маленьких лошадок с длинными жесткими гривами.

Говорят, если долго никто не умирал и вдруг кто-то помер, эта смерть потянет за собой другие. Редко бывает, чтобы человек уходил в одиночку.

Цеплялось одно за другое и в золотоискательском деле в Вэлень. Начали все «Архангелы». Вскоре и на других приисках обнаружилось золото, открылись новые жилы, образовались новые товарищества. Произошло это потому, что, поправив дела благодаря «Архангелам», жители Вэлень, работавшие рудокопами и возчиками, стали тщательнее разрабатывать и другие прииски. Кое-кто из золотоискателей понимал эту зависимость, однако большинство верило, что достаток свалился на них по воле горного духа с горы Корэбьоары, где, кроме «Архангелов», было еще три богатых прииска.

Во двор к Иосифу Родяну непрерывным потоком тянулись волы и лошади с камнем. Два больших и прочных колеса, приводивших в движение толчеи, вращались безостановочно день и ночь. Родян и здесь держал сторожей, но не проходило ночи, чтобы он, прихватив ружье, самолично не обошел обширный двор. Не доверяя никому, он вмешивался во все и собственными руками доводил до конца любую операцию, из которых состоит длительный процесс извлечения золота из породы.

Старики в Вэлень, наблюдая, как Родян сноровисто управляется с любым делом, частенько говорили: «Вот чертов мужик, будто с пеленок рос среди нас!» Кое-кто говорил иначе: «Чертов чужак! Явился богатеть на наших трудах!»

Иосиф Родян действительно был «чужаком» в Вэлень. Пришел он сюда лет тридцать назад из села на Муреше. Однако родиной его родителей, державших лавку, была даже не долина Муреша, а село на самом севере Трансильвании.

Родители, нуждаясь в помощи сына в лавке, поздно отдали его учиться. Поняв, что толку в лавке от него никакого, что он целыми днями бьет баклуши на улице, его отдали в гимназию. Срок призыва на военную службу застал его в пятом классе гимназии. На этом его ученье и кончилось, на военной службе он поднатаскался болтать по-немецки и сразу же после службы устроился нотаром, или письмоводителем, в сельскую управу[5]. Это были первые годы после провозглашения Австро-Венгерской империи[6], и знание немецкого языка ценилось тогда весьма высоко. В селе, куда его назначили на эту должность, Родяну не понравилось, и он через два года перевелся письмоводителем в Вэлень.

В Вэлень он явился верхом на белой кобыле, со старым саквояжем, притороченным к седлу. Старики в Вэлень еще помнят долговязого парня, ноги которого свисали до самой земли, когда он въезжал в село на своей кобыле. Дорога в те времена и вовсе была неухоженной, и на ней редко можно было увидеть бричку и еще реже — телегу.

Иосиф Родян обосновался со своим саквояжем в одной из комнат сельской примэрии и только и делал, что писал, ругался и ссорился с людьми, нагоняя на них страх громоподобным голосом. Крестьяне в те времена называли его не иначе, как «канцелярский детина».

С первых же дней исполнения им своих обязанностей жители Вэлень со страхом усвоили, что Иосиф Родян никому ничего не прощает. Срубит ли кто без разрешения ель, утаит ли золото, не выйдет на общественные работы — тут Родян был неумолим.

Мелкие прииски и в те времена разрабатывались в Вэлень, и надобность в лесе у людей возникала довольно часто: то нужно было укрепить вход в штольню, то поставить опоры в стволе. Не станешь же из-за каждого бревна бежать за разрешением! Что касается воровства на приисках, на толчеях, в лесу — то дело это было обычным с незапамятных времен. И хозяева прибегали к закону чрезвычайно редко. У каждого было заряженное ружье и наемная стража.

Однако новый нотар установил свой порядок. Он немедленно отыскивал вора, хотя потерпевший хозяин ни о чем и не заявлял. И тогда привлекал к ответственности как «ночных птиц», так и хозяев.

За эти два года нотар Иосиф Родян не приобрел себе ни одного дружка: ходил он везде и всегда один и если выпивал стакан вина, то тоже в одиночку. Жители Вэлень стали даже побаиваться его, несмотря на инстинктивное презрение, какое любой крестьянин испытывает к человеку более бедному, чем он сам, особенно если этот бедняк из господ или пришлый человек. А Иосиф Родян был, по мнению золотоискателей, беднее их всех: он не входил в долю ни в одном товариществе, не имел толчеи, у него не было ни волов с телегой, ни даже лошади.

Иосиф Родян жил отшельником, говорил лишь о том, что касалось службы, но зато пристально приглядывался ко всему и больше всех размышлял и прикидывал.

К концу второго года пребывания в Вэлень он письмом известил своих родителей о том, что в скором времени женится. Барышня его невеста или простая крестьянка, об этом он не писал, но родители даже подумать не могли о невестке из простых. Занимаясь торговлей, они смотрели на простых людей свысока. Велико же было их удивление, когда на настойчивые вопросы сын ответил, что избранная им невеста в школу не ходила, а зовут ее Марина Негру.

Его родители были первыми, кто узнал о его выборе. Ни бадя Ион Негру, ни его дочь Марина ни о чем подобном и не подозревали. Иосиф Родян ни разу не переступил порога их дома, ни разу не поговорил с девушкой наедине, даже не попытался сблизиться хоть немного с будущим тестем.

Отправив письмо родителям, Иосиф Родян пошел и попросил руки Марины. Ее родители застыли, разинув рты от изумления. Долгое время они не могли вымолвить ни слова: удивление и смущение их были безграничны. Родян спокойно ждал, когда они опомнятся.

— Дочь наша не обучена, домнул письмоводитель, — еле вымолвил Ион Негру.

— Научится. Мне и не нужна жена, которая слишком много знает.

— Да ведь, домнул письмоводитель… — открыла рот мать, но так и не закончила.

— Я прошу в жены вашу дочь Марину. Ведь она у вас одна?

— Одна, — хором подтвердили родители.

— У вас две толчеи. В приданое я прошу одну толчею и десять долей из двенадцати в принадлежавшем вам прииске «Архангелы».

— «Архангелы» — заброшенный прииск, домнул письмоводитель. Уж много лет, как мы там копаемся, а не работаем, — удивился Ион Негру. — Лучше я выделю вам долю на прииске «Шпора». Настоящая штольня и золото доброе дает.

— Я прошу только десять долей от «Архангелов», — спокойно повторил Иосиф Родян.

— Берите тогда все двенадцать!

— Тем лучше! Значит, договорились?

Муж и жена недоуменно переглянулись, потом ответили, отводя глаза в сторону:

— Спросим и дочку, домнул письмоводитель.

— Ладно, спросите. А вечером дайте мне ответ, и ваш, и дочки, — решил Родян и вышел.

Ион Негру в те времена был самым богатым в селе человеком, держал пятерых рудокопов и исправно платил им каждую неделю. К тому же жил скупо и даже еду в дом покупал с оглядкой. Было у него два работника и шесть волов. И все-таки честь, какую ему оказывал письмоводитель, была очень велика: никто еще в Вэлень не выдавал дочери за барина. Священники, письмоводители обычно приезжали в село уже женатыми. Ион Негру сразу смекнул, что Родян любой ценой хочет войти в дело по добыче золота, и тут же сообразил, что если не его дочка, так чья-нибудь еще станет доамной письмоводительшей. Иного пути стать совладельцем какой-либо шахты в Вэлень в те времена не было. Кое-кто сдавал шахты в аренду, но чтобы продавать доли, такого не случалось: надежда на будущее богатство никогда и никого не покидала окончательно.

Ион Негру понял еще и то, что от этого брака будет и ему немалая польза: не пустое дело быть родней письмоводителя сельской управы, тем более такого ревнителя порядка, как Иосиф Родян.

Родители быстро столковались и в тот же день преподнесли новость Марине. Девушка стала белее мела и целую ночь проплакала. Родяна она не знала и ничего, кроме страха, перед великаном не испытывала.

Однако спустя две недели к удивлению всего села состоялась свадьба.

После свадьбы Марина продолжала одеваться по-деревенски. Лицо у нее было постоянно печальным, и, казалось, она чем-то больна. Было видно, что замужество не принесло ей счастья. Ходила она понурив голову и краснела до ушей, если к ней обращались «доамна нотарица».

Как-то ночью, спустя несколько недель после свадьбы, письмоводитель потихоньку выбрался из своей каморки при примэрии и во дворе разрядил двустволку. Грохот выстрела затих вдали, и какая-то тень поспешно перемахнула через высокий дощатый забор.

С той ночи Марина на долгое время будто лишилась дара речи, еще больше побледнела, и если выходила из дому, то только навестить родителей.

Пошли дети, умножились заботы и хлопоты, и Марина, казалось, даже и не вспоминала о парне, в которого стрелял Родян. Она даже не менялась в лице, если какая-нибудь из подружек успевала шепнуть о нем на ухо.

Но и Иосиф Родян не упоминал никогда этого парня, которого напугал так, что тот даже примэрию обходил за версту. Родян заметил его во дворе, узнал, прицелился и выстрелил. И вина не Родяна, что не убил он этого парня, а ночной темноты. Однако урок парень получил на всю жизнь. Родян с Мариной даже словом не обмолвился о случившемся.

У письмоводителя, впрочем, и времени не было на разговоры. Сразу же после свадьбы он самым тщательным образом занялся «Архангелами». За два года работы в селе он заметил, что кражи золота чаще всего происходят на этом прииске, хотя разработка там велась еле-еле. Много раз доводилось ему слышать, как рудокопы перешептывались между собой: «Были б деньги, из „Архангелов“ несметные богатства можно было бы выкачать!» Излазив все штольни и забои, Родян убедился, что треков, которые уже пробиты, мало, чтобы развернуть работы. Только на восстановление основных стволов, обвалившихся почти по всей длине, нужно затратить целое состояние.

За два года молчаливого пребывания в селе Иосиф Родян изучил почти все работы, из которых складывается добыча золота, начал различать породы, в которых оно содержится, и те, натолкнувшись на которые обрываются золотоносные жилы. Изучив до мелочей штольни «Архангелов», он уверился, что у прииска блестящее будущее, однако требует оно больших расходов. Потому-то Ион Негру и забросил разработку, оставив в штольне одного рудокопа. Родян решил:

— Сперва нужно сколотить деньги!

И он взял в аренду сначала одну маленькую шахту, потом вторую и третью и начал работать с таким рвением, что тесть, глядя на него, задумчиво говорил:

— Этак на деревянные грабли скоро станешь похож.

После свадьбы Иосиф Родян стал охотно заводить разговоры с рудокопами, участвовать в их попойках. И люди мало-помалу изменили отношение к «канцелярскому детине». Многие, как Ион Негру, советовали ему не бросать безрассудно деньги на ветер.

— Можешь обжечься, домнул письмоводитель, — говорили ему. — Мы вот от дедов-прадедов имеем дело с золотом и знаем: штольню пробивать — чистое разорение. Будь осторожен, как бы не обжечься.

— Вылечу в трубу, но дела не оставлю, — твердо отвечал Родян, и глаза его блестели из-под кустистых бровей. Великая надежда укрепляла его сердце. Но сколько раз, выдавая в субботу вечером очередную получку рудокопам, он говорил про себя: «А в следующий раз нечем».

Два года прошли в лихорадочной работе, а золото все не давалось в руки. В конце концов осталась одна штольня, подававшая надежды, — «Заброшенная», но и она безответно поглотила деньги Родяна. Он начал понемногу влезать в долги. Деньги, полученные от родителей, он давно растратил и теперь принялся подписывать кабальные векселя. Под ручательство тестя ему довольно легко удавалось доставать деньги.

Шесть лет Иосиф Родян разрабатывал «Заброшенную». Рудокопы только покачивали головами, видя, как он мечется день-деньской, позабыв про канцелярию и про службу. Родян даже нанял писаря, пугая его каждое утро своим громоподобным голосом.

Дети между тем подрастали. Трех дочек и Гицу пора было отдавать учиться. Марина проклинала тот день, когда стала «барыней», проклинала «спятившего мужика», как она называла мужа, который не желал от нее слышать ни единого слова, зато сам держал в страхе и трепете весь дом своим громовым басом.

Жители Вэлень толковали о письмоводителе:

— Не остановится, пока шею не свернет!

— Деревянными граблями стать хочет…

— Такое творить — вконец разума лишиться! Прости господи!

— Ох, Марина горемычная!

— Не сладкая у нее жизнь.

— Горькое ее боярство!

Но Иосиф Родян никого не слушал. Сдвинув брови, блестя глазами, гнался он за всеми зайцами разом. Жители Вэлень опасались проштрафиться: не дай бог, попадешь под горячую руку нотара, обуянного лихорадочной деятельностью.

Кончилось тем, что жители села Вэлень возненавидели своего нотара.

В конце шестого года лихорадочной работы Иосифа Родяна в «Заброшенной» штольне первые люди села собрались, посоветовались и решили направить вышестоящим властям жалобу с просьбой отозвать из села «сумасшедшего, почитающего нас за собак, а не за людей». Когда жалобу, красиво переписанную учителем, собирались уже отправить, к письмоводителю явились рудокопы и сообщили, что уперлись в твердую породу.

Иосиф Родян улестил старейшин села, и жалобе не дали хода. Глаза у него подобрели, голос потерял былую жесткость. Казалось, он переболел тяжелой неведомой болезнью, после которой даже кости у него размягчились.

В это же время и банк приостановил ему кредит. Только благодаря настоятельным просьбам и заступничеству нескольких друзей Родяну удалось отсрочить немедленную выплату по векселям.

Люди стали смотреть на него с сочувствием.

— Узнал, почем фунт лиха, — говорили одни.

— Этого урока ему на всю жизнь хватит, — вторили другие.

Однако человек, который так дерзко отважился «пытать свою судьбу», вызывал невольное уважение.

Полгода Иосиф Родян молча работал в канцелярии. Привел в порядок запущенные дела, за которые уже не раз получал дисциплинарные взыскания, и Марина, успокоившись, даже благодарила бога за то, что «утихомирил» мужа.

Но весною Иосиф Родян заявил жене:

— Теперь начнем работать у «Архангелов»!

— Чего? — переспросила Марина, не разобрав, что муж упомянул название шахты.

— «Архангелов» начнем разрабатывать!

— Заброшенную шахту?

— Не совсем заброшенную: все-таки один человек там каждый день ковыряется, — весело отвечал Родян.

— А ты с отцом посоветовался? — спросила Марина, побледнев.

— Я с самим собой посоветовался. Эту шахту стоит как следует подоить.

— Ты шутишь, Иосиф? — забрезжила у Марины слабая надежда.

— Не шучу. Работу на прииске надо поставить на широкую ногу, а то нам никогда не подняться.

На этом разговор был окончен: мнение жены Иосифа Родяна не интересовало.

На следующий день он нанял еще трех старателей.

Однако Родян понимал: расходы будут так велики, что без кредита, особенно поначалу, ему не обойтись. Поэтому скрепя сердце он продал две доли Василе Корняну и по одной Унгуряну и Прункулу. Из двенадцати долей шахты «Архангелы» у него осталось восемь.

Зато нанято было еще трое рабочих, и работа на прииске закипела всерьез.

На первом же заседании нового акционерного общества Иосиф Родян был избран управляющим прииска. Решили также очистить старый вход только на пятьдесят метров и пробивать новый ствол в левую сторону. Пройдя метров десять нового ствола, наткнулись на породу, дававшую двадцать пять — тридцать граммов золота на пуд камня.

* * *

Первое свое золото Иосиф Родян намыл лет пятнадцать тому назад. С тех пор колесо фортуны поворачивалось не один раз. Бывали времена, когда недели и даже месяцы подряд порода из штольни шла богатая, не меньше двенадцати граммов золота с пуда. Вслед за богатыми неделями шли бедные, когда золотая жила скудела, превращалась в ниточку, и на поверхность поднимали огромные глыбы камня, которые выцветали и трескались под солнцем.

В первый же год «Архангелы» дали столько золота, что Иосиф Родян расплатился с большей частью своих долгов. Потом из года в год работы на прииске расширялись, и на четвертый год «Архангелы» стали знамениты: прииск дал чистого золота на продажу тридцать килограммов.

К этому времени были расчищены все обвалившиеся ходы, проложены штольни, и рудокопы в Вэлень только и говорили, что о богатствах, которые скрывают «Архангелы». Росло число рудокопов, работающих на прииске, и все больше воловьих упряжек и лошадей нанимало акционерное общество «Архангелы». За короткое время это название стало словно бы осью, вокруг которой завертелась вся жизнь села Вэлень. Деньги, заработанные на этом прииске, позволили оживить и другие дела. Все село пришло в движение, чего раньше никогда не бывало.

Иосиф Родян стал в глазах жителей Вэлень человеком и грозным, и достойным уважения, перед ним все привыкли загодя снимать шляпу.

Он начал полнеть и казался теперь еще огромнее. Детей своих он отдал в гимназию и никогда не забывал никаких платежей и взносов. В канцелярии держал уже двух писарей и сам только подписывал бумаги, для чего ежедневно являлся в примэрию в пять часов Дня ровно на полчаса.

Снова на него пошли жалобы. Но имя Иосифа Родяна было теперь известно по всей округе, так что прямое начальство закрывало на эти жалобы глаза. Жители Вэлень все чаще стали называть его не «домнул нотар», а «домнул управляющий», и с каждым днем все с большим почтением.

Почувствовав, что мешочки с золотом придали ему весу, Иосиф Родян стал наведываться в город, где у него появились друзья. Мелкая сошка набежала без всякого приглашения. Людей значительных пришлось завоевывать.

Обладая острым чувством реальности, Иосиф Родян, поговорив несколько раз с первыми лицами города, понял, что воспитание его и образование оставляют желать лучшего. Продолжать образование, прерванное на пятом классе гимназии, было поздно, но он сразу сделал единственно возможное и подписался на все румынские и немецкие газеты и журналы. Прочитывал он их от передовицы до самых незначительных заметок, тратя на это каждую свободную минуту. Польза от чтения не замедлила сказаться: словарь его обогатился, расширился, и говорить он стал гораздо свободнее, употребляя научные термины, понемногу стал разбираться в проблемах, обсуждавшихся в газетах, и испытал большое удовлетворение, обнаружив, что может порассуждать в кофейне и с адвокатом, и с доктором. Надо сказать, что наука и литература не слишком его интересовали, но, убедившись, что чтение газет приносит ему немалую пользу, он стал регулярно подписываться на всевозможные газеты и журналы.

Уже после первых разговоров с представителями городской интеллигенции Родян почувствовал, что стоит ему только пообтесаться и приобрести некоторый лоск, как он забьет всех, став самой значительной фигурой и в этом кругу. Он знал, что за спиной у него «Архангелы», а это стоило многого.

Однако в глазах окружающих Родян на всю жизнь остался человеком со странностями. Люди, которыми он окружал себя, считая наидостойнейшими, на деле не пользовались ни уважением, ни симпатией окружающих, будучи весьма сомнительными личностями. В свой час они произвели на него впечатление взглядом, осанкой, жестом, и эта поверхностная симпатия чаще всего была для него решающей, переубедить его редко когда удавалось. Добрых отношений с ним никто не сторонился, ни богатые люди, ни в особенности те, кто вот-вот мог разбогатеть. И все-таки чаще всего он оказывался в компании старого Поплэчана, кандидата Войку и им подобных.

Присущи ему были и смешные черточки, которые неизбежны для всех недоучек, если только они не обладают особой врожденной интеллигентностью. Так, например, с той поры как слава «Архангелов» прокатилась по всей округе, Иосиф Родян старался по-другому ходить, разговаривать, даже смотреть, стремясь казаться как можно значительнее; но ловко перенимать чужие жесты и манеры он не умел и потому выглядел в глазах горожан зачастую нелепо. Так вот и получилось, что односельчане относились к нему всерьез, считая основательным и даже суровым человеком, а горожане, ради которых он выучил множество разных поз и ужимок, всерьез его не принимали. Две-три городские семьи неизменно держались на расстоянии от управляющего «Архангелов».

Но и те, что охотно поддерживали с ним дружеские отношения и никогда не подвергали обсуждению ни его поступков, ни манер, разделились на два лагеря, увидев его жену Марину, впервые нарядившуюся в городское платье.

— Не надо ей было отказываться от привычной крестьянской одежды! — утверждали одни.

— Городская ей больше подходит. Когда муж переходит в другой социальный слой, жена должна следовать за мужем, — возражали другие.

Но не Родян заставил Марину переодеться. С той поры как они зажили на широкую ногу, Марина стала по-иному смотреть на жизнь. Муж перестал кричать на нее и не пугал больше детей, в дом к ним к тому же зачастили разные господа. И Марина с удовольствием стала вкушать те блага, которые предоставляла ей жизнь как жене богатого человека. Не отстать от нее старались и другие женщины, чьи мужья владели доходными приисками, и тоже наряжались в дорогие модные туалеты.

По правде говоря, поначалу Марина чувствовала себя в городском платье очень неловко, оно стесняло ее и даже мешало ходить, стыдилась она и появляться в нем на людях: какой-то голос в глубине души твердил ей, что не пристали ей городские наряды! Но мало-помалу она привыкла, освоилась и с платьем, и с положением, и ей стало казаться, что только теперь она превратилась в настоящую жену нотара.

Три года назад на прииске было добыто много самородного золота. Тогда же молодой врач из города попросил руки старшей дочери Родяна, домнишоары Марии. Иосиф Родян, хотя ему и не нравился белокурый и голубоглазый, словно немец, молодой человек, живший весьма обособленно, все-таки выдал за него свою дочь. Когда стало известно, какое приданое принесла с собой Мария, пораженные горожане долго переглядывались между собой, а ее сорок тысяч послужили темой самых оживленных разговоров. Иосиф Родян сразу же вырос в глазах общества, и в городе не осталось ни одного семейства, которое не принимало бы его с распростертыми объятиями.

Приданое Марии между тем попало в надежные руки. Доктор Илие Врачиу, перебравшись вскоре в большой город, из года в год приумножал исходный капитал. После свадьбы и у «Архангелов» дела пошли лучше. Сорок, потом шестьдесят, потом семьдесят рудокопов денно и нощно трудились в глубинах горы Корэбьоары. То и дело они натыкались на самородное золото, а главное, золотоносная жила становилась все толще и богаче. Самые заядлые скептики в Вэлень уверовали теперь в счастливую звезду Иосифа Родяна. Все больше и больше народу предлагало ему свои услуги. Каждому хотелось работать у «Архангелов» — рудокопом ли, сторожем, возчиком или погонщиком. Применительно к рудокопам особенно справедлива поговорка: «Кто медом мажет, у того и доски лижут». Жители Вэлень относились все с большим почтением к управляющему Родяну, а с некоторых пор стали поговаривать, что у него тайная связь с нечистой силой, с горными духами и даже с самим дьяволом.

Если рудокопы не сомневались больше в счастье Иосифа Родяна, то и сам он в будущем не видел ничего, кроме мешков, набитых золотом. Он настолько уверовал в неисчерпаемость золота у «Архангелов», что был одержим одним желанием: добыть побольше золота и обеспечить дочерям такое приданое, чтобы вся округа только и говорила, что об управляющем «Архангелов». Случались у него и такие минуты, когда мечтал он, чтобы о нем заговорила вся страна. И надо думать, что такие минуты случались у него совсем не редко, потому что частенько он вызывающе поглядывал на незнакомых ему людей, словно желая сказать: «Почему же вы мне не кланяетесь? Разве вы не знаете, что я управляющий „Архангелов“?»

Слепая вера в свой прииск и желание вызывать восхищение собственной персоной — вот две страсти, которые росли день ото дня. Пожалуй, только эти два чувства и заполняли душу Иосифа Родяна. Он давно уже подумывал уйти со службы, но опасение, что односельчане станут к нему менее почтительны, удерживало его и заставляло заниматься делами, которые до смерти ему надоели.

Только два года назад, когда стали прокладывать новую галерею, он решился наконец подать в отставку.

Вечером в самом хорошем расположении духа вернулся управляющий с прииска. Первые взрывы потревожили девственную породу и показались ему торжественным гимном близкой и решительной победе. Он чувствовал себя могучим полководцем, который прозревает в дымке будущего, как его преданные солдаты окружают со всех сторон вражеское войско, и нет врагам спасения. Коротко обрисовал он положение дел жене. Сообщил ей, что как можно быстрее нужно поставить еще четыре «ступки». И тут как раз явился посыльный из примэрии и положил на стол пачку писем.

В первом же письме, которое вскрыл Родян, содержалось распоряжение выслать в двадцать четыре часа финансовый отчет примэрии, иначе будет наложен штраф в сто злотых, поскольку это уже третье напоминание. Прочитав распоряжение, Иосиф Родян швырнул на пол все письма, выхватил лист бумаги и написал прошение об отставке.

— Отнеси это в канцелярию, — закричал он на рассыльного, показывая на разлетевшиеся по всему полу конверты, — и со всей этой дребеденью больше ко мне не являйся!

— Слушаюсь, господин управляющий.

Побледневший посыльный подобрал письма и поспешно вышел из дома.

Марина, молча наблюдавшая за этой сценой, спросила:

— Что ты делаешь?

— То, что давно должен был сделать. Больше не желаю зависеть от всяких голодранцев и проходимцев! — отвечал Иосиф Родян, складывая вчетверо бумагу.

— Ты уходишь со службы? — бледнея, спросила жена.

— А ты, что, не понимаешь? — на нее взглянули свирепые круглые глаза.

— Нехорошо, Иосиф, неправильно ты поступаешь, — стала укорять Марина. — Какое ни на есть жалованье, но в тяжелые времена…

— Какие еще тяжелые времена! — оборвал ее возмущенный муж.

— «Архангелы» не могут без конца давать золото!

— Глупость! Глупость чистой воды! Приснилось тебе, что ли, что-то? — ухмыльнулся муж.

— Не глупость это, Иосиф. Мы же знаем, что прииски то дают золото, то скудеют. И в тяжелые времена…

Муж вскочил и начал кричать на жену, как в былые годы.

— Я тебе скажу, почему ты держишься за эту проклятую службу! Скажу, скажу! Ты думаешь, тебя перестанут уважать, как уважали до сих пор! И не спорь! Я тебя знаю! Иди сюда, я тебе покажу! — Родян схватил за руку Марину и силой подвел к окну. (Они только что переселились в новый дом.) — Видишь это село? — Иосиф дернул жену. — Оно мое со всеми потрохами. Я всех жителей вместе с детишками держу в кулаке. Видишь дорожки и тропинки по склонам? Все они сходятся у меня во дворе. Смотри, смотри во все стороны! Недолго ждать, когда всякий, кто захочет пройти между Корэбьоарой и горой Влэдень, не минует порога моего дома! Я буду здесь всех сильней, всех страшней! На что мне эта паршивая службишка!

Родян умолк, тяжело переводя дух. Говорил он это скорее для себя, чем для жены. Ведь это ему казалось, что он перестанет быть уважаемым человеком, если оставит службу в примэрии. Он искал подходящего предлога, чтобы разразиться гневом и отогнать от себя мысли, которые давно его тревожили. После вспышки гнева Иосиф Родян и вправду почувствовал себя уверенней.

Марина же и в самом деле боялась, что муж останется без службы. Она сохранила здравый смысл и трезвое чувство реальности, а по опыту своих родителей знала, что даже самые лучшие прииски, иссякнув, оставляли своих владельцев у разбитого корыта.

— Поступай как знаешь! — с горечью сказала она и вышла.

— Ни за что не передумаю! — крикнул ей вслед все еще не остывший Иосиф Родян.

На следующий день произошла первая перепалка с примарем Корняном и особенно с Прункулом из-за новой галереи. Четвертый акционер, Унгурян, одобрял все, что ни делал управляющий. Ни Корнян, ни Прункул не присутствовали при первых взрывах, обозначавших начало новых работ. На следующий день они отправились на прииск и, внимательно рассмотрев куски породы, пришли к убеждению:

— Место для новой галереи — неподходящее!

К Прункулу присоединился и Корнян:

— Так и я думаю. Что делать будем?

— Скажем управляющему. Тут работать — только деньги на ветер бросать!

— Сказать-то мы можем, а будет ли толк? — засомневался Корнян. — Ты же его знаешь! Он уверен, что в старательском деле никто больше него не смыслит.

— Пусть думает. Но в доле как-никак мы состоим, — бодрился Прункул. — Сегодня же ему скажу. Глупо ведь понапрасну деньги тратить.

Сразу же после полудня они разыскали Иосифа Родяна, но тот и слышать не желал об изменении плана.

— Вот увидите, добьюсь богатства и без ваших советов! — заявил им Родян.

— Приходится советовать, домнул управляющий, потому как штольни проглатывали и большие состояния, — заметил Прункул.

— Ты, что, боишься обеднеть? Выходи из общества и живи богачом! Кто тебе мешает? — разозлился Родян.

Оба акционера ушли как побитые, опустив головы. Они поняли — с Иосифом Родяном шутки плохи. Нужно или держаться его и идти с ним до победы или поражения, или расставаться с «Архангелами». Новые работы пугали их, но и от прииска просто так не отмахнешься. Как откажешься, если он всего лишь на Две доли приносит четыреста — пятьсот злотых в неделю!

* * *

С той поры было пройдено уже триста метров нового ствола, и, хотя золотоносной жилы еще не достигли, оба совладельца ни слова не сказали против затеянных работ. Жила в старой штольне все ширилась и ширилась, золота в породе становилось все больше, так что расходы на новую проходку легко покрывались. К тому же компаньоны побаивались гнева своего управляющего. С некоторых пор и Корнян проникся слепой верой Иосифа Родяна в неиссякаемость золота на прииске. Один Прункул дулся: ему было жалко понапрасну выброшенных денег и ему казалось, что эти деньги вынимают живьем из него живого.

В Вэлень приехал новый нотар, Попеску, но многие по старой памяти обращались к Иосифу Родяну «домнул нотар». Появление Попеску не вызвало переполоха в селе Вэлень. Многие его даже не заметили, потому что жизнь в селе давно уже подчинялась треволнениям, связанным с золотом. То, что новый письмоводитель ничем не привлек к себе внимания, весьма обрадовало управляющего и даже расположило его к новичку. Родян разговаривал с ним запанибрата и чуть свысока, что могло бы показаться и обидным, будь Попеску другим человеком. Но новый нотар весело поблескивал зелеными глазками и, что бы ни говорил Иосиф Родян, от души смеялся, легко пропуская мимо ушей намеки на нищенскую жизнь служащего примэрии, на которые не скупился управляющий. Частенько Иосиф Родян чувствовал себя уязвленным, видя, что никак не может задеть Попеску. Ему казалось, он пытается поймать руками рыбу, а она все время ускользает от него. Но гневаться на нового письмоводителя он не мог: тот и сам, казалось, не придавал особого значения собственной персоне и чувствовал себя счастливым, находясь рядом с Иосифом Родяном.

Поначалу Родян полагал, что Попеску терпит все унижения, потому что задумал стать его зятем. Ему было бы очень приятно, будь у Попеску такое намерение. Явись тот в один прекрасный день и попроси руки его дочери, Родян бы ему ответил: «Домнул Попеску, мне кажется, ты ошибся адресом. Я давно уже не нотар!» Мысль об этом отказе доставила Иосифу Родяну много приятных мгновений. Но новый письмоводитель не только не сватался, но даже не намекал, что вынашивает подобный замысел. Тогда Иосиф Родян утвердился в убеждении, что этот человек чувствует его силу и превосходство, а потому и улыбается ему, после чего Попеску сделался ему чрезвычайно симпатичен.

Весьма радушно пригласил он Попеску в марте месяце на помолвку своих дочерей Эуджении и Октавии.

Эти помолвки, как и свадьба старшей дочери, последовали сразу за неожиданной удачей, которую принесли «Архангелы». Золотоносная жила с каждым днем расширялась и однажды после трех взрывов вдруг заблестела, словно ее густо посыпали кукурузной мукой. Весть об этом мгновенно облетела всю округу.

Помолвку дочерей Иосиф Родян превратил в настоящее празднество. Написал и младшей дочери, Эленуце, чтобы та приехала из Вены поприсутствовать на помолвке сестер, но Эленуца ответила телеграммой, что больна и, к сожалению, не сможет приехать. Отец телеграфировал и Гице, но юноша сдавал ответственный экзамен и тоже не смог присутствовать на празднестве.

И брат и сестра, разумеется, от души пожелали счастья невестам. Но Иосифу Родяну было мало словесных поздравлений, и за пиршественным столом он недовольно раздувал ноздри, пока вино не привело его в доброе расположение духа.

Эленуца вовсе не была больна, а Гице хоть и нужно было сдавать экзамен, но только в июне. Другое дело, что они без особой радости навещали родной дом, особенно если предстояли застолья и попойки.

Семью Иосифа Родяна составляли люди весьма друг с другом несхожие. Сам он был человеком малообразованным и попал в общество благодаря своему нежданному богатству. Такого рода люди обычно забывают верования и обычаи своих родителей, но не приобретают и новых и плохо приживаются в той среде, куда волею судеб попали. Принципы, убеждения, занятия людей культурных остаются для них чуждыми и не ценятся ими. Руководствуются они во всех жизненных ситуациях чаще всего эгоистическими страстями. Иосиф Родян, кроме того, обладал немалой силой воли, и она помогала ему удерживаться на поверхности, вынуждая окружающих считаться с ним. Он часами мог говорить о политике, выступая как самый пламенный патриот, но по окончании разговора тут же выкидывал все из головы и из сердца. Принципы, идеалы были для него ерундой и незначащими пустяками, занимало его одно только золото, которое сулили ему «Архангелы» и которому он был по-настоящему предан. Сосредоточен он был на безудержном стремлении к богатству и на не менее безудержном стремлении производить фурор. И ум его, и сердце с наслаждением жили этими двумя страстями. И когда что-либо становилось у них на пути, воля его была непреклонна. Страсти были стержнем, основой, цементом, скрепляющим его характер: казалось, убери их, и Иосиф Родян рассыплется в прах.

С некоторых пор к ним прибавилась еще и страсть к еде: о невероятном аппетите Родяна служанки рассказывали легенды.

Как и положено людям подобного рода, твердыми жизненными принципами Родян не обладал — то ли из скудости душевной, то ли потому, что эти твердые принципы воздвигали слишком много препятствий на далеко не всегда праведных жизненных путях, а Иосиф Родян не терпел помех. Он был одновременно и дичь, и охотник. Страсти преследовали его, а он охотился за золотом. Несмотря на богатство, жизнь его трудно было назвать счастливой. Но не имея идеалов, он никогда об этом не задумывался и несчастным себя не чувствовал. Лихорадочная деятельность доставляла ему удовольствие, он жил не оглядываясь. При этом лицо его всегда хранило спокойствие, и разве что блеск глаз, громовые раскаты голоса и вспышки гнева свидетельствовали о клокочущем внутри огне.

Однако страсти не делали Родяна человеком недобропорядочным. Он не терпел воровства, и воспользоваться чем-либо, принадлежащим другому, ему никогда бы не пришло в голову. С рудокопами он обращался по-доброму, зато когда впадал в гнев и ярость, мог нагрубить любому, с кем бы ни говорил.

А говорил он всегда об одном и том же: о золоте и «Архангелах», что по сути было тем же золотом. Впрочем, в Вэлень все говорили о золоте.

Жена его, Марина, была крестьянкой, нечаянно сделавшейся госпожой. Дом она повела с великой робостью и даже стыдом. Думая о своем возлюбленном, в которого стрелял муж, она чувствовала себя несчастной. И пока работы на прииске шли без всякого толку и все расходы казались напрасными, тоже чувствовала себя несчастной. Но стоило колесу фортуны повернуться, как она ожила и стала жадно пользоваться долгожданным богатством и властью. Однако, сделавшись барыней, она не перестала быть крестьянкой, расчетливой и работящей. Встав спозаранку, Марина весь день, засучив рукава, суетилась по дому вместе со своими служанками, Верила она во все, чему научили ее в детстве: верила в бога, верила снам и жила в вечном страхе, который неистребим в душах настоящих крестьян и не покидает их в самые счастливые времена — в страхе перед несчастьем, которое не сегодня завтра по воле божией свалится на их головы. Поэтому она частенько понуждала мужа служить на прииске молебны, а его самого — ходить в церковь, за что неоднократно терпела вспышки его яростного гнева.

Старшая дочь, Мария, выданная замуж за доктора Врачиу, только год проходила в городскую гимназию. Она выпорхнула из родительского дома, когда в нем только-только начинал появляться достаток. И хотя за ней дали большое приданое, Иосиф Родян был еще в долгах, жил в доме тестя и берег каждый грош. Характер Марии стал формироваться только после свадьбы, а так как в мужья ей достался человек добропорядочный, жила она покойно и радостно, довольная тем новым миром, в котором оказалась.

Эуджения и Октавия выросли в годы достатка, а поскольку их некому было воспитывать, обе выросли ветреными девицами, готовыми менять платья по три раза на дню. Иосиф Родян и им не позволил слишком долго учиться.

— Женщине пристало быть богатой и красивой! Грамота не для нее.

А девушки и рады были жить дома, где все им потворствовали и можно было каждый день ездить в город. Кто мог их наставить на путь истинный? У отца была одна забота: сколотить для них приданое, да побольше, а мать не решалась делать замечания дочкам-барышням, как все матери-крестьянки, не наделенные особым разумом, у которых дети сделались господами. Кроме того, она была убеждена, что истинным барышням и следует иметь верховую лошадь, костюм для охоты и шить туалет за туалетом.

Эуджения и Октавия были воистину родными сестрами, одинаково думали, одного и того же хотели. По отношению к матери обе вели себя с чуть заметным пренебрежением. Везде и всюду они чувствовали себя совершенно независимыми и наслаждались этим. Где бы они ни появлялись, на всех вечерах и празднествах молодые люди вились вокруг них роем.

Когда Эленуца выросла, Иосиф Родян неожиданно решил дать ей образование. Людям, выросшим без твердых принципов и убеждений, свойственна переменчивость.

— Только девушка с образованием и хорошим приданым может рассчитывать на порядочную партию, — заявил он жене.

Вычитал он это где-нибудь, или сам составил такое мнение, или имел на Эленуцу особые виды — кто знает? Достаточно того, что с семи и до семнадцати лет младшая дочь Иосифа Родяна, Эленуца, росла вне дома и воспитывалась посторонними людьми. В Вэлень девушка чувствовала себя чужой, и чужой считали ее родные сестры. Марина относилась к ней с особой почтительностью — то ли потому, что Эленуца превратилась в барышню не у нее на глазах, то ли потому, что поведение младшей дочери разительно отличалось от повадок старших. Эленуца была молчалива, ровна, никогда не просила новых нарядов, дружески разговоривала с работниками и служанками, с удовольствием ходила в церковь и могла целыми днями читать, что на Марину, которая едва могла расписаться, производило огромное впечатление.

Длительное пребывание среди чужих людей, весьма обширное для ее возраста знакомство с жизнью разных городов, частая смена среды и обстановки заставили Эленуцу задуматься о жизни, и думала она о ней куда серьезнее своих старших сестер.

Когда Эленуца сказала семинаристу, что читает мало, она хотела этой невинной уловкой поддержать тоненькую ниточку отношений с юношей, который ей нравился. Эленуца скромничала, она читала слишком много, и ее несколько сумрачный взгляд на жизнь, вовсе не соответствовавший ее возрасту, возник именно благодаря чтению. Без сомнения, беспорядочное чтение запоем может иметь и дурные последствия… и все-таки сколь бы хорошо человек ни учился в школе, без чтения он не расширит кругозора.

Эленуца свой кругозор расширила, но мыслям ее недоставало четкости — случай нередкий: до юношеского запаса знаний и чувствований не сразу добирается свет путеводной звезды.

Для Эленуцы все еще было смутно, хотя она чувствовала, что грубый материализм, царящий в ее родном доме, ей не по душе, и домой не стремилась.

«Гица — та же Эленуца, только одиннадцатью годами старше», — любил шутить студент Георге Родян. При этом надо сказать, что из всего семейства только Гица имел более или менее реальное представление о финансовом положении Иосифа Родяна. Во время каникул он примечал все, вникал во все платежи, собирал сведения о добытом золоте, дерзал даже проникать в тайны отцовских векселей. Из университета он писал отцу письма с просьбой регулярно из месяца в месяц сообщать ему о положении дел на прииске. Он завел даже специальную тетрадь и заносил в нее всяческие цифры. Отец пришел бы в ужас, попади она ему в руки: он нашел бы в ней все свои траты неприбыльных лет, о которых, как он надеялся, все давно позабыли. В тетради были записаны приблизительные расходы на еженедельную оплату рудокопам, сторожам, возчикам, рабочим и даже суммы, потраченные на ремонтные работы, необходимость в которых возникала не так уж редко.

Все, что касалось «Архангелов», охотно рассказывал сам Иосиф Родян, чрезвычайно польщенный интересом Гицы к прииску. Отец сообщал сыну о самородном золоте, называл количество добытых килограммов, фунтов и даже граммов. Бывая дома, юноша присутствовал при взвешивании золота и убедился, что отец ничего не скрывает.

На старших курсах университета Гица обратил внимание, что отец не сводит приход с расходом. Молодой человек любил математику, но не это пристрастие заставило его заняться семейной бухгалтерией. Еще учась в гимназии, Гица подумал о том, что его отец легко может, сам того не замечая, оказаться на краю пропасти.

Согласно подсчетам, которые Гица закончил как раз во время пасхальных каникул, капитал управляющего «Архангелов» был вовсе не так велик, как судили о нем все, и в том числе и сам Иосиф Родян. Главным источником расходов была новая штольня. Управляющий и сам иногда на это сетовал, но скорее для того, чтобы отбить охоту у друзей сделаться совладельцами «Архангелов». Про себя он верил в ослепительное будущее и ради него никаких денег не жалел. Впрочем, верил — не то слово, он был в нем убежден.

Во время каникул Гица, размышляя о замужестве сестер, подсчитал приданое и прикинул, во что обойдется мебель, наряды и прочее. Остаток получился вовсе не завидный. Еще основательнее задумался Гица, поговорив с Прункулом, который не слишком верил в успех новой штольни. Правда, старая жила давала золота все больше и больше и, вполне возможно, могла не оскудеть и в дальнейшем. Словом, исход мог быть двояким.

Иосиф Родян любил сына в первую очередь за интерес к прииску. Однако ему было непонятно, почему Гицу не вдохновляют новые начинания, почему ни в одном письме он не поздравил его с успехами «Архангелов». Приезжая домой, Гица интересовался конкретными результатами работ на прииске. А как только отец заговаривал о новых работах и новых приспособлениях, о взрывах скальных пород и воспламенялся надеждами, сын тут же норовил улизнуть за дверь, отговариваясь неотложными делами.

Управляющий «Архангелов» гордился сыном, но самой большой отрадой в жизни были для него дочери, которых он только что просватал. С Эудженией и Октавией он мог не таясь говорить о будущем: они слушали его с горящими глазами и слушать могли как угодно долго.

В этой странной семье эта троица лучше всех понимала друг друга; можно сказать, что только они и разговаривали между собой. Марина была вечно занята на кухне и во дворе, Эленуца, приехав домой, уединялась и читала, примостившись в уголке дивана, Гица совершал прогулки и производил подсчеты, утверждая, что «практикуется в своей будущей профессии горного инженера». На прогулки он брал с собою и Эленуцу, для обоих это были самые счастливые часы каникул.

Брат и сестра нередко говорили о своей семье, в особенности об отце, и оба чувствовали, что их благополучная жизнь не так уж и приглядна, и им казалось, что будь она на месте родителей, а вернее отца, они постарались бы ее облагородить. Вместе с тем они понимали, что Иосиф Родян этого сделать не в силах. Сердце у них сжималось от унижения и жалости: будь их отец человеком образованным, он бы не вел себя так нелепо. Жестом дурного тона показалось Гице распоряжение отца выкатить все бочки за его счет:

— Дешевое позерство! Я бы так никогда не поступил! — сказал он.

XIV

Не прошло и недели после отъезда из Вэлень трех студентов, как рассыльный принес две телеграммы, одну Ионуцу Унгуряну, другую Георге Прункулу, компаньонам прииска «Архангелы». В телеграмме, которую вскрыл Унгурян, значилось: «Телеграфом четыреста иначе застрелюсь!» Прежде чем вскрыть телеграмму, Ионуц сказал посыльному:

— Бьюсь об заклад — от сынка!

Усталый посыльный пожал плечами. Ни разу не передохнув, он пришел из города пешком. Унгурян не удивился, за последние восемь лет он привык к таким телеграммам. Но, увидев слово «четыреста», не удержался и воскликнул:

— Черт бы тебя побрал!

Позвал жену и показал ей бумагу на столе. Жена читать не умела, но, увидев красную печать, поежилась.

— Всего неделя прошла, как уехал. Две сотни ему дали, ни много ни мало, — с искренним удивлением проговорила она.

— Я три ему дал, а не две, — со вздохом признался Ионуц, опуская голову.

— Мы же договаривались дать двести!

— Договаривались! — вскипел Ионуц. — Разве против него устоишь! Сама попробуй сладить с мошенником.

— Плохо ты поступил, муженек, плохо. И две-то сотни было слишком! — женщина подошла поближе и принялась разглядывать бумагу. — Я так скажу: не посылай ты ему ни гроша. На то, что ему дали, мог бы безбедно два месяца прожить. Пусть теперь терпит.

— Как он проживет в этом Вавилоне без денег, жена? Кто его там знает? Кто ему поможет? Ты думаешь, там можно занять в долг? Останется на улице, помрет с голоду. Там не деревня, не пойдешь к дружку, который выручит!

Ионуц говорил с удовольствием, чувствуя свое превосходство перед женой. Хотя почти каждый месяц он повторял одно и то же, ему представлялось, будто говорит он что-то новое, и он насмешливо посматривал на жену.

— Не пропадет, не бойся! Должен же он когда-нибудь научиться беречь деньги! — настаивала жена, не обращая внимания на взгляды мужа. — Плохо ты его учил, должен разок и сам покаяться.

— А если он застрелится? — рассердился муж.

— Не застрелится! Только пугает, — отмахнулась женщина и, обернувшись к посыльному, сунула ему в руку серебряную монетку.

— Можешь идти, бадя Андрей, а то ночь застанет!

Пузатый совладелец «Архангелов» побелел как мел и еле выговорил:

— Нет, погоди, Андрей! Не уходи!

Унгурян выбежал во двор и скрылся в погребе. Жена поняла, что отговаривала напрасно.

— Разорит нас парень вконец, — пожаловалась она. — Целое состояние уже проел!..

— И в сто раз больше осталось! — улыбнулся Андрей. — Мне бы господь бог дал ваши заботы.

Посыльный повеселел: он знал, что если Ионуц Унгурян полез в погреб, то непременно угостит стаканчиком доброго вина, а угостит, потому что, как всегда, вручит ему деньги, которые нужно будет отправить телеграфом. За такую небольшую услугу бадя Андрей получал от Ионуца Унгуряна от пяти до десяти злотых. Андрей был человек исполнительный и нередко «спасал от пули» студента Унгуряна.

Ионуц Унгурян вернулся с кувшином, полным вина, и двумя стаканами.

— Отведи душу, бадя Андрей, — пригласил он, наполняя стакан и ставя кувшин на стол.

— Благодарим, домнул Унгурян! — улыбнулся во весь рот посыльный, поднимая стакан. — Дай вам бог счастья с «Архангелами».

Потом они оба сели за стол, и посыльный спокойно допил стакан, зная, что, пока кувшин не опустеет, его не отпустят.

Чокнувшись последним стаканом вина, Ионуц Унгурян, раскрасневшись, встал и ушел в соседнюю комнату, где, позвенев ключами, отпер стальной сейф. Вернувшись, он положил на стол четыре сотенных бумажки и одну, в десять злотых, отдельно.

— Ну, уж это я в последний раз посылаю, — проговорил Унгурян, словно заканчивая разговор, который вел с самим собой.

Посыльный ухмыльнулся, пожелал спокойной ночи и ушел. Жена молча сидела в углу, склонившись над шитьем. Ионуц несколько раз прошелся по дому, недовольный тем, что жена ничего не говорит, и вдруг закричал:

— Я бы и посылать не стал, если б знал, что будешь недовольна!

Жена сделала вид, что не слышит, и продолжала шить. Некоторое время Ионуц продолжал расхаживать взад-вперед, лицо его все больше краснело. Прошло довольно много времени. Унгурян подошел к жене и выкрикнул ей почти что в ухо:

— Он застрелится! Я его знаю!

Женщина взвизгнула, вскочила со стула и, хлопнув дверью, выпалила:

— Ох! Как вы мне надоели! Покарай меня бог!

— Если и покарает, потеря не велика! — прорычал ей вслед Унгурян. Потом, нахлобучив шляпу, отправился к соседу выпить стакан вина. Эта сцена почти без изменений разыгрывалась всякий раз, когда студент телеграммой требовал денег. Если просьба приходила не по проволоке, а письмом, денег, случалось, и не посылали или посылали, но гораздо меньше. Но перед телеграммой компаньон акционерного общества «Архангелы» устоять не мог. Ощущение огромного расстояния и сумбур в голове, оставшийся у него после посещения столицы, напугали его раз и навсегда; он был искренне убежден, что малейшая задержка с посылкой денег может разрядить пистолет прямо в сердце сына. Перепалка между супругами не нарушала семейного лада. Когда Ионуц возвращался домой, выпив стакан вина у соседа, все было давно забыто, словно ничего и не произошло.

Гнев длится долго лишь тогда, когда люди бедны, когда их гложет нужда. Если же человек доволен и жизнь его обеспечена, гнев улетучивается, будто его сдувает ветер.

Рассыльный Андрей со второй телеграммой направился к Прункулу, но здесь его не попотчевали вином и не доверили отнести на почту деньги. Получив злотый за труды, он пустился в обратный путь. Сынок Прункула прислал более пространную телеграмму, чем младший Унгурян. Он объяснил, что в аудитории у него вместе с осенним пальто украли деньги и осталось всего десять злотых.

Прочитав телеграмму, отец ехидно ухмыльнулся. Не иначе, сынок был пьян, когда выбрал этакую причину, кому как не Прункулу было знать, что сынок в аудитории и глаз не кажет; ясное дело, врет сынок, и деньги он прокутил в какой-нибудь пивнушке.

— Ну, хоть немножко могли бы ему послать, — спустя долгое время обронила жена.

— Ни к чему. До конца месяца и на десять злотых проживет, — по-прежнему зло ответил Прункул и, помолчав, добавил: — Сдается мне, что не адвокат, а пустобрех из него выйдет. Как бог свят, через год ни гроша ему посылать не буду. Хватит, взрослый уже! Пусть за собой смотрит, сам себя кормит!

У жены сердце оборвалось. Не раз Прункул выражал недовольство, но так решительно — никогда. Жене было ведомо, что, если морщины на щеках мужа обозначились резче и губы тронула слабая улыбка, он принял решение. И как же ей было больно, как обидно: сыночек ее рос как мальчик благородный, а жить будет как простой рудокоп.

Больно и обидно было и Прункулу. Он давно понял, что сынок у него — полное ничтожество, обучать его нет никакого толку, но и возвращать домой стыдно. К тому же и тратил он меньше младшего Унгуряна, в большинстве случаев веселясь на деньги своего односельчанина. Младший Прункул тратил меньше лишь потому, что неоткуда было взять. Что же касается выпивки, то на нее он был более падок, чем Унгурян, который любил шум, песни и восхищение пирушками, за которые платил.

Вот и на этот раз Унгурян еще со станции послал телеграмму своему приятелю в столицу: «Дорогой Василаке! Закажи от моего имени ужин с шампанским на сорок человек. Собери ребят. Обязательно пригласи Пырву». Подпись «архангел Гавриил».

Гица пытался предостеречь его от этой глупости. Но все было тщетно.

— Не мешай! — отмахивался Унгурян. — Пусть достанутся крошки и церковным мышам. Натерпелись они за каникулы.

«Церковными мышами» были студенты, у которых не было денег на дорогу домой, и они вынуждены были проводить праздники в столице. Прункул чрезвычайно обрадовался. У него в кармане было всего семьдесят злотых, и потратить больше он не мог.

— Да здравствует архангел Гавриил! — воскликнул Прункул, облобызав коллегу, и сделал знак корчмарю, чтобы тот принес пару пива.

На вокзале в столице Унгуряна встречали двенадцать студентов. Вся компания в пролетках триумфально прокатилась до ресторана «Сплендид», где Василаке заказал ужин в специально нанятом зале. Унгуряна еще в дверях встретили восторженные крики:

— Да здравствует архангел Гавриил!

Торопливо пожав руки и перебросившись несколькими словами с Прункулом и Гицей Родяном, студенты мгновенно встали в кружок вокруг Унгуряна и начали петь на мотив марша сочинение Василаке:

Спустись к нам с гор, воитель,

Архангел Гавриил,

И от нечистых сил

Нас упаси, спаситель!

Из золота твой щит,

Кольчуга вся из злата,

И сам одет богато,

Невиданно на вид.

Сюда, братва, скорей!

Преклоним же колена —

Принес он несомненно

Нам десять тысяч лей!

За щедрость дивидентов,

Чтоб нашу знал любовь,

Его мы стиснем вновь

В объятиях студентов!

Все пели, слегка раскачиваясь, а Унгурян стоял в кругу с сияющим лицом, отбивал такт и дирижировал.

Пропев последний куплет, молодые люди еще теснее сгрудились вокруг Унгуряна и грянули:

Сойдемся в тесный круг

И воздадим по праву

Ему такую славу,

Что всех проймет испуг.

Тут они подхватили и подняли Унгуряна на руки, а тот, сияя от счастья, пытался удержать равновесие. Молодые люди, не прерывая пения, демонстративно возвели к нему взоры, сгрудившись еще плотнее:

Как солнце воссияй

Над грешными людьми!

Сойди же и возьми

Нас всех с собою в рай!

Архангел Гавриил,

Чудесный небожитель,

Явись скорей, спаситель,

К нам, кто без денег был!

Пропев последние слова, студенты осторожно опустили Унгуряна на пол, и в зале раздалось раскатистое «ура». Выждав некоторое время, Унгурян поднял руку, призывая к молчанию.

— Братцы, — заговорил он, сияя улыбкой, — благодарю вас за честь, какую вы мне оказали и из-за которой, смею вас уверить, завидует мне и враг мой на небесах. Прошу всех садиться. Посмотрим, что за блага может преподнести нам эта недостойная земля!

Снова загремело «ура», и студенты с шумом уселись за стол. По правую руку от Унгуряна сел Василаке, по левую — Прункул. Пока пели гимн, Гица Родян улизнул на улицу. Но его отсутствия никто не заметил. Молодые люди весело принялись за ужин. Зал был высокий, просторный, залитый электрическим светом. Смех, выкрики, разговоры сливались в бурлящий шум. Хотя ужин был с шампанским, Василаке для начала заказал еще вина. Поначалу все были заняты только едой и питьем. Наконец Василаке поднялся и в зале наступила тишина, слышалось только: «Тссс!» Василаке, «вечный студент», крепкий и широкоплечий, начал свою речь:

— Дамы и господа! Бывают мгновения непонятной трансцендентальной радости, когда нам кажется, что жизнь — это широкая дорога, несущая нас по плещущим волнам. Зенит над нами подобен огромному изумрудному оку, которое воодушевляет сердца божественной гармонией. Мы уже не «humana gens», a «angelica», иначе говоря, не человеческий, а ангельский род. Небо и земля, кажется, сливаются воедино от эфемерной вибрации наших душ.

Дамы и господа! Мы имеем счастье приветствовать в нашем кругу святого архангела Гавриила, великого покровителя мира малых сих, кто тонет в непроглядной тьме и жаждет увидеть лиловый луг. Он пришел, сияя светом полярных ночей, соблаговолил снизойти и остаться среди пигмеев, в то время как его звали к себе вершины Гималаев. Спектроскопический энтузиазм, который мы ощущаем, невозможно описать и возможно только показать, применив для этого лучи Рентгена. Но мы передадим нашим потомкам из грядущих поколений свет разума и силу воображения. Солнечные эманации будут плыть над грядущими веками и донесут наши поздравления: «Виват Унгурян! Виват архангел Гавриил!»

И Унгурян, и другие молодые люди часто прерывали речь Василаке смехом и криками: «Браво! Молодец!»

Теперь же приветственным возгласам в честь Унгуряна и Василаке, казалось, не будет конца. Когда наконец крики немного поутихли, Унгурян шепнул сидевшему справа Василаке:

— Ты вроде бы похудел?

— Нет. Наоборот. Пусть несут шампанское.

Юмор этого квадратного юноши заключался в умении произносить бессмысленные речи, соединяя друг с другом такие слова, которые никогда, ни при каких условиях соединиться не могут. Унгурян весьма ценил этот его талант. Но еще больше ценил он Василаке за то, что тот мог пировать три ночи подряд.

Теперь же Василаке выпил совсем немного и язык у него только начал развязываться, потому ему и не удался тост, которым он хотел удивить Унгуряна. Чтобы говорить гладко и совсем бессмысленно, Василаке нужно было выпить по меньшей мере литра два выдержанного вина. Возможно, благодаря тесному общению или же от восхищения перед талантом Василаке Унгурян тоже начал произносить длинные тосты. Но, понимая, что совершенства маэстро ему не достичь, рад был внимать словесным шедеврам своего приятеля.

Василаке был из тех студентов, которые не торопятся учиться, понимая, что самая счастливая пора — студенческая. Никто лучше него и Унгуряна не понимал толк в пирушках. Принесли шампанское, выпили по бокалу, и Василаке заказал песню, потом вторую. Принесли коробки с сигарами, которых всем присутствующим хватило бы на целый месяц. Дым, шум — голоса все громче, все оживленнее.

Прункул следил, чтобы стаканы наполнялись и опоражнивались как можно чаще. Унгурян побуждал Василаке произносить тосты. Зал гремел от хохота, песен, выкриков. То и дело между молодыми людьми вспыхивали горячие споры, которые Василаке тушил очередным тостом.

Было уже за полночь, когда Унгурян произнес свою традиционную речь.

— Я с любовью думал о вас, братцы, и мне так хотелось вновь увидеться с вами! И теперь, когда мы с вами встретились, я не могу с вами расстаться. Хочу вам сообщить, что до восьми утра никто не выйдет отсюда. А теперь послушаем Пырву.

Пырву учился на третьем курсе медицинского факультета. Высокий белобрысый парень, он усердно занимался, но не сторонился и пирушек. Голос у него был такой, какого Унгуряну слышать еще не доводилось — а он, уже шестой год пребывая в университете, слышал многих молодых певцов, кочующих по столицам.

Шум постепенно затих, и Пырву запел.

Снова принесли еду, бутылки вина, коробки с сигарами. Василаке не уставал провозглашать тосты, едва только умолкал Пырву. Незаметно наступило утро.

Если бы в кармане у Унгуряна были только те триста злотых, которые дал ему отец на прощанье, студенту ни за что бы не расплатиться по счету за эту ночь. Но за время каникул отец не раз совал ему деньги, о которых потом забывал.

Повиснув на руке Прункула, Унгурян плелся к нему на квартиру.

Им частенько доводилось спать вдвоем; случалось, что, возвращаясь после ночной попойки, они брели, смертельно уставшие, к той квартире, какая ближе, но чаще всего идти можно было только на одну квартиру из двух. То у Унгуряна, то у Прункула оказывались неожиданные большие долги квартирным хозяевам. Проходило три-четыре месяца, и уже ни у того, ни у другого не было крыши над головой. Дожидаясь денег по телеграфу, они засиживались допоздна в кофейнях и гуляли по улицам до утра.

Много денег спускали в злачных местах столицы два молодца из Вэлень. Редко они брали в руки книгу, но и взяв, вскоре с отвращением бросали. Случались минуты, когда они задумывались, испытывали угрызения совести, клялись самим себе взяться за ум. Но воли у них не было, а вести, приходившие из дома о положении дел на прииске, настраивали на прежний легкомысленный образ жизни — и они весело гуляли и сладко спали.

Унгурян-младший частенько с недовольной миной говорил:

— Какой черт заставляет отца хвастаться каждой находкой на прииске?

Но недовольство его длилось недолго, поскольку всякая добрая весть отмечалась новой попойкой.

Старики же хвастались, потому что золото затмевало им все, потому что чувствовали себя счастливыми, сильными, непобедимыми и хотели, чтобы все на свете об этом знали.

Вот так и сложилось, что молодые люди больше интересовались состоянием дел у «Архангелов», чем, к примеру, здоровьем родителей, братьев и сестер. Не было письма, чтобы они не спросили о делах акционерного общества. Мало-помалу им стало казаться, что их счастье и несчастье зависят от «Архангелов», что «Архангелы» для них и мать, и отец. Родители могут и умереть, но если прииск будет исправно выдавать золотоносную породу, то доля, которую они имеют в общем капитале, обеспечит достаток и им не придется менять образа жизни. «Архангелы» превратились для них в солнце, дарующее жизнь, к которому они постоянно обращали свои взоры. Они и знать не хотели о других приисках, которыми владели их родители. Все, кроме «Архангелов», считалось чепухой.

Однако если бы молодые люди всерьез вникли в добычу золота, то убедились бы, что никаких оснований презирать остальные прииски нет. Ионуц Унгурян и Георге Прункул возлагали большие надежды на «Шпору» и прииск «Влэдяса». Молодой Унгурян, если бы он полюбопытствовал, мог бы узнать, что золото, которым он сорит направо и налево, добывается не у одних только «Архангелов».

Фамилии Унгурян, Прункул, так же как и Негру, которую носил тесть Иосифа Родяна, были исконными в Вэлень. Деды и прадеды их промышляли кто старательством, кто земледелием, кто тем и другим. Один из предков Унгуряна был владельцем золотых приисков, пожалуй, даже покрупнее, чем Иосиф Родян. Процветал в те времена знаменитый прииск «На Хусдоапе». Семейства эти частенько поминаются в разговорах рудокопов и старателей, а дома их и до сих пор остаются самыми красивыми и просторными в Вэлень. Так что, издавна владея приисками, эти три семейства в Вэлень да еще несколько могли бы прожить, не занимаясь золотодобычей, поскольку скопили уже значительный капитал, денежный в первую очередь, владея вдобавок лугами и пахотными землями.

Молодые люди, думая о собственном будущем, могли бы брать в расчет и земельную часть имущества своих родителей. Но они про землю даже не знали. Ни разу в жизни в пору сенокоса не вышли они на светлую луговину, которая им принадлежала. С землей у них не было никакой связи. Впереди им светило только одно — «Архангелы».

Не думали они и о том, сколько расходуют родители и сколько откладывают. Будь они повнимательнее, то даже Унгурян мог бы заметить, что его отец далеко не все денежки пускает в расход. Старый Унгурян если и тратил деньги, то только на выпивку и еще на благодарность Лэицэ. Но, сколь бы старик ни был жаден до вина и сколько бы ни пил, выпивка не могла разорить его, если принять в расчет доходы от «Архангелов» да еще от двух приисков. И с Лэицэ он не так уж часто встречался, потому как был весьма тяжел на подъем и редко бывал в городе. Значит, возможность отложить «белые денежки про черный день» была, и занималась этим его жена. Никто в селе не знал, сколько денег у Георге Прункула, но всему селу было известно, что каждый грошик он десятью узлами завязывает. Оба совладельца «Архангелов» никогда не были бедняками, а потому, продолжая жить по-прежнему и теперь, когда шло богатое золото, они не впали в крайность и не стали гоняться за роскошью. Унгурян был счастлив тем, что мог сладко есть и пить, а Прункул тем, что мог отложить лишнюю денежку. Больше всего денег у них уходило на содержание отпрысков.

Сыновья же и в грош не ставили как земельные владения, так и родительскую рачительность. Это им даже в голову не приходило. Они ощущали только свою зависимость от «Архангелов», а когда представляли себе, что золото на прииске может иссякнуть, им становилось страшно, словно они оказывались на краю бездонной пропасти, готовой их проглотить. Почему они с таким легкомысленным пренебрежением относились к остальному родительскому имуществу, которое могло бы их выручить в тяжелую минуту, объяснить невозможно. Может, они инстинктивно чувствовали, что отложенное подальше — пустяк по сравнению с их аппетитами, что припрятанный капитал можно спустить за месяц, что при той жизни, к которой они привыкли, его хватит на один зуб.

Но минуты, когда молодым людям приходило в голову, что и у «Архангелов» золото может кончиться, были чрезвычайно редки. По всему выходило, что прииск только теперь начинает входить в силу. А потому студенты продолжали пировать и Унгурян что ни месяц заявлял товарищам:

— Пришла пора стреляться!

Всем было известно, что означают эти слова. Все знали, что самое позднее через три дня снова будет разливанное море, и потому радостно кричали:

— Ура! Да здравствует архангел Гавриил!

XV

За несколько дней до духова дня управляющий «Архангелов» получил от своего зятя, доктора Врачиу, письмо:

«Дорогой тесть!

Извините великодушно за отсутствие мое и Марии на пасхальных праздниках. Я и теперь не устаю повторять, что безмерно об этом сожалею: ведь пасхальные празднества в Вэлень — настоящее чудо. Но на духов день мы хотели бы восполнить то, чего лишились на пасху: приехать к вам с женой и еще одним знакомым. Скажу сразу, он не из тех, кто мечтает лишь об „Архангелах“, и вовсе не похож на корыстолюбцев, которые вьются около вас, хотя вполне достоин быть акционером вашего общества. Этот добропорядочный юноша с многообещающим будущим имел счастье однажды видеть домнишоару Эленуцу. В нашем городе он недавно, но уже состоит на службе юристом в самом крупном нашем банке. Могу также сообщить, что он весьма приятной наружности и отлично воспитан. Я взял на себя смелость пригласить его в Вэлень, не испросив вашего согласия. Теперь ничего поделать не могу и мне придется привезти его с собой, даже если это вам не понравится. До свидания. Всех обнимаем.

P. S. Не забудьте прислать за нами коляску. Приезжаем поездом после полудня».

Иосиф Родян с удовольствием прочел письмо. Он был рад повидать Марию с доктором и принять у себя молодого человека, которого так расхвалил его зять. Он доверял доктору Врачиу и весьма ценил его мнения о людях. К тому же этот новый знакомый — человек, конечно, молодой и ехал к ним ради Эленуцы. После пасхальных праздников Иосиф Родян резко изменил свое отношение к кандидату в присяжные поверенные Войку: к себе не приглашал и всячески старался избегать его в городе. Войку ему никто не рекомендовал, он его выбрал сам, услышав, будто тот из хорошей семьи. Молодой человек расположил к себе Иосифа Родяна сияющей улыбкой и вечной готовностью соглашаться. К тому же Родян счел, что он красив, элегантен, — словом, непременно понравится Эленуце. Теперь Родян почувствовал облегчение: Войку ему больше не нужен, есть новый претендент на руку Эленуцы, и куда лучше Войку — в этом Родян не сомневался.

Эленуце недавно исполнилось семнадцать, и она вполне могла повременить с замужеством и год, и другой, тем более что сестры были старше ее, одна двумя, другая тремя годами. Но у управляющего «Архангелами» были свои соображения, согласно которым младшую дочь желательно было выдать замуж как можно скорее. Возможно, ему надоело видеть ее печальное личико, возможно, в нем говорила отцовская любовь, настоятельно пекущаяся о будущем дочери, возможно, он не чувствовал себя свободно в собственном доме, постоянно видя молчаливую неулыбчивую девушку. А может быть, он приметил, что Эленуца стала поглядывать на семинариста Василе Мурэшану. Иосиф Родян вовсе не хотел причинить своей дочери боль, заставив оборвать ниточку, что так легко протягивается между молодыми людьми. Но он готов был оборвать ее, потому что никогда бы не согласился породниться со священником. Зять-священник — этого только ему не хватало!

Прочитав письмо Врачиу, Иосиф Родян сообщил новость жене и дал понять, что с прибывающим в их дом незнакомцем следует вести себя как можно ласковее.

Марине не нужно было даже намекать: ей было достаточно увидеть свою старшую дочь, чтобы раскрыть свои объятия для любого и каждого, кто приедет вместе с ней.

Эленуце было сказано, что на духов день приезжает Мария с мужем, о третьем же госте даже не упомянули. Марина между тем принялась готовиться: заказала в городе пирожные, свернула шею индейке и откормленному гусю. Эленуца обратила внимание, что служанки под наблюдением матери приводят в порядок две комнаты, и тут же смекнула, что родители сказали ей не всю правду: должны быть и еще гости, по меньшей мере один. По ухмылкам матери и по взглядам отца она скоро догадалась, что ждут еще одного незнакомца.

Сердце у Эленуцы сжалось. После пасхи девушка много думала, а еще больше мечтала и сейчас сразу же почувствовала, что незнакомец этот явится только для того, чтобы помешать ей мечтать. После пасхи жизнь для Эленуцы приобрела вдруг новое, неведомое очарование. Ей представлялось, что она плывет по легким, ласково укачивающим ее волнам. Волны эти колышутся и вспыхивают под лучами весеннего солнца, и стоило ей закрыть глаза, как она видела эти волны.

Каждая новая книга, которую присылал ей семинарист, обладала особой прелестью. Василе Мурэшану усердно выполнял обещание: каждую неделю посылал ей книгу. Как ни странно, но девушке казалось, что жизнь ее стала радостнее именно благодаря книгам, которые приносили ей в субботу вечером. На самом деле каждая новая книга все больше сближала ее с Василе Мурэшану. Эленуца всякий раз лихорадочно осматривала титульный лист, нет ли на нем какой-либо надписи, строчки, написанной мелкими буквами. Ей бы очень хотелось увидеть хоть слово, написанное его рукой. Казалось, именно из-за этого она с таким нетерпением ждет каждую субботу книг.

Но семинарист на книгах больше ничего не писал. Послание заменял адресом, зато как тщательно было выведено на бумажной ленте, опоясывающей посылку: «Уважаемой домнишоаре Эленуце Родян»! Прочитав адрес впервые, Эленуца нашла, что семинарист слишком прозаичен, потому что даже ее приятельницы в подобных случаях писали на конвертах «милой домнишоаре» и пр. А он, молодой человек, красивый юноша, пишет всего-навсего «уважаемой…»! Но тщательно перелистав всю книгу в поисках какой-либо подписи и прочитав все-таки повесть, она вдруг решила, что «уважаемая домнишоара» — это самое лучшее обращение. «Почему?» — как бы спохватившись, спросила она себя.

Вместо ответа перед нею неожиданно и очень явственно возникло удивленное, растерянное лицо семинариста, каким она видела в страстную пятницу, когда зажигала его свечку. «Конечно, Василе не может ко мне обращаться иначе, как „уважаемая домнишоара“», — подумала Эленуца.

Все остальные могут обращаться как угодно, и только Василе — «уважаемая домнишоара».

Когда же Эленуца пыталась понять, что же отличает (а в этом у нее не было сомнений) семинариста от других молодых людей, то вместо отчетливого ответа у нее появлялось счастливое ощущение легкости и на душе становилось так светло, как никогда еще не бывало.

Мечтания, в которые погрузилась Эленуца в эти ясные весенние дни, освещали ее лицо, глаза. Сестры с завистью поглядывали на нее, так она похорошела. Светом, нежностью добротой светилось ее белое тонкое лицо, лучились черные влажные глаза. Походка стала плавной: казалось, что она не шла, а плыла, грациозно поворачивая головку. Эленуца еще больше замкнулась в себе, но выглядела гораздо веселее, чем раньше. Она не раздражалась и не выходила из себя из-за непрестанной суеты и шума в доме, которые раньше так сердили ее. Иосиф Родян радовался, замечая ее улыбку: «Нравится ей дома».

Всегда одна, сидя ли в уголке дивана или под цветущей вишней в саду, она все прислушивалась к едва слышной музыке, словно бы замирающей вдали. Незаметно для самой себя она увлеклась цветами — то полола, то поливала их. Иногда она наклонялась, осторожно притягивала к себе гибкие стебли, торопливо целовала цветок и, когда выпрямлялась, на ее белых щеках расцветали розы. Отчего? Оттого что слишком быстро выпрямилась или оттого что из глубины души выпорхнула сладостная, туманная тайна?

И вот в эту жизнь-мечту ворвалось известие, что в день вознесения господня к ним должен приехать чужой. Эуджения и Октавия, заметив, что Эленуца вдруг помрачнела, втайне обрадовались, потому что хмурость ее не красила. А Эленуца с неприязнью думала о незнакомце, который явится и нарушит течение ее жизни. Она никак не могла понять, по какому праву вовсе не желанные и ею не приглашенные молодые люди могут к ней являться. Ей казалось это и докучливым, и отвратительным. Бессознательно Эленуца мерила всех молодых людей одной меркой, а образцом для нее был семинарист Василе Мурэшану.

Ее чувства к нему нельзя было назвать любовью, скорее признательностью, вызванной его непохожестью на других юношей. Уж он-то никогда бы не явился к ней без приглашения. Он производил впечатление человека, который способен жить, погрузившись сам в себя, любит одиночество и склонен к созерцательности. Возможно, Эленуца приписывала Василе слишком много, решив, что он чужд земного и всегда непохож на других молодых людей, молчит ли, улыбается или разговаривает. Иногда Эленуце казалось, что она знает его давным-давно, и он представлялся ей братом, но потом она вновь смотрела на него как бы издалека и видела незнакомца, с которым ни разу не встречалась.

Когда Эуджении и Октавии стало невмоготу хранить про себя сногсшибательную новость и они поделились ею с Эленуцей, та спокойно сказала:

— Я знаю.

— Не можешь ты знать! — воскликнула Октавия, задетая безразличием, с каким Эленуца их выслушала. — Мы первые тебе говорим. Видишь, уже улыбаешься. Может, тебе выпадет счастье.

Эленуца печально усмехнулась.

— Не может дать счастья человек, который охотится за приданым, — возразила она.

— А откуда ты знаешь, что он охотится за приданым? — поинтересовалась Эуджения, поджимая губы.

— А за чем еще, если он меня и в глаза не видел?

— А он тебя видел, дорогая, — затараторила Октавия. — Видишь, ничего-то ты не знаешь. Он с тобой встречался.

Эленуца подняла глаза на сестер и вопросительно на них посмотрела.

— Нет, нет, нам ничего не известно, мы с ним не знакомы, но Врачиу написал, что этот господин тебя знает, что он видел тебя, — пояснила Октавия.

Эленуце стало немного легче. Она было подумала, что речь идет об одном из тех молодых людей, кто бывает у них в доме, что сестры знают его и только не хотят называть. Эленуце было бы это очень неприятно. Теперь же ей оставалось тщетно гадать, какому молодому человеку она попалась на глаза. Пока самым внимательным к ней был Василе Мурэшану. Но он не мог быть этим незнакомцем! Нет, это не он, — решительно отвергла собственное предположение Эленуца, и ей стало очень грустно. Она бы, конечно, не хотела, чтобы он оказался среди тех, кого привлекает золото «Архангелов», и все же ей было грустно, что подобное невозможно.

В четверг вечером она раньше обычного решила уйти в свою комнату, сославшись на головную боль. Эленуца побледнела и выглядела так, как будто в любую минуту могла упасть в обморок. Но отец отрицательно покачал головой.

— Ты должна их дождаться. Самое большее через полчаса они приедут. Обнимешь свою сестру и доктора.

Эленуца сидела как на иголках, когда коляска въехала в ворота. Эуджения и Октавия бросились к окнам, родители вышли во двор. Сестры, едва взглянув в окно, тут же отпрянули. Глаза их злобно сверкали, плотно сжатые губы побелели: из коляски выпрыгнул молодой высокий брюнет, гораздо более красивый и элегантный, чем их женихи. Сестры поняли: судьба Эленуцы счастливее. Они не сомневались: Эленуца будет без ума от молодого человека, перед которым в низком поклоне согнулся даже отец.

По тому, как торжественно гостей вводили в дом, как необычно легко и учтиво двигался управляющий «Архангелов», как светилось довольное лицо его жены, можно было понять, что родителям с первого взгляда понравился незнакомец, а это предвещало что-то серьезное.

— Доктор права господин Павел Крэчун, — представил гостя Врачиу, улыбаясь сестрам.

Незнакомец слегка поклонился барышням, потом повернулся к Эленуце и с улыбкой спросил:

— Вы меня не припоминаете, домнишоара?

— К сожалению, не припоминаю! — весьма сухо отвечала Эленуца.

— На румынском вечере в Вене вы как-то танцевали с моим другом Перианом. А я вынужден был прервать ваш танец, поскольку очень торопился и должен был сообщить моему другу нечто весьма важное, — пояснил адвокат, не сводя глаз с Эленуцы.

— Нет, не помню, — повторила Эленуца и решительно отошла к старшей сестре Марии, заговорив с ней о каких-то пустяках.

Время до ужина пролетело незаметно, хотя во всем, и в поведении, и в разговорах, ощущалась какая-то натянутость. Весьма неловко в первую очередь чувствовали себя оба жениха. Их подавляло превосходство адвоката Крэчуна, которого они не могли не ощущать.

Доктора права Павела Крэчуна отличало врожденное изящество манер, благодаря которому он не сомневался в собственном превосходстве и не старался понравиться во что бы то ни стало. С этой уверенностью ему легко было быть отменно вежливым, тем более что чужое мнение для него мало что значило. Крэчун сразу же отметил, что Эленуца не встретила его той невольной легкой улыбкой, какой обычно встречали молодые девицы, а это говорило о многом. Другой бы на его месте, возможно, счел себя уязвленным той холодностью, с какой Эленуца обронила свои несколько слов. Но он, искоса бросив на Эленуцу несколько взглядов, как это свойственно людям, умеющим легко ориентироваться и составлять довольно точное мнение о человеке по его жестам или словам, счел, что эта девушка может быть его женой, и удовольствовался этим. Он не думал, сможет он полюбить Эленуцу или нет. Ему было достаточно знать, что она справится с ролью жены, войдя в те круги, где вращался он сам. На пути к таинству брака он руководствовался единственным чувством — чувством реальности, сверяя каждый свой шаг с жизнью, которая пока не ставила перед ним препятствий, а потому ему и в голову не приходило предаваться мечтам или, к примеру, поухаживать за Эленуцей. У людей, чересчур упорядоченных в своих повседневных делах, чаще всего черствое сердце. Воображение у них отстает от ума, и жизнь в их представлении состоит из расчетов и соображений.

Наш молодой человек, если быть справедливым, был красив, привлекателен, элегантен, но жестковатые черты его лица говорили, что жизнь для него скорее борьба и стремление к победе, чем радость и удовольствие.

Вскоре он занялся обсуждением с доктором Врачиу и Родяном способов разработки на прииске «Архангелы», говорил об особенностях пород, о направлениях, в каких обычно залегают золотые жилы, об обстоятельствах, при которых находят самородное золото, и о происхождении этих земных сокровищ. К удивлению Иосифа Родяна, ничего не смыслившего в науке, адвокат прочел целую лекцию по геологии, нарисовал картину разных эпох формирования земной коры и закончил утверждением, что под долиной, где раскинулось село и стоит дом Родяна, тоже располагаются золотоносные жилы, тянутся они от Корэбьоары на восток, выходя на поверхность на прииске «Шпора» и других приисках Западных гор.

— Даже под вашим домом на глубине тридцати — сорока метров, думаю, можно найти продолжение золотоносных жил, — уверенно заявил он. Заключительную часть этой речи понял даже глава акционерного общества «Архангелы».

— Не знаю, правда это или нет, домнул адвокат, но рассказывают, что, когда рыли тут колодец, и впрямь нашли камень, из которого получили золото, — сообщил Родян, весьма довольный тем, что может подтвердить справедливость предположений гостя.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — подхватил адвокат. — Только неведомо, сколько здешнему золоту почивать в земле. Возможно, из него никогда не будут чеканить золотые.

— Почему же это? — заинтересовался доктор Врачиу.

Тут адвокат принялся за новую лекцию о водосодержащих слоях почвы и плавучих песках, доказывая, насколько невыгодно работать с жилами, которые проходят под селом, из-за создающей невероятные трудности воды.

— Мы и не предполагали, что ты так разбираешься в геологии, дружище, — воскликнул доктор, вставая, чтобы перейти в столовую, где уже накрыли стол.

— Мне нравится эта наука, — весело отвечал Крэчун. — Когда выдается свободная минута, я с удовольствием читаю о тайнах земли.

Сначала за столом царила тишина. Казалось, Иосифа Родяна смутил молодой человек, который лучше его разбирался в земле, откуда извлекалось золото. Он ел молча, изредка с любопытством поглядывая на Крэчуна. Старшие сестры не спускали глаз с Эленуцы. Она сидела мертвенно-бледная, но обе невесты полагали, что бледна она от радостного волнения. Однако, увидев брезгливо поджатые губы Эленуцы, повеселели. Мало-помалу все сидевшие за столом, кроме Эленуцы, оказались втянутыми в веселую беседу. Доктор Врачиу благодарно улыбался, потому что до сих пор он один пытался справиться с молчанием за столом. Шум был стихией Иосифа Родяна. Как только вокруг зашумели, он очнулся и обрел присущее ему величие. Пир пошел горой.

Однако Мария, сославшись на усталость после дороги, вскоре встала из-за стола и увлекла за собой Эленуцу.

— Я ненадолго лишу вас ее общества, — улыбнулась она, увлекая за собой младшую сестру.

Никто ей не ответил, но мужчины с улыбкой посмотрели на сестер, словно говоря: идите, идите, мыто знаем, о чем вы будете секретничать.

Едва они оказались в коридоре, который вел к комнате, приготовленной для Марии с мужем, сестра положила руки на плечи Эленуцы и, улыбаясь, заглянула ей в лицо:

— Что скажешь, моя дорогая? Нравится?

— Адвокат Крэчун? — переспросила девушка.

— Ну, конечно.

— Думаю, что человек он порядочный, но мне не нравится.

— Да неужели?!. Какая же ты привереда! — удивилась Мария и, взяв Эленуцу под руку, повела в свою комнату. Торопливо зажгла свечу в серебряном подсвечнике и, повернувшись к младшей сестре, снова положила ей руки на плечи.

— Значит, домнишоаре не нравится наш протеже? — спросила она, глядя прямо в глаза Эленуце.

— Почему же? Очевидно, он весьма добропорядочный человек, — проговорила девушка, опустив глаза.

— Но тебе он не нравится?

— Нет. А почему он должен мне нравиться? — в свою очередь спросила Эленуца, поднимая на сестру большие печальные глаза.

— Смотри-ка, смотри! — воскликнула Мария. — А ведь нашей домнишоаре он и вправду не нравится! А я думала, ты шутишь.

Мария уже не обнимала Эленуцу, а усадила ее рядом с собой на голубой бархатный диванчик.

— Скажи, — голос у Марии стал глубже и проникновеннее, — скажи мне, чем тебе неприятен адвокат?

— Ничем, — тихо промолвила Эленуца.

— И все-таки он тебе не нравится!

— О, господи! — Эленуца начала сердиться. — Ведь человек не дерево.

— Не дерево? — удивилась Мария.

— Ну да! Это про дерево сразу можно сказать, нравится оно или нет. Посмотришь на ствол, ветви, листья и скажешь: «Как красиво!» И больше про это дерево тебе и знать не надо, достаточно, что тебе понравился его вид. Но человек ведь совсем другое!

— Так, так, но вот перед тобой человек, такой же молодой, такой же красивый, как дерево, о котором ты говоришь! — подхватила Мария, не совсем понимая сестру.

— Пусть так, сестричка, — оживленно возразила Эленуца. — Но глаза видят в человеке самое несущественное, самое поверхностное.

— Ах, вот оно что? — поняла наконец Мария. — Ты не хочешь ни о чем говорить, пока не представится случай узнать покороче нашего протеже? Правильно. Но все-таки он тебе понравится! Обязательно!

— Я не понимаю, почему нужно, чтобы мне нравился тот или другой молодой человек! — возвысила голос Эленуца. — Не понимаю, почему мне сегодня показывают одну усатую физиономию, а завтра другую! Не вижу смысла устраивать этот смотр!

— Тебе пора выходить замуж, Эленуца. А это один из способов завязать знакомство, — ласково проговорила Мария.

— Замечательный способ, ничего не скажешь! — насмешливо фыркнула Эленуца. — Неужели важнее всего увидеть петушиное оперение, гребень и шпоры! А если попутает грех и ты скажешь, что тебе нравится, как петух кукарекает, все вокруг закричат: «Какое счастье! Ей нравится петушиное пенье, наверняка она его купит!» И никто не думает, что кукареканье обычно будит спозаранку, отгоняя самые прекрасные сновидения.

— Значит, мы напрасно привезли его с собой? — спросила, подумав немного, Мария.

— Почему же напрасно?

— Раз он тебе не нравится!

— Вовсе не напрасно. Завтра чудо что будет, пойдем все к источнику на водосвятие, потом праздник в горах Влэдень. Он увидит много интересного и, думаю, не пожалеет, что приехал. Да и мне он никакого неудовольствия не доставил. Но до моей свадьбы еще много воды утечет! Так много, что я его позабуду, будто и вовсе не видела.

Мария пристально взглянула на сестру:

— Значит, он тебе безразличен!

— Так же безразличен, как доктор Еуджен Ионеску, которого я в глаза не видела и не знаю, есть такой или нет, — усмехнулась Эленуца.

— Значит, он все-таки произвел на тебя неблагоприятное впечатление.

— Неблагоприятное?

— Конечно. Ведь замуж ты за него выходить не хочешь?

— Не хочу! — весело подтвердила Эленуца. — Но не думаю, что это большая беда. Я уже говорила Гице, что давно предчувствую: быть мне старой девой.

Девушка произнесла эти слова легко и весело. Вскочив с дивана, она закружилась по комнате, что-то напевая. Мария смотрела на нее, потом, словно догадавшись о чем-то, встала и обняла сестру.

— Кажется, мы приехали слишком поздно…

— Слишком поздно? Почему?

— Ты любишь другого.

Эленуца выскользнула из объятий, сделала еще несколько кругов по комнате, остановилась перед Марией и по-детски забарабанила по ее плечу кулачками.

— Нет! Никого! Но и замуж выходить не желаю. Ох! Нет ничего ужаснее, чем свадьба! — засмеялась она, но, заметив, что сестра опять хочет заключить ее в объятия, закружилась вокруг стола. Ее черные глаза сверкали из-под темных бровей, изогнутых словно луки, щеки порозовели.

Мария решительно потребовала:

— Ты мне скажешь или нет: ты влюблена?

Эленуца перестала кружиться, подбежала к сестре, обвила ее шею и поцеловала.

— Не влюблена я, милая моя сестричка! И не думаю даже! Мне весело оттого, что не понравился ваш протеже. Вот и все! — Девушка еще раз поцеловала сестру и попросила: — Завтра на прогулке, прошу тебя, будь рядом со мною, иначе я не удержусь от какой-нибудь выходки. Будь так добра!

Мария понимающе и ласково взглянула на младшую сестру. Веселье Эленуцы, казалось, и ей наполнило душу светом.

— О чем говорить, конечно, конечно, — улыбаясь, подтвердила она. — Но мне-то ты можешь все-таки сказать: кто он?

Эленуца вместо ответа взмахнула ресницами, вытянула шею и сделала большие глаза, как это делают дети, притворяющиеся, будто не понимают, о чем их спрашивают.

— Не притворяйся, что не понимаешь, глупышка. Скажи мне, я сохраню тайну! — ласково уговаривала Мария.

— Хочешь, поклянусь: я ни в кого не влюблена, ну, сама скажи, кому здесь быть? — засмеялась Эленуца и прижалась к сестре.

— Ладно! Не хочешь, не говори, все равно узнаю. А теперь беги в гостиную, и пусть тебя пожурят за то, что так долго задержалась. А завтра обещаю тебе помочь, насколько возможно.

Сестры расстались, но Эленуца отправилась не к гостям, а в свою девичью комнату, и улеглась спать.

* * *

На другой день все отправились в церковь, потом, сразу после литургии, с отцом Мурэшану и дьячком к источнику, где в день Вознесения господня происходило водосвятие. Про этот источник ходила легенда, будто к нему принесли старателя, придавленного камнем, обмыли его — и человек, который был ближе к смерти, чем к жизни, открыл глаза, а как только окропили ему лицо, перекрестился и встал на ноги. Раны словно чудом зажили, и осененный милосердием божиим, он неделю простоял на коленях перед источником, вознося молитвы. Вода в источнике с тех пор прослыла целебною. Другие, менее значительные исцеления случались и потом, но славу источника и по сей день поддерживало исцеление искалеченного рудокопа.

Источник звался «Пречистый» и находился довольно далеко от села в горах Влэдень. Небо было ясное, луга пестрели цветами, птицы пели без устали, и процессия, в которой участвовало почти все село, незаметно преодолевала долгий путь.

Управляющий акционерного общества «Архангелы» был куда веселее, чем накануне. Он уже свыкся с адвокатом, к тому же и Эленуца смеялась и веселилась вовсю. Они шли втроем — Эленуца, Мария и Крэчун. Мария обещала Эленуце быть помощницей в беседах с адвокатом, но теперь с удивлением замечала, что младшая сестра ни в какой помощи не нуждается, и про себя подумала: «Не иначе, девчонка надо мной подшутила, наш протеже ей более чем симпатичен!» Но не успели они войти в старый еловый бор, как Мария поняла, что ошиблась и что до самого Пречистого источника ей одной придется поддерживать любезный разговор с адвокатом. Эленуца замолчала.

Дело в том, что едва они вошли в лес, как адвокат, ободренный веселым настроением Эленуцы, наклонился к ней и шепнул:

— Не вы ли лесная фея?

Веселье Эленуцы как рукой сняло. Она отвернулась и, упорно глядя в сторону, односложно отвечала «да» и «нет».

Отправляясь к источнику, жители Вэлень непременно прихватывали с собой провизию и выпивку. После водосвятия все разбредались по просторной луговине и начинался праздник: пили, пели, закусывали, но не танцевали.

Трактирщик Спиридон разбил неподалеку от источника палатку, чего раньше не бывало, и сразу же после водосвятия принялся торговать напитками. Он словно чувствовал, что в этом году вина, принесенного из дома, не хватит.

Люди рассаживались группками по всей обширной луговине. Началось веселье, послышался смех. Окружавший разлужье лес жадно вбирал многоголосый шум, отсылая вдаль раскатистые крики парней. Когда Родян с родней и гостями уселись на траве, Эленуца, молчавшая до сих пор, робко предложила:

— А нельзя ли пригласить к нам и батюшку? Он здесь один, с дьячком Гавриилом.

Родян и его жена подозрительно взглянули на дочь, но тут же убедились, что так оно и есть и что дьячок и священник оба выглядят усталыми.

— Можно, — отозвалась Марина.

— Если хотите, я не против, хотя меня он не крестил, — насмешливо процедил Иосиф Родян. Он и в самом деле не подходил к священнику и тот не кропил его святой водой.

— Так пригласить? — добивалась Эленуца.

— Чего спрашиваешь?! — пробурчала мать. — Вечно ты суетишься.

Легкая Эленуца быстро вскочила и подбежала к священнику.

— Разрешите пригласить вас к нашему столу, — обратилась она, заливаясь краской до ушей; и, чувствуя, что ее бьет дрожь, не понимала, отчего бы это.

— Благодарим, домнишоара, мы сейчас подойдем, — звучным уверенным голосом отвечал ей батюшка.

— Вот только пропустим стаканчик вина! — пробасил лежавший на траве дьячок.

Но Эленуца продолжала настаивать:

— Прошу вас, пойдемте. Вас ждут!

— Ого! — воскликнул дьячок. — Значит, надо вставать.

Они двинулись все втроем. Отец Мурэшану спросил девушку:

— А как вам, домнишоара, понравилась наша процессия?

— Очень, батюшка. Будь моя воля, я бы каждую неделю ходила к Пречистому источнику.

Эленуца произнесла эти слова легко, с почтением в голосе. Она чувствовала, что кровь уже отхлынула от щек и что вообще она успокоилась. Облик, взгляд и голос священника благотворно воздействовали на нее, успокаивали, внушали уверенность.

— А мне едва хватило духу добраться сюда, — вздохнул старик Гавриил. — Все в гору, да еще петь нужно — такая служба уже не по мне. С этого дня уступаю свое место Никулице.

— Не очень заметно, чтобы вы так устали, дедушка, — заметила Эленуца. — Наоборот, на водосвятии вы так хорошо пели.

— Лес и божье небо способствуют этому, домнишоара, — отвечал дьячок, довольный похвалой Эленуцы. — Здесь, среди елей, чувствуешь себя как в храме, какого не могут создать люди.

— Правда, правда, — поддержала Эленуца. — В церкви совсем другая служба, чем на природе. Как по-вашему, домнул Мурэшану?

Священник промолчал. Они подходили к тому месту, где расположился Родян с гостями. Хозяйка радостно встретила новоприбывших и попросила откушать с ними.

С этого мига Эленуца не умолкала. К ней снова вернулась вся ее веселость. Но пожелай кто-нибудь понаблюдать за ней, он бы заметил, что все ее внимание было отдано вновь прибывшим гостям. Отцу Мурэшану она подкладывала самые аппетитные куски, не забывала подливать вина в бокал, постоянно к нему обращалась. Для него она улыбалась, хохотала.

Длительная прогулка, горный воздух, животворный отдых, который ощущаешь всем телом, когда после долгого пути лежишь на траве, пробудили у всех зверский аппетит и особое ощущение счастья. Жадно утолив первый голод, каждый чувствовал только себя, радовался только себе и ублажал только себя. Все говорили наперебой, улыбались друг другу, что-то спрашивали, но ничего не понимали, ощущая только упоение едой и отдыхом.

Потому-то и некому было следить за Эленуцей, кроме разве отца. Иосифа Родяна интересовало, как ведет себя священник, в присутствии которого он не чувствовал ни покоя, ни свободы, а потому и поглядывал косо на дочь, которая так усердно ухаживала за батюшкой и дьячком.

Трогательную заботу, которую Эленуца проявляла по отношению к отцу Мурэшану, заметила в конце концов и Мария. На мгновение ей показалось, что она все поняла. Но тут же постаралась отогнать свою догадку. «Не может быть! — решительно сказала она. — Другой появится!» Со вчерашнего вечера Мария мучительно ломала голову, пытаясь представить себе, в кого же могла влюбиться Эленуца. Мария перебрала многих, но не остановилась ни на одном и успокоила себя: «Глупое это занятие — гадать, Эленуца где только не жила!» Но она чувствовала, что сердце сестры не свободно — вчерашнее поведение Эленуцы убедило ее в этом.

* * *

На луговине по склону горы Влэдень народу оставалось совсем немного. Семейство управляющего «Архангелов» с гостями уже в два часа пополудни вернулось домой, а в четвертом часу во дворе стояла коляска, чтобы везти гостей на станцию.

Иосиф Родян, Марина и оба жениха долго обхаживали доктора Врачиу, уговаривая его остаться. Но ни доктор, ни адвокат Крэчун не могли задержаться; у обоих были неотложные дела.

— Черт подери этакую жизнь! — негодовал Иосиф Родян. — Если ты так крепко привязан к службе, так пусть тебе и платят соответственно.

— Легко вам говорить, — улыбаясь, отвечал зять.

В конце концов сошлись на том, что до воскресенья останется Мария.

Услышав о таком решении, Эленуца радостно захлопала в ладоши. Она обняла сестру и расцеловала в обе щеки, приговаривая:

— Как я рада! Как я рада!

Время близилось к четырем, доктор Врачиу чуть-чуть принахмурился, и лицо его приняло как нельзя более торжественное выражение. Он пошептался с Родяном и Крэчуном, и те тоже приосанились. Иосиф Родян, крепко сегодня выпивший, выглядел очень смешно, стараясь держаться строго и благородно: казалось, что широкое багровое лицо принадлежит одному человеку, а взгляд и насупленный лоб — другому.

Женщин в эту минуту в комнате не было. Мужчины остались втроем.

— Времени мало, домнул управляющий, — начал несколько развязно, минуя все условности, адвокат. — Надеюсь, ваш зять поставил вас в известность о цели моего приезда.

Насколько спокойным казался Крэчун, настолько взволнованным выглядел Родян. Можно было подумать, что вино, переполнявшее его, постепенно закипало, как в котле. Ему очень хотелось породниться с Крэчуном.

— Да, домнул адвокат, — подтвердил он, отдуваясь.

— Итак, я имею честь просить руки вашей дочери. Должен сказать, что мне неизвестны чувства вашей дочери, но я питаю надежду, что она мне не откажет, — закончил он, улыбаясь. Крэчун действительно думал, что Эленуца, замолчавшая после того, как услышала: «Не вы ли лесная фея?» — готова была влюбиться в него. Люди излишне практичные и расчетливые ошибаются не реже нерасчетливых, и бывает, что более жестоко.

— Мы согласны, домнул адвокат, — голос у Родяна сорвался, и он прохрипел. — Мы счастливы. Уверен, что и дочка будет согласна.

Родян вскинул голову, думая увидеть сияющее от счастья лицо адвоката. Но тот совершенно равнодушно произнес:

— Таким образом часть вопроса вроде бы ясна.

— Ясна! — радостно воскликнул Родян.

— Прошу меня извинить, — довольно холодно возразил адвокат, — прояснилась лишь часть вопроса, вторая заключается в том, что я прошу восемьдесят тысяч в качестве приданого, которые в виде наличных денег должны быть переданы мне в день свадьбы.

Родян был ошеломлен. Сделав шаг назад, он с дурацким видом смотрел на адвоката и вдруг закричал:

— Хочешь восемьдесят тысяч наличными в день свадьбы?

Адвокат, вздрогнув от громового голоса Родяна и увидев, как исказилось его лицо, инстинктивно попятился, но тут же овладел собой и ответил:

— Да, такое я прошу приданое!

На широком лице Родяна заиграли все мускулы. Глаза налились кровью, он сдерживался изо всех сил.

— Прошу немедленно покинуть мой дом! — хотя Родян и пытался говорить тихо, слова эти были слышны и через комнату, и даже во дворе. — Покинуть немедленно! У меня нет никакого желания видеть вас!

Испуганный и побледневший молодой человек выскочил в коридор, так что последние слова Родян выкрикнул ему в спину. Крэчун не сомневался, что у хозяина дома приступ безумия от слишком большого количества вина, выпитого со вчерашнего вечера. Не отвечая на вопросы тех, кто бросился к нему, он сухо простился, и, ощущая легкую дрожь в ногах, сбежал вниз по лестнице, и почувствовал себя более или менее безопасно, лишь усевшись на подушку поданной коляски. Наверху, в доме, бушевал скандал. Возмущенные крики Родяна взрывались один за другим. Не успел доктор опуститься на сиденье, как кучер тронул лошадей, и они вынесли коляску на улицу.

Долго пришлось Марине и дочерям успокаивать Родяна. С посиневшим, даже почерневшим лицом он твердил:

— Какое бесстыдство! Является голодранец и диктует мне, управляющему акционерного общества «Архангелы», какое я должен дать приданое за дочерью. Мне! Какая наглость! Ну, нет! Да оставьте меня! Больше я о нем и слышать не хочу!

Последние слова были брошены Марине, которая, заметив, что муж начал приходить в себя, заявила, что хорошо было бы вернуть молодого человека, сказать, что произошло недоразумение или что-нибудь в этом роде, лишь бы не расстроилась помолвка.

Но управляющий Иосиф Родян слышать не желал об адвокате. Он метался по дому, с шумом выпуская воздух через ноздри и храпя, как испуганная лошадь. Он был ошеломлен: человек, к которому он проникся таким уважением, счел возможным сам назначить приданое! И стоило ему подумать, что паршивый адвокатишка мог посягнуть на его отцовские радости, как Родяну хотелось схватить его за глотку и задушить! Грубость, выплеснувшаяся наружу, была лишь слабым отсветом того пламени, которое бушевало внутри.

Если бы его зять, доктор Врачиу, или оба теперешних жениха вели себя как адвокат Крэчун, если бы они дерзнули сами определить точную сумму приданого, он бы стер их в порошок. Потому что, кроме страсти к золоту, у Родяна была страсть поражать и производить фурор своим богатством. И вторая страсть была даже сильнее первой. Высшим счастьем для него было оделить дочерей богатым приданым, но это было его сугубо личным делом. Каким должно быть приданое, решал он один. Неизъяснимым удовольствием для него было смакование слухов и перешептываний о приданом его дочерей. Какую бы сумму ни называли, он в душе смеялся над людьми, которые и вообразить не могли, сколько он может дать своим дочерям денег, и заранее предвкушал, как поразит и даже испугает людей сумма, которую управляющий «Архангелов» в конце концов отвалит.

Толки о приданом доставляли Родяну такое удовольствие, что он даже старался оттянуть свадьбу, желая их продлить. Он ощущал, что неизмеримо высоко поднимается его собственная цена, что люди смотрят на него с неподдельным интересом, восхищением и даже опаской.

С тех пор как были помолвлены Эуджения и Октавия, им владела лихорадка этого болезненно счастливого ощущения. Родян решил для своих дочерей построить в городе два дома, два настоящих дворца. Замысел этот наполнял его чувством самодовольства, но он ни с кем не делился своими планами, намереваясь осуществить их весною будущего года. Родян хранил свой замысел в тайне от всех домашних, от дочерей и даже жены. Зато частенько усмехался, воображая себе эти дворцы, и никто не понимал смысла его усмешек.

Когда зять написал в письме, что имеется претендент на руку Эленуцы, Родян стал думать о трех свадебных пиршествах сразу. За Эленуцей он решил дать царское приданое, и вот на тебе! — явился этот наглец и решил сам назначить сумму. Значит, не будет никаких слухов, предположений, пересудов о приданом Эленуцы! Через несколько дней всем станет известно, сколько запросил адвокат! Более жестокого оскорбления, чем потребовать восемьдесят тысяч в качестве приданого, этот адвокатишка не мог нанести Иосифу Родяну. Управляющий был глубоко уязвлен тем, что кто-то вообще посмел требовать от него определенной суммы денег. Сколько Иосиф Родян может дать, какую сумму решит выделить — в этих двух вопросах Родян считал себя хозяином и никому и ни за что не позволил бы вмешиваться.

Когда Эленуца поняла, что произошло, она разразилась безудержным хохотом. Марина только успела подумать, что этот смех может плохо для нее кончиться, как Эленуцы уже не было в комнате, она выскочила в коридор, продолжая хохотать.

Она все еще смеялась, когда отец, гневно сопя, распахнул дверь и яростно выкрикнул:

— Напрасно веселишься. Этого выгнал, но не думай, что пущу в дом зятем попа!

— Попа? — словно удивившись, переспросила Эленуца, блестя глазами и продолжая смеяться.

— Не думай, что я ослеп! Видел прекрасно, как ты увивалась вокруг Старой лисы.

— И не думала! — фыркнула Эленуца и снова расхохоталась.

Вся эта история представлялась ей настолько смешной, что даже гнев Родяна не напугал ее — Эленуца продолжала хохотать.

Управляющий что-то гневно пробурчал и захлопнул дверь. Ему было не до смеха. Он был доволен собой и все же в душе сожалел, что лишился адвоката Крэчуна: что ни говорите, а это была бы блестящая партия для Эленуцы!

Коляска, в которой катили адвокат и доктор, была уже далеко, но ни тот, ни другой не обменялись пока ни словом. Адвокат никак не мог понять, что же произошло, и поэтому все, что было, представлялось ему дурным сном.

Доктор Врачиу чувствовал себя чрезвычайно неловко: пригласил лучшего друга и подверг такому унижению. Ему следовало бы поподробнее рассказать, что за человек его тесть. Но доктору и в голову не могло прийти, что его приятель решит столь стремительно улаживать свадебные дела.

Спустя некоторое время, как бы превозмогая себя, адвокат повернулся лицом к доктору. Холодная насмешливая улыбка застыла на его лице.

— За хваленым зерном ходить с рваным мешком, — презрительно произнес он. — Давно я знаю эту поговорку, но тут черт меня попутал.

— Ты сам виноват! — еле выдавил из себя доктор.

— Я?

— Конечно. Голову даю на отсечение, что ты потребовал приданое, — уже более уверенно произнес доктор.

— Само собой разумеется! И этого было достаточно, чтобы разразился такой скандал?

— Ты не должен был требовать ничего и тогда получил бы золотые горы. Мне нужно было предупредить тебя о слабости тестя, но я никак не предполагал, что ты сразу заведешь разговор о приданом.

Оба молчали, глядя в разные стороны и сидя каждый в своем углу. С этого дня их дружбу сковал так и не растаявший никогда ледок.

XVI

По заведенному в семинарии порядку часов около десяти семинаристам раздавали почту. Мальчики-первокурсники толпились вокруг юноши с четвертого курса. Головы склонялись, пытаясь разобрать фамилии, руки тянулись через головы, и счастливчики, которым повезло, торопливо уносили с собой конверты. Не прошло и минуты, как семинарист, раздававший письма, остался в одиночестве с единственным конвертом в руке. По темному и холодному коридору раскатился крик:

— Мурэшану! Эй, Мурэшану! Тебе письмо.

Был июньский день, большая перемена, и многие семинаристы вышли кто во двор, кто в сад. Со скамейки, укрывшейся под липой, вскочил Василе Мурэшану и бросился в семинарию. Только два дня тому назад он получил письмо от отца и теперь гадал, кто бы это мог ему писать.

— Большая у тебя корреспонденция, дружище, — улыбнулся однокурсник. — Позавчера письмо, сегодня; конечно, и послезавтра будет, — добавил он, протягивая конверт.

Мурэшану даже не взглянул на приятеля. Все его внимание было поглощено почерком: письмо было от Эленуцы. Да, да, этот изящный почерк он видел на открытках у сестер и узнал бы его из тысячи.

Василе бегом бросился во двор и, усевшись на ту же скамью, вертел в руках конверт, не решаясь его вскрыть. «Не может быть, чтобы она написала мне! И что она может мне написать?» — рассуждал он про себя, но, вглядываясь в почерк, каким был написан адрес, всякий раз убеждался, что письмо это от Эленуцы. Недоумевая, что же такое она могла написать ему, он вдруг испугался — уж не случилось ли чего, не заболела ли? Сердце его заколотилось, и он торопливо разорвал конверт. И сразу же пришло ощущение радости и покоя: письмо было длинным, значит, не больна! Больной человек не испишет четыре листа с обеих сторон. А письмо Эленуцы было на восьми пронумерованных страницах. Василе прочитал одно слово на одной странице, другое на другой и, казалось, не решался одолеть письма целиком. Лучезарная улыбка освещала его лицо. Наконец он решился — уселся поудобнее на скамейке и с мучительно счастливым волнением принялся читать:

«Уважаемый домнул Мурэшану!

Мне хотелось бы, чтобы мое письмо застало вас в добром расположении духа и вы не судили меня сурово за то, что я набралась храбрости вам написать. Я не хочу оправдывать себя тем, что весьма долгое время не решалась взяться за перо, в чем вам и признаюсь. Увы, мне известно, что обычно говорят о девушках, которые первыми вступают в переписку с молодыми людьми. Но вот уже две недели, как я не нахожу себе покоя и, не имея поблизости ни одного человека, который помог бы мне разобраться в весьма тонком вопросе, вынуждена обратиться к вам. В семинарии вы не чужды подобным занятиям, а окончив вскоре семинарию, будете священником. Я не могу определить мое прегрешение, а потому ограничусь тем, что сообщу, как все было. Я могла бы сказать; я смеялась над человеком, нет, смеялась над двумя людьми, словом, я смеялась и радовалась происшествию, которое плохо кончилось для двоих. Но, если сказать только это, боюсь, вы ничего не поймете, и я лишусь возможности получить от вас то успокоение, в котором так нуждаюсь. А потому, с вашего разрешения, поделюсь с вами некоторыми подробностями.

Домнул Мурэшану, меня во что бы то ни стало хотят выдать замуж. Не удивляйтесь, такова наша судьба, судьба девушек из богатых семей — нас обязательно нужно выдать замуж. Впрочем, полагаю, это для вас не новость. В духов день мой зять Врачиу привез претендента на мою руку, человека красивого и, как видно, порядочного. Он — адвокат. Служит юристом в одном крупном банке. Говорят, у него блестящее будущее. Старшая сестра, зять, родители — все от него без ума. Две другие сестры мне завидуют. Все шло к тому, что я уже сегодня могла бы стоять под венцом, домнул Мурэшану! Мы ходили к Пречистому источнику. Ваш отец освятил воду, причастил всех нас, кроме моего отца, потому что, как вам известно, мой отец не в ладах со святой церковью. Как всегда, мы позавтракали на лугу и вернулись домой. Родители были веселы, сестры — чернее тучи, а зять мне подмигивал, давая понять, что нынче решится очень важное дело. И оно бы решилось, не случись того, что ввело меня в грех. Вообразите себе, домнул семинарист, мой отец остался наедине с молодым человеком — видно, подобные дела так и делаются, — но с глазу на глаз они оставались совсем недолго, и мой отец выгнал его вон! Я сразу поняла, что случилось, поняла быстрее всех остальных, и мной овладел смех, но смех необыкновенный — безумный. Я от всей души радовалась, что они поругались, радовалась, что поссорились они из-за денег, из-за „Архангелов“. Собственно, они не ссорились, а разгневался мой отец, когда этот вполне добропорядочный человек попросил приданое.

Я хохотала больше двух часов. Отец меня выбранил, а сестра Мария сказала, что мой смех… (я затрудняюсь написать это слово), что мой смех… аморален!.. Да, домнул семинарист, аморальный смех! Могли бы вы подумать, что кто-то мне предъявит такое обвинение?

— Ничего подобного, — решительно возразила я сестре.

— Нет, дорогая, он аморален, потому что ты смеешься над родителями, над отцом.

— Я смеюсь над глупостью, — ответила я.

— Что?

— Над глупостью того, что произошло, — повторила я.

— А я говорю: ты поступаешь аморально, — отчеканила сестра и ушла к себе.

И теперь я все думаю о приговоре моей сестры, и порою мне кажется, что я и впрямь совершила грех. А потом мне кажется, что я вовсе не согрешила.

Поэтому, домнул семинарист, я и обращаюсь к вам и прошу вас разъяснить, я согрешила или нет.

Для того чтобы вам было легче вынести решение, могу добавить, что я вовсе не смеялась над отцом как моим родителем, я смеялась над человеком, одержимым страстью. Я знаю четвертую божью заповедь и следую ей. И тот адвокат (его фамилия Крэчун) был мне смешон не как человек, попавший в затруднительное положение, а как игрок, который проиграл. И думаю, что меня судит слишком строго. Мне кажется, что развеселил меня глупый конец торговой сделки. Я надеюсь, вы не удивитесь, домнул семинарист, что я не могу более ясно описать вам все, что происходило тогда в моей душе. Не правда ли, мы часто глубоко грустим и весело смеемся, никак не анализируя в подробностях все причины нашего настроения?

Вы будете снисходительны ко мне и, приняв все это во внимание, пришлете ответ, который успокоит меня, склонив чашу весов в ту или другую сторону. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы правой оказалась я, а не моя сестра Мария. Я бы чувствовала себя чересчур несчастной, зная, что допустила столь большой грех. Но это только мое желание, уважаемый семинарист, и я прошу не сообразовывать с ним ваше суждение. Вы должны вынести самый праведный приговор. В конце концов и мне следовало бы поучиться не хохотать при виде уморительных вещей… Вот-вот! Уморительных! Вот в чем дело, вот почему я смеялась! Сватовство Крэчуна закончилось просто уморительно! Не правда ли, домнул Мурэшану, самые подходящие слова возникают, когда о них и не думаешь? Сколько я ни думала, как мне определить этот случай заставивший меня так смеяться, я ничего не могла подобрать. И вот слово само явилось — уморительный!

Итак, теперь речь идет о том, чтобы вы вынесли свой суровый приговор тому уморительному концу, который заставил меня хохотать. Ведь мы, в конце концов, должны владеть собой, должны держать себя в руках даже в самых уморительных положениях.

И самым последним доводом в мою пользу, смею вам указать, будет то, что не следует, по моему мнению, совершая торговую сделку, полагать, что это сватовство. А теперь прошу вас, уважаемый домнул семинарист, не задерживаться с ответом, если вас в какой-то мере трогает мое душевное спокойствие.

С уважением,

Елена Родян.

P. S. У Пречистого родника после водосвятия я имела честь принимать за нашим столом отца Мурэшану. Он, как и всегда, был весел и, хотя у него в тот день была очень длинная служба, ведь это был день вознесения господня, вовсе не выглядел усталым. Он мне сказал, что вы в самом скором времени должны кончить семинарию, после чего получите приход. Сегодня я разговаривала с вашими сестрами и должна сказать, что завидую им, особенно Мариоаре. Я была бы рада оказаться на ее месте, я многое бы дала, чтобы смеяться, как она. И теперь в ушах у меня звенит ее чистый голосок…

P. S. Умоляю вас не показывать моего письма другим семинаристам, как это водится у вас, насколько мне известно. Оно написано столь бестолково, что я не хочу оказаться предметом обсуждений. Ведь вы, семинаристы, люди весьма серьезные.

P. S. Благодарю за книги.

Елена».

Василе Мурэшану смеялся от души, читая письмо Эленуцы. С первых же строк он понял, что все ее угрызения совести лишь предлог, чтобы известить его о том, что произошло в Вэлень. Если бы ему пришлось услышать о сватовстве адвоката Крэчуна от кого-либо другого, он, возможно, впал бы в великое смятение, а так и ему оставалось только посмеяться над тем, что произошло. Василе было очень приятно, что Эленуца сообщила ему и фамилию претендента на ее руку. Уж если девушка столь подробно посвящает его в дела ее семейства, значит, она расположена к нему и питает полное доверие. Все происшествие было изложено в насмешливом тоне. Семинарист помнил, что Эленуца на пасху столь же насмешливо отзывалась о Войку. Интересно, насмешливость всегда присуща характеру Эленуцы или она скрывает так свою застенчивость? В чем окончательно уверился Василе благодаря письму, так это в том, что девушка не насмешничает над ним самим! Если бы она написала ему такое письмо до пасхальных каникул, семинарист почувствовал бы себя уязвленным, сочтя его тонкой издевкой. Но они танцевали, разговаривали, и он чувствовал: Эленуца не станет над ним издеваться.

К тому же она так тепло и сердечно писала о его отце и сестрах!

Василе, перечитав письмо несколько раз, вскочил со скамьи. С раскрасневшимся лицом он мчался по дорожке и, обнимая идущих навстречу семинаристов, восклицал:

— Какой прекрасный день! Какой день прекрасный!

День и вправду был замечательный — ясное голубое небо, прохладный воздух. Мелькнет черной подковкой ласточка и исчезнет. А как сладко заливается дрозд из зеленого пышного куста!..

Семинаристы знали, как чувствителен Василе к красоте природы, но такого безудержного восторга не ждали даже от него.

— Того и гляди, зайца догонит! — воскликнул один из семинаристов, недоуменно поглядев вслед Василе, который летел со всех ног к семинарии, торопясь немедленно ответить Эленуце. Радость переполняла его, и он спешил взяться за перо. Он узнал, нет — он почувствовал, что небезразличен Эленуце! Сказать, что домнишоара Родян влюблена в него, ему бы и в голову не пришло, потому что занят он был одним — ему хотелось быть приятным Эленуце, радовать ее, знать, что ей интересно с ним разговаривать и весело смеяться. Василе жаждал дружбы Эленуцы. Познакомившись с ней поближе, он испытывал к ней глубочайшее уважение. Душа его была переполнена, но все чувства и мысли, которые в ней пробудились, вели речь лишь о самом Василе, о его будущем, о его счастье, и как можно было отвлечься от них, заняться чем-то другим? Эленуца улыбалась ему из прекрасного далека, и, куда бы он ни смотрел, всюду видел себя, сияющего от счастья. В ушах у него звучали целые фразы из ее письма…

Так что же ей написать?

Он думал, что же ей написать, а сам видел себя и удивлялся: почему он до сих пор не замечал, что он умен, и красив, и такого высокого роста? Ему даже казалось, что он еще вырос, возмужал, поумнел. Не понимая, что с ним творится, Василе сидел неподвижно с пером в руке. Вместо того чтобы обдумать вопрос, заданный домнишоарой Родян, и ответить на него, Василе унесся мыслями далеко-далеко. Порадовавшись себе, он задумался об отце, о матери, сестрах и в каждом открыл новые неожиданные достоинства. Можно было подумать, что письмо Эленуцы — волшебное зеркало, благодаря которому для Василе стало зримо все самое лучшее, самое светлое, что было в нем и в его близких. Василе понял еще явственнее, чем раньше, что богатство вовсе не препятствие для человеческих отношений и его отец может быть в дружеских отношениях с Иосифом Родяном. Он увидел, что священник из Вэлень превосходит достоинствами управляющего, что его сестры куда образованнее дочерей Родяна и если отношения между семьями не совсем дружественные, то виною тому письмоводитель сельской управы, а не священник. Но подружиться они могут, и это дело будущего! Василе и Эленуца словно призваны способствовать сближению двух семей. И еще Гица. Как хорошо он сейчас видел все достоинства Гицы — ум, честность, твердые житейские правила.

Но не только он сам и его родные — все, о ком бы ни подумал Василе, представлялись ему яснее и отчетливее. Больше того, проблемы, которые он никак не мог решить, вдруг предстали перед ним решенными, и оставалось только облечь это решение в слова. Он вспомнил приятеля, с которым у него произошла размолвка, и понял, что давно простил его. Как это ни странно, но о чем бы ни думал Василе, все представлялось ему более ярким, рельефным, не таким, как обычно. Касалось это и людей, и отношений между ними. Даже отец и сестры предстали будто новые существа, более значительные и выразительные.

Когда Василе очнулся от своих размышлений, похожих скорее на пестрый калейдоскоп быстро мелькающих картин, то ему показалось, что он тоже стал другим — более решительным, сильным и как будто бы даже более значительным.

На застенчивую душу семинариста пролился из письма Эленуцы благотворный дождь чистосердечного доверия и брызжущей смехом искренности. Душа его проснулась и ощутила самое себя в полную силу — возможно, она впервые в жизни познала, какова она есть. Поэтому какое-то время, совсем позабыв про Эленуцу, Василе видел только себя: ведь собственное «я», которое предстало перед ним, оказалось таким необычным!.. Для Василе настал великий час, он начал постигать самого себя. С ним произошло чудо, которое воистину рождает человека для постижения жизни.

Когда Василе окончательно пришел в себя, он ощутил глубокую значительность домнишоары Эленуцы Родян и с нежностью подумал, как бы поделикатнее ей ответить.

Но счастье его было столь велико, что он никак не мог взяться за письмо. Ему хотелось, чтобы веяние бесконечной благодарности, какое он ощущал в душе, длилось как можно дольше. И он снова погрузился в сладостные грезы, перед ним замелькали картины его жизни, он думал о семье Эленуцы и о семье сельского священника. Пытался понять, почему между ними такие натянутые отношения. Сколько он помнил себя, у них в доме никогда не говорили плохо о семье Родян. И все же все, кроме отца, вели себя по отношению к семейству управляющего весьма сдержанно. Сдержанность, холодность, отчуждение, которые можно было прочитать в глазах матери и сестер, он не мог объяснить ничем другим, как только тем, что семейство Родяна жило на широкую ногу. Василе с болью для себя открыл, что в душах женщин, обитавших в приходском доме, таилась зависть, пусть неосознанная, к той беспечной жизни, какую вело семейство управляющего прииском «Архангелы».

Василе Мурэшану с восьми лет бывал в родном доме лишь наездами и потому не мог знать доподлинно отношений между семействами. Он судил превратно, считая, что только богатство Родяна было причиной натянутости между семьями. Не богатство, а бесконечные укоры и попытки унизить и оскорбить тех, кто беднее, заставляли семейство священника отчужденно относиться к Родяну и его близким. И если Гица и Эленуца не творили мелких гадостей и, возможно, даже не ведали, на что способны их кровные родственники, то все остальные члены семейства Родян, наоборот, весьма усердно, пользуясь любым случаем, старались показать свое превосходство и унизить семейство Мурэшану.

Когда отец Мурэшану поселился в Вэлень, прииск «Архангелы» не был еще знаменит и письмоводитель примэрии с удовольствием вел разговоры с батюшкой и всегда первым приветствовал его, сколько бы раз на дню они ни виделись. В первые годы оба семейства ходили друг к другу в гости, часто встречали вместе праздники. Но по мере того как разгоралась звезда «Архангелов», семейство Родяна все больше отчуждалось, словно окружив себя железной оградой, через которую можно было проникнуть лишь ценой подобострастия и унижения. В один прекрасный день отец Мурэшану заметил, что письмоводитель, всегда уважительно кланявшийся ему, проходит мимо и ждет, чтобы священник первым приподнял шляпу. Отец Мурэшану усмехнулся, поздоровался и легко простил эту мелочную суетность. Но попадья так и не смогла принудить себя первой отвешивать поклон письмоводительше, которая хоть и стала носить городские платья, но осталась той же темной, неграмотной деревенской бабой. Попадье, женщине образованной, претила спесь нуворишей, и мало-помалу обе женщины стали избегать встреч, а когда встречи были неизбежны, одна смотрела в одну сторону, другая в другую. Матерям~стали подражать и дочери. Дочери Родяна при встречах окидывали презрительным взглядом скромные, сшитые дома платья барышень Мурэшану, а те заливались краской от стыда и гнева.

Письмоводитель ревновал к доброй славе священника и всем своим чиновным авторитетом препятствовал батюшке, стоило тому завести речь о каких-либо полезных для села новшествах. Священник, понимая все, улыбался, порой отстранялся, но в большинстве случаев сам брался за дело и успешно завершал его без помощи письмоводителя.

Попадья часто говорила ему: «Тебе бы стоило написать в газеты, чтобы люди знали, как радеет за село этот письмоводитель».

Но батюшка отвечал ей с улыбкой: «А стоит ли нашими мелкими заботами морочить людям головы?»

Всего этого Василе не знал, живя пока еще вне забот и трудов большого и зачастую суетного мира. Правда, приезжая на каникулы, он замечал, что Эуджения и. Октавия смотрят на него пренебрежительно и свысока. Но к этому времени оба семейства не были уже в дружеских отношениях. Читая письмо Эленуцы, Василе счел многообещающими извинения за семейство Родян и похвалы в адрес семьи священника. Но суд его был, увы, неправеден.

Очнувшись от грез, Василе принялся за письмо:

«Уважаемая домнишоара!

У меня нет слов, чтобы выразить радость, с какой я читал ваше письмо. Оно пролило бы свет в мою душу, будь я даже в самом мрачном настроении. Ваше доверие для меня великая честь, и, как мне кажется, вы делаете первый шаг к тому, чтобы исчезла напряженность, которая ощущается в отношениях между нашими семьями. И если, домнишоара, я испытываю боль, то только оттого, что наши родители так далеки друг от друга. Мы живем слишком разъединенно, и, если в селе есть две-три интеллигентных семьи, они не должны жить изолированно. Вы пишете, что в день вознесения мой отец завтракал с вами на лугу в горах Влэдень, потом вы разговаривали с моими сестрами, а Мариоару нашли очаровательной. Я не могу выразить, насколько я благодарен вам за утонченность ваших чувств и души.

А теперь разрешите мне поблагодарить вас за тот интересный случай, который вы описываете.

Полагаю, что единственным ответом на все, что вы мне написали, может быть лишь глубокая благодарность. Но чтобы вы не думали, будто я недостаточно подготовлен к принятию сана, скажу, что вы не содеяли никакого греха и не совершили ничего аморального. Мы не всегда являемся хозяевами наших поступков, особенно если они вызваны вспышкой чувства. Прекрасный пейзаж рождает восхищение, смешное вызывает неудержимый хохот. Тут мы подчиняемся инстинкту.

Ваш смех передался и мне, но я не хохотал столь безудержно. Тонкие, словно серебряные, струны вашего смеха до сих пор звенят в моей душе. Стало быть, если вы даже согрешили, вместе с вами согрешил и я, И все-таки прошу вас, впредь не смейтесь столь безжалостно над теми, кто будет просить вашей руки. Хоть вы и пишете, что мысль о замужестве не доставляет вам удовольствия, на вашу руку будут претендовать многие, и не потому только, что вы богаты…

Вы, домнишоара, можете ждать… А мы, несчастные семинаристы, вынуждены жениться как можно скорее, чтобы получить приход. И нам, в отличие от вас, не до смеха; мне, возможно, придется жениться уже осенью. И если девушка, отказав мне во взаимности, еще и посмеется надо мной… Я прекрасно понимаю, что могу оказаться в таком положении и буду достоин осмеяния, и все же, поверьте, смех этот не доставил бы мне удовольствия.

С тех пор как я прочитал, что вы без всякой радости думаете о замужестве, расхотелось жениться и мне… Мы, семинаристы, и впрямь несчастные люди!..

Ваше письмо никто не увидит, смею вас заверить. Но вовсе не потому, что оно написано небрежно. Если бы речь шла о стиле, я бы показывал письмо всем подряд и приговаривал бы: „Посмотрите, как замечательно пишет прелестная девушка, моя знакомая!“ Я бы не постеснялся так сказать, потому что вы все равно не услышали бы меня. Я знаю, вы не любите комплиментов, но это была бы чистая правда.

Но я никому не покажу письма, потому что оно мне слишком дорого. Оно единственное мое сокровище, уважаемая домнишоара. Могу откровенно признаться, что после пасхи и у меня было немало волнений, хотя из дома я уехал совершенно успокоенный. Что это были за волнения? Но почему я должен о них говорить, когда, возможно, вы вовсе ими не интересуетесь и не желаете их знать? Размышления, предположения, планы на будущее, смятение чувств… Но теперь все это прошло, вы писали словно бы волшебными чернилами, и я спокоен. Хотите, я вам признаюсь в одном заблуждении: мне казалось, что вы разговариваете благожелательно со мной только из сочувствия, из жалости. Теперь я так не думаю и очень счастлив.

Мне хотелось бы сказать вам… Но как выскажешь поющую и трепещущую душу? Только молчанием, уважаемая домнишоара! Я бы вам написал еще о многом, мне столько нужно вам сказать, но мешает счастье.

Прежде чем я закончу, разрешите мне послать вам… нет, нет, лучше молчать! Я так боюсь услышать взрыв вашего смеха.

С уважением остаюсь искренне ваш,

Василе Мурэшану.

P. S. В скором времени пошлю вам две книги, которые, надеюсь, понравятся вам больше, чем все посланные ранее».

XVII

Обычно к концу июня с наступлением летней жары толчеи в Вэлень начинали грохотать тише, но не потому, что им нечего было толочь, а потому что во всех трех речках, к великому сожалению золотопромышленников, резко падал уровень воды. Первой высыхала Вэлишоара, потом Козий ручей. Большая река, вдоль которой в основном и располагались толчеи, текла, обмелев, и летом, но у нее не хватало воды, чтобы вращать все колеса.

Но этот год не был засушлив. После того как сошел снег, что ни день шли дожди. Леса хранили влагу, мелкие ручьи, пробивавшиеся через щели в скалах, обильно питали все три речки, и толчеи наполняли своим перестуком всю долину. «Архангелы», «Шпора», «Влэдяса» и прииски поменьше, не скупясь, снабжали их золотоносной породой. Вэляне выглядели веселей и шумней, чем обычно, радуясь бренчанию монет в кошельках. По сельским корчмам не прекращались попойки, а когда в городе собиралась компания рудокопов, работавших у «Архангелов», гулянье продолжалось по три дня кряду.

Совладельцы «Архангелов» помалкивали о расходах на новую галерею, а они все росли и росли. И только Прункул глядел задумчиво, словно на что-то решался. Унгурян получил еще три телеграммы, в которых его чадо угрожало покончить жизнь самоубийством, если немедленно не получит денег, и, понятное дело, старый Ионуц не оставил в беде будущего адвоката. Прункул же сжигал все телеграммы и раз в месяц посылал своему студенту по восемьдесят злотых.

Мрачнее всех был примарь Василе Корнян.

С той поры как он ночью на второй день пасхи поколотил жену, дом их превратился в ад. На другой день утром его жена Салвина ушла к родителям. Выглядела она совсем больной, но убивали ее не физические муки, а душевные. Родители окаменели, увидев бледную, всю в синяках, враз постаревшую дочь. Мать разрыдалась и запричитала:

— Дитятко мое! Девочка моя!

Она давно замечала, куда устремлялись помыслы примаря, но думать не думала, что так это может кончиться.

— Вот наука тем, кто не слушает родителей! — проворчал отец. Но, увидев, что Салвина рыдает навзрыд, смягчился, подошел к дочери, погладил ее по голове и сказал:

— Не плачь. Ничего не поделаешь, от ежа шерсти не дождешься. Но ничего. Мы вас разведем, а бог, глядишь, даст тебе новое счастье.

Обе женщины причитали до самого вечера, смешивая слезы в один ручей. Салвина две недели прожила в доме родителей, но не оправилась, а худела и слабела не по дням, а по часам.

Мать, привыкшая терпеть любую беду, столь же упорно настаивала на примирении с мужем, сколь громко оплакивала судьбу Салвины, когда та выходила замуж, и требовала этого тем решительней, чем больше «Архангелы» давали золота и чем шире расходились по селу слухи: «Видали Докицу? Разрушила-таки семью примаря!»

Все чаще и чаще заводила она разговоры о том, чтобы Салвина вернулась к мужу. А Салвину не нужно было и уговаривать. Она простила своего Василе сразу после той ночи, когда он избил ее, и была бы рада вернуться, да только чувствовала себя настолько слабой, что боялась в таком виде показаться мужу на глаза. Она знала, что муж не терпит ни болезней, ни страданий, даже самых малых, от каких грустнеют только глаза. В такие минуты жена у него вызывала отвращение. Вот Салвина и выжидала, когда окрепнет и поправится.

Наконец она почувствовала себя здоровой и, повеселев, с улыбкой покинула родительский дом. Мать от души радовалась за дочь.

— Правильно, доченька. Будь крепкой. Все у тебя наладится, — напутствовала она Салвину.

Когда Салвина пришла домой, оказалось, что муж отправился на прииск. Ни одна вещь в доме не была на своем месте. По лавкам и стульям была разбросана одежда, валялись ножи, вилки, стояли немытые тарелки. Запах запустения витал по комнатам. Салвина с радостью принялась за уборку. Ей было приятно, что она может навести порядок, что Василе, вернувшись, увидит свой дом чистым, как вымытый стакан. Салвина все ждала, что вот-вот послышатся знакомые шаги. День прошел быстро. К обеду Василе не явился, она сама что-то перекусила на скорую руку, зато к вечеру приготовила вкусный ужин.

Сердце замерло у Салвины, когда она заслышала на лестнице тяжелые шаги примаря. Она уже готова была броситься ему на шею, расцеловать и попросить прощенья, когда Василе, распахнув дверь, остановился на пороге и выругался:

— Тьфу, черт!

Не сказав больше ни слова, он тут же повернулся и спустился по ступенькам вниз. Калитка хлопнула, и Василе пропал в ночи. Он зашел в один из трактиров, заказал ужин с выпивкой и, напившись, принялся бить в трактире окна, выкрикивая:

— Кто подойдет, пристрелю!

Три дня он не появлялся дома. По селу ползли слухи, что его видели в лесочке, на склоне горы, где были прииски, вместе с Докицей, а за ними шагал рудокоп с огромной корзиной, полной закусок и бутылок с вином.

Через три дня помятый, осунувшийся Василе Корнян явился домой.

Жена, которая за эти три дня то умирала, то воскресала, не могла удержаться от тяжелого вздоха.

— Вздыхай, да только не обо мне! — с ненавистью крикнул Василе. — Собирай свои пожитки и уходи! Не могу с тобой больше жить! Не могу! Кончено, не могу больше!

Собрав остаток сил, Салвина спросила его:

— Чем я грешна пред тобою, Василе?

— Не об этом разговор! С тобой я больше жить не могу, поняла? — зло и презрительно выкрикнул Корнян. — Мне нужна жена молодая! Ясно?

— Да, — выдохнула побелевшая как мел Салвина, поднимаясь со стула.

— Все радуются, все веселятся! — Василе кричал, он, казалось, сошел с ума. — Самый распоследний голодранец в Взлень счастливее меня. У меня в руках «Архангелы», а я ненавижу жизнь. Вот что, — он резко обернулся, сверкнув глазами, к жене, — мне нужна молодая жена. Вино есть, денег хватает, можно сказать, рай на земле, но рай с женой-старухой превращается в ад! Ха! — осклабился Василе. — Мне нужна женушка-лапушка, душечка-пампушечка…

— Постыдись! — прервала его Салвина. Грубая издевка вдруг придала ей сил. Оскорбленное достоинство честной женщины заставило ее посмотреть на мужа глазами богини справедливости и мести.

— Постыдился бы говорить мне такое, я всегда была тебе верной женой, — выговорила Салвина. Она стояла, выпрямившись, глаза у нее сверкали, она уже не была той сломленной женщиной, какой казалась минуту назад. — Ты еще раскаешься, несчастный, в том, что творишь сейчас. Только поздно будет, слишком поздно! Спокойной ночи! — Салвина хлопнула дверью.

— Никогда не раскаюсь! — крикнул ей вслед Василе. — Никогда! Только теперь-то я и заживу. Я, Докица и «Архангелы». Да здравствуют «Архангелы» отныне и навсегда!

У примаря голова давно шла кругом, но как ему теперь поступить, он сообразил.

На следующий день он отправился к отцу Мурэшану и заявил, что с обоюдного согласия они с Салвиной расходятся.

Это известие застало отца Мурэшану врасплох. Он пригласил Корняна сесть и завел разговор о супружеских обязанностях.

— Обдумайте все, домнул примарь. Решение это настолько ответственное, что легкомысленно его принимать нельзя. Нужно все тщательно взвесить. Мелкие неурядицы бывают в каждом браке. Но потому-то и дается двум людям этот дар божий, чтобы они все преодолевали и владели бы сами собой. Господь бог почитает супружество нерасторжимым и обрывает только смертью.

Примарь насмешливо ухмыльнулся.

— Возможно, батюшка, так оно и есть, как вы говорите. Но мы-то не больно знаем, что там бог говорил.

— Плохо, что ты и не желаешь этого знать, — с горечью произнес священник. — Все вы уверены, что знать следует только об одном — о золоте, золото настолько завладело вашими чувствами, что ничего другого вы уже и чувствовать не можете. А что вы будете делать, когда не станет золота?

Примарю хотелось сказать: «Будь спокоен, тебя не спросим!» — но только злая ухмылка, вызванная этой мыслью, мелькнула на его лице.

— Когда случится, тогда и посмотрим, батюшка, — ответил он. — Никто не может знать наперед, что с нами будет.

— Потому и не следует насмехаться над божескими законами, — опять взялся за свое священник.

— Я ни над какими законами не насмехаюсь. Не могу я больше жить с женой и хочу с ней расстаться. Вот и все! — отрезал Корнян.

Священник снова принялся за уговоры.

— Нет, насмехаешься, — заговорил он, повышая голос, — Я тебя венчал. Я знаю, что ты мне тогда говорил, а говорил ты, что по искренней чистой любви берешь себе в жены Салвину. А иначе и быть не могло, была она девушка красивая, с приданым, и пошла за тебя не с такого уж полного согласия родителей. Сколько лет прожили вы мирно и в ладу. Закон божий гласит, что любовная связь мужчины и женщины дается до конца жизни. Господь бог не для того дарует нам свое благоволение, чтобы мы попирали этот закон. Уверяю тебя, что, если бы доходы твои были скромными, ты бы и сейчас жил в мире со своей женой. «Архангелы» кружат тебе голову. Ты привык жить на широкую ногу, пить, гулять и потворствовать скотским желаниям. Пьешь ты постоянно и подчиняешься только законам плоти. А эти законы попирают божьи законы, и ты должен знать: за такое прегрешение следует горькая расплата. Ты хочешь бросить свою законную супругу и сойтись с Докицей! Вот и скажи, разве ты не насмехаешься над милостью божией? Благодаря ей ты стал богатым человеком и ее же теперь предаешь, подчиняясь велениям плоти!

— Я не говорил, что беру в жены Докицу, — холодно произнес примарь, поднимаясь со стула. — И пришел я сюда, — продолжал он мрачно, — не для того, чтобы выслушивать проповедь, а только заявить о своем желании и попросить, чтобы вы начали бракоразводный процесс.

— Вот этого-то я и не хочу делать, — решительно произнес священник, — Суд затевать бесполезно, потому что напрасное это дело. У вас нет причин для развода.

— Это вы так считаете, — прошипел примарь, — есть инстанции и повыше вас.

— Никто не возьмется за этот процесс, уверяю тебя!

Примарь, остановившись на пороге, презрительно взглянул на священника и снисходительно обронил:

— Сотню злотых протопопу — и через три недели нас разведут, батюшка. Знаем, как такие дела делаются.

Священника этот разговор чрезвычайно расстроил. Он сел за стол и принялся писать письмо протопопу.

Примарь подал прошение о разводе в высшую инстанцию и вот уже несколько недель беспробудно пил. Если он отправлялся в город, то торчал там по неделе и сорил деньгами, словно песком. Золотоискатели частенько видели, как он, напившись, плакал. Говорили, что жалеет о том, что разводится. На прииск он больше не ходил, зато, когда бывал дома, приглашал к себе Докицу. Из трактира тащили к нему неимоверное количество вина. Про него и про Докицу ходили самые невероятные слухи.

На прошение Корняна о разводе ответа все не было. Василе вконец озлобился, и вдруг в один прекрасный день в начале июня над селом разнесся колокольный звон.

— Жена примаря померла! — растерянно передавали друг другу женщины.

Салвина не вынесла беды, выпавшей ей на долю, настрадалась, намучилась и развязала руки Корняну: теперь он мог жениться на Докице.

— Господь бог помог им разлучиться, — толковали крестьяне.

— Будет еще жалеть. Такой жены, как Салвина, больше не сыщет.

— А Докица?

— Ха! Докица! Да их и сравнивать нельзя.

— Эта еще рога ему наставит.

— Дай ему господь, достойный он человек!

Деревенские кумушки перемалывали все, что попадало им на язык, и не могли остановиться до тех пор, пока не разнесся слух, что на Ивана Купалу примарь венчается с Докицей. Кумушки ненадолго приутихли, чтобы с новой силой приняться перемывать косточки. Перебрали и старые и новые грехи Докицы, Салвину превратили в святую, примарю напророчили, что он исподличается, а новая жена наставит ему рога.

Сельские кумушки бесились от злобы, потому что многие молодые вдовы считали, что Докица украла их счастье. Быть женою совладельца такого прииска, как «Архангелы», тем более имевшего на руках два пая — дело немалое!

До Ивана Купалы оставалась неделя. В субботу вечером примарь отыскал Иосифа Родяна во дворе возле толчеи и сказал, что хочет его кое о чем попросить.

Управляющий провел Василе Корняна в дом и осведомился, чем может быть ему полезен.

— Я пришел просить тебя, домнул Родян, — начал примарь, — быть моим посаженым отцом на свадьбе, держать надо мною венец.

— Так, значит, правда, что ты женишься второй раз? — спросил Родян, и на его широком лице появилась какая-то странная улыбка.

— Совершенно верно, — отвечал примарь, склоняя голову.

— На Докице?

— На Докице.

— Никогда бы не поверил. Плохо, что на ней.

— Теперь этого не переменишь, домнул Родян, — отвечал примарь.

Иосиф Родян помолчал, меряя комнату из угла в угол тяжелыми шагами, потом решительно произнес:

— Если нельзя переменить, ищи себе другого посаженого отца. Я венчать не буду.

Василе Корнян удивленно смотрел на него. Он не поверил тому, что услышал, и по глазам было видно, что ждал ответа.

— Не буду венчать, ищи другого! — яростно выпалил Родян.

Примарь наконец уразумел и обиделся. Ему хотелось, чтобы посаженым отцом у него был человек уважаемый, и лучше всего — управляющий «Архангелов».

— Кого же я теперь найду, когда и времени всего ничего осталось? — растерянно забормотал он.

— Не мое это дело, кого ты найдешь! — крикнул письмоводитель и вышел на веранду, откуда донесся его раскатистый голос. — Эй, Никулае! Сыпь камень, черт тебя побери, лоботряс! Вхолостую толчея работает, не слышишь, что ли?!

— Всего доброго! — проговорил примарь, проходя мимо него.

Родян или не слышал, или настолько разгневался, что не ответил. Василе Корнян понуро вышел на улицу. Отказ управляющего его раздосадовал. Он брел по улице, опустив голову, как вдруг услышал:

— Добрый вечер, дружище, добрый вечер, дорогой! — кричал кто-то ему вслед.

Корнян обернулся и увидел студента Унгуряна.

— Привет! — все еще хмуро ответил Василе. — Ты когда приехал?

— Только что, дорогой, ну прямо только-только. Хотел повидать дядю Спиридона, узнать, как он поживает. А у тебя как дела?

— Ничего! — пожал плечами Корнян.

— Погоди, погоди! Чуть не забыл! Ведь ты женишься? — Унгурян подошел вплотную к примарю и задышал в лицо винным перегаром.

— Женюсь!

— Прими мои поздравления! На Докице?

— На ней.

Студент поджал губы, потом ухмыльнулся и произнес:

— За брови да очи выбрал. Знаю, знаю, есть что подержать в объятьях. Одного простить не могу: почему до сих пор не пригласил на свадьбу.

Унгурян был первый, кто сказал о Докице доброе слово. Взгляд примаря повеселел. И вдруг его осенила спасительная мысль. Он положил руку на плечо молодому человеку и произнес:

— Если я до сих пор не пригласил тебя на свадьбу, то теперь прошу быть моим посаженым отцом!

Студент так и покатился со смеху. Сквозь неудержимый хохот доносилось его любимое присловье: «Колоссально! Колоссально!» Успокоившись, он стиснул руку примарю:

— Договорились, дорогой! С радостью принимаю! А кто будет посаженой матерью?

— Какая-нибудь из моих сестер. Выбирай любую.

— Прекрасно! Значит — на Ивана Купалу?

— На Ивана Купалу.

— Колоссально! Позаботься о хорошей выпивке.

— Будет! — весело отозвался Корнян.

Они еще раз пожали друг другу руки и разошлись.

Отец Мурэшану в день Ивана Купалы обвенчал Василе Корняна и Докицу. Он не произнес проповеди, как это обычно делал; не пожаловал и к свадебному столу. Попадья была этим недовольна и даже выговорила мужу:

— Нехорошо ты делаешь. Так всех первых людей села против себя настроишь.

— Та-ак! — воскликнул священник. — Вон о чем ты думаешь! Нечего мне там делать, я и против развода был, и против свадьбы. Салвина-то из-за этого стервеца померла, я уверен.

Зато все остальные уважаемые люди села и даже управляющий «Архангелов» почтили своим присутствием пир Корняна. Правда, сын Родяна Гица еще не приехал из Бухареста, где сдавал последние экзамены, после которых должен был явиться домой с дипломом инженера в кармане. Зато Прункул и Унгурян, письмоводитель Попеску и писарь Брату — все сидели за столом и от души веселились.

Время от времени молодой Унгурян переглядывался с Докицей, и, когда оркестр грянул «царину», невеста осторожно выскользнула за дверь. Вслед за нею вышел и Унгурян. Никто не обратил на них внимания. Мужчины пили, женщины и девушки плясали, Лэицэ играл так, что небу становилось жарко.

Прошло довольно много времени, и почти одновременно Унгурян с Докицей вернулись обратно. Унгурян поднял полный стакан, выпил до дна и сквозь смех выкрикнул:

— Эх, примарь, примарь! Связался ты с самим чертом!

Докица, усмехнувшись, подлила студенту вина. Корнян тупо таращил черные глаза; упившись вконец, он ничего не понимал.

— Ой, примарь, связался ты с чертом! — повторял Унгурян, покатываясь со смеху.

— Го-го-говоришь… связался? — пытался собраться с мыслями жених, глупо улыбаясь. Покрасневшие заплывшие глаза его слипались.

— Клянусь честью, это колоссально! — воскликнул Унгурян вместо ответа. И, стараясь перекричать шум, начал говорить речь, из которой можно было разобрать лишь отдельные слова:

— Братья — примарь — сердце наше «Архангелы»… Источник веселья… Без «Архангелов» мы бы ничего… Да здравствуют «Архангелы»!

Сидящие возле Унгуряна, разобрав последние слова, принялись молотить кулаками по столу. Раздались крики: «Да здравствуют „Архангелы“!» и вскоре все уже дружно подхватили эти слова. Музыка смолкла. На мгновение наступила тишина. Унгурян вскочил на стол и закричал что есть силы:

— Братцы, наш поп не пожелал в этот вечер оказать нам честь. Позвольте вынести ему публичное порицание. А вместо попа или, по крайней мере, дьякона в эту ночь буду я. В честь наших небесных покровителей, архангелов, спою вам тропарь.

— Виват! Виват! — послышалось со всех сторон. И хотя все не раз слышали это пенье, однако утихли в ожидании.

— Следует вспомнить нам во благовремение небесных архангелов, придающих блеск своим собратьям земным, прогнавших из села Вэлень несчастья, бедность и убожество. В честь архангелов и солнца, сияющего над Вэлень, — да не погаснет свет его, — пойте вместе со мною!

И Унгурян запел густым басом:

— Куда ни ляжет тень твоя, Михаил-архангел, отовсюду изгоняет она бесовскую силу, ибо не терпит света твоего падший Люцифер. Потому-то и молим тебя: стрелы его, огнь несущие и в нас нацеленные, потуши своим вмешательством, упаси нас от бесовского умопомрачения, достославный Михаил-архангел.

Мало кто вторил Унгуряну, потому что эту хвалу он пел на особый манер с придуманными им самим распевами. Пелась она на пятый глас, как и пасхальные восхваления. Но Унгурян украсил церковную мелодию такими завываниями, что никто не мог их запомнить.

Хотя большинство гостей было уже сильно навеселе, никто, кроме сидевших за столом господ, не посмел после церковного пения крикнуть: «Браво!» Церковное пение в любых условиях производит на крестьян глубокое впечатление, погружая души в мистический трепет.

Ненадолго воцарилась тишина, потом снова закружилось веселье.

«Архангелы» своим щедрым и неожиданным золотом всколыхнули, расшевелили, взбудоражили жизнь в Вэлень. Она набрала силу, стронулась с места и понеслась вскачь по самому краю пропасти. Крестьяне почувствовали себя господами, теми самыми господами, которых они встречали по трактирам и корчмам…

Ослепило золото и женщин, и Докица была одной из них. Иосиф Родян, который умел платить, был прекрасно с ней знаком. С той поры как он начал есть и пить «от пуза», он ни в грош не ставил моральные законы и легкие связи не считал грехом. Студент Унгурян тоже не раз развлекался с Докицеи и не терял надежды веселиться с ней и впредь. Письмоводитель Попеску и писарь Брату, хотя и недавно появились в селе, но уже перезнакомились почти со всеми «женами мироносицами». Первыми в омут безнравственности окунулись с головой люди на селе уважаемые и, казалось бы, с образованием. А дурной пример, как известно, заразителен. Крестьяне следовали примеру господ из тщеславия и их грехами оправдывали свои:

— Они люди ученые, а вон как живут!

Но не случайно именно эту господскую жизнь, а не иную принимали они за образец…

XVIII

С той поры как на летние каникулы в Вэлень явились оба студента, попойки потянулись одна за другой. Свет в корчмах теперь не гасили до зари. Владельцы приисков, золотоискатели, рудокопы с «Архангелов» — все словно посходили с ума. Жены стали задумываться, что же делать: по три-четыре дня мужики не вылезали из кабака. Молодые Унгурян с Прункулом кочевали из одной корчмы в другую, выделывая дорогой замысловатые вензеля и начиная попойку сызнова, стоило им только повстречать новую компанию гуляк. А принимали их с восторгом, с криками «ура». Мало-помалу студенты приучили местных забулдыг к нравам столичных кабаков. Напившись, рудокопы начинали бить бутылки, стаканы, вскакивать на столы, поливать вином потолки, заключали пари, кто больше выпьет, тащили жребий, кому платить за ночную попойку, потому что каждому было лестно угостить всю компанию. Когда жребий выпадал студентам, рудокопы освобождали их от «повинности» и, предоставив честь «возглавлять стол», за вино расплачивались сами.

В кабаках все ходило ходуном. Двери то и дело распахивались, и на порог, покачиваясь, вылезали люди с помертвевшими лицами. Следом вырывался густой табачный дым, смешанный с запахом винного перегара.

По воскресеньям приезжали поразвлечься в Вэлень господа из города. И не бывало такого, чтобы гостя не угостили вином, не попотчевали обедом. Ионуца Унгуряна-старшего, примаря Корняна в любое время можно было найти в трактире, а поскольку приезжих тоже тянуло туда, совладельцы прииска «Архангелы» тут же брали их под свою опеку, а это значило, что есть и пить можно было сколько влезет и даже сверх того и оставаться в селе сколько заблагорассудится. Если по какой-либо случайности в трактире не оказывалось ни Унгуряна, ни Корняна, находились другие люди, открывавшие незнакомцу свои объятья. Так встречали всех гостей подряд. Когда же в село залетала какая-нибудь важная птица, то навстречу спешили оба студента или кто-нибудь из совладельцев «Архангелов», а то и сам управляющий Иосиф Родян.

По воскресеньям и на праздники приезжали из города обычно люди известные, те, что бывали в Вэлень уже не раз. Вокруг них сразу же собиралась компания собутыльников в десять — пятнадцать человек, начинали застолье часов в десять с пива и кончали на рассвете вином и ракией. Часто веселились прямо на лугу, на свежем воздухе. Барашков и поросят жарили на кострах из сухих сосновых дров. Крики, тосты, песни гремели всю ночь до самого утра. Полыхали костры, сновали черные тени.

Попади какой-нибудь чужак поздней ночью в Вэлень, он наверняка бы решил, что какая-то запоздавшая свадьба заблудилась в лесу. Однако в первую очередь о свадьбе подумал бы посторонний человек, доведись ему проезжать через Вэлень и днем. Несмолкаемый шум в корчмах и трактирах, веселые крики из окон домов. Соседи, друзья собирались отведать только что привезенного «деревенского винца», и начиналась гулянка, которая продолжалась не один день.

Однако никто не помнил другого такого года, когда летняя добыча золота была столь богатой, а попойки столь частыми. Золотопромышленники не могли удержаться, чтобы не похвастаться: просто с ума можно спятить от такого везения. Не было недели, чтобы Лэицэ со своими музыкантами не спешил в Вэлень. Студенты завезли в село новые песни, веселые романсы, которые в скором времени распевали даже мальчишки, подвозившие золотоносную породу на горных лошадках.

Неделя за неделей пролетали незаметно в лихорадочной суете и веселье. Многие из жителей Вэлень, услышав в субботу вечером колокольный звон, с удивлением восклицали:

— Господи, завтра-то уже воскресенье!

По установившемуся обычаю, в последнее воскресенье августа именитые люди села Вэлень собрались в трактире у Спиридона в десять часов утра на проводы студентов. В этом году уезжали только двое, Унгурян и Прункул. Гица Родян уже получил диплом, но работы пока не нашел и оставался в Вэлень.

В церкви еще шла служба, а кружки, наполненные свежим пивом, уже стояли вдоль длинного стола. Прункул-отец где-то задерживался, и старый Унгурян, блюдя обычай, поднял кружку и заговорил, обращаясь к студентам:

— Доброго вам пути, сыночки. Возвращайтесь к нам здоровыми. Через год ждем вас обоих адвокатами.

— Да здравствуют адвокаты! — дружно воскликнули остальные.

— Если мы летом не привезем с собой дипломы, можете забыть, как меня зовут! — твердо заявил молодой Унгурян, вытирая с усов пивную пену.

— Дай вам бог! Помоги вам господь! — радостно зачастил отец, растроганный обещанием сына, и морщины на его лице разгладились.

Старик Унгурян никогда не терял надежды на будущее сына. То, что чадо уже столько лет болталось в столице, нисколько его не удивляло: столько книг нужно прочитать — страшное дело! Но рано или поздно его сын будет большим барином и заговорят о нем по всей округе. Всякий, кто увидит, как он живет припеваючи в городе, скажет: «А вот этого господина содержал в школе Ионуц Унгурян, совладелец и акционер прииска „Архангелы“». Старик не удержался и заявил об этом вслух:

— Сынок дорого мне обходится? Чепуха! Из него такой барин получится, любо-дорого посмотреть!

Унгурян-отец с удовольствием выпил вторую кружку и, обведя взглядом присутствующих, улыбнулся:

— Доброе пиво!

Все зашумели, начались рассказы, разговоры. Зал наполнился табачным дымом, который казался синим в свете солнечных лучей. Всем было весело: за всю неделю ни разу не собирались такой компанией — как-никак четырнадцать человек. Был и управляющий. Не хватало только Гицы и семинариста Мурэшану, которые бывали на традиционных проводах, но тут вдруг решили отправиться в горы на прогулку.

Из всей компании один студент Прункул пребывал в черной меланхолии. Глубокая печаль, даже, можно сказать, отчаяние читалось на его лице. Сидевшие за столом пошучивали:

— А ведь о Вэлень тоскует парень.

— Про все село не скажу, а вот о красотке какой-нибудь — возможно!

— Думает, как вернется сюда весною готовым адвокатом!

— Так оно и будет. О студенческой жизни сожалеет!

— Да здравствует адвокат Прункул!

Но студент сидел как в воду опущенный. На душе у него было тошнехонько: с раннего утра на него свалилась беда.

Не успел он одеться и закурить сигару, как вошел отец. Лицо мрачное, взгляд тяжелый — дело ясное: сейчас нудить начнет. Студент хотел было обмануть судьбу и шагнул к двери, но отец остановил его.

— Погоди! — холодно приказал он. — Поговорить надо!

Тяжело вздохнув, молодой человек опустился на стул и бросил сигару за печку.

— Нам нужно поговорить, — повторил отец. — Сегодня, как я понимаю, будут проводы.

— Да, тебя тоже приглашали, — выдавил из себя студент.

— Я уже сыт по горло, не пойду. А ты иди, если хочешь. Деньги есть?

— Нету, — буркнул студент.

Отец достал бумажник и выложил на стол три десятки.

— Возьми. Погуляй сегодня. Можешь все спустить, — сухо проговорил он. — Но знай, в школу едешь последний раз. — Он замолчал, бледные щеки прорезали глубокие морщины. Отец ждал, что ему ответит сын, но тот молчал как рыба. Побледнев, он упорно рассматривал стол.

— Этот год я тебя еще содержу. — Прункул наливался гневом, глядя на онемевшего сына. — И наверное, зря, но раз уж решил, еще годок жертвую. Потом считай, что я свой долг перед тобой выполнил. Ты хоть знаешь, сколько денег я на тебя извел?

Обиженный, студент встал, посмотрел на отца, но промолчал.

— На эти деньги можно было лошадь выучить на адвоката! У тебя что, ни капли мозгов не осталось? Ни капли совести? И хватает наглости появляться в городе? Мне стыдно от твоего бесстыдства! Еще год учись, но это будет последний! Сорок злотых в месяц — и все!

— Сорок злотых! — воскликнул удивленный молодой человек, впервые открывая рот.

— Сорок, и не больше! Думаешь, денег у меня куча и конца им нет? А ты знаешь, сколько их сжирает новая штольня? Да ты еще будешь сосать целый год! Так что договорились, — отец встал и бросил с порога: — Пусть меня не ждут. Я заболел.

Студент долго сидел неподвижно. Перед ним разверзлась бездна. Что же ему теперь делать? Кончить университет за один год, когда у него сдан всего один экзамен, когда у него нет никакой практики, нету и книг, когда он несколько лет подряд даже лекции не посещал, ну разве одну-две в год?! Старика он просто-напросто обманывал, рассказывая, что работает практикантом в конторе одного столичного адвоката! Как теперь признаться отцу, что все рассказы об успехах сплошное вранье, а за один год получить диплом невозможно? А если и удастся уговорить отца, разве это ему поможет? Разве сможет он переломить себя и взяться за работу?

Студент поднялся, махнув на все рукой.

— Будем жить, пока живется! — сказал он про себя и направился в трактир, решив, что погуляет так, как никогда еще не гулял.

Но он был слишком потрясен и никак не мог прийти в себя. Долгое время Прункул-младший пил молча, не обращая внимания на шуточки и насмешки, и повеселел, когда захмелел уже изрядно.

Трактирщик Спиридон то и дело подходил к столу, уносил позванивающие пустые кружки, и не успевали гости хлопнуть в ладоши, как приносил полные. Вот уже семь или восемь лет прощальную попойку со студентами Спиридон обслуживает самолично, а потому и вертится, как волчок.

— Так, Спиридон, так, дорогой! Я в твою честь выиграю сотню процессов! — приговаривал младший Унгурян всякий раз, когда трактирщик приносил полные кружки. Взрыв хохота следовал за этими словами.

— Да здравствует «бесплатный» адвокат! Виват человеколюб! — воскликнул, разражаясь хохотом, Прункул.

— Виват человеколюб! — подхватили остальные.

— Слышишь, отец? — расплываясь в улыбке, обратился молодой Унгурян к родителю. — Вот откуда начинается моя будущая слава! Вы, маловеры, смеетесь, а я всегда буду идти вперед! Виват! Смело вперед! Виват!

Последние слова студент пропел на мотив популярного марша. Его подхватил Прункул. Потом адвокат Паску, специально приехавший в Вэлень на проводы студентов. Замурлыкал себе под нос тот же марш и доктор Принцу. Наконец над всей этой невнятицей голосов возвысился голос писаря Брату, вдохновляя всю компанию. Время уже шло к обеду, все были наполовину пьяны. Вдруг Брату вышел из-за стола, раскланялся во все стороны и, взмахнув рукой, запел:

Тверже шаг —

Тра-ла-ла.

Все вперед быстрее!

Весел всяк,

Крепче шаг,

Ну, вперед, смелее!

Тра-ла-ла.

Он сбился, начал марш сначала, потом сбился хор, и только после того, как все глотки были еще раз промыты пивом, удалось допеть марш до конца.

Когда поющие дошли до слов:

Кубок может вскоре

Смыть любое горе,—

все подняли бокалы, которые поспешно наполнил Спиридон, и, чокаясь, под звон бокалов стоя закончили марш. Пенье превратилось уже во всеобщее завыванье. Было два часа пополудни. Бокалы опустели. Управляющий «Архангелов», повернув бычью голову к двери, крикнул:

— Эй, Спиридон, где ты там!

— К вашим услугам, домнул управляющий. Чего изволите?

— Цыц! — рявкнул Родян. — Поросят приготовил?

— Три молочных еще с вечера заколоты.

— Когда будет половина четвертого, знаешь? — прищурился Иосиф Родян.

— Поросят выпотрошили, опалили, на Оленьей поляне огонь развели! — по-военному отрапортовал Спиридон, поднеся ладонь к правому уху.

— Мошенник! — загремел управляющий. — Так ты исполняешь распоряжения!

— Десятиведерная бочка в тенечек поставлена! — быстро проговорил трактирщик, бледнея.

— И водички, Спиридон. Пошли два ящика минеральной.

— Все будет в порядке, домнул управляющий: и хлеб, и соль, и ножички, и вилочки!

— Да иди ты к черту, делай как знаешь! — икнул студент Унгурян.

Спиридон покосился на него насмешливым глазом:

— У каждого своя профессия, домнул адвокат. У вас законы, у нас стаканы.

Все покатились со смеху. Послышались крики: «Да здравствует Спиридон!» Старик Унгурян тоже хохотал во весь рот, не понимая, в похвалу ли сыну или в насмешку были слова трактирщика. Но ему доставляло удовольствие смеяться, смеяться просто так, не зная над чем, смеяться, и все. Появился Спиридон в сопровождении трех мальчиков, каждый из которых нес веер кружек с пивом.

— Прошу угощаться. Как говорится, разгонные. За это пиво плачу я!

Гости встали, готовясь уходить. Каждый взял по кружке.

— Да здравствует первый трактирщик в Вэлень! — провозгласил студент Унгурян.

— Да здравствует Спиридон!

Все принялись за пиво, и через считанные минуты кружки опустели. Старик Унгурян выпил кружку не отрываясь и даже высосал оставшуюся на дне пену.

— Ах ты, чертов сын, Спиридон, ведь это пиво из только что открытой бочки. А ну, обнеси нас всех еще разок!

— Браво, отец! Да здравствует великий дегустатор! — завизжал молодой Унгурян.

Толпясь вокруг стола, компания выпила еще по две кружки. Спиридон прикинул, что от бочки осталось меньше половины. Наконец гости вышли на улицу. Один студент Прункул остался сидеть за столом. Он подозвал Спиридона и жалобно попросил:

— Поставь бочонок рядом со мной, отец Спиридон… Ты теперь будешь моим отцом!

Трактирщик видел, что студент уже лыка не вяжет, однако отчаянье, прозвучавшее в голосе, его удивило. Прункул побледнел, стал почти зеленым.

— Хватит вам пить, домнул адвокат. Это плохо кончится, — стал уговаривать трактирщик, наклоняясь над ним.

Прункул глядел на него пустыми глазами. Казалось, он не узнает Спиридона. Потом тяжело вздохнул.

— Ты — мой отец. Дай я тебя поцелую.

— Не пейте больше, — брезгливо поморщился трактирщик. — Лучше бы вам пойти домой, домнул адвокат, пообедать, немножко соснуть до четырех часов. Иначе вам всю ночь не высидеть. Идите-ка лучше домой.

— Нет у меня дома, — горестно вздохнул молодой человек, покачивая головой. — Нет ни дома, ни родителей. Ты теперь мой отец. Разве ты меня бросишь на произвол судьбы? — Прункул не сводил с трактирщика своих’ мутных выпученных глаз.

— Ни за что на свете, домнул адвокат!

— Тогда услышь мольбу твоего сына и принеси бочонок. Больше ни о чем не беспокойся, отец Спиридон. Наливать в кружку я буду сам, я знаю, как это делается.

Трактирщик поклонился и тут же скрылся за дверью. Можно было подумать, что он поспешил выполнить просьбу, однако он занялся другими делами. «Сейчас заснет. Знаю я его!» — пробурчал про себя Спиридон. Переделав мелкие дела и распорядившись по поводу жаркого на лугу, Спиридон с женой и младшими детьми сел обедать. Не успел он проглотить ложку супу, как приоткрылась дверь и появилась голова студента.

— Ты не принес мне бочонка, отец? — захныкал он.

— Нет еще, домнул адвокат! — Спиридон удивился, что студент не заснул за столом.

— Это черт знает что! — возмутился молодой человек. — Тащи немедленно пиво. Сегодня ты ведешь себя по-свински!

Спиридон побледнел. Его даже затрясло от возмущения: да что же это такое, ложки супу проглотить не дают. Однако вскочив, прошел мимо адвоката, приволок начатый бочонок пива, поставил возле стола, приладил помпу и вежливо сказал:

— Пожалуйста, домнул адвокат. В нем кружек двенадцать еще будет.

— Прошу! — Прункул протянул трактирщику бумажку в двадцать леев.

— Не сейчас, домнул адвокат! Откуда мне знать, сколько вы выпьете. Потом рассчитаемся.

— Прошу! — настаивал студент. — Я плачу! И ты, Спиридон, не добрый отец. Тебе человека не жалко. Получи деньги и уходи!

Спиридон оставил бумажку на столе и вышел.

* * *

Время уже шло к пяти, когда вновь стали собираться участники проводов. На Оленьей поляне давно уже пылал костер. Приятели сошлись в трактире Спиридона и, к своему великому удивлению, нашли там молодого Прункула, сидевшего перед кружкой пива. Кто-то пощелкал по бочонку, бочонок отозвался гулким звоном. Его перевернули — ни капли! Но Прункула тоже нельзя было сдвинуть с места. Он сидел, откинувшись на спинку стула и оперевшись локтем о стол. Ноги его, казалось, были воткнуты в пол, и сам он выглядел как человек, окаменевший от смертельной усталости. С тупым равнодушием, словно никого не узнавая, смотрел он на столпившихся вокруг него людей. Время от времени студент тяжело вздыхал и слегка покачивал головой. Приятели, собравшиеся вокруг, шумели, окликали его по имени, подталкивали, кое-кто пытался даже трясти за плечи. На сильные толчки Прункул отзывался глухим бормотанием, которое, казалось, выходило откуда-то из нутряных глубин.

— Придется его тащить до самой поляны, — выразил недовольство Иосиф Родян.

— Надо же — выпил целый бочонок пива. Удивляюсь, как его не разорвало! — заметил доктор Принцу, наклоняясь над студентом и ощупывая его.

Прункул что-то забормотал, зашевелился, и словно с того света донеслось:

— Свиньи!

— Ого! Он еще нам преподносит уроки морали! — рассмеялся адвокат Паску.

Прункул заерзал на стуле, попытался встать, но не смог. Снова откинулся на спинку стула и повторил:

— Свиньи! Все свиньи!

Тут в трактире появился младший Унгурян. Раздвинув толпу, он подошел к своему дружку.

— Привет, коллега! Привет! — радостно прозвучал его голос. — Выпил? Захмелел? Проспался?

— Пришел, увидел, победил! — произнес Прункул и осклабился.

— Да он совсем не пьян! — воскликнул Унгурян, вот уже много лет по системе вопросов и ответов определявший степень опьянения Прункула.

— Пойдешь с нами, дорогой? — спросил он его. Прункул, словно бы не слыша, безучастно бормотал:

— Все свиньи.

— Коньяк есть, Спиридон? — Унгурян выглядел озабоченным.

— Есть, домнул адвокат.

— Скорей коньяку и рюмку! Сразу проснется!

Кое-кто вопросительно поглядел на доктора Принцу.

— Весьма возможно, — отвечал тот. — Опьянение от пива похоже на густой туман, но оно не тяжелое. Пивной хмель не давит с такой силой на мозг, как винный хмель или ракия. Опьянение от пива не такое глубокое. Оно размягчает все тело и чрезвычайно отягчает живот.

Проглотив одну за другой несколько рюмок коньяку, Прункул стал покачивать головой, подергивать руками и ногами. Потом с помощью Унгуряна, бледный, как мертвец, встал.

— А теперь скорее на улицу, на воздух! — скомандовал Унгурян.

— Уже идти пора. Пока доберемся до поляны, он проветрится, — заметил старик Унгурян.

— Колоссально! — воскликнул младший Унгурян. — А ты не боишься простыть? Хотя на тебе столько жиру, что и шубы не надо.

Миновав проулок, все свернули на тропинку и перешли распадок по узкому мостику, на котором Унгурян особенно заботливо поддерживал Прункула. Прогулка на свежем воздухе и коньяк сделали свое дело — молодой человек протрезвел. Когда стали подниматься к Оленьей поляне, он выдернул руку, за которую его поддерживал Унгурян.

— Хватит меня держать!

— Наконец-то! — облегченно вздохнул Унгурян. — Какого черта ты нализался пива, когда знал, что после обеда сможешь надраться рислингом или мускатом?

— Со мной ничего бы не было, не пей я на голодный желудок, — признался Прункул.

— Так ты сегодня не обедал?

— С вечера ничего не ел!

— Да что ты говоришь? Ну, коли так, то ты здоровее быка, братец! А с чего ты решил поститься? Или с утра тоже приложился?

Прункул молчал. Подъем был крутой, он задыхался.

— У меня конфликт со стариком, — наконец ответил он.

— Подумаешь, конфликт! Отцы и дети! И ты из-за этого дурака валяешь?

— Не лезь ко мне, Унгурян! Иди к черту! — в голосе Прункула звучало отчаяние. — Не конфликт даже, а ультиматум.

— Ультиматум? — удивился Унгурян, не понимая, о чем может идти речь.

— Еще год он будет давать мне деньги. А я за год должен получить диплом, — еле выдавил из себя Прункул. Ему было стыдно признаться, какую ежемесячную сумму положил ему отец.

Унгурян так и покатился со смеху. Но тут же перестал смеяться — только потому, что, смеясь, трудно было подыматься в гору. Тропинка по луговому склону, хотя и вилась спиралью, однако была достаточно крутой. Остальная компания давно их опередила.

— Да что ты, право? Малый ребенок, что ли? Сколько нам предъявляли таких ультиматумов? — беспечно воскликнул Унгурян.

— Мой старик не шутит. Это я сразу понят. Мой отец — человек суровый, — горестно промолвил Прункул. — Сказал, что новая галерея на прииске поглотила уже целое состояние.

— А ты проглотил второе, — добавил Унгурян.

— А я второе, и теперь у него нет денег. — В голосе Прункула звучала безнадежность.

Оба замолчали. Поднимаясь вверх, приходилось сильно наклоняться вперед. Под ботинками похрустывали камешки. Теми же камешками была усеяна и поляна. Дожди в этих местах смыли почву, оставив после себя галечник.

— Раз так, о чем тогда говорить? — промолвил, помолчав, Унгурян.

— То-то и оно, — обронил Прункул. — Судьба! — Фатализм показался ему самой мудрой философией в мире.

— Греки и римляне не были дураками, дорогой. Недаром античность зовут классической.

— Кусок жареного поросенка примирил бы меня с судьбой! — заявил Прункул, ощутивший, что голоден как волк. Испарявшийся постепенно хмель уступал место голоду.

— Жаль, что ты не Ион, но говоришь все равно как Златоуст, — отозвался Унгурян, тоже изрядно проголодавшийся, из-за выпитого с утра пива за обедом он почти ничего не ел.

— Лучше зови меня Иоанн Волчья Пасть, — ухмыльнувшись, предложил Прункул.

Когда студенты добрались до костра, вся компания уже разлеглась на траве. Успев пропустить по паре стаканчиков, ждали жаркого. Курили, смеялись, переговаривались. «Ого-го-го-го!» — оглушительно выкрикивал вдруг кто-нибудь, и истошный вопль катился вниз, в долину.

Прункула встретили радостно. Доктор Принцу пощупал его запястье и заявил, что пульс почти в норме.

— Печеной луковицы не стоит твоя наука, доктор. Мой уважаемый коллега, адвокат Прункул, голоден. Он со вчерашнего дня ничего не ел! — с видом превосходства заявил Унгурян.

Над огромной грудой полыхающих углей жарились на вертеле два тупорылых поросенка. Кожица на них уже подрумянилась, порозовела, тоненькие завитки хвостов затвердели. Пухлые поросячьи тельца безостановочно поворачивались на вертелах, и двое мальчиков поливали растопленным салом то поросячью спинку, то живот, то бока. Сало капало в угли, слышался треск, и по поляне разносился запах, раздражавший всю компанию, развалившуюся на траве. Казалось, что поросята становятся все тоньше, вернее сказать, выравниваются, потому что все труднее было понять, где живот, где спина. Поросячья кожица в некоторых местах лопнула, и сквозь еле видимые трещинки проступал розовый сок. Аромат шел такой, что животики подводило.

— Хватит, Филипп! — крикнул управляющий и, подхватив вертел с поросенком, победно вернулся к алчущим.

— Право первого куска отшельнику, постившемуся целый день! — провозгласил он, увидев, что над поросенком засверкало множество ножей. Молодой Прункул отрезал кусок поросенка и, выскользнув из толпы, жадно принялся жевать. Ломтем хлеба он запасся заранее.

Филипп, один из мальчиков, готовивших жаркое, вскоре принес и второго поросенка. Все принялись за еду, не торопясь, со смаком.

Ели, запивали вином, снова ели. После молодой свинины всех охватила неуемная жажда. Разговор становился все громче, стаканы осушались одним глотком. Ни у кого не хватало терпения держать в руке стакан: вино немедленно опрокидывалось в глотку. Хорошее вино, выдержанное. Настойка на базилике в подвале Спиридона кончилась, и он угощал рислингом. Пили много, но хмеля не чувствовали, хорошо закусив на свежем воздухе. Тени удлинились. Еловый лес вокруг поляны помрачнел. А воздух был такой свежий, что казалось — он и мертвого поднимет. Гуляки были недовольны. Для настоящего веселья нужно было хоть немножечко захмелеть, а в этом рислинге будто и хмеля не было. Болтали, смеялись, пытались петь, но всем будто чего-то недоставало. И хозяевам, и гостям мало было чуть развязавшихся языков, они были знатоками по части иного, более оживленного веселья. Вино лилось рекой, и мальчишки, жарившие поросят, едва успевали наполнять стаканы.

Неподалеку заранее были приготовлены сухие и зеленые еловые ветви. Подобрав грудкой головешки, мальчики набросали сверху сухих веток. Огонь взвился вверх. Затрепетали языки пламени, одни длинные и узкие, другие широкие, как лемех плуга. В сгустившихся сумерках живо и ярко полыхал огонь. Люди вставали, выбирали из кучи длинную еловую ветку с зеленой хвоей и бросали в костер. На миг пламя будто задыхалось в дыму, потом слышался треск, похожий на торопливые маленькие взрывы, и ветка вспыхивала — огромный факел взмывал вверх, к вершинам елей.

Сгрудившись вокруг костра, мужчины размахивали горящими еловыми лапами, по которым во все стороны разбегались потрескивающие огоньки. При свете костра их лица казались бронзовыми. Вот и нет больше веток, все бросились в лес рубить и ломать еловые лапы.

Неожиданно пришла усталость, а вместе с нею дал знать о себе и хмель. Едва держась на ногах, кто-то пробовал петь. Вдруг из ночной темноты вынырнуло двенадцать парней-рудокопов, и обрадованный Брату принялся с гиканьем распевать с ними на четыре голоса залихватские песни. Ночная тишь доносила их аж до села. И опять полилось вино рекой. Говор, шум, пьяные выкрики и огромный столб пламени, уходящий в черное небо.

Было уже совсем поздно, костер едва тлел, последний поросенок был съеден.

Решили вернуться в село и продолжать пир в трактире у Спиридона. Пустую бочку столкнули вниз, и она, подпрыгивая и гулко грохоча, покатилась по склону в долину. Все, кроме Иосифа Родяна, были смертельно пьяны. Ночь не была темной, но все шли, вытянув руки вперед, словно намеревались что-то поймать. Небо было усеяно звездами, но людям, ослепленным ярким светом костра, ночь казалась непроглядной.

Спускаться по крутому склону и днем было труднее, чем подниматься, а уж в потемках тем более. Люди падали и с криками катились вниз по склону. Из всей компании лишь двое-трое держались на ногах, а остальные скользили по скату, кто как сумеет. Тьму оглашали взрывы смеха и выкрики «Ух ты! Черт побери!», потом наступала тишина, и начиналась перекличка:

— Эге-гей!

— Ого-го-го?

Собутыльники пытались отыскать друг друга, опереться на дружескую руку, но тщетно: земля, казалось, ускользала у них из-под ног.

С грехом пополам добрались до речки, что-то мурлыкавшей в темноте. Иосиф Родян первым перешел мостик, остальные все попадали в воду. Немногим удалось устоять на ногах и вымокнуть только по колено. Остальные бултыхнулись в воду кто плашмя, кто спиной.

— Вот, папаша, так и утонет твой адвокат, словно цыган в луже! — выкрикнул студент Унгурян. Он упал в воду спиной и, видимо, чувствовал себя прекрасно, потому что и не думал вылезать из реки.

— Лишь бы не утонула с тобой моя трубка! — отвечал старик, стараясь подняться на ноги и выбраться на берег.

В трактире у Спиридона еще горел свет. Вся компания вломилась в зал и принялась выжимать одежду. Купанье не остудило веселья. Студент Унгурян, с трудом взобравшись на стол, улегся на спину, скрестил на груди руки и заявил, что умер.

Тотчас же вокруг него встал хор и под руководством Брату дружно запел молитву:

«Плачу и печалуюсь, когда думаю о смерти и вижу в могиле лежащую красоту нашу, по образу божию сотворенную, без украшения, без величия, потерявшую образ свой! О, чудо! Что за тайна содеяна для нас? Почему мы преданы разрушению, почему мы покорны смерти? Воистину по повелению божию, как говорится в писании того, кто дает отдохновение усопшему».

Мужской хор пел на четыре голоса. Дрожали стекла, тоской щемило души людей, которые, казалось, начали трезветь. Долго стояла тишина. Наконец Унгурян открыл глаза.

— Сами пели, что грех зарывать в могилу такую красоту, как я, так дайте руку, друзья, и покоримся не смерти, а жизни! Да здравствует веселье!

Спиридон поспешно растолкал служанку. Хлопот ему должно было хватить до утра, и один он бы с ними не управился.

Попойки, гулянки, вроде этой, то и дело затевались в Вэлень с тех пор, как на приисках, и особенно у «Архангелов», стали добывать много золота. Никто им не удивлялся, никто не препятствовал. Разве что чья-нибудь жена, которой все эти буйства и окаянства осточертели, плюнет поутру на ступеньки корчмы и проклянет их все до единой от всего сердца.

Одно время отец Мурэшану в церкви читал проповеди против пьянства, да дело кончилось тем, что мужики с парнями перестали в церковь ходить.

Доходы корчмарей и лавочников росли. Состояния они себе сколотили такие, что хватило бы на прожитье не только им самим, но и их детям до самой смерти. И чем больше они богатели, тем услужливее и щедрее становились на выпивку. Ведь известно, что одними поклонами да улыбками и завзятого пьяницу не растрясешь.

XIX

Домнишоара Родян не лукавила: она и вправду волновалась и мучилась, прежде чем решилась написать семинаристу письмо. Но мучилась она не из-за того, что писала первая, и не из боязни, что ее сурово осудят, — она мучилась потому, что не знала, как сказать Василе о своей любви.

Выслушав попреки своей сестры Марии и успокоившись, Эленуца поняла, что радуется тому, что не выходит замуж. Она была вольна смеяться над незадачливым женихом и подтрунивать над отцом, потому что ничто не мешало ей думать о семинаристе. А не думать о нем было свыше ее сил! Начиная с пасхи все, что бы ни происходило, было для Эленуцы связано с Василе Мурэшану: в собственных словах и жестах, в радостях и печалях ощущала она присутствие этого застенчивого, словно девица, молодого человека. Стоило ей вспомнить или представить его себе, как в ней пробуждались совершенно необыкновенные мысли и чувства. Так однажды Эленуца поняла, что симпатия ее к семинаристу возникла вовсе не в страстную пятницу, а гораздо раньше. Вполне возможно, что прохладные отношения ее семейства к семье священника обострили ее внимание и любопытство и заставили отнестись к Василе гораздо сердечней, чем к другим молодым людям, которые бывали у них в доме. Когда им доводилось изредка встречаться, она охотно разговаривала с Василе Мурэшану, но никаких особых чувств не испытывала. Правда, нужно сказать, что его ясный взгляд на мир просветлял и ее. Эленуца ощущала какую-то совершенно особую уверенность и покой, стоило ей хоть немного поговорить с Василе. Однако до пасхи Эленуца испытывала к Василе скорее всего то любопытство, какое мы обычно испытываем к людям, которых вроде бы знаем и не знаем: эти люди нам симпатичны, и, доведись выбирать, мы наверняка предпочтем их другим, пусть даже знакомым людям. Возможно, любопытство это питалось тем, что во время каникул Василе вел себя совсем не так, как остальные студенты из Вэлень: чаще всего его можно было видеть одного с книгой в руках. В гулянках он не участвовал, а в церковь ходил постоянно. Возможно, он привлекал внимание еще и тем, что редко бывал весел и никогда не хохотал во все горло. А возможно, симпатия зародилась потому, что Василе не был самоуверен и избегал Эленуцу. А может, привлекало его ясное невинное лицо, благодаря которому и в восемнадцать лет он казался еще ребенком? Словом, любопытство было, но оно не вызывало у Эленуцы желания повидать молодого человека, поговорить с ним. Они виделись примерно раз в неделю, и этого ей было вполне достаточно, как сестре, которая изредка получает добрые вести о брате и не тревожится о нем, зная, что брат ее порядочный человек. А в том, что Василе Мурэшану человек добропорядочный, Эленуца была убеждена давным-давно. Она даже и вообразить не могла, что он способен на выходки, какие позволяли себе Унгурян или Прункул. Хотя, признаться, в этой ее уверенности тоже было нечто необычное, поскольку откуда ей было знать, как ведет себя семинарист в селе, а тем более в городе, где проводит большую часть года.

Итак, в течение четырех лет Эленуца питала самые добрые чувства к семинаристу, а подогревало их любопытство, которое вспыхивало всякий раз, когда им доводилось встретиться или когда девушка вдруг вспоминала о нем. Но с той поры, когда она вечером в пасхальную субботу услышала, как он поет, после того, как зажгла его свечку, любопытство ее превратилось в желание быть как можно ближе к этому необыкновенному юноше. Теперь для нее стало счастьем просто побыть рядом с ним, даже не обменявшись ни словом, ни взглядом. После пасхальных праздников она почувствовала то, чего раньше никогда не чувствовала: ей вдруг стало жаль, что Василе возвращается в город, в свою семинарию. Как глубока ее вера в него, она поняла на празднике, когда Войку стал приставать к ней со своими ухаживаниями. Расставание на похоронах Глигораша, просьба прислать ей книги, лихорадочное ожидание их, мучительная тоска, завладевшая ею при известии, что приезжает претендент на ее руку, — все это так стремительно обрушилось на Эленуцу, что она не успела разобраться в своих чувствах.

Теперь же, после неудачного сватовства Крэчуна, после своего неудержимого смеха, она вдруг, словно при вспышке молнии, открыла расцветающее в ее сердце чувство нежности и поняла, что влюблена — но не в семинариста, а в свою нежность. Сказать правду, думала она все-таки о Василе, но первое, что сделала, совершив свое открытие, — привстала на цыпочки и робко поцеловала собственное отражение в зеркале! Потом, вспыхнув всем лицом, как пион, выбежала в сад, сплела себе венок и до самого вечера бродила по дорожкам.

Целую ночь она не спала, все волновалась и успокоилась, только написав весьма странное письмо, в котором во всем открылась Василе, совершенно не чувствуя ущемления своей девичьей стыдливости.

О том, что письмо ее может быть дурно истолковано семинаристом, она не думала ни секунды, а потому с великим нетерпением ожидала ответа Василе.

И семинарист не обманул ее ожиданий! Прочитав ответное письмо, домнишоара Эленуца хохотала чуть не до слез и, хохоча, повторяла все ту же фразу: «Нет, нет, лучше молчать… Я так боюсь услышать». Но на этот раз она кривила душой сама перед собою: смеялась она вовсе не над многозначительными точками, а потому, что теплыми, светлыми волнами накатывало на нее счастье. Застенчивость молодого человека послужила как бы щитом для ее свободной, ничем не стесненной радости, а ведь все могло быть по-другому, и тогда она упрекала бы себя:

— Ах, как я дурно воспитана! Влюбиться, и так безрассудно!

Эленуца получила письмо утром, а вечером уже писала ответ. Сообщение семинариста о том, что ему надлежит жениться, и в самом скором времени, всерьез ее взволновало, но она не отозвалась на него ни единой строчкой. Куда только подевались вся ее отвага и решительность. Решившись написать Василе, она не сомневалась, что он все поймет, и первое свое письмо писала довольно легко. Теперь, решившись спросить, как следует понимать его слова о женитьбе, она почувствовала, что сердце ее замкнулось, как на замок, и рука не в силах вывести ни буквы. Эленуца отложила письмо на завтра, потом еще на день, и, по мере того как день проходил за днем, сила воли ее таяла, таяла и уверенность, что она правильно поняла Василе. Но она утешала себя надеждой, что семинарист непременно пришлет другое письмо.

Каждую субботу приходили книги, а писем не было. Неподдельная сердечность, согревшая два первых письмеца, казалось, сделалась главным камнем преткновения и для юноши, и для девушки. Казалось, они смотрят друг на друга издалека и никак не осмелятся окликнуть и подойти друг к другу поближе. До этих писем они почти и не говорили между собой, в письмах же открыли неожиданно слишком многое. И теперь робели друг друга, но эта робость невинности переполняла их счастьем до самых летних каникул.

Когда они встретились в первый раз, семинарист приветствовал ее издалека и трижды поднимал шляпу, потому что ему казалось, что Эленуца не замечает его приветствия: она шла нижней дорогой под руку с Гицей и громко хохотала. На третий раз Эленуца низко склонила голову, а Гица весело взмахнул шляпой и крикнул:

— Добрый вечер, домнул семинарист, добрый вечер, кандидат в священники!

Василе не разобрал, что выкрикнул Гица. Он шел им навстречу и видел одну Эленуцу, на душе у него было тепло от кивка домнишоары Родян. Василе смотрел на Эленуцу и не узнавал ее, перед ним была не прежняя домнишоара Родян, а удивительное создание иного мира — фея, таинственная дева. Василе даже удивился, что она разговаривает.

Рука у Эленуцы была холодной и слегка дрогнула, коснувшись ладони семинариста. И Эленуца, и Василе ужасно смущались, но глаза их оказались смелее, они глубоко-глубоко заглянули друг в друга, и щеки молодых людей мгновенно вспыхнули.

— Я чрезвычайно рад найти вас в добром здравии, — произнес семинарист, изо всех сил стараясь идти с Эленуцей в ногу. Ему почему-то показалось, что от этого зависит вся его жизнь, все его счастье; не важно, что он будет говорить, о чем спрашивать, лишь бы идти с нею в ногу!

— И мы рады, домнул Мурэшану, что вы веселы, — поспешила отозваться Эленуца.

— Это не главное! — воскликнул Гида. — Мы должны его поздравить с тем, что семинарию он окончил с отличием!

— Неужели? — притворно удивилась Эленуца.

Семинарист опустил глаза. Похвала его не порадовала. «Откуда Гице знать, насколько успешно закончил я семинарию?!» — подумал Василе с неприязнью.

— Или, может, вы провалились? — спросил Гица, заметив, что семинарист упорно молчит.

— Чего нет, того нет, — улыбнулся Василе.

— Ну, а если не провалились, значит, окончили с отличием. У молодых людей вроде вас по-другому и быть не может, — убежденно заявил Родян.

Эленуца скорее почувствовала, чем поняла, что похвала брата не по вкусу Василе. Она остановилась, подняла на семинариста блестящие, влажные от счастья глаза и проговорила:

— Имею честь, домнул Мурэшану, представить вам домнула инженера Гицу Родяна, — и грациозно кивнула в сторону Гицы.

— Ах, вот оно что. Видите ли, я об этом как-то не подумал, — забормотал Василе, думая лишь об очаровании Эленуцы. — Мне бы надо было вспомнить, — продолжал он бормотать, — что вы в этом году заканчиваете университет.

— А вы думали, почему мой брат вас хвалит? Чтобы вы вспомнили о нем и тоже похвалили, — весело отчеканила Эленуца.

Голосок ее звенел как серебряный колокольчик.

— Примите мои самые искренние поздравления, домнул Родян!

— Поздравьте его еще и с тем, что диплом у него с отличием, единственный на тридцать пять человек, — улыбаясь, добавила Эленуца.

— Иначе и быть не могло, как могло быть иначе, — смущенно твердил Василе, не зная, что сказать.

Он понял, что ему одному придется поддерживать разговор с Эленуцей, и земля ушла у него из-под ног.

Гица и впрямь не проявлял никакого желания разговаривать; он стоял, молчал, посматривал на своих спутников и улыбался — то ли потому, что на душе у него было спокойно и чувствовал он себя человеком, чей жизненный путь определился, то ли потому, что ему приятно было наблюдать за молодыми людьми, которые никак не могли скрыть овладевшего ими сердечного волнения.

— Как я вижу, вы сговорились не оставить мне и капельки счастья, — вдруг заговорил Гица. — А я бы не возражал, если бы хоть раз кто-нибудь уделил и мне внимание, и у меня на лице расцвело бы такое же ликующее счастье, какое я вижу на ваших лицах.

Эленуца тут же зашагала по дороге, за ней двинулся и Василе, желая провалиться сквозь землю. Ему казалось, что Гица читает в его душе, как в открытой книге. Не по себе было и Эленуце; ей казалось, что брат что-то заподозрил.

— Черствые вы сердца, — продолжал Гица, шагая за ними вслед, — рады посмеяться над несчастным человеком, у меня ведь настоящее несчастье: диплом есть, а службы нет.

У Мурэшану отлегло от сердца — нет, вряд ли Гица подозревает, что творится у него на душе.

— Не у вас одного такое несчастье, домнул инженер. Сколько порогов придется обить, прежде чем определишься на службу.

— Что правда, то правда, — согласился Гица. — Ведь и у вас еще нет прихода.

— А не слишком ли вы торопитесь, почтенные дипломированные господа? Не успели отучиться, как подавай вам службу, как будто не надоест она вам за целую-то жизнь, — в голосе Эленуцы слышалась и ирония, и сочувствие, и нежность. Пожалуй, нежности было больше всего.

— Что поделать, такова судьба мужчин, домнишоара, — торжественно провозгласил Гица. — Мы должны относиться к жизни серьезно, потому что ее тяжесть ложится на мужские плечи. Вы, слабый пол, впархиваете в готовое гнездышко, и вам даже в голову не приходит задуматься, каким трудом оно было создано.

— Ого! Нельзя ли полегче! — засмеялась Эленуца. — А то мне придется уже теперь посочувствовать твоей будущей жене.

— Разве я не прав? Ну скажите как будущий священник, — обратился новоиспеченный инженер к семинаристу. Тот не знал, что и отвечать. Ему вдруг показалось, что его спрашивают о гнездышке, куда он приведет Эленуцу.

— Домнул Мурэшану не такой эгоист, как ты, — ответила вместо Василе Эленуца.

— Речь не об эгоизме, а об истине, — возразил Гица. — А истина на моей стороне, разве не так, домнул Мурэшану?

— Смотря что вы понимаете под гнездом…

— Под гнездом! Ну, гнездо — это укрытие, где два существа прячутся от житейских бурь. Под гнездом я понимаю супружество, — отвечал Гица.

— Прекрасно! — воскликнул семинарист. — А это значит, что гнездо, если оно не создано обоими супругами, не может уберечь ни от какого зла. Как видите, и ласточки, и воробьи…

— Браво! — радостно подхватила Эленуца. — Я же знала, что домнул Мурэшану не такой эгоист, как ты!

Воодушевленный голосом девушки, ее искренней радостью, семинарист продолжал:

— Получить диплом, а благодаря ему службу — это еще не значит создать гнездо, в котором мужчина и женщина будут чувствовать себя счастливыми и укрытыми от житейских невзгод. Как бы это выразиться? Семейное гнездо не материально, оно состоит не из общественного положения и не из жалованья. Сколько мужчин с положением и хорошим жалованьем не могут обеспечить женщине уютного гнезда! Полагаю, что мы ошибаемся, если думаем, что, имея службу, мы тем самым делаем счастливой и женщину, которая живет с нами рядом. Она вовсе не приходит на все готовое, потому что брак не есть нечто сугубо материальное. Подлинное семейное гнездо создается из взаимного чувства двух молодых людей, и в этом смысле они оба участвуют в устроении убежища от житейской непогоды. Если молодым супругам не удастся воздвигнуть подобного укрытия, основанного прежде всего на откровенности, все остальное будет иллюзорным и все наши дипломы чепухой, которая никакой женщине счастья не принесет.

Эленуца с удовольствием слушала воодушевленно говорившего семинариста, время от времени поднимая на него увлажненные глаза, и чувствовала себя гордой и счастливой.

— Вы, разумеется, совершенно правы, — отвечал Гица. — Вас приучили видеть суть, и вы сразу же извлекаете плодоносящее семя, пренебрегая самим плодом, тогда как я говорю о мякоти, даже кожице с плода семейной жизни. Все мы знаем, что любая истина облечена в слова, а любое семя укрыто мякотью, в которой оно живет.

— Согласен, домнул инженер, — отвечал семинарист, — но, по моему убеждению, общественное положение мужа и деньги только тогда могут стать щитом для супругов, когда образ жизни их продиктован совместным желанием. Иначе все развалится. Кроме того, я убежден, хотя многим это покажется смешным ребячеством, что имущество, служба, то есть плоть, мякоть, придут к нам, если мы будем стараться достичь прежде всего нематериальных благ: чистоты мыслей, чувств и поступков. Я, домнул инженер, верю в учение Спасителя нашего: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам».

Семинарист говорил с воодушевлением. Он чувствовал, что Эленуца слушает его с удовольствием, и радовался, что может рассуждать при ней о браке как о чистой теории.

Василе умолк, и девушка не могла сдержать своего восхищения:

— Как красиво вы говорите, домнул Мурэшану! — Во взгляде ее, устремленном на Василе, было столько тепла и нежности, что он даже вздрогнул.

С удовольствием слушал его и Гица. По выражению его лица можно было понять, что он согласен с Мурэшану; однако он ожидал от семинариста большей логики в обосновании.

— И я верю в слова Спасителя, домнул Мурэшану. Но Царство Божие — и супружеская жизнь! Мне кажется, в Писании говорится о небесах, о будущей жизни, а не о земле и супружестве.

Эленуца бросила на Василе опасливый взгляд. Слова Гицы вызвали у нее раздражение. На мгновение ей показалось, что молодой человек не знает, что ему ответить.

— Царство Божие, домнул инженер, находится не только на небесах, но и на земле, — начал семинарист. — Царство Божие всюду, где исполняется воля божия. И в мире растений, и в движении солнца, и в звездных путях, во всех законах природы — всюду царство божие, потому что всюду исполняется его воля, которая и есть источник этих законов. Убеждение мое таково: на пути к браку и в самом браке мы должны стараться достичь чистоты мыслей, чувств и дел, а все остальное, то есть еда, питье, одежда, дом, — все это будет дано нам.

Молодой инженер обратил внимание, что пока Мурэшану говорит, сестра смотрит на него как зачарованная. Он и сам слушал внимательно, ибо никогда не думал, что слова Христа можно толковать столь широко. Семинарист договорил, и Гица, улыбаясь, спросил его:

— И вам хотелось бы как можно скорее войти в это царство, домнул Мурэшану?

— Речь не об этом. Это совсем другое, — растерялся Василе, вообразив, что Гица намекает на них с Эленуцей.

Тут как раз подошел работник звать Гицу домой: с прииска пришел штейгер, принес мешочек самородного золота, а Иосифа Родяна не оказалось дома.

— Прошу меня извинить, я ненадолго вас покину, но скоро вернусь, — сказал Гица и отправился вслед за работником.

* * *

Оставшись наедине, Эленуца и Василе долгое время шли не говоря ни слова. Семинарист старался держаться как можно дальше от Эленуцы, словно бы сохраняя место для третьего, который встал бы между ними. Он чувствовал себя почти несчастным, ибо не мог произнести ни слова. И чем дольше длилось молчание, тем беспощаднее он корил себя. Ему казалось, что Эленуца ждет не дождется, когда же он заговорит. Но девушка, раздумывая о том, что говорил семинарист раньше, не заметила ни затянувшегося молчания, ни того, как далеко шагает от нее Василе.

Очнувшись внезапно от своих грез и как бы испугавшись, что осталась с Василе наедине, она поторопилась начать разговор:

— А вы очень красиво говорите, домнул Мурэшану. У вас в семинарии все так говорят?

Ее нежный голосок ласкал слух, и на душе у молодого человека сразу стало легче.

— Почти все, домнишоара, — отвечал он.

— Не могу поверить! — надула губы Эленуца.

— Я тоже кое-чему не могу поверить… домнишоара! — Василе подбодрила откровенность девушки.

— Чему же? — спросила Эленуца, вскидывая на семинариста черные бархатные глаза.

— Что еще какая-нибудь девушка могла бы написать такое же милое письмо, как написали вы, — отвечал Василе, весь заливаясь краской.

— Ах! — вздохнула Эленуца, пытаясь рассмеяться. Но не смогла, потому что сердце забилось, как колокол.

— Правда, правда, домнишоара, — продолжал с воодушевлением Василе, — ваше письмо — это просто чудо какое-то!

— Чудо? — переспросила девушка, вновь поднимая глаза на молодого человека. На ее побледневшем лице чернота глаз выделялась особенно ярко.

— Да, да, что-то необыкновенное!..

— Необыкновенная глупость? Или дерзость? Или просто дурной почерк? — спрашивая, Эленуца упорно разглядывала носки своих туфель.

— Вы напрасно издеваетесь, домнишоара, — тихо произнес юноша. — Ваше письмо прекрасно. Оно поразило меня и наполнило несказанной радостью.

— Но вы на мой вопрос ответили так кратко, — быстро возразила Эленуца, словно испугавшись, что на этом Василе прекратит разговор. — А ведь именно вопрос и был в письме самым главным.

Слова эти прозвучали как птичья трель и звонкими капельками упали на душу семинариста.

— Я не могу сравниться с вами, домнишоара. Мой ответ не достоин вашего письма. Но я был так счастлив! Надеюсь, это извинит меня, потому что если кто и был виноват, так это… вы.

Девушка не ответила, только вздохнула прерывисто, грудь у нее вздымалась часто и неровно. Какое-то время оба шли молча. Пытаясь улыбнуться, Эленуца сказала почти шепотом:

— Счастье, оно в нас самих, а не в других.

— Нет-нет, мое счастье с этих пор в вас! — произнес юноша дрожащим голосом.

Они снова замолчали. Оба почему-то все ускоряли и ускоряли шаг, словно хотели убежать, отдалиться от чего-то такого, чего оба страшились.

— Выходит, вы изменяете собственным правилам? — нарушила долгое молчание Эленуца. — Но скорее всего вы просто кривите душой.

— Не понимаю, домнишоара, — у семинариста защемило сердце.

— Вы изучаете святое Писание, говорите о законах божьих, а в конце своего письма вдруг просите меня…

Семинариста словно водой окатили. Глядя на него, Эленуца прыснула со смеху.

— Я не смеюсь над вами, — торопливо начала она оправдываться, заметив, что ее смех поверг семинариста в полное замешательство. — Уверяю вас, я над вами не смеюсь. Поверьте, я не могу смеяться над вами, — в голосе у нее послышалось отчаяние. — Но почему вы не написали слово полностью?

Василе Мурэшану поднял на нее глаза, полные страдания, страха и счастья, но ответить ничего не мог.

Эленуца помолчала, потом шагнула к юноше и доверчиво взяла его за руку. Прикосновение, не похожее ни на одно из прикосновений в мире, взволновало обоих. Глазами, полными несказанной любви, смотрела Эленуца на юношу.

— Для вас я с радостью сделаю что угодно, — произнесла она, и на губах ее заиграла счастливая улыбка. Василе Мурэшану медленно и бережно, словно святыню, поднял белую тонкую руку Эленуцы и поцеловал ее, едва коснувшись губами. Сам он даже не ощутил своего поцелуя — охваченный какой-то безнадежностью, он будто окаменел. Эленуцу же посетило блаженство, какое ей еще не доводилось испытывать. Руки их так и не разлучились, и долго еще Эленуца с Василе шли, держась за руки.

Свечерело, дорога была пустынной, но все же мог и им кто-то повстречаться, кто-то мог и их увидеть. Но они об этом и не помышляли и вздрогнули оба, как от ожога, услыхав возле себя голос Гиды:

— Еле-еле догнал. Нехорошо так торопиться.

Гида был весел. Он заметил, что молодые люди шли, держась за руки, но притворился, что не заметил, и заговорил об «Архангелах», где опять нашли самородное золото.

Все трое повернули назад и направились к дому, перебрасываясь время от времени самыми незначащими словами; однако ни Эленуца, ни Василе, казалось, не понимали и не слышали, о чем их спрашивал, о чем говорил Гида. У них было странное чувство, будто смотрят они на все иными глазами, чем раньше, и слышат иначе, чем все остальные люди. Они разучились быть внимательными и что-то замечать, потому что все ощущения их сосредоточены были на душе, а душа витала далеко-далеко от земли.

Они добрели до дома Родяна, и семинарист почти безучастно пожелал брату и сестре доброй ночи. Несколько дней еще он глядел на родителей, на сестер, на родной дом, на цветы в палисаднике так, словно не видел их и ничего не понимал.

Эленуце жилось веселее, она предвкушала будущие встречи, слова, которые скажет, и мечтала о счастье, которое осенит ее отныне и навсегда.

* * *

С этого дня встречи молодых людей участились то ли благодаря Гиде, знавшему больше, чем казалось Эленуце с Василе, и искавшему случая сблизить их, то ли потому, что любовь сделала их изворотливее, принуждая находить предлоги для частых встреч. Не было дня, чтобы они не совершали совместной длинной прогулки. Эленуца чаще всего выходила из дома с Гицей, хотя случалось, что и одна; Василе же обычно появлялся с сестрой Мариоарой. Мариоара, девица весьма бойкая, быстро сообразила, какие чувства крепнут между ее братом и домнишоарой Родян, и искренне удивлялась, что Эленуца влюбилась в ее брата, который был всего-навсего семинаристом. Но, убедившись, что этого препятствия — а оно казалось ей главным — для молодых людей не существует, она перестала посмеиваться над семинаристом и взяла влюбленных под свое покровительство. Гуляя с влюбленной парой, она всегда находила предлог, чтобы хоть на четверть часа оставить их наедине, то позабыв дома платок или книгу, то вспомнив чрезвычайно важное поручение Анастасии. Молодым людям она казалась добрым ангелом-хранителем; Эленуца испытывала к ней глубокую признательность, а Василе обожал ее и готов был броситься за нее в огонь и в воду.

На прогулках и во время экскурсий, которые устраивал Гица, и на тех двух вечеринках, которыми молодежь отпраздновала летние каникулы, у семинариста было время, чтобы спеть Эленуце ту новую песенку, о которой он упоминал в письме.

Во время вечерних прогулок влюбленные оказывались в таинственном и священном мире: они верили, что это для них восходит Венера и небеса украшаются звездами. Они почти и не разговаривали. Им казалось, что они не люди, что их плотская оболочка растаяла, и, желая убедиться, что они все-таки существуют, они изредка легонько касались друг друга рукой.

Во время экскурсий Гица занимался геодезической съемкой, производил замеры и просил молодых людей помогать ему. Благодаря своим занятиям он всегда был вдалеке от них, а они то убегали, чтобы натянуть веревку, то не мешали ему заниматься расчетами, все больше и больше отдаваясь своим чувствам… То один, то другой начинали они вдруг напевать «их» песенку.

Домнишоара Родян не пропускала теперь ни одной церковной службы. Ей нравилось, как поет хор на клиросе. Никакие грешные побуждения не касались ее души, любовь взращивала в ней лишь белые лилии. Все ее существо с благоговейной признательностью тянулось к богу.

На двух городских вечеринках они много танцевали вдвоем. Во время этих головокружительных танцев, казалось, они делались единым существом и чувствовали, что единство это дано им навеки. Счастье ощущалось ими столь полно еще и потому, что никто из окружающих не замечал его.

* * *

В семье священника после Мариоары больше всех радовалась за Василе мать. Она даже стала оправдывать многочисленные бестактности семейства Родян. Заглядывая в будущее, она думала о весьма возможной свадьбе. Шло время, и она уже не могла таить свои мысли про себя. Как-то вечером она сказала отцу Мурэшану:

— Может статься, мы с управляющим породнимся.

Священник сердито взглянул на нее.

— Все девичий туман в голове.

Попадья обиделась и спросила:

— Коли все на свете бывает, почему бы и этому не случиться?

— Людей ты не знаешь, если так говоришь. Было бы куда лучше, если бы Василе искал невесту в другой стороне. До зимы ему бы следовало подыскать себе невесту и получить приход. Хотя, с другой стороны, он еще молоденек и годик вполне может обождать.

Последние слова священник произнес как бы с сожалением. Он уже давно заметил, что творится с Василе. Эленуца ему нравилась, он находил ее самой разумной из дочерей управляющего, но считал, что это пламя только крепко обожжет крылышки его сыну. Он не верил в возможность этого брака и уже давно наметил про себя девушку, подходящую для Василе. Это была домнишоара Лаура Поп, дочка священника из Гурень, с которым отец Мурэшану вместе учился в семинарии. Но девушка эта была еще слишком молода, а потому отец Мурэшану даже и не заговаривал о ней с сыном.

Управляющий «Архангелов» Иосиф Родян был безотлучно на прииске, при толчеях, в дороге. Озабоченный тем, как бы извлечь побольше выгоды из золота, он не очень-то наблюдал, чем занимаются его дочери. Зато старшие сестры Эленуцы, Эуджения и Октавия, все чаще стали подталкивать друг друга локотками, перешептываться и прыскать со смеху, когда младшая возвращалась после прогулок.

Эленуца и раньше не много обращала внимания на сестер. А теперь и вовсе их не замечала.

Счастье ее было так глубоко, что мелкие подковырки, которые сестры стали себе позволять и при родителях, не могли его замутить. Однако и управляющий, и его жена стали внимательнее приглядываться к поведению Эленуцы и мало-помалу убедились, что их дочь неравнодушна к сыну священника. Иосиф Родян принимался оглушительно кашлять, когда Эленуца с Гицей являлись домой после прогулки, и бурчал, что слишком часто с ними «таскается домнул молитвенник».

Внутреннее сопротивление отца ощущал больше Гица, чем Эленуца, которая жила будто во сне.

Каникулы подходили к концу. Молодые люди, благодаря покровительственному небрежению Мариоары, в очередной раз остались наедине. Оба были невеселы. Долго шли они молча, как вдруг Эленуца заговорила:

— И что же мы будем делать, Василе? — В вопросе ее прозвучала безнадежность.

— У меня есть план, — откликнулся молодой человек. — Еще этой осенью…

— Мы поженимся? — торопливо спросила девушка, и голос ее дрогнул от счастья.

Уже давно она приходила в ужас при мысли, что ей придется и дальше жить в одном доме с сестрами и отцом. Никогда еще родной дом не казался ей таким невыносимым, как в это лето. Жизнь, которую Эленуца только-только начала узнавать, которую едва-едва пригубила, настолько превосходила все, что творилось в доме, так отличалась от повседневного быта в семье управляющего, что ей казалось — перенести все это будет просто невозможно. Все свои надежды она возлагала на то, что в самом скором времени выйдет замуж за Василе Мурэшану. Ей даже в голову не приходило подумать, какие препятствия может воздвигнуть перед нею семейство Родян. Она беспокоилась только об одном: рукоположат ли Василе в сан и получит ли он уже этой осенью приход.

Убаюканный мечтаниями, потерял чувство реальности и семинарист. Он давно уже не вспоминал, что Эленуца доводится родной дочерью управляющему Иосифу Родяну, что разделяет их, как бездонная пропасть, прииск «Архангелы». Ему представлялось, что он имеет полное право просить руки Эленуцы; ему даже казалось, что девушка уже принадлежит ему.

— Да, — ответил он Эленуце, — мы поженимся!

— Но у тебя еще нет прихода, дорогой Василе! И возможно, тебя не захотят рукоположить в сан, ведь тебе еще не исполнилось двадцати четырех лет.

— Есть добрые люди около владыки и среди профессоров, — отвечал семинарист. — Я уверен, что они поддержат наше совместное прошение.

Девушка восторженно глядела на Василе. Она вдруг почувствовала себя всемогущей и непобедимой. Околдованные единым стремлением, молодые люди больше не думали о возможных преградах и о том, что такое серьезное решение нужно все-таки всесторонне обсудить. В полном согласии друг с другом они решили, что на следующий день Василе отправится в епископию и уладит дело и с рукоположением в сан, и с приходом.

Отец Мурэшану не мог дать Василе бричку до завтра: накануне ведь и речи не было о поездке сына в город, да и теперь не очень-то верилось в причину, которая заставляла Василе столь скоропалительно отправиться к церковным властям. Василе объяснил, что в семинарии должны в этот день быть переэкзаменовки, а он дал слово двум своим товарищам поднатаскать их.

Семинарист не лгал. По счастливой случайности его решение отправиться в город совпало с днем переэкзаменовок. Он, по правде говоря, давно уже позабыл об обещании, данном двум своим однокашникам, зато теперь был счастлив, что сможет сдержать слово.

* * *

Перво-наперво семинарист направился к профессору Марину.

— Целую руку! — отчетливо произнес он, входя в комнату. Отвесив на пороге земной поклон, Василе направился к старику, который, сидя за столом, что-то писал и, буркнув на приветствие через плечо «Здравствуй!», продолжал заниматься своим делом.

— Целую руку, домнул профессор! — повторил Василе Мурэшану, останавливаясь напротив старика.

Священник поднял голову и, узнав Мурэшану, вскочил со стула. Положив руки на плечи юноши, он весело заговорил:

— Приветствую, дорогой! Приветствую тебя, Мурэшану, мой мальчик! Каким ветром занесло тебя к нам? Соскучился по семинарии? Хочешь остаться еще на годок? Не делай глупостей! Ну его к черту, это ученье! А как дела дома? Как отец? Что сестры? Что делается у «Архангелов» — говорят, золото рекой льется?

Профессор говорил, похлопывая юношу по плечу. Он был весел, глаза у него блестели; казалось, он помолодел.

Семинарист принялся обстоятельно отвечать на вопросы. Отец Марин, пристально глядя ему в глаза, одобрительно хмыкал: «Хорошо! Хорошо!», а когда речь пошла об «Архангелах», семинарист подтвердил весть, долетевшую и в семинарию.

— Золота — тьма! — закончил он свой рассказ.

— А вам так и не удалось приобрести хотя бы акцию в этом обществе? — спросил профессор.

— Нет. Бывший письмоводитель Иосиф Родян — почти единоличный хозяин этого прииска и вовсе не склонен продавать акции. Возле него никому нету места.

— Это верно. — Голос профессора прозвучал серьезно, и он снял руки с плеч юноши. — Совестливые люди повсюду и всегда остаются в стороне. Впереди всех бегут эгоисты и хамы. Жизнь принадлежит им, — тут отец Марин замолчал, а потом твердо продолжил: — Жизнь принадлежит им, и все-таки не им, потому что счастье частенько их обходит.

Он предложил семинаристу сесть и долго рассуждал о новом учебном годе, который должен был начаться через несколько дней, о семинаристах, принятых на первый курс, о теологическом труде, над которым работает уже много лет и скоро закончит. В конце концов семинарист спросил:

— Домнул профессор, а какие приходы выдвинуты на конкурс в этом году?

— Ты спрашиваешь о вакантных приходах? — отец Марин проницательно взглянул на юношу.

— Да.

— А зачем это тебе? — профессор не спускал с него глаз.

— Да мне бы хотелось получить какой-нибудь, домнул профессор, — проговорил Василе, не поднимая глаз.

— Просто конец света! — весело воскликнул отец Марин. — Тебе нужен приход! Значит, «расход» ты себе уже обеспечил, — добавил он, совсем развеселившись.

«Расходом» семинаристы именовали своих будущих жен. Возможно, в этом прозвище не было большого смысла, но, единожды произнесенное, оно давно и прочно вошло в язык семинаристов.

Василе ничего не ответил, упорно глядя в землю, но лицо его залилось краской.

— Нет, это невозможно! — воскликнул отец Марин, поднимаясь со стула и улыбаясь во весь рот. — Просто невозможно, до чего развращенное поколение растет! Ты еще мальчишка, а тебе уже «расход» нужен!

Он даже притопнул ногой, произнося «развращенное поколение», но было видно, что негодование его притворно.

— Все люди грешны, домнул профессор, — отвечал семинарист, силясь улыбнуться.

— Люди, может быть, и грешны, но не юноши! А ты пока что юноша. Владыка не рукоположит тебя в сан, так что и прихода тебе не будет, даже если б было их бессчетное множество. Ты что, забыл, каков должен быть возраст при рукоположении? Да тебя никто не рукоположит в священники, раз это против канонов!

Кончив говорить, отец Марин с недовольным видом снова уселся на стул, наблюдая, как в глазах Василе появляется безысходная печаль. Священник сказал куда более мягко:

— Ты можешь на год, на два поехать в село учителем. Поглядишь на мир, узнаешь жизнь. Не торопись за теми, кто старше тебя. В свое время и тебя рукоположат.

Василе Мурэшану еле выговорил упавшим голосом:

— Для меня будет подлинным несчастьем, если мой возраст помешает мне вступить в сан этой осенью.

— Так говорят все влюбленные. Но будущий священник не должен поддаваться никаким страстям. Следует знать, что возможно, а что невозможно, — примиряюще проговорил отец Марин и вдруг неожиданно добавил: — А хорошие вакантные приходы есть.

Василе Мурэшану опасливо взглянул на профессора. Он знал его привычку подшучивать.

— Я не смеюсь, — улыбнулся отец Марин. — Имеется четыре прекрасных прихода, которые осенью будут выставлены на конкурс. Мне было бы приятней, если бы ты подождал года два-три, но в конце-то концов, если положение критическое, не умирать же человеку. Правильно, юноша? Значит, тебе нужен хороший приход?

— Если это возможно…

— И разрешение на рукоположение?

— Смею просить об этом.

— Что ж, попытаемся сделать это возможным! — твердо произнес профессор. — Только, как будущий священник, ты не должен отступать ни перед какими трудностями. Не допускай, чтобы неудачи в жизни делали тебя несчастным. Не забывай, что мы призваны служить жизни вечной.

Семинаристу эта речь вовсе не была так уж по нраву, потому что ничего определенного отец Марин не обещал, и он ерзал на стуле, не зная, как вынудить домнула профессора прямо ответить на его вопросы.

— Домнул профессор, — начал было Василе и осекся.

— Увы, быть тебе несчастным, ибо всем ты недоволен, — насмешливо воскликнул профессор. — Что тебе еще нужно?

— Я хотел бы знать…

— Ох, мошенник, ты хочешь знать, можешь ли свататься? Ну, чего молчишь? Можешь, дорогой. У нас кругом нехватка. Нужно восемнадцать священников, а семинарию окончило только четырнадцать. Понятно? И в сан тебя рукоположат, и приход получишь, конечно, не самый богатый, но уж и не самый плохой. Теперь ты доволен?

— Я вам очень признателен, домнул профессор! — пробормотал счастливый семинарист.

— Меня благодарить нечего, я не умирал восемнадцать раз, чтобы освободить восемнадцать приходов. А скажи-ка мне: твои родители одобряют тот шаг, который ты собираешься предпринять?

— Конечно! — поспешил заверить семинарист, не замечая, что говорит неправду: просто-напросто позабыв, что еще не говорил с родителями. Счастье его и надежда были столь велики, что он не сомневался: все для него возможно и все разрешится положительно.

Семинарист Василе Мурэшану вернулся в Вэлень в наилучшем расположении духа. Родителям он с воодушевлением рассказал, как успешно сдали экзамен оба его однокурсника. Сестрам купил по паре красивых сережек. Младшему брату подарил книжку о Робинзоне Крузо. А с Эленуцей они решили, что в ближайшие три дня Василе попросит ее руки у управляющего «Архангелов».

Насколько серьезно обсуждали они всяческие мелочи, настолько самое важное, говоря по правде, решали очертя голову. На жизнь они смотрели еще по-детски, хотя нисколько не сомневались в своей «взрослости». Происходило это, очевидно, потому, что они и в самом деле были еще детьми — но, может быть, и любовь заставляла их потерять чувство реальности.

Однако Иосиф Родян обошелся весьма жестоко с их полудетскими мечтаньями.

На третий день после поездки в город семинарист выбрал час, когда в доме был только управляющий, и постучался у дверей. Василе хотел, чтобы ни одна душа, даже Эленуца, не знала о его посещении.

Служанка провела семинариста по коридору и, оставив возле кабинета, сама вошла в комнату.

— Пусть войдет! — раздался грубый голос управляющего.

— Пожалуйте! — распахнула дверь служанка и торопливо сбежала вниз по лестнице.

Василе вошел; управляющий медленно встал из-за стола, за которым что-то писал. Лицо его было куда мрачнее обычного. Насмешливая ухмылка затаилась в уголках рта.

— Здравствуйте, домнул управляющий, — произнес Василе и застыл, сделав несколько шагов. Он был смертельно бледен, хотя глаза его горели.

— Имею честь приветствовать тебя, домнул теолог. Чем обязан особой честью, какую оказываешь мне? — не скрывая сарказма, спросил Родян.

Юноша взглянул на него, и ему стало не по себе: великан смотрел на него с откровенной и грубой издевкой. Василе уже решил не говорить ничего и немедленно откланяться. Но тут же взял себя в руки.

— Возможно, вас удивит, домнул управляющий, то, что я вам скажу.

— Ни в коем случае. Соизволь говорить. Не в моих обычаях удивляться по пустякам!

— Я был бы счастлив, если бы вы соизволили отдать мне в жены домнишоару Эленуцу, — четко и бесстрастно отчеканил семинарист.

Ни один мускул не дрогнул на лице управляющего. Он стоял, широко расставив ноги и смотря прямо перед собой.

— Повтори-ка еще раз! — коротко, каким-то змеиным голосом приказал он.

Семинарист изумленно замер.

— Вы не слышали? — выдавил он из себя.

— Слышал, как не слышать! Да вроде ослышался, — пренебрежительно процедил управляющий. — Речь, как я понимаю, о Нуце идет. А Нуца не моя дочь и не домнишоара, служит она у нас, тебя ко мне проводила.

— Домнул Родян, домнул управляющий… — голос молодого человека дрогнул от возмущения.

— Напрасно волнуешься, сосватаешь свою Нуцу, только ее нужно не у меня сватать. Ступай на кухню! — с дьявольской усмешкой Родян распахнул дверь.

После этого их разговора Эленуца слегла в постель с температурой сорок, а семинарист целых четыре дня не выходил из дома. Гица взял на себя роль ангела-хранителя влюбленных, наведываясь то к Эленуце, то к Василе. И мало-помалу заронил в их безнадежно мрачное отчаяние лучик надежды. Больше того — заметив, что молодые люди приободрились, он пообещал им свое содействие. Через Гицу влюбленные обо всем договорились между собой, решив терпеливо ждать. Василе год поучительствует, как советовал ему отец Марин, а спустя год все изменится к лучшему.

Чего Гице не удалось, так это вывести Эленуцу на прогулку. Она была так уязвлена, так больно ранена поведением отца, что не в силах была даже взглянуть в лицо Василе. Ей Василе сообщил только, что домнул управляющий не желает выдавать ее замуж. Но о том, как вел себя Иосиф Родян, было известно всем: он сам рассказывал об этом на кухне среди слуг и служанок.

Семинарист написал профессору Марину, что он раздумал торопиться и будет рад проработать год где-нибудь учителем. Профессор, зная, как непостоянна юность, не выразил удивления и незамедлительно ответил, что Василе поступает правильно и, если хочет, может отправиться учителем в Гурень, село весьма известное; стоит только написать прошение. Семинарист через Гицу обсудил предложение с Эленуцей и ответил отцу Марину, что с радостью его принимает.

Письмо с благодарностью было послано в тот день, когда намечалась прощальная пирушка со студентами. Гица отказался от пирушки и пригласил на утреннюю прогулку Василе. Прикинув, что к тому времени, когда они вернутся с прогулки, отец уже будет пировать в трактире, а сестры с матерью отправятся в город, он надеялся, что ему удастся устроить встречу Василе и Эленуцы. Не воспользоваться такой возможностью было бы просто грешно, тем более что через два дня Василе Мурэшану уезжал в Гурень, откуда уже пришло уведомление об ожидающей его должности временного учителя.

Расчеты Гицы полностью оправдались. Когда часов в пять пополудни они с Василе вернулись с прогулки, в доме управляющего не было никого, кроме Эленуцы. Узнав, что Василе через два дня уезжает, домнишоара Родян согласилась с ним увидеться. Но Василе не в силах был еще раз переступить порог ее дома. Он дошел до калитки, но дальше, побледнев, не мог сделать ни шагу. Молодой инженер понял, что с ним происходит, и, тоже побелев как полотно, помолчал и предложил:

— Стало быть, домнул Мурэшану, ждите нас без четверти шесть у Козьего мостика. Мы непременно будем.

Четыре дня не виделись Эленуца с Василе, но им показалось, что прошло четыре века. Бледная Эленуца похудела, осунулась, живые ее глаза потускнели от слез. Глубокий вздох вырвался из ее груди при виде семинариста.

— Не сердитесь на меня, домнул Мурэшану! — во взгляде и в голосе ее таился страх.

— На вас? Никогда, домнишоара, — твердо произнес семинарист.

У Гицы защипало в носу. Он вертел головой во все стороны и вдруг увидел поднимавшегося по тропе рудокопа. Окликнув его, Гица бросился за ним, догнал и зашагал рядом, о чем-то торопливо заговорив. Видно было, как он оживленно размахивает руками.

— Так ты не сердишься, Василе? — снова спросила девушка.

— Нет. Ты ведь ни в чем не виновата. Это все — золото, «Архангелы». Всему виною домнул Родян.

— Хоть бы его не было, этого золота! Без тебя я умру, понимаешь? Умру! — выговорила Эленуца и разрыдалась.

Василе был словно деревянный: утешить ее он не решался, коснуться руки не осмеливался. Боковая дорога, похожая скорее на тропку под нависшим орешником, была в это воскресенье совсем безлюдной. Жители Вэлень веселились по корчмам и трактирам, старики сидели по домам. Народ к этому часу был уже сильно навеселе.

Эленуцу сотрясали рыдания. Она еле держалась на ногах и, не в силах идти дальше, оперлась на руку Василе.

Они были совсем одни, ее близость, ее беспомощность пронзили семинариста дрожью. Он чувствовал ее округлое плечо, ароматное тепло молодости, нежность, слабость и хотел защитить ее, оградить от всех невзгод.

— Не плачь, не надо! Все будет хорошо, любимая! — эти слова он почти прошептал ей на ухо.

— Лучше бы умереть! — вздохнула Эленуца.

— Не говори так, любимая! — с болью воскликнул Василе. — Нельзя так говорить!

— Тебе было бы жаль меня? — спросила Эленуца, всхлипывая и поднимая на юношу заплаканные глаза.

Влажный взгляд проник в самую душу Василе, голова у него закружилась, он бережно обнял ее и поцеловал в алые губы.

Эленуца замерла, не открывая глаз.

— Теперь я верю, что ты на меня не сердишься! — улыбнулась Эленуца, и яркая весна юности, с которой она, казалось, за последние дни распрощалась, вновь заиграла у нее на щеках, в глазах, губах, зазвенела в голосе.

Долго они гуляли, забыв обо всем на свете. Позади послышался голос Гицы, он разыскивал их. «Ау-у!» — кричал Гица, будто давая знать, что ищет их. Молодые люди очнулись от сладостного опьянения нежных слов и взглядов.

— Еще два дня — и мы с тобой разлучимся, — вздохнула Эленуца.

— Не разлучимся, любимая. Мы будем все время думать друг о друге, будем все время вместе, будем друг другу писать.

— Да, да, будем писать! — воскликнула девушка.

Подошел Гица и стал подробно передавать свой разговор с рудокопом. Этот рудокоп, Никифор, пророчил, что через полгода, а то и раньше, золото на прииске иссякнет. Гица говорил не умолкая до самого дома, у калитки они расстались. Через два дня семинарист уехал учительствовать в Гурень.

XX

В середине ноября инженер Георге Родян нашел себе службу в одном из районов северной Венгрии. Перед отъездом юноша заглянул к отцу. Иосиф Родян сидел и занимался подсчетами: кому какое жалованье следовало на прииске за минувшую неделю.

— Мне пора ехать, отец, — сказал Гица, подходя к столу.

— Ты всю жизнь будешь жалеть, что не принял моего предложения. Оставайся-ка лучше дома — мы тебя сделаем инженером над всеми приисками в Вэлень.

— Думаю, что я поступаю правильно, — отвечал Гица. — И, чтобы совесть моя была чиста, я хотел бы обратить твое внимание на одно обстоятельство, которое давно уже меня беспокоит.

Иосиф Родян отложил ручку в сторону и, с удивлением взглянув на сына, спросил:

— Какое именно?

— Чтобы не оказаться в тяжелом финансовом положении, тебе нужно немедленно приостановить работы в новой галерее. Длина ее уже почти четыреста метров, и, пробейте вы хоть еще сто раз по стольку, золото не появится. Направление выбрано неверно, и я убежден, что, кроме той жилы, которая и сейчас дает достаточно золота, другого пласта, выгодного для разработки, нет. Ты ухлопал кучу денег на эту галерею. Должен сказать тебе, что я давно уже веду кое-какие подсчеты приходов и расходов на «Архангелах», — тут молодой инженер достал записную книжку и стал листать ее, даже не взглянув на отца. — По моим данным, — продолжал он, — в течение двух недель в мае месяце, одной в июне, трех в августе и двух в сентябре расходы превышали доходы. За эти недели ты потерял от восьми до десяти тысяч злотых. Подобные недели были и раньше и, как мне кажется, будут и впредь.

— Это все, что ты хотел мне сказать? — спросил Иосиф Родян, с трудом сдерживая гневное возмущение.

— Нет. Есть и еще кое-что, — ответил Гица, не обращая внимания на тон, каким говорил отец. — В скором времени ты должен будешь снять со своего счета деньги, чтобы дать двум дочерям приданое, купить для них мебель, одним словом — выдать их замуж. Не знаю, сколько ты намерен дать за ними, но по моим расчетам, если дать приданое наличными деньгами, твой счет в банке уменьшится тысяч на двадцать пять — тридцать. Если работы на прииске ты будешь вести так же широко, как и до сих пор, не прекращая вместе с тем прокладки новой галереи, если будут повторяться, как и прежде, дефицитные недели, то, судя по всему, через год ты останешься с деревянной лопатой в руках. Впрочем, и без этого у тебя уже долгов более десяти тысяч.

Гица произнес все это весьма уверенно. Он выглядел совершенно спокойным, чего нельзя было сказать о бывшем письмоводителе, который, вскочив со стула, с неподдельным изумлением смотрел на сына, как смотрел бы великан на гнома, решившего преградить ему дорогу. Тяжело пройдясь по комнате, он встал перед Гицей и окинул его уничтожающим взглядом. Ноздри его раздувались, и он фыркал, как испуганная лошадь.

— Ты рехнулся! У тебя с головой не все в порядке! — презрительно обронил он.

— Пусть я рехнулся, но все, что я сказал, возможно, и не истинная правда, поскольку у меня нет исчерпывающих данных, однако приближается к ней. Ты пожалеешь, что не дал себе труда вникнуть в реальную ситуацию.

— Такого безумца, как ты, я еще не встречал! — яростно выкрикнул управляющий «Архангелов». — Через несколько недель, а может, даже дней мы доберемся в новой галерее до богатой руды. Это так же верно, как то, что я стою сейчас перед тобой. Далее, если работы в главном штреке иногда и бывают убыточными, то в общем добыча приносит значительный доход и будет его приносить. Разве ты не знаешь, что все чаще и чаще нам попадается самородное золото?! Разве ты не видишь, что этот прииск только сейчас становится божьим даром? Ты просто сумасшедший, неся подобную ересь. Впрочем, я не нуждаюсь ни в чьих советах, а тебе лучше бы не соваться ни в мои счета, ни в мои долги. Только зря время тратишь! Я еще добуду из земли такие богатства, что весь мир ахнет! Мое богатство еще в земле, на то, что на поверхности, и смотреть не стоит! Ты понял, Гица?

Молодой инженер встал, собираясь уходить. Лицо у него помрачнело, душу томили самые тяжкие предчувствия.

— Долг свой я выполнил, сказав все, что думаю, — глухо проговорил Гица. — Ты можешь не прислушиваться к моим советам — дело твое; но через год, я думаю, будет уже поздно. Ты должен подумать и о семье. Нет-нет, я не о себе говорю! — воскликнул он, заметив злорадный и презрительный блеск отцовских глаз. — Я могу содержать себя сам. И буду всегда признателен тебе за то, что ты дал мне образование, большего мне не надо. Я говорю о сестрах, что с ними будет, если в один прекрасный день они окажутся нищими, ведь они с детства привыкли жить в достатке!

— Могу тебя заверить, уважаемый инженер, что ничего подобного никогда не случится, — ехидно произнес Иосиф Родян, — и тебе не придется ни содержать своих сестер, ни выдавать их замуж. Впрочем — баста. Потолковали, и будет! Понял, Гица? И чтобы я не слышал больше твоих глупостей! А теперь скажи-ка мне, — голос старшего Родяна помягчел, — деньжата нужны?

— Спасибо, есть.

Гица поклонился, вышел из кабинета и, попрощавшись со всеми, сел в бричку.

— Желаю тебе явиться с просьбой принять тебя в компаньоны! — крикнул ему вслед отец. Мать и сестры удивленно переглянулись, не понимая, о чем идет речь.

Гица уехал, и в тот же день после обеда акционер Георге Прункул пришел поговорить с управляющим «Архангелов». Он не раз обсуждал с молодым инженером вопрос о новой галерее на прииске, и они договорились попытаться повлиять на Иосифа Родяна и уговорить свернуть работы. Явился он с твердым решением выйти из общества, если инженеру не удалось переубедить отца, потому что расходы последних месяцев приводили его просто в ужас. Гица же его предупредил, что разговор этот он затеет с отцом только в день отъезда.

Взглянув на Иосифа Родяна, Георге Прункул сразу заметил, что великан смотрит на него подозрительно и раздраженно. Не успели они поздороваться, как Родян зарычал:

— Говорил об «Архангелах» с моим сыном?

— Говорил, и часто. — От улыбки по лицу Прункула разбежались морщинки.

— Незачем тебе было болтать мальчишке про всякие глупости! Ты треплешься, а он верит. Все, что ты наболтал про новую галерею, — брехня и глупость. — Голос управляющего дрожал от гнева.

— Извините, домнул управляющий, но никакая это не глупость. Мне бы очень хотелось, чтобы и вы поняли, какие безумные деньги мы бросаем на ветер. Вам-то, может быть, это и безразлично, а нас, людей победнее, заставляет призадуматься.

— Уф! — брезгливо выдохнул Иосиф Род ян. — Все плачешься, никак не перестанешь. Сколько тебя помню, ты только и знаешь, что на бедность жаловаться. Учти, Прункул: кто чего боится, то с тем и случится!

— Может, оно и так, домнул управляющий, — осклабился Прункул, — не каждому же человеку в жизни везенье. Я о детях хочу сказать: вот ваш, к примеру, имеет уже свой кусок хлеба, а мой до сих пор меня сосет — ученье нынче дорого стоит. Вам бы следовало с уважением относиться к товарищам по «Архангелам», а не облагать их данью, какую они и выплатить не могут. Вы ведь всегда радели об общей пользе, могли бы и теперь для общей выгоды прикрыть работы в новой галерее. Поставим крест на этих четырехстах метрах и скажем: велик убыток, но дальше копать не будем. Сегодня я не в состоянии оплачивать расходы, завтра — Унгурян, послезавтра — примарь, наступит и ваш черед.

— Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что со мной можно так разговаривать! — ледяным тоном произнес Иосиф Родян и вдруг заорал, распахивая дверь настежь: — Вон, бесстыжий греховодник! Вон из моего дома!

По лицу Прункула заструились морщинки, освещаемые бледной улыбкой. Член акционерного общества, не шелохнувшись, продолжал:

— Я уйду, домнул управляющий. Для этого не стоило так громко кричать. Но, прежде чем уйти, хочу поставить вас в известность, что с первого декабря выхожу из общества. А до этого продам свою долю. Значит, вы поступите правильно, если с первого декабря перестанете посылать мне счета на оплату.

Иосиф Родян на минуту застыл от удивления. Он не мог поверить, что Прункул решается выйти из общества. В главном штреке все говорило за то, что золотоносная жила станет еще богаче. Но, глядя на морщинистое лицо Прункула и встретив его кошачий неподвижный взгляд, Родян понял, что тот не шутит, и, казалось, засомневался. Но нет, облачко сомнения было мимолетным. В голосе Родяна смешались ненависть, презрение и ярость:

— Хочешь покончить самоубийством, препятствовать не смею. Кому будешь продавать свою долю?

— Кто больше даст, домнул управляющий.

— Тогда мне! — удовлетворенно крякнул Иосиф Родян.

С первого декабря в акционерном обществе «Архангелы» состояло всего три человека: бывший письмоводитель, Унгурян и примарь. Десять дней спустя после продажи доли Георге Прункула на прииске добыли около пяти-шести килограммов самородного золота.

— Крепко погорел! — весело говорили люди про Прункула.

— Ничего, он и сам многих выпотрошит. Не велика потеря!

— Вот, наверное, локти кусает.

Георге Прункул действительно побледнел, услышав о самородном золоте, но ни по поведению его, ни по разговору никто не мог понять, сожалеет он о выходе из общества или нет.

Прошло еще четыре недели, и на прииске «Архангелы» опять было найдено самородное золото. Однако, несмотря на эти неожиданные доходы, общая прибыль с прииска в начале зимы ощутимо упала. Старый штрек по-прежнему оставался прибыльным, зато новая галерея поглощала все больше и больше средств.

Но думать об этом никому не хотелось. Все три пайщика слепо верили, что новая галерея непременно приведет к золотоносной жиле, что, пройдя еще несколько сотен метров, галерея упрется в то место, где две золотоносные жилы сливаются в одну, и вот тогда-то золото можно будет черпать, как мамалыгу, ложкой. Иосиф Родян по-прежнему носился с идеей построить в городе два роскошных дома для своих зятьев, примаря Корняна вконец ослепили прелести Докицы, а Унгуряну ничего другого и не надобилось, как только бражничать каждый день с кем-нибудь из приятелей.

Где уж тут было думать о досадных пустяках, тем более что молва об их прииске в Вэлень все ширилась, доводя округу до безумия. Жажда золота и веселья лихорадила людей. Простые рудокопы говорили уже о сотнях, тысячах и даже десятках тысяч так, словно речь шла о медных монетках. В село прибывали и прибывали люди. День и ночь скрипели по дорогам телеги, груженные золотоносной породой. Лошадки, навьюченные переметными сумами с камнем, тянулись по улицам бесконечным караваном. Запах горной породы, только что извлеченной из недр земли, влажный, сернистый, едкий, порой дурманящий, витал над селом, заставляя раздуваться ноздри рудокопов, которые хмелели от него больше, чем от любой выпивки. Немолчно грохотали толчеи, будя в старинных еловых лесах сухое раскатистое эхо.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Несколько писем, которыми обменялись Василе и Эленуца:

«Гурень, сентябрь.

Милая Эленуца!

Вот я среди своих малышей, среди щебета и шума шестидесяти ребятишек от шести до двенадцати лет! Их веселье вовсе не раздражает меня, напротив, я очарован им и радуюсь, когда оно разгоняет грусть, которая иной раз пытается завладеть мной. Бывают минуты, когда я сожалею, что не стал учителем, мне кажется самым большим счастьем жизнь, проведенная среди этих гномиков, которые, как только прозвонит звонок, бросаются бежать, словно муравьи в потревоженном муравейнике, которые смеются до слез, откидывая назад головки, которые смотрят на меня простодушно и преданно. Их чистота притягивает и покоряет меня, а мелкие проказы заставляют лишь внутренне улыбаться. Как непохож их мир на обуреваемый страстями мир взрослых! Мне так и чудится над этими беспокойными созданиями веяние неуловимого духа, сродни трепету ангельских крыльев.

Если я понемногу смиряюсь со всем, что было, если разлука мне начинает казаться более терпимой, то этим я обязан только моим ребятишкам, на которых не умею даже рассердиться. Да, ты совершенно права, первое мое письмо к тебе было слишком коротким и чересчур грустным. Увы, бывают в жизни минуты, когда мы так одиноки и мрак будущего не освещен для нас ни единым лучиком надежды. Силы оставляют нас в эти минуты, и мы ничего не чувствуем, кроме боли. Сразу же по приезде я писал тебе именно в такую минуту. Путь до Гурень, само село, школа, люди — все показалось мне тяжким кошмарным сном. Я чувствовал себя таким несчастным, заброшенным! Мне казалось, что я никогда больше не увижу тебя, и мне было невыносимо больно. Я говорил себе: домнишоара Эленуца скоро меня забудет, выйдет замуж за другого и обречет меня на вечное скитание по пустыне.

Ты права — когда душа наша явно больна, не стоит брать перо в руки: ничего, кроме мрачных слов, у нас не напишется, ибо мы и сами не знаем, где взять хоть капельку света. Но я был настолько слаб, что в отчаянии послал тебе строки, о которых сожалею теперь и буду сожалеть всегда. Прости меня — перед тобой открылась моя теневая сторона. И сколько бы я теперь ни размышлял, как же могло случиться, что я написал столь отчаянное письмо, сколько бы ни убеждал себя, что писал его вовсе не я, я чувствую, что пытаюсь себя обмануть. Как храним мы в душе чувства высокие и героические, так и таим — увы! — в ней и малодушие.

Я тебе не писал еще про Гурень и про здешний народ. Село красивое, дома каменные, в немецком стиле (соседнее село — немецкое), крестьяне все зажиточные, но безо всякой склонности к грамоте. Главное, о чем я должен тебе сообщить, следующее: оказывается, посылая меня в Гурень, мне готовили ловушку. Дело вот в чем: как и в любом селе, в Гурень есть священник, и здешний священник был однокашником моего отца. Что ж тут особенного? А то, что у священника есть дочь-невеста, Лаура, и ее я называю ловушкой. Прежде всего ты должна знать, что профессор Марин благоволит ко мне, но, возможно, еще больше благоволит он к моему отцу и, как мне кажется, выбрал для меня это село, посоветовавшись с отцом.

Такое впечатление сложилось у меня оттого, что, провожая меня в Гурень, отец был весьма доволен, а отец Поп встретил меня с неподдельным восторгом. Он приглашал и даже настаивал, чтобы я поселился у него: мол, в доме пустует совершенно отдельная комнатка, которой пользуются как канцелярией. Его не на шутку рассердило мое непреклонное решение жить в школе. Но отказаться у них обедать я не смог — готовить мне здесь некому, крестьяне отказываются от подобной повинности.

— Мне было бы чрезвычайно неприятно видеть вас голодным в Гурень, — заявил мне священник, недовольный тем, что я отказался у них поселиться.

Домнишоара Лаура — девушка лет восемнадцати, росту среднего, кругленькая, очень веселая и пышущая здоровьем. Характером она похожа на мою сестру Мариоару и потому с первых же дней стала мне симпатична. Она знать не знает о замыслах своего отца и ничуть не старается мне понравиться, беспрестанно болтая всякие глупости, хотя родители строго за это на нее поглядывают. Мне она рада, потому как наконец-то в Гурень появился молодой человек, с которым можно поболтать и посмеяться. Дольше ни о каких чувствах и речи нет. Но поверь, случись на меня даже общая охота родителей и дочки, успеха бы она не достигла.

Моя жизнь, моя душа настолько полны тобой, моя милая Эленуца, что страшно мне только одно: потерять тебя! А если ни тебе, ни мне ничего не угрожает, то почему бы не скрасить дни и домнишоаре Лауре? Ты не завистлива, а значит, и не ревнива и знаешь, что между молодыми людьми бывают отношения не только любовные. Как видишь, я счел неприличным поселиться в семействе священника, коль скоро не в силах оправдать возлагаемые на меня надежды. В душе своей я храню сокровище — твою любовь, драгоценная Эленуца, — но думаю, ты уподобишь меня скупцу, который зарывает клад в землю, обрекая на нищету и прозябание всех вокруг, если все свои дни я буду проводить в одиночестве, наслаждаясь в тишине своим счастьем. Я думаю, что господь бог лишит нас счастья, если мы станем себялюбцами и не поделимся с окружающими хотя бы капелькой дарованного нам света. Делясь, я думаю, мы ничего не потеряем, напротив — сокровище наше станет еще драгоценнее. Мне еще кажется, что домнишоара Лаура счастлива сама по себе невинным счастьем молодости и здоровья и мое появление было для нее лишь предлогом, обнаружившим природную жизнерадостность ее юной души.

Волосы у нее светлые, глаза голубые и очень добрые, и попадья то и дело покрикивает и одергивает ее. Но я прекрасно вижу, что родители сердятся только для порядка, а в душе довольны царящим у них в доме весельем.

Но сколь бы ни была мила домнишоара Лаура, ей, увы, далеко, как до неба, до тебя, дорогая Эленуца! Даже если бы я не знал тебя, влюбиться в нее я бы никогда не смог. В ней, бедняжке, нет и следа той удивительной тайны, которой полна твоя улыбка, каждое твое движение и которая потрясает меня до глубины души, заставляя с восторгом глядеть на тебя, думать о тебе, чувствовать себя твоим рабом! Достоинства Лауры могут разбудить человеческое сердце, но в ней нет ничего, перед чем благоговела бы душа. Впрочем, вполне возможно, что я слишком суров к бедной девушке.

Частенько я корю себя за то, что не в силах веселиться вместе с Лаурой. Бывают дни, когда мне трудно и слово вымолвить. Память о тебе доставляет мне боль почти физическую, и мне кажется, я ее не перенесу. В эти минуты мне кажется, что, кроме тебя, вообще ничего нет на свете, и я отдал бы весь мир за возможность остаться с тобою вдвоем. Извинением моему душевному ничтожеству, которого я стыжусь, обретая рассудок, может быть только то, моя милая Эленуца, что я так крепко, так глубоко люблю тебя и терзаюсь болью, какой никогда не испытывал и какая, мне кажется, принадлежит иному, чуждому миру и переносит меня с родной земли в мрачные и ледяные края.

Я часто думаю: почему любовь столь болезненна? Ведь благодаря воображению я постоянно вижу тебя, мою таинственную и нежную, и меня влечет к тебе с непреодолимой силой. Я улыбаюсь, смеюсь, волны света пронизывают все мое существо, сверкающие лучи согревают меня, целуют мои щеки и глаза, стоит мне только представить себе твой чудесный образ. В такие мгновенья весь мир, кажется, принадлежит мне. Но стоит мне подумать: „Ты — моя!“, — как дрожь тайной боли пронизывает меня.

Прости, но я выскажу тебе опасение, которое страшит меня, как черная молния: а что, если тоска моя пророческая? Разве не может быть, что будущее затянут тучи и ты перестанешь быть моей? Предчувствия тревожат меня. И вправду, разве не может случиться, что однажды ты уступишь настояниям родителей? Скажешь: „Я люблю его, но что поделать… Что поделать, господи?“ — и, рыдая, подчинишься решению матери и отца?

Как ужасно думать об этом! Я не хочу так думать, мне куда легче полагать, что любовь болезненна сама по себе… И знаешь, милая Эленуца, почему? Потому, я думаю, что наша душа слишком тесна для такого всеобъемлющего бездонного чувства, как любовь. Она, собственно, уже и не чувство, она сама наша жизнь, освободившаяся от всяческой корысти, от всего темного и тленного. В любви нет ничего, что стало бы добычей смерти, недаром апостол Павел говорил: „Пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше“.

С нетерпением жду ответа. Как там тебе живется? Думаешь ли обо мне? Домнишоара Лаура идет сейчас мимо школы и пытается увидеть через окно, дома ли я. Высунуться, что ли, в окошко и попугать ее, потому что развлекать я сегодня не в силах! Моя душа переполнена тобой, любимая Эленуца. Как бы весело я ни начинал письмо, я не могу избавиться от болезненных чувств, которые берутся неведомо откуда и теснят мою душу. Меня утешает одно: когда-нибудь мое счастье будет скреплено законом и страх потерять тебя исчезнет — вот тогда навеки воцарится свет в моей душе и вокруг меня! Не правда ли, моя Эленуца? Вот-вот начнутся занятия. Шумные ребятишки уже собрались. Почему они мне так дороги? Мне кажется, что и ты смотришь на них, и ты им рада.

Не заставляй меня долго ждать!

Твой Василе».

«Вэлень, ноябрь.

Дорогой Василе!

Сегодня, еще до полудня, уехал Гица! Когда я осталась одна, мне стало очень страшно, и я прошу твоей поддержки и опоры среди моих неизбывных мук. Какие вы счастливые, мужчины, какое несметное богатство — ваша свобода! Жизнь открывает перед вами бесчисленные пути. Чемодан в руки — и можете отправляться по любой дороге. В какой бы части света вы ни оказались, всегда отыщется кров, который с радостью вас приютит. И если у вас на пути возникают препятствия, вы их одолеваете, если только вы настоящие мужчины. Вам легко избавиться от того, что вас ущемляет, изменить свое невыгодное положение, возместить потерю. Вы — птицы, которые, щебеча, перелетают с места на место и могут жить где угодно.

Но горе нам, женщинам, у которых нет, как у вас, крыльев, которые принуждены оставаться в том же доме, где когда-то был свет, а теперь темно и пусто, с тем же букетом цветов, который когда-то пьянил своим ароматом, а теперь увял. И несмотря ни на что, нам надобно отыскать себе опору и не свалиться в пропасть, хотя ни единый лучик света не помогает нам увидеть, к чему мы тянемся! Мы не можем взять в руки дорожный посох и отправиться в мир, потому что не готовы к этому, да и мир нас не примет, разве только за такую цену, которая для нас, женщин, равносильна смерти.

Твои письма ясно сказали мне, что страдания облегчаются возможностью удалиться от места наших несчастий, возможностью жить среди других людей. Господи! Не могу даже описать, как я завидовала Гице, когда он собрался уезжать! Василе, дорогой, ведь вокруг себя я вижу огромное кладбище. Родители, сестры, все люди в Вэлень кажутся мне призраками, которые вышли из могил на прогулку! Каждый день без устали я пишу письма, и только они помогают мне превозмочь жестокий страх. Завидую я и тебе, потому что тебе посчастливилось сблизиться с семьей священника. А до сих пор я только радовалась, что в лице домнишоары Лауры ты нашел себе добрую знакомую. Я говорила себе: пусть дни разлуки он проводит весело. Ведь и у меня был мой Гица! Ты даже не представляешь, каким бесценным другом был мне любимый брат! С ним я легко терпела свое положение, которое теперь мне кажется непереносимым. Когда рядом был Гица, я не замечала презрительных взглядов сестер, делала вид, что не слышу злых намеков отца. Как ни тяжело жаловаться на своих близких, однако иначе я не могу. И не могу понять, почему они так плохо обращаются со мной, будто я нищенка, которую держат в доме из милости. Я не могу понять их, потому что думаю и чувствую совсем иначе, чем они! По-моему, каждый человек, даже самый последний нищий, имеет право на собственное мнение, на собственное понимание жизни. Почему же меня лишают этого права? И если они не могут примириться с моим образом мыслей, то должны, по крайней мере, сдерживаться, а не показывать, как дурно они обо мне думают. Я бы внимания не обратила на все их выходки, будь рядом со мною Гица. Какая нежданная сила вливалась мне в душу, когда он говорил: „Мы победим, Эленуца, не теряй мужества! Василе — человек достойный, так будем надеяться, что родители еще переменят свое решение. Пройдет белая зима, минует цветущая весна, а там…“

Кто теперь утешит меня? Я — одна. Всегда и всюду наедине с собой… И меня одолевают сомнения… Нет, дорогой Василе, жить куда легче, когда с тобой рядом искренне расположенный к тебе человек. Я уверена, что ты заменишь мне Гицу, да и он тоже не лишит меня своей поддержки. Но рядом со мною нет теперь никого-никого!

Ты не оставишь меня, мой дорогой. Теперь ты уже никогда меня не покинешь. Сердце мое замкнуло тебя в себе навек, на все мгновенья нерадостной бесконечности! Я буду непрестанно думать о тебе, буду вспоминать все, о чем мы говорили, все, что ты мне сказал! Я буду закрывать глаза и видеть твою улыбку, глаза мои погрузятся в твои глаза. Я буду перечитывать твои письма, чтобы чувствовать, что ты рядом!..

Вот я закрыла на минуточку глаза и увидела тебя! Да, я увидела тебя со мной рядом, сердце мое забилось и никак не может успокоиться. Оно уже не печалится! Я не страдаю уже и не вижу никакого зла! Господи, как хорошо иметь близкого человека и думать о нем с любовью!

В одном из писем ты спрашивал, не может ли случиться так, что, сломленная настоянием родителей, я, разрыдавшись, подчинюсь их воле. Надеюсь, что на этот вопрос я уже ответила. В другом письме ты спрашивал, не позабуду ли я тебя, повстречав человека более красивого, образованного и… богатого! Такое, мне кажется, можно спрашивать только в шутку, но и шутка эта мне оскорбительна. Со мною, любимый, не стоит так шутить. Таких шуток я не понимаю! Ведь и ты мог бы встревожить меня постоянными упоминаниями о домнишоаре Лауре, но нет, я нисколько в тебе не сомневаюсь. Моя вера в тебя столь велика, что порою она кажется мне стрелой, вонзенной в мое сердце: мне больно от нее, но выдернуть ее нельзя! То, что я тебе написала, — правда: если бы я не верила в тебя, я не верила бы ни во что. Надеюсь, что и я достойна той же веры. Хоть ты ценишь меня больше, чем я стою, я счастлива, ибо живу теперь только светом и теплом твоих писем. Беспокоит меня, что сестры следят за нашей перепиской. Однако пока они еще ничего не знают, хотя очень хотели бы знать, что ты пишешь мне и что я тебе отвечаю. Через четыре дня получу от тебя ответ. А пока — до свидания.

Эленуца».

«Гурень, январь.

Милая Эленуца!

Я очень рад, что наконец-то и ты решилась вкусить от радостей земных, а вернее, зимних. Ты пишешь, что катаешься на коньках и твоими санками по белоснежным дорогам проложены извилистые колеи. Ты так описываешь зимние прелести Вэлень, что я всерьез чувствую себя несчастным оттого, что не могу увидеть „огромные могилы великанов под покровами чистейшей невинности“, а главное, увидеть тебя, — как ты мчишься в санках под нежное позвякиванье бубенцов. Я даже вообразить себе не могу, что подходило бы тебе лучше маленького возка, который мчат, как крылья, две белоснежных лошадки. Так радуйся всему, что с радушием предлагает тебе зима, нарядившаяся в такую толстую шубу, что мороза почти и не чувствует.

Ты пишешь, что сестры уехали к доктору Врачиу и ты наконец-то осталась одна в доме. Я же, напротив, завел новые знакомства. Представь себе, что пьесу, о которой я тебе писал, мы сыграли на крещение и имели успех. Я не хвастаюсь, нас хвалили незнакомые люди, которые приехали из соседних деревень, смотрели на нас и поздравляли! Надеюсь, ты не упрекнешь меня в нескромности, если я скажу, что успешно справился со своей ролью, хотя, уверяю тебя, она была вовсе не так проста. Все вертелось вокруг меня, мужика-забулдыги, в том числе и Лаура, которой выпало на долю изображать мою жену. Был я в кожухе, с большими усами из кудели и сосал без конца то трубку, то бутылку. Ты бы видела, как вытянулись физиономии достойных прихожан, которые столько раз слышали, как я пою в церкви! Поначалу они вознегодовали, но, сообразив, что это всего лишь шутка, принялись так хохотать, что задрожали стекла.

А мы на сцене молча размахивали руками, потому как все равно ни слова не было слышно.

Один старичок, заметив, что я принимаюсь за пятую бутылку ракии, крикнул что было силы:

— Смех смехом, но больше не пей, а то ракия внутри вспыхнет!

А пожилая женщина в полушубке, раскрасневшись, видно, от жары и от удовольствия, выкрикнула, когда я наклонился, чтобы поцеловать Лауру:

— Ох и дает, поп сатанинский!

Как видишь, успех был полный. Крестьяне, правда, когда я появился в своей обычной одежде, поглядывали на меня косо, зато люди образованные, съехавшиеся в Гурень, не скупились на похвалы:

— Вот где таятся истинные таланты!

— Какая дикция, а мимика!..

Больше всех восхищался отец Поп и готов был меня расцеловать от восторга.

Накануне крещения мы с батюшкой обходили дома с крестом. Село большое, разбросанное. В каждом доме нас угощали вином и закусками, и дьячка Глигуца пришлось оставить в одном доме, потому что он упился до положения риз и вместо двери хотел выйти в окно. Зато я знаю, что люди надолго запомнят, как я пел „Иордань“! Я не хвалюсь, я сам слышал:

— Господи, что за голос!

— Вот это поп так поп!

— Ну и зятек будет у нашего батюшки!

Да, милая Эленуца, и такое я слышал тоже, и не единожды. Считаю своим долгом не утаить от тебя, что слух этот пошел гулять по селу. Откуда он взялся, не знаю. Может, оттого, что обедаю у священника и, стало быть, каждый день бываю у него в доме, а может, потому, что вывожу на прогулку Лауру, которая все так же весела, как и в день моего приезда. Возможно, какие-то намеки делает и сам священник.

Он состоит в переписке с моим отцом. В этом я убедился, получив на днях от отца письмо, где он пишет, что весьма мною доволен и будет совсем неплохо, если будущей осенью я получу приход.

Как я поживаю? Постоянно думаю о тебе и, как видишь, каждый день пишу тебе письма. Я очень рад, что в Вэлень открылось почтовое отделение — как раз вовремя. Еще лучше, что ты договорилась с почтальоном, чтобы письма он отдавал только тебе, и больше никому.

Что я делаю? Думаю о тебе. У меня на душе весеннее солнце, и, играя со своими малышами в снежки, я все время повторяю про себя: и моя Эленуца так же бела и чиста, как вот этот белейший снег. Сегодня я получил от Гицы десятое письмо. Я благоговейно отмечаю это число, потому что для меня это целое событие. Мне кажется, он чрезвычайно похож на тебя и всегда умеет внушить мне новые надежды. Ты знаешь, что он пишет? Он пишет, что, по его мнению, года через полтора от силы для нашей свадьбы не будет никаких препятствий. Ему что-нибудь известно? Домнул Родян что-то сообщил ему? Полтора года — это почти что вечность, но если иметь гарантию, что наше счастье все-таки осуществится, можно ждать и десять лет. Возможно, ты что-нибудь знаешь, дорогая Эленуца, но не хочешь мне сказать? Если да, сообщи, пожалуйста, и, если можно… телеграфом!

Неизменно обожающий тебя Василе».

«Вэлень, апрель.

Дорогой Василе!

Как я тебе уже писала, сестры вернулись домой в середине марта. Как мало мы можем знать из того, что скрывает от нас будущее! Они совсем не так злонамеренны, как мне показалось несколько дней назад, когда они только приехали. Они вовсе не интересуются мной и мне не досаждают. Им до меня просто нет дела, и я могу писать письма даже в одной комнате с ними. Обе они какие-то взбудораженные, и, кажется, дорогой Василе, обе в этом году выйдут замуж.

В этом меня убеждает и то, что отец купил в городе четыре развалюшки, стоявшие в ряд на базарной площади, и приказал их немедленно разрушить — вот уже две недели там работают десять человек, кладут фундамент, возят кирпич и камень. Вчера и я была в городе и видела, что возводятся два дома, только не знаю, что это будет — жилые дома или лавки. Многие говорят, что на первом этаже будут магазины, а на втором — жилые помещения. Кто-то сказал, что строится гостиница.

Отец с конца марта чаще бывает в дороге, чем дома, и еще чаще в городе, чем в дороге. Он наблюдает за строительством, которое будет стоить, по его словам, больше десяти тысяч. Как обычно, отец ничего не говорит наперед, но именно это и заставляет меня подозревать, что два строящихся дома предназначены для Эуджении и Октавии. Сестры часто отправляются поглядеть, как идут работы, и возвращаются, счастливо улыбаясь. Верно, и они подозревают то же, что и я. Видя, как озабочен отец, как суетятся сестры, без конца слыша о заказах в торговые дома на мебель и белье, я полагаю, что не ошибаюсь и летом мои сестры выйдут замуж.

Меня это радует: они так заняты, что обо мне и думать забыли, а я от всего сердца желаю им счастья и думаю: при том, что желается им самим, составить их счастье возможно.

Как я уже сказала, отец очень редко бывает дома: случается, он и ночевать остается в городе. На этой неделе он только дважды ночевал дома, а ведь сегодня уже суббота. У него в городе дела, строительство домов и, как видно, много всяких неурядиц, потому что домой он приезжает очень недовольный, и тогда все в доме ходят на цыпочках. Я его не боюсь. А он меня будто не видит. Однако он стал как-то по-особому заботлив к матери, которая всегда печальна и озабоченна.

Я счастлива, и мне кажется — время бежит даже слишком быстро. С тех пор как наступила весна, мне все кажется, что мы рядом. Через неделю будет год с того дня, когда я зажгла твою свечку. Годовщина. Прощай.

Эленуца».

«Вэлень, июнь.

Дорогой Василе!

Сегодня утром я проснулась от невероятного шума. Отец отчитывал на дворе работников: было слышно, как он бьет их по щекам и как они вскрикивают. Потом наступила тишина, но ненадолго. Шум послышался уже не со двора, а из комнаты наверху. Опять кричал отец. Никогда я не слышала такого яростного крика. Мы все трое переглянулись, не зная, что и подумать. Слышен был только голос отца, но было ясно, что он кого-то ругает. Потом послышались глухие рыдания. Мы втроем замерли от страха — плакала мать. Быстро вскочив с постелей, мы оделись, но когда вышли в коридор, мама уже спустилась во двор и скрылась в кухне, а отец при виде нас рявкнул:

— А не рано ли поднялись?!

Мы тут же юркнули в нашу комнату. Отец был явно чем-то недоволен.

Потом мы узнали, что вернулся он из города на рассвете, нашел во дворе какой-то непорядок и рассердился на работников. Мама вроде бы встала на их защиту и рассердила отца еще больше.

Так сказала мне Октавия, которая всегда все знает. Однако я хорошенько подумала и решила: ссора произошла потому, что отец все реже и реже ночует дома, так как пристрастился к карточной игре. Да, дорогой Василе, я уверена, дело именно в этом! Ведь и письмоводитель Попеску ездит в город в те дни, что и отец! Коляска отца обычно останавливается у примэрии и забирает с собой Попеску. И длится это уже не один месяц.

Хотя возможно, у него неприятности со строительством домов. Они уже почти готовы. Ты бы посмотрел на них — настоящие дворцы! Люди на них заглядываются, да и как иначе — других таких в городе нет. На первом этаже окна огромные — будто настоящие магазинные витрины. Многие утверждают, что отец будет сдавать эти помещения под лавки. Я не знаю, чему и верить. Ясно одно: у отца с этими домами связаны большие планы, иначе бы он так о них не пекся.

…Наконец-то и я нашла, чем испортить тебе настроение. Ты мне все рассказываешь о домнишоаре Лауре, а я тебе буду писать о домнуле Пауле Марино. Да, любимый, не смейся, у нас в городе появился некий домнул Марино, о котором никто не знает, кто он такой и откуда прибыл. Ходят упорные слухи, что он представитель какой-то крупной иностранной компании, которая задумала купить золотые прииски в наших краях. В том, что сам он несметно богат, никто не сомневается. Ты скажешь: „А мне-то что?“ А я отвечу: „Не далее, чем позавчера, когда я была в городе, он заметил меня и не сводил с меня глаз. Поинтересовался, кто я такая, и тут же заговорил с моим отцом — сам Пауль Марино, который до той поры не удостоил подобной чести ни одного жителя города!“

Вот так, дорогой мой семинарист! Если будешь все время хвастать своей белокурой домнишоарой с голубыми глазами, я в следующем письме опишу домнула Марино, про которого говорят, что он итальянец! Представляешь? Итальянец! Одного этого довольно, чтобы ты больше не хвалился своей Лаурой!

Однако посмотрим, довольно ли?..

Эленуца».

«Вэлень, 2 июля.

Дорогой Василе!

Твое последнее письмо повергло бы меня в отчаяние, если бы не записка профессора Марина. Сколь бы безгранично не верила я тебе, я бы не усомнилась: ты от меня отказываешься, не прочитай я просьбы домнула Марина. Господи, с каким нетерпением я ждала летних каникул! Мне казалось, рай наступит на земле. При мысли о встрече с тобой меня бросало в дрожь! Что же делать теперь? Проклинать твоего старого профессора и благодетеля?

Стало быть, все каникулы ты будешь переписывать новую работу профессора? Разве не мог он найти вместо тебя кого-нибудь другого! „Никому не могу доверить с чистой совестью переписку рукописи кроме тебя, голубчик Мурэшану“, — перечитываю и чувствую, что не могу гневаться на старика. И все же мы с тобой увидимся, ты обещал заехать в Вэлень на два дня. О, господи, как хорошо — жить! Через неделю ты будешь здесь! Жду тебя с… Не скажу, как я тебя жду! Сам догадайся.

Твоя Эленуца.

P. S. Дома построены, окна, двери — все на месте. Отец сегодня внимательно изучал рекламу мебели. Надеюсь, Эуджения и Октавия скоро встанут под венец. Жду этого с нетерпением еще и потому, что в доме у нас все вверх дном. Такое впечатление, что готовится всеобщее восстание. Но ты можешь спокойно приезжать в Вэлень, восстание на этот раз не против нас с тобой!»

«Вэлень, 25 сентября.

Дорогой Василе!

Только вчера отпраздновали свадьбы Эуджении и Октавии. Собирались праздновать на рождество богородицы, но пришлось отложить, потому что поставщики задержались с мебелью, а мои сестрицы желали сразу же после венчания поселиться каждая у себя. У меня пока голова идет кругом. Описать невозможно, что творилось у нас в последние дни, а после вчерашнего, думается, я и вовсе не опомнюсь: столько народу, еды, вина, столько музыки, столько танцев!

Все дар речи потеряли, когда поняли, для кого отец построил эти и впрямь роскошные дома! Многие позавидовали и будут еще завидовать моим зятьям! Представь себе — две адвокатские конторы на первых этажах и жилые апартаменты на вторых. И отделано все с роскошью, какую редко увидишь. Отец, я думаю, целое состояние потратил только на одну отделку.

Ты и вообразить не можешь, сколько было попыток и меня „подцепить“. На свадьбе не было ни одного молодого человека, который не хотел бы немедленно просить моей руки. Комплименты так и сыпались на меня. Но у меня не было времени ни сердиться, ни смеяться, столько у нас с мамой было забот и хлопот.

Слава богу, миновало и это! Мама довольна даже больше, чем я. Кажется, она очень торопила отца с этими свадьбами. Не знаю, то ли ей надоели бесконечные хлопоты и захотелось перевести дух, то ли она хотела лишить отца предлога для частых поездок в город. Словом, теперь мама выглядит на десять лет моложе. Бедняжка! Судя по всему, хватила она горя со своими детьми, хоть и прожила всю жизнь в достатке.

Итак, ты снова в Гурень! Смотри не играй больше в пьесах вместе с домнишоарой Лаурой и не наклоняйся, чтобы ее поцеловать, а то я немедленно приглашу на сцену домнула Пауля Марино! Ты хочешь знать, был ли он у нас в гостях? Не был! Он живет уединенно и интересуется только мной. Я не шучу, действительно интересуется!

Вчера меня смертельно расстроила телеграмма от Гицы — он сообщил, что не может приехать: его срочно вызвали на железную дорогу, где вода размыла полотно. Как я была бы рада увидеть его! Мне бы тогда казалось, что со мною рядом частичка тебя!

Ты спрашиваешь, есть ли еще золото в Вэлень? Отвечаю: пока все идет по-прежнему и попойкам нет конца. Правда, две-три небольших выработки заброшено, зато другие продолжают работать вовсю. Старик Унгурян растолстел и обрюзг еще больше. Сенсацией для Вэлень стал студент Прункул: он живет теперь в селе и никуда не уезжает. Как видно, его карьера кончилась! Отец не желает больше давать денег на ученье. Теперь молодой человек утешается тем, что пьет с утра до вечера. Ему очень льстит, если рудокопы называют его „домнул адвокат“. Младший Унгурян две недели, как уехал в столицу. Несчастный отец все еще надеется сделать из него юриста. Гица меня уверяет, что к лету все препятствия будут устранены. Можно ли надеяться? Я не знаю, как это произойдет, знаю только, что с некоторых пор он состоит в деятельной переписке с отцом.

Эленуца».

II

Ноябрь подходил уже к концу. Как-то после обеда коляска управляющего «Архангелов» выехала со двора, прогремела через мостик за воротами, и кони, разбрызгивая слякоть, понесли ее размашистой рысью по дороге, печально поблескивающей под скудным холодным солнцем. Два дня до этого шел дождь, с утра и до обеда валил мокрый снег. Теперь он таял по обочинам, запятнанный грязью, летевшей из-под копыт и колес. Вверху, на безлесных проплешинах, зимний покров сиял непорочной белизной. Но по горам вокруг Вэлень луговин было мало, склоны поросли еловым лесом, и снег, лежащий на хвое, казался издали густым туманом, из которого порой торчат колючие еловые лапы. К полудню проглянуло солнце, но его бледные, слабые лучи едва просачивались сквозь дымку, повисшую в воздухе. Воздух был влажен и холоден. Холод этот, казалось, пропитывал одежду, льнул к телу, пронизывал до костей.

На Иосифе Родяне была доха до того огромная, что слуги вдвоем раздевали и одевали управляющего. Казалось, это неопределенное время — не осень и не зима — оказывает на Родяна самое решающее воздействие. Все заднее сиденье коляски занимала его спина, облеченная в доху с широким круглым воротником серого меха. Управляющий то и дело ерзал, словно никак не мог удобно усесться, фыркал, раздувал широкие ноздри и недовольно поглядывал по сторонам. За год он сильно похудел, лицо осунулось, щеки опали, и под подбородком кожа свисала сморщенным мешочком. Вокруг глаз темнели глубокие круги, но сами глаза не потонули в них, а еще больше выпучились. Совсем недоброжелательно смотрели на мир эти немигающие жабьи глаза.

Иосиф Родян нервно подтягивал то одну, то другую полу своей огромной дохи. Заметив, что грязь из-под копыт летит прямо на доху, закричал на кучера:

— Объезжай ухабы, подлец, объезжай лужи, безглазый!

Кучер, пропустив все это мимо ушей, спросил через плечо:

— У примэрии остановиться, домнул управляющий?

— Я тебя научу, мать-перемать… — Родян разразился грубой бранью.

Кучер не оскорбился. Он заранее знал, что услышит, но спросить об остановке считал необходимым, ибо, когда один раз этого не сделал, получил две здоровенные оплеухи. И стоило ему вспомнить о них, как у него начинало гореть лицо.

Перед примэрией коляска остановилась, и на крыльце тотчас же появился письмоводитель Попеску в сопровождении Прункула-младшего.

— Добрый день, домнул управляющий, — радостно воскликнул Попеску. — Я-то думал в такую погоду посидеть дома. Но если вы желаете…

— Давай поторапливайся! — кивнул головой Родян, подбирая полы дохи.

— Живей, Прункул! — письмоводитель подтолкнул студента.

Студент схватил пальто, висевшее на гвозде в коридоре примэрии, набросил его на плечи письмоводителю, и минуты не прошло, как оба они сидели уже в коляске: Попеску лицом к управляющему, а Прункул на козлах, рядом с кучером.

— Погоняй! — приказал управляющий. — Да смотри в оба, а то узнаешь почем фунт лиха.

Лошади фыркнули, тронули с места, разбрасывая далеко в стороны еще не растаявший снег.

— Вот, полюбуйся, — управляющий показал письмоводителю грязные пятна на дохе. Тот наклонился, словно рассматривал что-то весьма важное, и после долгого молчания, сосчитав, верно, все пятна, солидно произнес:

— По нашим дорогам в хорошей одежде нельзя ездить!

Обернулся и сидящий на козлах Прункул, чтобы взглянуть на чудо: несколько грязных пятен на дохе его высочества управляющего «Архангелов»! Подумать только! Бывший студент заявил, что следует нажать на уездные власти: пусть они замостят дорогу, по которой такое оживленное движение. Ни Попеску, ни Прункул и внимания не обратили, что через несколько минут были заляпаны грязью куда гуще, чем Иосиф Родян.

Как ни старался кучер, жидкая грязь фонтанами вздымалась из-под колес и копыт. Вскоре и сами лошади были все в грязи, а поскольку обе они были серой масти, то казалось, что у них по животу проходит широкая темная полоса. Лошади бежали весело, задорно изгибая шеи, напрягая стройные и длинные тела.

Ездоки молчали. Первым заговорил Попеску.

— А вы знаете, домнул управляющий, — обратился он к Иосифу Родяну, — что прииск «Заброшенный» и вправду ведь забросили.

— «Заброшенный»? — презрительно переспросил Родян, будто и названия такого никогда не слыхал. Попеску давно изучил все жесты, взгляды и оттенки голоса домнула управляющего, а потому сразу понял: Иосиф Родян дает понять, что прииск «Заброшенный» весьма мало его интересует.

— Да, так он называется — «Заброшенный». Возможно, вы его и не знаете, домнул управляющий. Скорее он был похож на лисьи норы, а не на штольни. Вчера после обеда прекратили там работы.

— Почему же? — поинтересовался Родян.

— Золота больше нет. Выбрали жилу дочиста, ни блестки золота.

— Будто оно там было когда-нибудь! — обернулся с козел Прункул. — Подумаешь, щепотка на один зуб.

— Вот и я говорю! — ухмыльнулся управляющий, и сумрачный взгляд его просветлел.

Завязался разговор о других трех-четырех приисках, где тоже уменьшился выход золотоносного камня. Выражалась уверенность, что эти малые потери не будут ощутимы в жизни рудокопов, потому как начнут бить в других местах новые штольни, и вообще в Вэлень есть денежки, чтобы пережить временные трудности. Попеску со смехом принялся рассказывать, что слышал от Никифора, будто золотое изобилие на приисках Вэлень скоро кончится и местным рудокопам уже не богатеть по-прежнему. Никифор и впрямь предсказывал, что золотое счастье года через два-три упорхнет из этих мест, слишком уж бесстыже его насиловали. Похожий на апостола Никифор считался немного тронутым, а потому никто на него не обращал внимания. К тому же эти три-четыре выработанные прииска принадлежали всего семи семействам, которые имели долю и в других местах, так что закрытие их не было погибелью для хозяев и особых разговоров в селе не вызвало. Подобных «лисьих нор» было еще штук восемьдесят, люди копались в них то попусту, то нападая на богатое «гнездо», которое, правда, вскоре иссякало. Видимо, эти «норы» затрагивали боковые ответвления от главных золотоносных жил.

Иосифу Родяну вдруг показалось, что коляска катит слишком медленно. Он прикрикнул на кучера, велев погонять лошадей, прибавил крепкое словцо, запахнул поплотнее доху и погрузился в молчание. По его окаменевшему лицу письмоводитель Попеску понял, что управляющий желает, чтобы его оставили в покое, и тоже замолчал, сделав серьезную мину.

Попеску было прекрасно известно, что с некоторых пор у управляющего «Архангелов» на душе скребут кошки. Поэтому он был с Родяном крайне предупредителен и не скупился на лесть, боясь его разгневать. Он понимал: одно неосторожное слово — и дружбе конец. А отношения их с этой весны стали даже чем-то большим, чем дружба! Письмоводитель Попеску скорее лишился бы руки или ноги, чем расстался с Иосифом Родяном: что ни день он получал от Родяна золотые монеты и почти целое состояние перетекло уже из рук управляющего в бездонный кошелек письмоводителя.

Поэтому всю дорогу он был нем как рыба, внимательно следя при этом за переменами выражения лица и взгляда управляющего «Архангелов». Дорога, залитая синеватой слякотью, тускло поблескивала в неярких лучах солнца и казалась огромной змеей, извивающейся вдоль теснины между горами. Вскоре солнце исчезло, потухли даже вершины окрестных гор, в воздухе похолодало, и ветерок стал пронзительнее. Письмоводитель попытался поплотнее запахнуть свое пальтецо; руки у него покраснели и словно бы опухли. Но он не выражал ни малейшего неудовольствия и только искоса поглядывал на Родяна. Он научился еще дорогой только по выражению лица угадывать, каким будет проигрыш Родяна предстоящей ночью. Если читалось в нем напряжение и будто каменная неподвижность, проигрыша следовало ждать крупного. И Попеску заранее радовался, губы его складывались в алчную полуулыбку. Боясь, как бы не изменилась маска Родяна дорогой, Попеску следил не только за собой, но и за кучером, за Прункулом, даже за коляской, чтобы неловкое слово или неожиданный толчок не изменили настроения хозяина.

Сердце у него болезненно сжалось, когда сидевший на козлах Прункул застонал:

— Подлая погода! Пока доедем, я в ледышку превращусь! — Прункул принялся усердно растирать руки.

— В тебе, видать, крови маловато, — попытался улыбнуться управляющий. — А ту, что осталась, ты пивом охладил.

Попеску, заметив улыбку Родяна, расстроился. Но спустя минуту управляющий вновь мрачно молчал, чем чрезвычайно утешил письмоводителя: до города было рукой подать.

Привычные лошади, стоило им попасть на базарную площадь, знали, где им остановиться. Кучер и вожжами не шевелил, а они уже свернули направо и встали у нового, весьма солидного двухэтажного здания гостиницы с балконом и вывеской «Сплендид».

Приехавших шумно приветствовали адвокаты Поплэчан и Стойка вместе с доктором Принцу. Письмоводитель Попеску поднял вверх палец, призывая к тишине. Иосиф Родян и вправду не слышал ни приветствий, ни того, что говорил ему хозяин гостиницы. Хмурый, молчаливый, уселся он во главе стола, покрытого зеленым сукном, и все остальные, тоже молча, последовали его примеру. Происходило это в комнате, отведенной еще с весны специально для карточной игры.

Управляющий «Архангелов» вытащил из кармана пригоршню монет и высыпал рядом с собой на стол. Один золотой упал на пол, но его тут же нашел и водворил на место расторопный Попеску.

Первую игру выиграл Иосиф Родян. Он тут же приказал зажечь свет и опустить шторы, хотя на улице было еще достаточно светло, распорядился, чтобы принесли закусок и вина.

Снова сдали. Тишину нарушали только шелест карт да позвякиванье денег. Сердца у всех шестерых бились, внимание было напряжено до крайности. Письмоводитель Попеску больше не смотрел на управляющего, весь мир для него сосредоточился на веере карт в руке и на прикупе. Адвокат Поплэчан сидел с приоткрытым ртом, нижняя губа у него отвисла, но глаза лихорадочно блестели. Стойка все ерзал на стуле, и взгляд у него был испуганный. Только доктор Принцу казался более или менее спокойным, время от времени затягиваясь сигарой.

И все же самой примечательной фигурой был письмоводитель Попеску — он то выпрямлялся, будто аршин проглотил, то ссутуливался и изгибался крючком, будто перед приступом эпилепсии. Блестящие глаза его, вспыхивающие огнем, так и бегали, и казалось, в них видна вся его душа, беспокойная и алчная.

Иосиф Родян проиграл десять раз кряду. Кучки серебряных монет, среди которых поблескивали и золотые, подросли возле всех игроков, кроме него; особенно выросла кучка Попеску. Однако управляющий «Архангелов» доставал и доставал из кармана монеты, и картежники вздрагивали, но вздрагивали болезненно, словно в них вбивали мелкие гвозди.

Уже по второму заходу опустели бутылки с вином. Из соседнего зала слышались громкие голоса и звуки цыганского оркестра, но картежники за зеленым столом ничего не слышали. Они отрывались от игры только для того, чтобы выпить стакан вина, которое разливал трактирный слуга.

Наступала тишина, и становилось слышно, как в печке гудит огонь, теплом и уютом веяло от жаркой печки в эту ноябрьскую ночь.

— Прекрати топить! — рявкнул вдруг Иосиф Родян. — Закрой печь и распахни окна!

Слуга бросился выполнять приказание. Управляющий рванул сюртук за отвороты, четыре пуговицы со стуком покатились по полу, но и на этот раз Попеску ничего не услышал.

— Что за идиотизм так жарко топить! Подлость — заставлять людей мучиться! — хрипел Родян. Он тяжело дышал, широко раздувал ноздри и разевал рот, словно котел, в котором вода вот-вот выплеснется через край.

— Прошу прощенья! — извинился слуга, распахнув окна.

Сдавая карты, Иосиф Родян рычал:

— И он — свинья, как и ты! Все вы шельмы! Стыдно порядочному человеку переступать ваш порог. Красненькая! — рявкнул он, выкладывая на стол десятку.

Слуга промолчал, принес новую бутылку вина и, словно ничего не случилось, начал разливать, начиная с Иосифа Родяна.

Час за часом шла, не прекращаясь, молчаливая напряженная игра, табачный дым становился все гуще, да больше становилось пустых бутылок. Даже старик Поплэчан не ржал, как обычно. Пил он много, но не хмелел: звон золота заставлял его сохранять трезвость. Этот старичок, на вид такой беспомощный, во время карточной игры проявлял невероятную выносливость. Целую ночь он, не двигаясь, сидел за столом, приоткрыв рот с отвисшей нижней губой, и, полузакрыв глаза, сдавал карты и передвигал деньги. Что-то нечеловечески зловещее появлялось во всем его облике. При взгляде на его желтые зубы и вываливающийся изо рта язык по спине пробегала дрожь.

Письмоводитель Попеску час от часу становился бледнее, черты его худого лица заострялись, и костистые скулы выпирали все явственнее сквозь кожу.

Часов около трех ночи управляющий «Архангелов» откинулся на спинку стула и долго сидел неподвижно. Лицо у него было багрово-сизым, глаза он закрыл.

Внезапно открыв выпученные мутные глаза, он грохнул кулаком по столу и рявкнул:

— Кельнер!

— К вашим услугам, ваше степенство! — тут же отозвался слуга, вскакивая со стула.

— Накрыть стол! Вино, закуску! Позвать музыку! Пусть придет Лэицэ! — И Родян разразился прерывистым, лающим хохотом.

Все игроки разом подумали одно и то же: управляющий «Архангелов» проиграл все прихваченные из дома деньги. Они привыкли уже, что так кончается у них игра и начинается попойка.

— А знаете, друзья, что я чувствую, когда играю в карты? — обратился Родян к сидящим за столом. — Чувствую, что грызут меня какие-то мелкие паразиты…

Картежники встретили его слова взрывом хохота, хотя, наверное, им надлежало бы обидеться. Но кому из них было обижаться на Родяна?

— Виват! Да здравствует управляющий «Архангелов»!

— Да здравствуют «Архангелы», которых и мы можем грызть, — пробурчал адвокат Стойка.

Принесли закуски, откупорили бутылки шампанского. Бывший студент Прункул произносил тост за тостом. Поплэчан то и дело ржал. Ожил и письмоводитель Попеску, лицо у него порозовело. Управляющий «Архангелов» опрокидывал стакан за стаканом. Глаза у него совсем вылезли на лоб; еле ворочая языком, он рычал:

— Ну, кто со мной сравнится?

Ответом на вопрос служил общий крик: «Виват управляющий!» И всякий раз Лэицэ играл «Многая лета». Слуга и музыканты знали, в эту ночь им не сомкнуть глаз.

Так кутил управляющий с самой весны.

Зальчик, где шла игра и попойки, был известен в городе как комната «девяносто шестой пробы». Название это ему дали еще весной, почти со дня открытия гостиницы «Сплендид».

* * *

Старые дома Иосиф Родян купил по дешевке. Городской примарь удивился, когда услыхал, что управляющий «Архангелов» решил стать горожанином, и начал разными способами допытываться, чего ради он покупает эти развалюхи. Но Иосиф Родян не стал объяснять. Он выложил наличными денежки и, весьма довольный, вернулся в Вэлень. Спустя три дня старые дома уже сносили, а архитектор трудился над проектами новых. При закладке фундамента присутствовал управляющий со всем семейством, кроме разве что Эленуцы и Гиды. Из Вэлень был приглашен письмоводитель Попеску, а из города — все друзья. Когда отслужили молебен, жена Иосифа Родяна с дочерьми поехали домой, а сам он отправился в гостиницу «Сплендид», чтобы угостить дорогих гостей.

— Говорят, вы провернули наивыгоднейшую сделку, домнул управляющий, — заговорил Попеску. — Обеспечили себе прибыль по меньшей мере тысяч в десять. Что ж, мелкие речки всегда впадают в большие.

— А по-твоему, куда им впадать? — спросил Поплэчан.

— Да пусть хоть какая-нибудь струйка заблудится и попадет на землю, иссохшую от зноя.

С этими словами Попеску небрежно взял с соседнего стола колоду карт и принялся ее тасовать, снимать, поглядывая на «подрезанную» карту. И чем дольше мешал он карты, тем становился бледнее. Самодовольно, с чувством великого превосходства смотрел на него управляющий «Архангелов».

— Вхолостую играешь, Попеску! А губы у тебя и вправду высохли от зноя! — насмешливо заметил Иосиф Родян. — Хочешь струйку воды, чтоб воспрянуть духом?

Попеску поднял на управляющего загоревшийся взгляд.

— Я не смеюсь. Хочешь, сыграем в карты?

— Господин управляющий… — Попеску вздохнул, у него перехватило горло и бешено заколотилось сердце. Давным-давно, только он появился в Вэлень, возникла у него мечта вовлечь Родяна в карточную игру. Долго терпел он от управляющего всяческие унижения, лишь бы сбылось его страстное желание. Но Иосиф Родян всегда держался на расстоянии и не снисходил до него. В карты он перекидывался только ради забавы, и азарт ему был неведом. Он умел зарабатывать деньги в борьбе с тайнами земли, со скальными породами, а не сидя за столом и передвигая жалкие раскрашенные картонки. Те несколько раз, когда он играл на деньги, условий его никто не принимал. Играли-то обычно «по маленькой», и, пока кто-нибудь выигрывал или проигрывал сорок — пятьдесят злотых, проходило несколько часов. Иосиф Родян считал, что это слишком большая трата сил и времени для столь ничтожного проигрыша или выигрыша.

Потому-то Попеску и посмотрел на управляющего с таким удивлением: он никак не мог поверить, что тот говорит серьезно.

— Чему ты удивляешься? Ты же сам сказал, что моя покупка даст по меньшей мере десять тысяч прибыли. Хорошо. А ты хочешь, чтобы эти деньги перекочевали в твой кошелек? Я не очень держусь за них. Давай сыграем, только с условием: первая ставка будет пятьсот леев. Найдутся у тебя при себе такие деньги?

Слабая краска проступила на бледном лице Попеску. Вместо ответа он достал портмоне и отсчитал пять банкнот.

— Браво! — воскликнул управляющий, выкладывая такую же сумму. — Это мне нравится! Значит, ты не хочешь терять время по пустякам. Кто еще хочет сыграть? — окинул он веселым взглядом присутствующих. Кроме двух адвокатов и доктора Принцу, за столом сидели еще шесть человек, друзей из города. Но никто даже не шелохнулся. Затаив дыхание, все ждали, что будет дальше.

Пальцы Попеску неожиданно приобрели необычайную гибкость. Он элегантно тасовал и снимал карты, щеки же его снова стали мертвенно-бледными. Один только Иосиф Родян пил, курил, смеялся, без умолку что-то говорил, как будто это была не крупная игра, а легкомысленное, невинное развлечение. Ему доставляло особое удовольствие видеть, как все остальные застыли и побледнели. Первую игру выиграл Попеску. Вторая ставка была тысяча леев, третья, к ужасу всех сидевших за столом и сбежавшихся из других залов, — две тысячи. Попеску соглашался на любые предложения. Он ни на кого не смотрел, ничего не видел. Щеки его ввалились, словно он внезапно заболел тяжелейшей болезнью. Гости и страстные болельщики время от времени издавали восклицания: «Ого! Ах! Ну и ну! Вот те на!», но Попеску ничего не слышал. У Родяна покраснели щеки, но он продолжал шутить.

— Разве я не говорил? А эта уже будет моя, — говорил он всякий раз, когда проигрывал.

Родян проиграл четыре раза подряд, но на пятый, когда ставка поднялась до четырех тысяч, он выиграл.

Игра продолжалась еще около часа, держа всех в страхе и напряжении.

В конце концов письмоводитель Попеску одержал победу: десять тысяч перешли в его карман.

— Ну, будь здоров! — весело поздравил его управляющий. — Теперь ты не можешь утверждать, что все маленькие речки впадают в большие.

Родян торжественно и даже с удовольствием отсчитал десять тысяч. Вокруг него толпилась куча зрителей, десятки глаз следили за ним, десятки сердец замирали от восхищения тем, с какой небрежностью он бросает банкноты. Воцарилось тяжелое молчание, словно мельничный жернов придавил все сердца, когда люди увидели, как Попеску собирает деньги и прячет их в портмоне. Только когда он улыбнулся и опустил сокровище в карман, вырвался всеобщий вздох облегчения. Многие тут же вышли из зала.

За столом принялись пировать. Иосиф Родян был очень доволен: он и вправду не сожалел о проигрыше. Во время игры были минуты, когда он ощущал какое-то беспокойство, тревогу, но теперь, после того как он отсчитал деньги и на глазах такого количества людей передал их Попеску, он не чувствовал ни сожаления, ни беспокойства. Внутренний голос нашептывал ему: «Вот видишь, как ты их всех удивил». Во время ужина, который затянулся далеко за полночь, он единственный раз рассердился. Это было, когда письмоводитель захотел на свой счет заказать четыре бутылки шампанского.

— Ну, ну, извини, пожалуйста, — мрачно отстранил его Иосиф Родян. — Все еще от засухи страдаешь?

* * *

С той поры управляющий «Архангелов» почти каждый день ездил посмотреть, как продвигается строительство новых домов. В один из дней письмоводитель Попеску попросил подвезти его до города: у него были там срочные дела, а нанять повозку было невозможно — все лошади были заняты, возили с рудников камень. Иосиф Родян захватил его с собой, довез до города, и они расстались. Но к вечеру, прежде чем пуститься в обратный путь, они снова встретились за стаканом вина. После всяческой беготни у управляющего пересохло в горле, к тому же он был раздражен всяческими спорами и торговлей, без чего не обходилось ни одно дело, а потому выпил лишнего и почувствовал вдруг настойчивое желание снова сразиться в карты с Попеску. На этот раз играть сели и другие приятели. Управляющий опять проиграл.

Через неделю хозяин гостиницы уже держал специально для этой компании комнату «девяносто шестой пробы», названную так потому, что на прииске «Архангелы» добывалось золото наивысшего качества. Хозяин гостиницы «Сплендид» выделил эту комнату, удовлетворяя желания Иосифа Родяна, который с каждым днем становился все нервнее и уже не желал терпеть зевак, толпившихся у него за спиной. Карточный азарт мало-помалу отверзал в его душе пропасть, которая становилась тем глубже, чем больше он проигрывал. Он и теперь ничего не боялся, однако речь уже шла не о мелочи, а о десятках тысяч, и потому при мысли, что это потерянное богатство он может вернуть одним лишь мановением руки, он становился столь же страстным игроком за карточным столом, каким азартным хозяином был на прииске, стремясь выжать из него как можно больше золота. К тому же письмоводитель Попеску, этот презренный нищий, имел дерзость соглашаться на любые ставки. Как больно задевала Иосифа Родяна эта оскорбительная наглость, как ему хотелось «раздавить» наглеца!

Вскоре письмоводителю уже не нужно было напрашиваться, чтобы управляющий взял его с собой в город. Сколько бы раз коляска Родяна ни проезжала мимо примэрии, она обязательно останавливалась у крыльца, забирая письмоводителя.

Иосиф Родян был Иосиф Родян: на прииске он слепо верил в свою звезду и приходил в ярость от самого пустячного замечания, за карточным столом был убежден, что «сотрет в порошок наглеца Попеску». Когда жена узнала, что кроется за частыми отлучками, и попыталась вразумить мужа, Родян пришел в такую ярость, что чуть не побил ее.

Азарт и ослепление Родяна были Попеску только на руку. И чем больше управляющий входил в раж, тем вернее и больше он проигрывал. Адвокаты Поплэчан и Стойка быстро сообразили, что могут получить от Иосифа Родяна кучу денег, можно сказать, ни за грош ни за полушку. Они заняли по нескольку тысяч и вступили в игру.

Сам того не замечая, управляющий «Архангелов» падал все глубже и глубже в пропасть. С одной стороны, прокладка новой галереи, упершейся в скальные породы, становилась все дороже, а выплата рабочим возросла еще и потому, что Родян приобрел теперь и долю Прункула, с другой — и на строительство домов каждую неделю уходила значительная сумма, потому что Родян любил еженедельно расплачиваться с рабочими и мастерами; к тому же все, что требовалось для строительства, он покупал за наличные. Он не любил быть должником у торговцев какими-то там гвоздями. И в-третьих, почти ежедневная карточная игра значительно облегчала его туго набитый кошелек. Так и получилось, что где-то в августе он вдруг обнаружил, что золото, которое он приготовил, чтобы обменять на деньги, кончилось! Сделав это открытие, Иосиф Родян никак не хотел этому поверить. Он обшарил подвал, кладовую, залез в сейф, но не набрал даже килограмма золота. В этот день он поругался со всеми, с кем только мог: надавал звонких пощечин слугам и людям, работавшим на толчеях, обругал жену, потом забрал все, что удалось найти в доме, и укатил в город. Он был в ярости, но о том, что может остаться без денег, и не помышлял. Новая галерея по его подсчетам и произведенным замерам должна была метров через пять упереться в золотую жилу, к которой он так долго стремился. Правда, сейчас дело встало: никто не решался на взрывные работы. Жизнь рудокопов была в опасности: порода отваливалась огромными глыбами и при каждом взрыве можно было ждать обвала, который погребет и людей. Зато с удесятеренными силами шла разработка старой штольни, которая не переставала щедро давать золото. Имелись огромные груды немолотой породы, кучами лежала она возле каждой толчеи, так что бояться было нечего. Но Иосиф Родян, не привыкший вести точные счета, не замечал, что все доходы старой штольни поглощались новой галереей, а деньги на строительство домов и картежную игру брались из отложенных.

«Пять метров — пустяки!» — утешал он себя, думая о новой галерее. И не пробив еще этих пяти метров скальной породы, стал снимать деньги со счета в банке. Прибегнув единожды к этому источнику, он уже не мог остановиться. У него было только два желания: возвести и обставить дома и «сокрушить» Попеску. Архитектору пришлось выложить значительную сумму, мебель стоила целое состояние, а карточная игра поглощала невероятные суммы.

Так что к свадьбе своих дочерей он не только ничего не имел на счету, но и весьма изрядно задолжал банкам. Два банка, оказывающие ему кредит, взяли под заклад его новые дома.

Но Иосиф Родян, и выстроив дома, продолжал ездить в город вместе с Попеску по три-четыре раза в неделю и запираться от чужих глаз в комнате «девяносто шестой пробы». Страсть к картежной игре завладела им целиком. Он стал нервным, раздражительным, и ему все труднее удавалось скрывать свое беспокойство. И Попеску, и другие сподвижники по зеленому столу видели, что управляющий не в своей тарелке. Но объясняли они это очень просто — частыми проигрышами. Никто из них не знал денежных затруднений Иосифа Родяна. Снятие денег со счетов и займы производились втайне, и если об этом и появлялись смутные слухи, то никто им не верил. «Архангелы» на протяжении многих лет продолжали оставаться богатым прииском, и Попеску, как и все остальные, полагал, что у Иосифа Родяну несметные богатства, что у него припрятан и золотой песок и самородки, каждый из которых сам по себе стоит сотни тысяч. О погребе и сейфе управляющего «Архангелов» ходили легенды не только в Вэлень, но и в городе и по всей округе. А потому Попеску и его товарищи надеялись вытянуть из управляющего еще много денег, и единственной их заботой было не обидеть его чем-нибудь, чтобы не распалась их компания.

Доверенные лица банков пока не видели ничего тревожного в том, что Иосиф Родян задолжал им несколько десятков тысяч. В конце концов, насколько повышался долг, настолько же вырастала цена его новых домов. Но они были уверены, что через год-два Иосиф Родян выплатит все, и только по настоянию доктора Принцу, который был членом административного совета обоих банков, потребовали дома под заклад.

Лишь один человек в Вэлень знал, в какой паутине запутался управляющий. Это был Георге Прункул, отец бывшего студента. С тайным злорадством внимательно следил он за всем, что делал Иосиф Родян.

Он не мог простить управляющему, что из-за его упрямства ему пришлось лишиться килограммов двух самородного золота, которое полагалось бы ему получить согласно доле, принадлежавшей в разработке старой штольни. Наблюдая, как Иосиф Родян все больше погрязает в долгах, он испытывал злобное удовлетворение. А поскольку радость никогда не бывает полной, если ее не разделяют другие, то Прункул весьма охотно делился всем, что знал, с инженером Георге Родяном, который состоял с ним в переписке и постоянно спрашивал о состоянии дел.

Прункул с огромным удовольствием отвечал на все вопросы Гиды. Он радовался всякой плохой новости, какую мог сообщить инженеру. Если бы ему хоть на мгновение пришла в голову мысль, что Гида хочет спасти отца, он бы не стал подробно описывать, что происходит в Вэлень. Но ему было ведомо только одно — управляющий Родян ничьих советов не слушает.

Таким образом, Гида был в курсе всех денежных дел отца до тех мельчайших подробностей, до каких мог докопаться Прункул. Когда же бывший студент остался в селе, Прункул-отец получил возможность быть в курсе и другой стороны жизни Иосифа Родяна и даже стал забывать все неприятности, которые доставил ему сын, настолько бесценными были сведения, какими он снабжал отца.

У бывшего студента Прункула не было в Вэлень никаких занятий, но он этого не стыдился. Почти все знатные люди села ничем не занимались, а только кутили. Отец поначалу считал, что так жить невозможно, но после того как сын занялся картежной игрой с Иосифом Родяном и стал приносить домой порядочные деньги, смирился. Собственно, никого не удивило, что Прункул-младший остался дома, в селе. Жители Вэлень знали: господа — это те, у кого много денег и кто может кутить напропалую. Молодой человек и чёрту бы не уступил по части выпивки, к тому же вскоре у него появились и деньги. А золотоискателям даже нужен был человек, который знал толк в попойках.

Инженер Георге Родян, кроме переписки, которую он поддерживал с двумя влюбленными, начал с августа месяца довольно часто писать отцу. По отношению к молодым людям Гица испытывал нечто вроде родительской любви, его трогало их чистое чувство, хотя он и не мог простить Василе, что тот, не поговорив с ним, решился на опрометчивый шаг и просил руки Эленуцы. Если бы с ним посоветовались, он бы сказал, что это глупость и необходимо ждать. Но Василе совершил безумный поступок, а самодурство управляющего могло бы навеки разлучить молодых людей, если бы он, Гица, не приложил все усилия и не утихомирил разбушевавшегося отца. Он с самого начала знал, что трудности, вставшие на их пути, можно будет устранить и наступит время, когда молодые люди поженятся. Да, знал. Он давно уже видел, что отец его катится к пропасти, и радовался порой, что рано или поздно отец прозреет и увидит, как разнообразна жизнь, и не станет себя ограничивать одним только прииском. Когда же ему стало ясно, что отец непременно окажется на дне, и не один, а со всем семейством, он стал бомбардировать его письмами, пытаясь обрисовать реальное положение вещей, осыпая его просьбами, умоляя и даже угрожая.

Но все его усилия были бесполезны. Иосиф Родян едва удостаивал его изредка коротким ответом, где давал понять, что все его опасения напрасны и подлинное богатство «Архангелов» откроется не сегодня завтра.

Инженер Родян быстро понял, что усилия его тщетны, но не перестал, однако, писать письма, в которых напоминал отцу, что он обездолит и трех дочерей, и жену.

Получив подобное письмо, управляющему хотелось отхлестать Гицу по щекам. И гнев его выливался на работников, на дочерей, на жену. Хотя он был твердо уверен, что в новой галерее вот-вот появится золото, что в старой штольне оно не иссякнет никогда, все же случались минуты, когда на него вдруг находило что-то вроде предчувствия большой беды. Где-то в сентябре он вдруг заметил, что ему неприятно восхищение, с каким его партнеры по картам принимали его полное бесстрастие при проигрышах. С некоторых пор он весьма болезненно воспринимал свои проигрыши и не мог удержаться от неприязненных взглядов, жестов и слов. Шутка его в адрес «мелких паразитов» выражала скорее горькую обиду, чем равнодушное пренебрежение. Ссуда, полученная им в двух банках, заставляла его порой содрогаться от страха, представить себе реальное положение вещей. Но он продолжал слепо верить в «Архангелов». Хотя порою чувствовал себя несчастным при одной только мысли, что в городе или в Вэлень узнают, каков его долг перед банками. Если же никто ничего не узнает до того, как новая галерея упрется в золотоносную жилу, все будет отлично, пусть его долг будет хоть в десять раз больше. Через полгода он расплатится со всеми долгами и закатит роскошную свадьбу своей младшей дочери, Эленуце!

Однако то ли из-за мучительных мыслей, то ли из-за бессонных тревожных ночей за карточным столом Иосиф Родян сильно сдал за этот год. Но еще сильнее постарела его жена, Марина. Давно уже она перестала улыбаться, давно уже не было мира и покоя у нее в душе. Эленуца жалела мать, сочувствовала ей. Она понимала, что страдает та из-за отца, но ей и в голову прийти не могло, что мать предчувствует близкое разорение.

III

Окна в комнате «девяносто шестой пробы» посветлели, хотя ноябрьский рассвет был тягучим и мрачным. Табачный дым плавал толстыми слоями; музыканты, сидя в углу, клевали носом. Из всех картежников пить еще могли Иосиф Родян, Прункул-младший и доктор Принцу. Вернее, пили управляющий и Прункул, а доктор только поднимал стакан, желудок его больше не принимал вина. Старик Поплэчан сидел, откинувшись на спинку стула, и храпел, открывши рот. Письмоводитель Попеску спал, скрестив руки на груди, будто охраняя свое богатство, и было в нем что-то от покойника. Слуга наполнял то один бокал, то другой. Иосиф Родян поднимался, будил кого-то из спящих, совал в руки бокал и заставлял выпить. Лэицэ принимался играть «Многая лета» и снова клал скрипку на стол. Встревоженные тучи дыма расступались, колебались и вновь успокаивались. С улицы доносился скрип телег, скрежет колес по песку. Полностью еще даже не рассвело, когда в комнату «девяносто шестой пробы» постучали. Слуга скрылся за дверью и, через несколько минут вернувшись, торопливо направился к Родяну.

— Домнул управляющий, — робко обратился он, — там один человек хочет с вами сейчас же поговорить.

Иосиф Родян сидел, уперев локти в стол и погрузив широкое лицо в пухлые ладони. Он чуть-чуть скосил глаза и спросил:

— Что ты сказал?

— На улице вас ожидает какой-то человек. Хочет сообщить что-то срочное, — пояснил слуга, прислушиваясь к шуму за дверью: уж не вознамерился ли незнакомец ворваться в запретное помещение.

— Человек? Что за человек, братец? Кто таков? — переспросил Родян, выходя из оцепенения.

К разговору стали прислушиваться Прункул и доктор Принцу. Отрывистый, грубый голос управляющего разбудил Попеску и Стойку. Только Поплэчан продолжал безмятежно похрапывать.

— Горнорабочий из Вэлень, штейгер с «Архангелов», — пояснил слуга.

Сердце управляющего болезненно сжалось: опять на прииске кого-то убило. Остальные замерли и навострили уши.

— Скажи, пусть войдет сюда и не мешкает! — нетерпеливо распорядился Родян.

— Я ему говорил, да он не хочет. Говорит, надо с глазу на глаз с вами поговорить.

— Я ему покажу с глазу на глаз! — Управляющий вышел из себя. Он вскочил и распахнул дверь: — Ну, где он? Кто эта подлая душа? Кто такой будешь? Заходи скорей, не жди приглашения.

Наружная дверь отворилась, и на пороге выросла странная фигура. При мрачном свете большой керосиновой лампы, освещавшей зал, человек этот на первый взгляд мог показаться шутом или привидением. Весь, с головы до ног, он был в грязи. Лицо, шляпа, руки — все было забрызгано грязью. Кое-где она уже подсыхала и отваливалась, кое-где еще растекалась. Блестели одни только глаза. Черные, расширившиеся от испуга и недоумения. Налипшая грязь сделала лицо совершенно неузнаваемым, и все же управляющий его узнал.

— Тьфу! Креста на тебе нет, черт грязный! Что это с тобой, Иларие? — Иосиф Родян готов был улыбнуться.

Картежники и музыканты повскакали с мест и сгрудились вокруг странного человека.

— Да говори же! — нетерпеливо закричал управляющий.

Но Иларие молчал, в глазах его было изумление и испуг.

— Погиб кто-нибудь на прииске?

Штейгер отрицательно мотнул головой.

Кровь бросилась в лицо управляющему: его вдруг пронзила мысль — ослепительная, — от которой глаза его вспыхнули так, что никто не мог вынести его взгляда.

— Ты… ты… напал на жилу в новой галерее? — со стоном выдавил из себя Родян.

Штейгер Иларие чуть заметно отрицательно качнул головой. В комнате стояла мертвая тишина. Даже музыканты затаили дыхание, и только отрывистый, глухой храп Поплэчану раздавался время от времени.

Управляющий вцепился в плечи штейгера, встряхнул его изо всех сил и зарычал прямо в лицо:

— Говори же, несчастный, чего тебе надо? Какого дьявола я тебе понадобился, да еще здесь?

Потом отпустил Иларие.

Иларие сделал шаг назад и еле слышно прохрипел:

— Домнул управляющий!

— Да говори же скорей, а не то раздавлю, как змееныша! — Родян топнул ногой.

Все теперь смотрели только в рот Иларие.

— Я попал в выработку, — глухо проговорил штейгер.

Управляющий понял — конец! — и растерянно огляделся. Но длилось это один миг. В следующий — в комнате «девяносто шестой пробы» прозвучали две тяжелые пощечины, и изо рта и носа Иларие потекла кровь.

— Вон! Вон отсюда! А то я тебя растопчу, гадина! — проорал нечеловеческий голос. Музыканты с перепугу забились в угол, остальные покрылись смертельной бледностью. Иосиф Родян не двигался, Иларие исчез.

— А вы что? — обернулся управляющий к партнерам по игре. Потом, словно вспомнив что-то, улыбнулся, широко повел рукой, приглашая садиться, и приказал слуге наполнить бокалы.

— Видите, как может обезуметь человек? — спросил, улыбаясь, Иосиф Родян. Но четверо партнеров смотрели на него с испугом. Они так и застыли со стаканами в руках, не решаясь пригубить вино. Смотреть на управляющего «Архангелов» было страшно. Но он этого не знал.

— Нечего удивляться, — продолжал он. — Человек и впрямь может обезуметь. На такое пари мог пойти только сумасшедший.

Все недоуменно переглянулись.

— Ну, ясное дело, откуда вам понять. Сегодня ночью примарь Корнян и Ионуц Унгурян пригласили Иларие. «Слышь, Иларие, сколько тебе дать, чтобы ты пошел к управляющему и сказал, что попал в выработку?» — «Четыре сотни». — «Пойдешь?» — «Пойду». — «По рукам!» — «Держи!» — Тоже мне шутка! — Иосиф Родян разразился лающим смехом.

Все по-прежнему смотрели испуганно, держа в руках полные бокалы. Музыканты по стеночке прокрались к двери и исчезли. У слуги с перепугу глаза стали косить. Ноги не держали его. И без того кожа да кости, он после бессонной ночи казался зеленоватым скелетом.

— Садитесь, друзья, давайте выпьем! — пригласил Иосиф Родян.

Сам он сел, а все остальные словно окаменели и продолжали стоять. Управляющий не обратил на это внимания. Он взял стакан, но тут же поставил его обратно. Глаза его сощурились.

— Разбудите эту старую скотину! Толкните дохлятину, чтобы больше не храпела! — прозвучало среди полной тишины.

Поплэчан протер глаза и, ничего не понимая, посмотрел вокруг. Управляющий вскочил и сделал шаг к старику. Наклонившись над ним, Родян прошипел ему прямо в лицо:

— Дохлятиной от тебя несет, старая скотина!

Поплэчан разинул огромный рот и проблеял:

— Э-э-э!

С отвращением плюнув и ни на кого не глядя, управляющий как был, в одном сюртуке, без шапки, бомбой вылетел во двор. Схватил, словно вязанку хвороста, дремавшего кучера, вышвырнул из коляски, вскочил на козлы и, хлестнув по лошадям, погнал их галопом по дороге в село.

В комнате «девяносто шестой пробы» долго еще царила тишина. Поплэчан хоть и задремал снова, но еще не храпел. Остальные молчали с перепугу. Все они были под хмельком, и на миг им показалось, что они очутились в кошмарном сне. Однако и вернувшись к действительности, они не могли поверить в то, что сказал штейгер Иларие.

Первым нарушил молчание бывший студент Прункул. Перенеся множество житейских бурь, он утратил способность что-то искренне переживать и глубоко чувствовать.

— Все может быть, — заговорил он. — Вполне возможно, что старая штольня уперлась в выработку незапамятных времен. Такое уже бывало. Известно же, что на прииске имеется заброшенный ход, золото в нем выбрали, возможно, еще во времена римского владычества.

Прункул подождал, не выскажется ли еще кто-нибудь, но поскольку все как рыбы молчали, продолжил:

— Думаю, так оно и есть. Вот уже несколько недель как рудокопы поговаривали, будто порода под ударами дает глубокий звук. Такое бывает, когда на пути встречается новый пласт, но чаще всего — когда поблизости пустота.

— Гм! Вот было бы любопытно! — хмыкнул письмоводитель Попеску.

— Ужасно, а не любопытно! — воскликнул адвокат Стойка.

Вскоре все разошлись по домам, потому что никакие разговоры не клеились. Остался один Поплэчан — он спал, безмятежно похрапывая.

А управляющий «Архангелов» гнал во весь опор в Вэлень. Стройные, упитанные лошадки неслись галопом. Если бы на них взглянуть сверху, то спины их представились бы плавно изгибающимися волнами, с белыми цветами пены на гриве. Единственная мысль сверлила мозг Иосифа Родяна: «Гулкий звук! Гулкий звук». Эти слова он часто слышал в последнее время от рудокопов, но не придавал им никакого значения, не дал себе труда спуститься в штольню, не послушал. И теперь они стучали, словно кровь в виски, словно от них зависела вся его жизнь. Он забыл, что сказал ему штейгер Иларие, потому что сразу же после его слов предчувствие беды вынесло на поверхность памяти тяжелые, как свинец, слова: «Молот дает гулкий звук». Родян не пытался проникнуть в смысл, который таился за пределами этих четырех слов, и только повторял, когда они вновь и вновь всплывали в мозгу: «А если нет, если молот не дает гулкого звука?»

Этот вопрос он выкрикивал вслух, чувствуя необходимость слышать собственный голос, и отвечал: «Нет, не дает», — вздрагивая при одной только мысли, что он сделает, если и впрямь это все вранье. Не поздоровится тогда Иларие, и всем штейгерам, и сторожам, и рудокопам. Он придумает им такую казнь египетскую… Родян сам сотрясался, придумывая всевозможные пытки, и вместе с тем испытывал тайное наслаждение. А если взять их всех да и выгнать в шею? От этой дурацкой мысли управляющий громко расхохотался. Его длинный бич так и гулял по спинам грязных, покрытых пеной лошадей. Лошади с прижатыми будто от страха ушами на миг сжимались и тут же стремительно вытягивались, так что казалось, словно это не мчащиеся галопом кони, а вспененные волны бурной реки.

Попадавшиеся по дороге путники с удивлением замирали на месте и долго смотрели вслед коляске, пока она не исчезала из виду. «Вот это гоньба!» — говорил кто-нибудь, вовсе не удивляясь простоволосому управляющему: при такой езде шляпа могла бы удержаться на голове, только если ее привязать.

Порой Иосифу Родяну казалось, что он грезит, что он заснул с перепоя и вот теперь ему снятся всякие чудеса: темные леса по краям дороги, снег на еловых вершинах, толчеи, люди! Но он ничего не узнавал, ему представлялось, что в этих местах он никогда в жизни не бывал. Ну, конечно же, все это ему, пьяному, грезится, это галлюцинации! И Родян улыбался, а от этой улыбки по всему телу растекалось тепло, становилось приятно. Ему казалось, что он преображается. Но вдруг опять в мозгу начинали стучать свинцовые слова: «Молот дает гулкий звук!»

За все время пути Иосиф Родян не перешагнул мыслями этого барьера. Он не думал, что ему делать, если все это окажется правдой, он думал только, как он поступит со своими работниками, если это окажется ложью.

Брызги и шматки грязи заляпали его не меньше Иларие. Белели у него только зубы, а кони, остановившиеся у ворот дома, выглядели так, будто вывалялись в самой большой луже на дороге.

Казалось, во дворе и в доме все живое давно уже ждало его приезда: ворота немедленно и торопливо распахнулись, кто-то тут же принялся распрягать лошадей. Весть Иларие сбила с толку всех, даже работники при толчеях забыли подсыпать в них камень, и теперь кремневые песты работали вхолостую.

Сухой перестук пестов — первое, что заметил Иосиф Родян, оказавшись у себя на дворе. Перестук был ему хорошо известен и мгновенно вытеснил из его головы все другие мысли.

— Кто тут работает? — гневно заорал он. — Какой подлец не подсыпает камень!

Что-то особое было в его голосе? На лицах работников? Вообще в воздухе? Управляющий вздрогнул. Ему почудилось, будто кричал кто-то другой. И тут же вновь услышал роковые слова: «Молот дает гулкий звук». Два работника в мокрой, грязной одежде бросились засыпать камень в толчеи. Они уже чувствовали, как горят у них лица от оплеух Иосифа Родяна. Но нет — управляющий, мгновенно забыв о них, приказал конюху Никулае:

— Седлай гнедого!

Все во дворе, казалось, облегченно вздохнули — то ли потому, что их миновал гнев хозяина, то ли потому, что решение управляющего самому отправиться на прииск положило конец общему напряжению. Словно судьбу «Архангелов» решал только Иосиф Родян лично. Жавшихся во дворе управляющего людей волновало вовсе не то, что их хозяин станет бедняком — о таком они и помыслить не могли — они, через чьи руки перетекло несметное количество золота прямо в мошну Иосифа Родяна. Они знали — богатства его несметны. Их вовсе не заботила судьба бывшего письмоводителя, они не сожалели о его участи, их интересовало, что будет с «Архангелами». Ведь может случиться, что возьмут да и закроют прииск. Здесь, во дворе, были люди, которые лет по пятнадцать находились в услужении у Иосифа Родяна и только благодаря «Архангелам» содержали свои многолюдные семьи. Они никак не хотели верить сообщению Иларие, просто не могли ему верить. Но и те, кто не столь долго зависел от милостей «Архангелов», думали о случившемся с щемящим чувством безнадежности. Над всеми нависла угроза, предчувствие которой всегда таится в душе рудокопа, — угроза остаться с протянутой рукой. Сегодня «Архангелы», завтра «Шпора», послезавтра «Влэдяса» — так один за другим могут закрыться все прииски. Но, как ни странно, и работники, точно так же как и управляющий, вовсе не думали, что будут делать, если и впрямь золото иссякло. Нет, они ждали Иосифа Родяна, который все должен увидеть собственными глазами. Они надеялись, на прииске управляющий убедится, что все это неправда.

Поэтому-то они и ощутили облегчение, когда услышали приказ управляющего седлать гнедого. Не прошло и минуты, как работник вывел из конюшни коня: тот был оседлан заранее. Доамна Марина едва успела вынести мужу шапку, на которую великан взглянул с откровенным недоумением. Только заметив в руках жены еще и меховую безрукавку, Родян все понял и, нахлобучив шапку, вскочил на лошадь, дал ей шпоры и ускакал.

Доамна Марина, прижав к себе безрукавку, широко перекрестилась и громко, во всеуслышанье, сказала: «Помоги, господи!» И за ней следом все, кто только был во дворе, тоже перекрестились, повторяя: «Помоги, господи!» И еще раз вздохнули с облегчением.

Впервые после этой ночи у доамны Марины полегчало на душе. Хотя она все прекрасно слышала, хотя десять раз расспрашивала Иларие, однако надеялась, что муж ее, съездив на прииск, все слышанное переиначит и отведет страшную беду, которая нависла над ними этой ночью.

Вечером доамна Марина выпила чаю с Эленуцей и рано легла в постель, но заснуть не могла, как это всегда бывало, когда муж задерживался в городе. Время шло, мужа все не было, и она уж и ждать его перестала, привыкнув за долгие месяцы к такой жизни, но в глубине души чувствовала себя глубоко несчастной. Как только она оставалась одна, ее начинали душить рыдания, и часто она целыми ночами лежала, не смыкая глаз. Многого из того, чем занимается ее муж, она не знала. И о деньгах на счете в банке имела весьма туманное представление. Не знала она, во сколько ему обошлись оба дома и обстановка в них. Но сердце подсказывало ей, что муж ее ведет себя дурно, а удостоверившись, что он играет в карты, она совсем потеряла покой. После свадьбы Эуджении и Октавии не раз ощущала она леденящий сквозняк бедности. Случалось, что не было у нее на руках даже гроша на мелкие расходы и приходилось ждать, когда появится сам управляющий. Во время бессонных ночей она с болью думала, что же будет с ней, с Эленуцей, если, не дай бог, «Архангелы»…

И в лучшие времена врожденный страх, какой знаком каждому крестьянину, страх перед поворотом фортуны иной раз посещал ее, но с тех пор, как Иосиф Родян стал играть в карты, он терзал ее постоянно.

В эту ночь, едва доамна Марина стала забываться сном, раздался громкий стук в дверь. Она вскочила с постели, накинула платье и с замирающим от страха сердцем: не случилось ли чего с мужем, открыла дверь.

— Кто там? — спросила она, ничего не видя в темноте.

— Я!

— Это ты, Нуца?

— Я, — отвечала девушка.

— Что тебе?

— Там рудокоп пришел.

— Из города?

— Нет, с прииска, штейгер Иларие.

— У него дело к хозяину?

Служанка немного помолчала, потом решительно выпалила:

— Кто есть в доме, с тем он и хочет поговорить.

— О, господи! — воскликнула Марина, предчувствуя недоброе. — Веди его сюда!

Тысяча всяческих предположений промелькнула у нее в голове. Ничего доброго она не ждала: вот уже полгода, как ничего хорошего не случалось. А из множества возможных зол она не знала, какое выбирать. Когда вошел Иларие, в комнате было темно. Служанка зажгла свечу и в ожидании встала в сторонке.

— Я пробил дыру в старую выработку, — с дрожью в голосе проговорил Иларие.

— В новой галерее? — переспросила Марина, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног.

— Нет, в старой, — вздохнул Иларие.

Доамна Марина собрала все свои силы, чтобы не упасть в обморок.

— Нужно немедленно уведомить хозяина, — быстро проговорила она. — Он в городе! — успела она добавить. Силы покинули ее, она пошатнулась и упала бы, если бы не служанка, которая усадила ее на кровать. Штейгер вышел. Он вывел из конюшни управляющего лошадь и без седла ускакал на ней в темноту. Когда Иларие прискакал в город, все трактиры были уже закрыты. Он не знал, где ему искать управляющего, а потому стучался во все корчмы. Наконец добрался он и до гостиницы «Сплендид».

Служанка, усадив хозяйку на кровать, бросилась будить Эленуцу.

С помощью служанки Эленуце удалось привести мать в чувство.

— Ради бога, скажи, что случилось? — стала расспрашивать девушка, видя, что матери полегчало — она почти и не дышала до того, как растерли ее винным уксусом.

Мать молчала, глядя на нее усталыми, больными глазами.

— Новость! — произнесла служанка.

— Какая новость?

— Плохая, домнишоара.

Марина жестом выпроводила служанку. Оставшись наедине с Эленуцей, она горько заплакала, обняла дочь и, сотрясаясь от рыданий, запричитала:

— Бедное, бедное мое дитятко!

Эленуца растерялась. Она даже подумала, уж не умер ли отец. Жестокая боль сдавила ей сердце, но на глазах не появилось ни слезинки.

— Бедное мое дитятко! — вздыхала мать, постепенно успокаиваясь. — Что с тобой будет? «Архангелы»… — тут она снова разрыдалась.

Эленуца вздрогнула, услышав это слово.

— При чем тут «Архангелы»?

— Доченька ты моя, самая младшая, самая несчастная, — вздыхала Марина.

— Что же все-таки с «Архангелами»? — настаивала Эленуца.

— Дошли до старой выработки. Нет теперь «Архангелов»! — и мать снова залилась слезами.

— И в этом все несчастье? — спросила Эленуца, поскольку новость ее не удивила и не огорчила.

С детских лет она только и слышала, что «Архангелы» да «Архангелы», так что теперь ощутила даже что-то вроде облегчения, услышав, что их больше нет. Но мать вопрошающе посмотрела на нее: ей показалось, что дочь не поняла, о чем ей толкуют.

— Нет больше золота у «Архангелов», доченька, — горестно прошептала она.

— Я понимаю, что нету золота, но почему это такое большое несчастье?

— Господи, какой ты еще ребенок. Ты ничего не понимаешь! — В голосе матери звучала безнадежность.

— Я вовсе не ребенок и все прекрасно понимаю, мама. Но разве без золота нельзя прожить? — с каким-то напряжением спросила Эленуца, невольно обнаруживая свое тайное недовольство тем, что родители ее только и думают что о деньгах, золоте и приисках.

— Ну как ты можешь так говорить, девочка? Ты и в самом деле ничего не понимаешь! В первую очередь для тебя это большое несчастье.

Мать была больно задета холодным безразличием дочери. И, как всякий несчастный человек, старалась сделать больно и Эленуце.

— Для меня?

— Да, да, для тебя! Сестры твои уже замужем, а ты… — И она снова захлебнулась слезами. Она уже сожалела, что вместо того, чтобы ободрить дочь, она ее напугала. Но напрасно: на губах Эленуцы расцвела счастливая улыбка.

— Что касается моего приданого, можешь успокоиться, мама, мне никакого приданого не понадобится.

Но мать ей не ответила. Зарывшись головой в подушки, она безутешно рыдала. Эленуца вдруг ощутила, что она ничем не может помочь матери, ни единого слова утешения или сочувствия ей из себя не выдавить, и тихо прикрыла за собой дверь. Закрывшись в спальне, которая была теперь целиком в ее распоряжении, она безуспешно пыталась заснуть. Одна и та же мысль приходила ей на ум: уж не это ли имел в виду Гица, когда постоянно писал и ей, и Василе, что вскоре исчезнут все препятствия и они поженятся? Душа ее наполнялась радостью, когда она представляла, что отец, возможно, уже теперь будет вынужден выдать ее замуж, и хотя Эленуца никому не желала зла, она с глубоким удовлетворением думала о том, что на прииске иссякло золото. При этом она спросила себя: не зло ли, не грех ли ее радость? Но не почувствовала за собой никакой вины. В конце-то концов какая польза была отцу от этого золота? Оно держало его в вечном напряжении, не давало ни минуты покоя; оно подчинило, поработило его. Всю свою жизнь он отдал этому идолу, и, конечно, ему покажется великим несчастьем, если этот златой телец окажется разбитым. Эленуца подумала, что и к карточной игре пристрастили его те, же «Архангелы». К этой страсти, столь властно завладевшей отцом, Эленуца испытывала даже нечто вроде признательности, считая ее силой, изменившей жизненный путь Иосифа Родяна. Эленуца давно, но особенно явственно с сентября, стала замечать, что их семью окончательно покинуло веселье, что мать только страдает и стареет не по дням, а по часам. И ее сердце сжималось от боли: разлад между отцом и матерью отбрасывал на все вокруг леденящие тени. Какое же будет счастье, если все эти бессмысленные хлопоты и суета разом кончатся и в доме наступят мир и покой! Эленуца предвкушала счастливый миг, когда отец признает, что вел себя несправедливо с Василе Мурэшану, и, раскаиваясь, скажет, указав на Эленуцу: «Дорогой Василе, вот твоя невеста!» Господи, с какой любовью она бросится на шею отцу. Она перестанет его бояться, и лед, сковавший ее любовь к родным, растает!

Да, да! Вот и теперь, при одной только мысли, что так может случиться, ее душа готова раскрыться ему навстречу. Да, она будет любить отца, будет его обожать, ведь ее отец станет совсем другим человеком.

Так ей ли чувствовать себя несчастной из-за того, что на прииске кончилось золото? Отцу до конца жизни хватит на прожитье, сестры выданы замуж, а о ней самой пусть никто не заботится!

Денежные затруднения управляющего были весьма далеки от Эленуцы. Она слышала, что два дома и обстановка в них стоили дорого, знала, что отец играет в карты, но вовсе не представляла, каково же состояние отца и сколько он тратит. Ее никогда не интересовали денежные вопросы, а с тех пор, как она мысленно связала себя с Василе Мурэшану, тем более.

IV

Иосиф Родян не мог бы сказать, каким путем и сколько времени скакал он до «Архангелов». Всю дорогу он только и делал, что шпорил коня. Гнедой и сам прекрасно знал самую короткую дорогу до прииска. Почувствовав на себе седока, почувствовал он и тревогу хозяина, прижал уши и единым духом домчал Родяна до «Архангелов». Когда он несся вверх по склону горы, каждый мускул его казался живым существом, которое, напрягаясь, хочет высвободиться из лошадиной шкуры.

Конь встал, а управляющий в полном недоумении огляделся вокруг — кучи породы, безмолвные, неподвижные люди, которые словно бы вросли в землю. Подслеповато и сонно смотрели на него маленькие окошечки хижин. Бурное ликование встрепенулось в его душе: снится! Все это ему снится! Но тут он заметил стоявшего поодаль штейгера Иларие.

Иосиф Родян спрыгнул с коня. Рудокопы обнажили головы.

Но Иосиф Родян их словно не заметил. Широким шагом подошел он к входу в галерею и исчез в темноте. Один из рабочих поспешно зажег сальную свечу и, разбрасывая сапогами грязь, бросился за управляющим, обогнал его и зашагал впереди, освещая дорогу. Но от свечки было мало толку, при каждом повороте управляющий обо что-нибудь ударялся. Он уже трижды стукнулся лбом и набил себе шишку, потому что шел не наклоняясь, а галерея не везде была по росту Родяну.

Шаги гулко отдавались в галерее, рождая далекое эхо.

Вдруг управляющий остановился, взял у штейгера свечу, поднял ее к своду, потом осветил стены, внимательно осматривая их выпуклыми рачьими глазами. Сделав четыре шага вперед, он снова осветил свод. В стене зиял огромный провал, за которым открывалась неведомая галерея, много выше и шире, чем та, где находились они, с гладкими стенами, вырубленными словно долотом. Колючие лучи от свечки мало что позволяли рассмотреть. Иосиф Родян перелез через обвал в незнакомую галерею. Ощупав стены, он подивился столь тщательной работе и двинулся вперед. Метров через сто галерея растраивалась: вправо и влево уходили столь же широкие и тщательно вырубленные галереи. По ним спокойно могла бы проехать воловья упряжка.

Боковые галереи были совсем короткие. Иосиф Родян осмотрел их и убедился, что обе они заканчиваются, упираясь в сланец. Вернувшись, он двинулся по продолжению главной галереи.

Шел он долго, и страх леденил его сердце. Галерея кончилась, он внимательно обследовал, во что она уперлась. Нет, не целиковая порода — завал.

— Отсюда не больше двенадцати метров до выхода наружу, — совершенно спокойно прикинул он, словно явился сюда делать замеры.

— Двенадцать с половиной, — отозвался штейгер.

— Значит, уже замеряли? — так же спокойно спросил управляющий осипшим голосом.

— Да. Там вход в штольню, про которую и не знал никто. Четыре часа понадобилось, чтобы пробиться сквозь завал. А обломки скалы при самом входе пришлось даже взрывать.

Управляющий зашагал обратно. Вернувшись на то место, где соединялись новая и старая галереи, он снова поднял свечу и, внимательно осмотрев провал, сквозь который мог бы проехать воз сена, сказал, обращаясь к штейгеру:

— Вот это был грохот!

Рудокоп с удивлением взглянул на Иосифа Родяна.

— Да, я было подумал, что вся Корэбьоара обвалилась.

Управляющий поднес свечу к стене старой галереи и пощупал ее. Казалось, ему приятно видеть такую ровную стену.

— Умели работать, чертовы предки! — с улыбкой заметил он.

Штейгер не отозвался: от улыбки управляющего у него в жилах заледенела кровь. Он пошел потихоньку к выходу. Ему казалось, что Родян идет следом, но слышал он эхо своих собственных шагов. Управляющий, задумавшись, сидел на камне. В руке у него горела свеча, а взор неподвижно застыл на красном отблеске света на стене.

Перед ним тянулась галерея, пробитая в самом сердце горы Корэбьоары несколько сотен лет назад, возможно, даже римлянами. В земле немало осталось следов, говорящих, что предки долгое время пользовались приисками в Вэлень и в горах по соседству. Кто знает, какие события могли заставить древних золотоискателей прекратить работы в галереях, где еще было золото. Могущественный приказ или повальное бегство заставили далеких предков бросить золотоносную жилу, которую с таким успехом разрабатывали до сегодняшнего дня «Архангелы». Возможно, прозвучали трубы, возвещающие уход римских легионов из Дакии, и искусные руки предков больше уже не поднимали здесь тяжелый молот. С тех пор ничьи глаза не видели, как блестят эти стены, ничьи шаги не будили раскатистого эха. И все же галерея эта казалась новой, словно рудокопы только что покинули ее.

Но не об этом думал Иосиф Родян.

Он присел на обломок скалы, ощутив, что в его огромном теле что-то оборвалось, и сидел, обмякнув, сгорбившись, забыв о времени, без единой мысли, долго-долго сидел он совершенно неподвижно и очнулся только тогда, когда огарок свечи обжег ему пальцы.

Он встал, отбросил огарок и стал пробираться к выходу. На каждом шагу его шатало, он ударялся о стены, и счастье еще, что не доставал головой потолка. Когда он вышел из галереи, рудокопы в ужасе отступили назад: Иосиф Родян постарел настолько, что его едва можно было узнать. Он тяжело опустился на скамью возле погреба у входа в штольню и с трудом перевел дух.

Поглядев на искаженное страданием лицо управляющего, первый штейгер Флоря Лупу осмелел и, подойдя к нему, заговорил:

— Судьбу не изменишь, судьбы наши извечно в руках всевышнего. А мы, значит, черви, которых в любое время можно раздавить. Несчастье наше, что врезались мы в старинную выработку, а может, и не вправе мы называть это несчастьем, ведь столько лет подряд мы добывали золото, а другие в то же самое время трудились понапрасну, вот как мы в новой галерее. Долг наш, хозяин, рассказать все как было, потому что ничто не случается, не оповестив о себе заранее.

Флоря Лупу замолчал, задумавшись. Иосиф Родян смотрел вдаль, ничего не видя и не слыша. Вокруг них сгрудились рудокопы.

— Вот уж несколько недель, как появились разные знаки, — продолжал штейгер, — только ты не хотел нас слушать. Теперь дождались — уткнулись в старинную выработку. А до этого несколько недель подряд от удара молотов шел гуд.

Флоря Лупу взглянул на рудокопов, и те хором подтвердили:

— Шел от молотов гуд.

От хора голосов управляющий вздрогнул, обвел взглядом рудокопов и вновь уставился в пустоту.

— Вот уж сколько времени на каждый удар молотом с нашей стороны отзывалось три-четыре удара с изнутри. Мы били породу, и они тоже, и звук далеко катился. Тени древних рудокопов давали нам знать, чтобы смотрели мы в оба и со страхом божиим скалу долбили.

— А от молотов шел гуд, — снова хором подтвердили рудокопы.

— Мы никак не могли решить, кому первому прокладывать штольню. Договорились потом, что будем испытывать судьбу. Те, кто первыми были, чуя смерть в душе, приближались к скале. И тут появился старец с белой бородой, в белой одежде, прошел он мимо нас и сделал знак рукой, чтобы за ним шли.

— Да, мы видели этого старца, — хором подтвердили рудокопы.

— На следующую ночь испытывали судьбу Виса, Гиуц, Пэрэу, Петришор, и всем им выпало на долю погибнуть. Они шли первыми. И я был в штольне — слыхал, как вдалеке грохотали сотни молотов, как пели голоса то тонко, то густо, как раздавалось завыванье, словно из-под земли.

— Да, от молотов шел гуд, — опять дружно повторили рудокопы.

Управляющий вскочил со скамьи и навис над штейгером:

— Четверо, говоришь, померли?

— Не было им времени помереть. Разорвало на сотни кусков.

Иосиф Родян уперся взглядом в людей, толпившихся вокруг, и вдруг в ярости заорал:

— Почему вы все не погибли, собаки? Почему все там не оказались, чтобы перемолола вас адская сила! Чего вам надо? Для чего живете? Вам еще мила эта жизнь? Показал бы я вам, что такое жизнь! — Родян перевел дух и скорчил страшную рожу: — Видали черта? Вот он, черт! — прохрипел он и высунул длинный красный язык.

Многие из рудокопов перекрестились и отвернулись.

Но Иосиф Родян опамятовался. В следующее мгновение голос его звучал властно, резко, звонко — так, как привыкли рудокопы:

— Мертвых отвезли в село?

— Еще ночью, — ответил Флоря Лупу.

— А вы с полуночи так и не работали?

Рудокопы, только было успокоившиеся, затрепетали от страха.

— Так за что же я плачу вам, мошенники? А ну, принимайтесь за взорванную породу! Все измельчить и вынести наружу! А в новой галерее приступайте к взрывным работам.

Люди стали покорно разбредаться. Один Флоря Лупу не тронулся с места.

— Домнул управляющий… — робко начал он.

— Чего тебе, Флоря? — откликнулся почти весело Родян, радуясь привычной картине.

— Хотел бы я слово вам молвить, — медленно проговорил Флоря.

— Говори, братец! Кто тебе мешает?

— В этом камне, — Флоря махнул рукой на кучи, — хватит золота. Да и дома у вас возле каждой толчеи достаточно породы. Хорошо бы и новую галерею забросить.

— Новую галерею? — Управляющий ничего не понимал.

— Да. Поработаем там еще несколько месяцев, и от золота в этих кучах ничего не останется. — Голос у Флори совсем упал.

Вместо ответа Иосиф Родян махнул рукой, приглашая Лупу следовать за собой. Придерживаясь направления новой галереи, они на четвереньках полезли вверх по крутому склону горы, то и дело оскальзываясь и хватаясь за кустарник. Остановились они примерно над тем местом, где галерея упиралась в скалу, которую велено было пробивать рудокопам. Иосиф Родян что-то искал, раздвигая кусты и сдирая каблуком толстый слой мха.

— Вот, гляди! — окликнул он Флорю.

Рудокоп нагнулся и увидел, как скальную породу рассекает беловатая жила, испещренная серыми пятнами.

— Эта жила спускается вниз, рассекая гору пополам. И мы в новой галерее непременно на нее наткнемся — вот тогда-то и потечет золото.

— Нет, хозяин, не потечет. Жила эта, вот она — здесь, да еще чуть-чуть ниже. А до галереи она не доходит. Галерея давно уже прошла под ней.

Управляющий весь напрягся, потом схватил штейгера и, приподняв, подержал с секунду над пропастью, затем поставил рудокопа на землю и, тяжело дыша, прохрипел:

— Лупу! Ты со мной не шути!

Штейгер, побелевший как мел, не мог унять дрожь.

— Твое дело служить, понимаешь? — рявкнул Родян. — Я тебе плачу, а ты меня слушайся, как собака! Понял?

— Да, домнул управляющий.

Не сказав больше ни слова, оба спустились вниз. Иосиф Родян взгромоздился на коня и ускакал.

Добравшись до села, он то тут, то там стал замечать группки людей, размахивающих руками и что-то обсуждавших.

— Что такое? Праздник, что ли, какой? — с пренебрежением спрашивал Иосиф Родян.

Люди испуганно кланялись ему, но не отвечали.

Доамна Марина почувствовала, что к ней возвращается жизнь, увидев мужа, спокойно входящего в дом. За несколько минут до этого и рабочие, дробившие камень во дворе, принялись усерднее за работу, заметив, как спокойно хозяин слезает с лошади.

Марина ожидала, что муж заговорит, расскажет ей что-нибудь, но Иосиф молча уселся на стул, стянул сапоги и переобулся в домашние туфли. Только тут он заметил, что весь в грязи.

— Чертовы дороги! — выругался он. — Принеси мне переодеться.

Пока он переодевался, жена с замиранием сердца ждала, что же он все-таки скажет, но муж упорно молчал.

— Ты был там? — в конце концов не выдержала Марина.

— Ничего там нет! — недовольно буркнул управляющий.

— Как? Правда ничего?

— Четырех человек там убило — вот это правда, — отвечал Иосиф, пытаясь расстегнуть пуговицу на воротнике. Не расстегнув, злобно оторвал и бросил.

— «Архангелы» не погибли. Из этой штольни мы достаточно добыли золота, не грех и оставить ее.

— Так, значит, все-таки правда? — заикаясь, спросила жена.

— Дура! — рявкнул управляющий, — Правда, что штольня уперлась в старинную выработку…

Марина разрыдалась и едва могла выговорить:

— Значит, конец «Архангелам»…

— Не вой! Поняла? Не причитай! — Лицо управляющего побагровело. — Я тебе говорю, что ничего не случилось. Золото мы скоро найдем…

— В новой галерее? — дрогнул испуганный голос Марины.

— Да, в новой галерее! Чего ты удивляешься, глупая баба? Чего нюни распустила?

— Иосиф! Иосиф! — жалобно вздохнула доамна Марина.

— Да, Иосиф! Правильно говоришь! Я руковожу работами и никому не позволю вмешиваться, ни тебе, ни кому другому. Поняла? Погоди, я еще все горы перекопаю! Любите вы, бабы, по пустякам впадать в отчаяние! Про «Архангелов» больше не думай. Какого черта ты в мои дела вмешиваешься? Смотри за кухней да за служанками. Я сделал прииск знаменитым, я снова его прославлю. Подумаешь какое дело — штольня уперлась в старинную выработку! Проложим другие штольни, для этого у нас есть и молоты, и порох, и динамит! Ты еще порадуешься так же, как и шестнадцать лет тому назад! И сейчас не унывай: «Архангелов» мы не бросим!

Марина не могла унять дрожь, она запахнула поплотнее халат на груди и, понурив голову, вышла из кабинета.

Иосиф Родян говорил так громко, потому что хотел подбодрить самого себя. И все, что он говорил, предназначалось скорее ему, чем Марине. Только он вошел в дом, только услышал голос жены, как тут же вспомнил об огромных долгах в двух банках. До этой минуты он о них и не думал. Поначалу от отчаяния он чуть было ума не лишился, но мало-помалу перед ним забрезжил лучик надежды. Он увидел, что люди его снова работают, и в нем вспыхнула прежняя уверенность, что новая галерея непременно принесет ему груду золота. Наличных денег у него больше не было, зато были кучи золотоносной руды, высившиеся возле входа в старую штольню. Он решил, что они дадут ему достаточно денег, чтобы заплатить за работы в новой галерее. Пока Иосиф Родян был далеко от дома, он не думал ни о семье, ни о денежных затруднениях. Но, оказавшись среди родных стен, он тут же вспомнил о двух своих новых домах, а вместе с ними и о долгах.

Надежда и уверенность, какими он был преисполнен до сих пор, сделались зыбкими. Родян напряг всю свою волю, только бы отогнать мысль о долгах. Не будь их, он бы спокойно перемолол все навалы руды, получил хорошие денежки, а там, глядишь, и в новой галерее обнаружилось бы золото. Без долгов! Но куда их денешь? Неужели банки заставят его немедленно платить и вынудят продать все запасы золотоносного камня?! Неужели он вскоре окажется на улице?!

Никакими криками и бранью не мог он избавиться от горьких размышлений; стоило Марине выйти, как они снова им завладели. Мало-помалу он понял: больше всего пугают его не банки, а людская молва. Ведь не пройдет и нескольких дней, как он услышит:

— А ведь управляющий «Архангелов» до деревянной лопаты достукался.

— Кто-кто?

— Да Иосиф Родян, управляющий «Архангелов».

— Брось!

— Так оно и есть, а кто бы мог подумать. Говорят, он и банку задолжал изрядную сумму.

— Влез в долги?

— И немалые, несколько десятков тысяч.

Иосифу Родяну чудилось, что он явственно слышит этот разговор и даже видит, как люди недоуменно пожимают плечами и на губах у них застывает насмешливая улыбка.

«Нет, нет, этому не бывать! — настойчиво убеждал себя Иосиф Родян. — Я добуду золото раньше, чем люди узнают, что старая штольня выработана. Еще несколько дней, и я открою новую золотоносную жилу!»

Тяжелые шаги Иосифа Родяна раздавались по всему дому. То он ложился на диван, то снова вскакивал, сопя, как паровоз на подъеме, — нет, дома ему не сиделось. Оседлав лошадь, он опять поехал на прииск. И на этот раз дорогой повстречалось ему множество людей. Видя, что они не работают, Родян недоумевал, но уже ничего не спрашивал.

Ему и в голову не приходило, что село кипит, как огромный котел, что рудокопы с других приисков, прослышав о случившемся, бросили работу и пришли в село посмотреть на погибших, а заодно и удостовериться, правда ли, что этой ночью штольня у «Архангелов» врезалась в старую выработку.

Еще затемно эта новость обежала село. На рассвете шум поднялся и в городе. Иосиф Родян глубоко ошибался, полагая, что добудет золото в новой галерее прежде, чем весть о случившемся достигнет города. Надеялся на это отчаявшийся человек, который, чтобы не утонуть, хватается за соломинку. Если добрые вести летят на птичьих крыльях, то дурные разносит ураган.

Ночная тьма еще не рассеялась над селом, а в распадках, по склонам гор, на всех тропинках уже замелькали, множась, огоньки. Они качались из стороны в сторону, описывали круги, а то неподвижно сияли, похожие на дырки в темном полотне. Как только принесли погибших рудокопов, как только положили их на лавки, соседи один за другим стали испуганно вскакивать с постелей и с зажженными свечами выходить на улицу. Народ потянулся к домам, где лежали покойники.

Рудокопы с землистыми лицами неподвижно стояли над погибшими, женщины причитали во весь голос.

Около калиток и прямо посреди дороги собирались тесные кучки людей, толковавших о несчастье. Начинали с «Архангелов», с четырех рудокопов, и постепенно погружались в глубь времен, вспоминая случаи, ставшие легендами. Выход в старинную галерею на прииске «Архангелы» по разному оценивался рудокопами, но большинство видели в нем дурное предзнаменование.

— Нужно уносить отсюда ноги, друзья!

— Ведь на лучшем прииске был дан этот знак!

— Не скажи! Не с «Архангелов» началась беда.

— Другие и штольнями не назовешь — лисьи норы!

— Упаси нас, господи, от несчастий!

— Обереги нас от смертного часа!

Рудокопы жалели Иосифа Родяна.

— Управляющий — такого поискать!

— На расправу — огонь, но и платит хорошо!

— Он еще сколотит себе состояние.

— Как знать!..

Говорили об «Архангелах» и недобро.

— Что ему, управляющему? Он и так сыт.

— Не видишь, что ли? Обляпался, как скотина.

— Поменьше будет тайком в картишки поигрывать.

Те, кто был более заинтересован в судьбе «Архангелов», чувствовали себя неуверенно. Правда, они могли перевозить камень на телегах или вьюками и с других приисков, но за плату куда меньшую, и там уж так свободно не выберешь куски, где побольше золота! То же думали и рабочие, которые молотами дробили камень: где еще, кроме «Архангелов», найдешь такую руду, из которой спокойненько кладешь себе в карман золотишка на пять-шесть злотых в день без всякого ущерба для хозяина? А поскольку очень многие в Вэлень работали на «Архангелов», село трясло, как в лихорадке.

V

Утром того же хмурого ноябрьского дня Докица выскочила за калитку и засеменила вверх по дороге в сторону трактира за обычной утренней порцией коньяку. Она шла на цыпочках, стараясь не запачкать ботинки. На плечах у нее была легкая коричневая шаль, которую она придерживала на груди полной и крепкой рукой. Платок был большой, покрывал всю спину, а из-под него с обеих сторон высовывались белые рукава ее кофты. Докица шла с непокрытой головой. Волосы на затылке были собраны в пучок, а на виски и на лоб свисали локоны, завитые железными щипцами. Ее полные щеки розовели, в глазах блестели смешливые искорки. Шла она весело и легко, мурлыкая сквозь зубы какой-то романс.

Она сама ходила поутру за коньяком с тех самых пор, как выгнала свою служанку. По мере сил своих и разумения Докица старалась не походить на односельчанок, как оно положено примарясе, то есть жене примаря, однако ничуть при этом не стеснялась отправиться поутру в корчму за коньяком. Без служанки Докица осталась из-за весьма запутанного происшествия, о котором вспоминала безо всякого удовольствия. Как-то в мае месяце примарь приехал из города к вечеру. Как и всегда, потихоньку вошел он в дом, и ему показалось, будто под окнами мелькнула чья-то тень и исчезла в саду. Докица всегда была у мужа в подозрении, а тут он учинил ей форменный скандал. Но она клялась святыми угодниками, чертом и дьяволом, что ни в чем не повинна и примарю в потемках что-то помстилось. Так что в тот вечер она отделалась лишь таской — мужниной лаской. На следующий день Докица поняла, что муженек смотрит за ней в четыре глаза и она шагу ступить не может без того, чтобы ему не было известно.

Такая жизнь была вовсе не для Докицы! Стоял месяц май, и три бравых парня наперебой обхаживали Докицу. Тогда она принялась есть поедом служанку, придираясь к каждому пустяку. Что бы служанка ни сделала, хозяйке было не так. Бедная девушка слова человеческого не слышала — одну брань. Попреки, пощечины, толчки, щипки так и сыпались на бедняжку. Сегодня так, завтра так, послезавтра тоже так. Примарь Корнян, заметив такое, подождал-подождал, да и пробурчал однажды:

— Чего ты против этой девки имеешь? С чего так ее невзлюбила?

— Что имею, то имею! — нахально отвечала Докица.

— Так не пойдет: раз имеешь, то и мне скажи. Не страдать же тебе из-за служанки. На мой взгляд, она делает все как следует.

Докица помолчала. Опустив глаза в землю, она старалась изо всех сил покраснеть. Почувствовав, что кровь прилила к щекам, она вскинула на Корняна блестящие глаза:

— Видеть ее не могу. Быть в одном доме с ней не могу.

— Господи помилуй, да что же случилось! Что она тебе сделала?

— Либо она, либо я! — выкрикнула яростно Докица. — Тогда я буду знать, кто тебе дороже!

— Мне? — Корнян был и удивлен, и польщен одновременно.

— Да, тебе! Больше не будешь водить меня за нос. Все сегодня и решится. Либо — либо.

Все это чрезвычайно льстило Корняну, и он, веселый и влюбленный, клялся всеми богами, что ни в чем не виноват, что о служанке и не помышлял даже.

Тогда Докица разрыдалась. Сначала казалось — плачет она притворно, но потом всхлипывания становились все жалобнее, пока не превратились наконец в настоящие рыдания. Примарю сделалось не по себе; согласно своему разумению, которое определялось привольной жизнью и выпивкой, Докицу он любил, любил как молодую женщину, весьма соблазнительную, которую всегда хотел бы видеть красивой. Он обнял Докицу и горячо ее поцеловал.

— Значит, ты меня крепко любишь, Докица? — Корнян посмотрел ей прямо в глаза.

Вместо ответа жена прикрыла ему рот ладошкой.

Тут же примарь рассчитал служанку и перестал следить за Докицей. И как нельзя вовремя, потому как еще два-три дня — и все три ухажера решили бы, что Докица отдала предпочтение кому-то еще.

Так что Докица сама теперь ходила за выпивкой, и ходила с удовольствием, заранее предвкушая ароматный вкус коньяка. Она давно уже пристрастилась к спиртному, но с тех пор, как стала примарясой, выбирала всегда самые дорогие напитки и пожаловаться, что отстает в этом деле от мужа, особенно не могла.

Когда Докица вошла в трактир Спиридона, человек десять рудокопов стояли вокруг круглого стола, на котором по краю расположились стопки с ракией. Она удивилась, что никто из мужчин не улыбнулся ей, привыкнув за много лет, что все мужские лица расплываются ей навстречу, а тут только двое или трое довольно безразлично буркнули ей в ответ «доброе утро» и тут же снова все погрузились в таинственный разговор.

Докица окинула их подозрительным взглядом, потом подошла к Спиридону и протянула ему фляжку.

— Коньячку желаете? — безучастно спросил трактирщик, будто Докица отродясь у него ничего не покупала.

— А то чего же? — хмыкнула Докица и еще раз испытующе посмотрела через плечо на рудокопов.

Спиридон наполнил фляжку и молча вернул ее Докице.

— Не заболел ли ты, Спиридон? — осведомилась женщина.

— Разве мы на болезни жалуемся? — недовольно пробурчал трактирщик.

— Плохо ночью спал? — продолжала расспрашивать женщина, вовсе не собираясь уходить. Ей казалось, что вокруг нее витает какая-то тайна, переменившая Спиридона, да и рудокопов тоже.

— Не слишком-то хорошо, примаряса!

— А что у тебя болит? Дай посмотрю, может, присоветую какое лекарство, — предложила Докица. Повернувшись на каблуках, она заметила, что все рудокопы с удивлением уставились на нее.

— Что это с вами? Не узнаете меня, что ли?

Докица весело улыбалась и по своему обыкновению посматривала на мужчин весьма двусмысленно.

— Видать, ты ничего не знаешь, — вполголоса отозвался один из рудокопов.

— А что мне нужно знать?

— То, что случилось у «Архангелов».

— Откуда мне знать, когда я только встала и в корчму тотчас попала, как поется в песенке, — усмехнулась Докица. — А что с «Архангелами»? Самородное золото нашли?

— Кабы так! — вздохнули рудокопы.

— А что еще могло случиться?

— Неужто домнула примаря и вправду не оповестили? — спросил Спиридон.

— А должны были оповестить, что… — Тут Докица изогнулась в сторону Спиридона, словно ожидая особо веселой шуточки.

— Что штольня у «Архангелов» выработалась и золота больше нет! — продолжил Спиридон, недовольно глядя на Докицу.

— Нету больше золота? — переспросила Докица и, на мгновение побледнев, повернулась к рудокопам.

— Нету, — подтвердил кто-то из них. — Да еще четверо лишились жизни в забое.

— Горе-то какое! — искренне опечалилась Докица. — Кто ж они будут?

Ей назвали имена погибших. Докица вытерла глаза рукавом кофточки.

— Жалко и такого богатого золота, — проговорил рудокоп.

— Золото, коли мужчины есть, отыскать можно. А мертвому человеку больше не встать.

— И «Архангелы», сдается мне, не восстанут из мертвых, — заметил другой рудокоп.

— Улетят на небо, а то слишком долго в Вэлень задержались, — ухмыльнулась Докица. — Видно, и им земля опротивела. Нет «Архангелов» — есть другие прииски и еще будут.

С этими словами она ушла.

— Черт — не баба! — грустно произнес Спиридон.

— Пусть хоть одна такая будет. Нюнить все на селе умеют, — откликнулся кто-то из рудокопов.

Докица по дороге домой быстренько составила план борьбы за свое будущее. Шла она так же стремительно, легко, весело: ей-то чего терять — молодость ее в полном расцвете, а она только на молодость и рассчитывает. На перекрестке Докица заметила кучку рудокопов, которые старались удержать Ионуца Унгуряна. Остановившись, Докица прислушалась.

Красный от злости, Унгурян с мутными глазами еле держался на ногах.

— Пустите меня! Я до него доберусь! — орал он, размахивая руками.

Хотя было утро, Унгурян успел уже изрядно набраться.

— Пустое это дело. Не ходи ты к нему, — уговаривал Унгуряна рудокоп, крепко держа его за рукав.

— Быть того не может. Мало ли что вы говорите, а я не верю! Как это! Где? — спрашивал, ни к кому не обращаясь, старик.

— Правду мы тебе говорим, правду. Успокойся. Врезались мы в старую выработку — своими глазами видели, сами там побывали. А ты успокойся и иди домой, не стоит сегодня с управляющим встречаться.

— А я вам говорю, что стоит! — упорствовал Унгурян. — Мне деньги нужны. Много денег. Адвокат мой телеграмму отбил, что застрелится! Понимаете? Застрелится. А вы все врете! Пустите, я пойду к управляющему!

Унгурян вырвался из рук рудокопов и, покачиваясь, побрел к дому Иосифа Родяна.

Докица ухмыльнулась и пошла своей дорогой.

Примарь Корнян поджидал ее, сидя за столом.

— Принесла, зазнобушка?

Докица выставила на стол фляжку, взяла стопочку, налила, выпила, а потом сказала:

— Жена не зазнобушка, мил дружок, лучше уж бабой меня кликай.

— Больно быстро ты постарела! Это по дороге к Спиридону и обратно? — Примарь протянул руку, чтобы ущипнуть ее за щеку.

Докица уклонилась.

— И на более коротком пути, чем этот, можно поседеть, коли…

— Коли колдун повстречается, — подхватил Корнян.

— Коли услышишь такую страшную весть: ведь у «Архангелов» золото кончилось!

Выпалив свою новость, Докица повернулась на каблуках и полезла в буфет за сахаром. Потом, не удостаивая Корняна взглядом, принялась варить кофе с молоком.

В это утро Корнян еще ничего не пил и был трезв как стеклышко. Но от новости Докицы голова у него пошла кругом, будто от крепкой ночной попойки.

Когда жена окликнула его, приглашая выпить кофе, он будто протрезвел и с улыбкой переспросил ее:

— Так что ты сказала? Вроде говорила ты что-то?

— У «Архангелов» штольня врезалась в старую выработку, — спокойно сказала Докица. — Сам знаешь, рудокопы давно говорили: гуд идет от удара молотом.

— Шутки шутить изволишь? — осклабился примарь, глядя на нее бараньими глазами.

— Хорошо, если б шутка, а то ведь горькая правда. Мне сказал Спиридон, а десять рудокопов подтвердили. Видела я, как старый Унгурян шел к управляющему, тоже не верит, как и ты. А теперь давай кофе пить, а то остынет. — Докица указала на дымящиеся чашки, взяла фляжку и в четвертый раз наполнила себе стопку.

Но примарь и не поглядел на стол. Исподтишка он все следил за женой, думая, что она только предлог ищет, чтобы выставить его из дома и повстречаться с кем-то другим. Так он думал еще и потому, что Докица не злилась и не приходила в отчаяние — наоборот, пьет себе четвертую стопку коньяку, а ему даже не наливает.

— Сейчас я узнаю всю правду, — змеиным голосом прошипел примарь, — Но если обманешь, с чертом будешь иметь дело, не со мной. — Примарь надел шляпу и вышел.

Докица только плечами повела, села за стол и с удовольствием принялась за кофе.

Василе Корнян сломя голову летел по дороге, не видя ни луж, по которым шлепал, разбрызгивая грязь во все стороны, ни камней, о которые спотыкался, — торопился к управляющему.

Иосиф Родян в это время уже ускакал на прииск.

Ионуца Унгуряна примарь застал во дворе. Старик с непокрытой головой сидел среди рабочих возле толчеи, слушал страшные рассказы и растерянно поглядывал по сторонам. Увидев примаря, он отчаянно замахал рукой, растерянно повторяя:

— Кто бы мог подумать! Кто бы мог подумать!

— Значит, это правда? — У Корняна осекся голос.

Никто ему не ответил. Рабочие занимались толчеей, и оба компаньона, подавленные и растерянные, поплелись к воротам.

Телеги, груженные камнем, лошади с переброшенными через спину корзинами нескончаемым потоком двигались и двигались по дороге, к великому удивлению акционеров общества «Архангелы». Не сразу обрели они голос и заговорили. Казалось им, что настал конец света.

— А тут еще мой адвокат телеграмму прислал, что застрелится! — наконец произнес старик Унгурян, как бы заключая свои невеселые размышления.

— Так уж и застрелится! — с презрением отозвался Корнян.

— Ты его не знаешь. Он может. Нет, нет, не знаешь ты его, — залопотал старый Унгурян. — А потом, сам посуди, что еще можно сделать среди этого столпотворения вавилонского, если у тебя нет денег и тебя никто не знает? Вот скажи, хоть мы и дома сидим, а что будем делать без денег?

— И все-таки мне не верится! — выдавил из себя примарь.

— А мне? Э-эх… если бы все это было не так! — между этим «Э-эх» и остальными словами прозвучала непечатная брань.

— Надо нам, не откладывая, идти на прииск, — решил примарь.

Старик Унгурян робко поглядел на него. Он уже давно не решался садиться в седло, а пешком до «Архангелов» было слишком далеко. Вот уже четыре года, как он не бывал на прииске, привык к тихому неподвижному житью-бытью и ничего другого представить себе не мог. Бывали такие дни, когда он если что и делал, то разве что пересаживался со стула на стул, таская за собой бутыль с вином. И теперь вдруг покончить с этим безмятежным существованием? Невозможным и бесчеловечным представилось ему и путешествие к «Архангелам», особенно сейчас, после такого глубокого потрясения. Но, возможно, в глубине души он чувствовал — только не хотел признаваться даже себе, — что все, о чем говорили люди, чистая правда.

— Нужно ехать немедля! — настаивал примарь.

Послали двух мальчишек, и они мигом привели им пару оседланных лошадей. Корнян птицей взлетел в седло, а старик, жалобно причитая, заковылял вокруг лошади, никак не решаясь сунуть ногу в стремя. Примарь слез и помог Унгуряну — поднял и посадил в седло, — потом вскочил сам на лошадь, и они поехали.

— Эй! Потише! Потише, а то все мозги мне повытрясешь! — стонал старик.

Дорога до «Архангелов» была пыткой для них обоих.

Примарь вынужден был ехать шагом, в лучшем случае тихой рысью. Стоило ему пустить лошадь чуть быстрее, как старик Унгурян проклинал все на свете: его лошадь тоже прибавляла шагу, и его начинало беспощадно трясти. Ездить на лошади Унгурян разучился, сидел в седле, как в кресле, втиснувшись в него всем своим тяжелым, оплывшим телом. При каждом толчке старик клял лошадь, дорогу, «Архангелов» и всю свою жизнь. Даже самого себя раз послал он к черту.

Наконец добрались до прииска. Оказалось, управляющий отправился в новую галерею, чтобы на месте посмотреть скальную породу, которую только-только раздробили шесть глубоких подземных взрывов.

— Пойдем в старую штольню, — предложил примарь, передавая поводья лошади одному из сторожей.

Поручил свою лошадь кому-то и Унгурян и нехотя поплелся за Корняном.

— Соизвольте пожаловать! — пригласил сторож. — В третьем погребе на столе есть свечи.

Примарь заглянул в погреб, взял свечу и вместе с Унгуряном исчез в штольне.

— Что тут творится! Сплошное свинство! — на каждом шагу повторял старик Унгурян, то оскользаясь, то спотыкаясь о мокрые камни.

Примарь молча шагал вперед, держа свечу.

Наконец-то они добрались до пролома. Корнян внимательно осмотрел дыру и обвал, погубивший четырех человек.

— Дальше не пойдем, хватит с нас, — проговорил, задыхаясь, старик.

— А куда дальше идти? Вот здесь еще прошлой ночью добывали золото. — В голосе Корняна прозвучало отчаяние.

Ионуц Унгурян, который давным-давно не бывал на прииске, а тем более не спускался в штольню, понятия не имел, где они находятся. Старик никогда особенно не стремился под землю, а если и приезжал на прииск, то только ради попоек, которые устраивались здесь иной раз по случаю открытия самородного золота.

Унгурян посмотрел на то место, куда указал ему примарь, и, быстро переведя испуганный взгляд, ткнул рукой в темноту:

— А там что такое?

— Старая штольня, на которую наткнулась наша.

— Значит, правда?

Примарь не ответил. Он сделал несколько шагов по старой выработке, но тут ему показалось, что впереди его подстерегает опасный враг, и он вместе с Унгуряном стал торопливо пробираться к выходу. Из штольни примарь вылез весь в грязи, а старик Унгурян в синяках, от которых, казалось, страдал больше, чем от того, что с «Архангелами» покончено.

— Домнул управляющий еще не возвращался? — осведомился примарь у сторожей, стоявших с их лошадьми.

— Нет еще.

— Тогда и мы пойдем посмотрим! — воскликнул Корнян, вновь зажигая свечу и направляясь к входу в новую галерею. Он думал, что Унгурян последует за ним, но старик опустился на скамью и, тяжко вздыхая, принялся скручивать цигарку.

Перед входом лежала большая куча свежей породы, извлеченной из штольни после взрывов, — ее-то и рассматривал внимательно управляющий при свете четырех свечей, которые держали сторожа. Он был так поглощен своим занятием, что не услышал, как подошел примарь, и вздрогнул, услышав его голос.

— Хорошо, что ты пришел, примарь, хорошо, что пришел, дружище! — обрадовался Иосиф Родян. — Посмотри-ка на эту породу!

Корнян присел на корточки и опытным взглядом принялся рассматривать камни. Управляющий жадно следил за выражением его лица. Когда наконец Корнян поднял голову, Иосиф Родян быстро спросил:

— Ну, что скажешь? — Выпученные глаза его блестели…

— Хорошая порода. Обещающая.

— Золото содержит?

— Возможно, есть и золото! Говорю же, хорошая порода.

— Скажешь тоже — возможно! Есть. Наверняка. А ну, берите-ка два куска, да не выбирайте — какой камень попадет под руку, тот и тащите, — приказал он сторожам. — Если золота в них не будет, — добавил он, выходя наружу, — можешь меня застрелить. Понял? Можешь пустить мне пулю в лоб.

Порода, которую вынесли на свет божий, действительно была прекрасной и, по общему мнению, весьма многообещающей, хотя до сих пор ни одной золотой блестки в ней не было обнаружено.

При виде старика Унгуряна управляющий хлопнул в ладоши:

— Знай, что у «Архангелов» еще много золота, — весело воскликнул Родян. — На всех хватит! — звонко ударил он ладонью о ладонь старика и пригласил: — Пойди убедись сам, что не зря трясся сюда. Пойди посмотри.

Пока камень толкли в ступках тяжелыми железными пестами, вокруг, низко склонив нечесаные головы, плотно стоял народ. Тишина стояла мертвая, и слышен был один только резкий и равномерный металлический звук. Камень растолкли в воде, и штейгер, взяв тазик и вращая его под струей воды, стал размывать густую кашицу. Вода уносила с собой каменную взвесь, и вскоре на дне появились блестки золота. Великая радость наполнила сердца всех присутствующих. Улыбка заиграла в глазах, осветила лица. Послышались вздохи облегчения. А золотых блесток становилось все больше, и каждая, даже едва заметная, чешуйка множила счастливые улыбки.

— «Архангелы» пали, да здравствуют «Архангелы»! — вне себя от радости закричал Иосиф Родян, заметив, что штейгер окончил промывку.

— Да здравствуют «Новые Архангелы»! — с воодушевлением подхватил примарь.

Старик Унгурян не сводил восторженных глаз с Иосифа Родяна. Поддавшись всеобщему энтузиазму, возвысил голос и он:

— Вот что значит ученый человек! Виват управляющий!

— Да здравствует управляющий! — хором подхватили остальные.

— Теперь все опасения позади, — весело заговорил Иосиф Родян. — Теперь можно признаться, что в старой галерее все золото выбрано, ибо нет ничего, что длилось бы до скончания света. Однако Корэбьоара — гора не маленькая, а золота в ней хватит на сотни лет.

Все три совладельца «Архангелов» укрылись в сарае и после долгих переговоров дружно решили, что с удвоенными силами будут продолжать работы в новой галерее.

После того как решение было принято, старик Унгурян неожиданно разволновался: он вспомнил о своем сыне-адвокате, о котором успел позабыть, пока трясся в седле и набивал себе шишки в темном забое.

— Господи, ведь это мне никак не поможет! — в отчаянье застонал он.

Два других акционера смотрели на него с удивлением и с испугом.

— Никак мне не поможет, потому что деньги мне нужны сегодня, и много денег. Сынок из Пешта прислал телеграмму, что застрелится. А у меня денег нет! — жалобно причитал Унгурян. — Вот ведь какая подлость — нету денег!

Старик не притворялся: получив телеграмму, он полез за деньгами в железный сундучок и нашел в нем всего три бумажки по десять злотых. Денег будущему адвокату требовалось больше и больше, и все чаще говорил он своим собутыльникам: «Ну, придется стреляться!»; что же касается доходов, то вот уж полгода как «Архангелы» ничего старику не приносили и жил он только тем, что давали ему другие, более мелкие прииски, а еще чаще запускал руку в наличный капитал, сохранившийся от лучших времен. И вот сегодня утром он, к своему ужасу, обнаружил, что от весьма солидной пачки банкнот осталось у него всего три бумажки.

Другой совладелец «Архангелов», примарь Корнян, хотя тоже не имел с прииска доходов, однако сохранил в запасе несколько тысчонок. Его счастьем было, что в доме их было всего двое, он да Докица, и они не успели промотать все дотла, хотя ни он, ни она скупостью не отличались.

— Твой адвокат подождет немножко, — холодно отрезал управляющий, предчувствуя, что Унгурян намерен просить у него денег, а поскольку в наличии у него было только несколько несчастных сотен, он поспешил предупредить возможную просьбу. Родян счел бы великим для себя унижением ответить на просьбу старика отказом.

— Не будет он ждать! Застрелится, домнул управляющий, и все тут! Я его знаю! — тревожно лепетал старик. — Если только уже не застрелился! — Старик умоляюще глядел на компаньонов.

— Сколько денег нужно? — спросил примарь.

— Трехсот хватит!

— И у тебя нету трех сотен?

Старик стал тереть ладонями щеки, лоб, потом тяжело вздохнул:

— Как видишь, нет.

— Вот доберемся до дома, я тебе одолжу, — успокоил его примарь.

— Ну, тогда все в порядке! Тогда дело будет! — сразу повеселел старик, — Сегодня денег нет, но завтра, в крайнем случае послезавтра, я соберу все золотишко, которое намыли за четыре дня. Теперь все в порядке.

* * *

В тот же день после обеда село обежал слух, что в новой галерее у «Архангелов» нашли золото. Однако, кроме людей, в этом заинтересованных, никто из жителей Вэлень доброй вести особенно не поверил. Большинство говорили: «Пока доберутся до такой руды, как в старом забое, много воды утечет».

Но рудокопы, трудившиеся на «Архангелах», возчики, доставлявшие с прииска камень, и рабочие на толчеях Иосифа Родяна разом оживились, услышав обнадеживающую весть.

И на следующий день во дворе Иосифа Родяна шла все та же лихорадочная работа, как и всегда.

Управляющий уже в город не ездил, всячески избегал письмоводителя Попеску и отца Мурэшану и ни свет ни заря был на прииске или наблюдал за толчеями возле дома.

О развлечениях в городе управляющий больше не помышлял. Он был уверен, что новая галерея принесет ему богатство, однако нередко ощущал на сердце давящую тяжесть. Неколебимая изначальная вера его в старую штольню рухнула, и на ее месте открылась глубокая и мрачная бездна, заполнить которую он ничем не мог. Сколько бы радужных планов ни вспыхивало над ней огоньками, они освещали лишь края этой пропасти, а со дна ее, как из подземной пещеры, поднималось леденящее дыхание. Казалось, в бездне его души затаился молчаливый враг, который только изредка тяжело там ворочался, но избавиться от него не было никакой возможности. Когда порою управляющий вспоминал о своих долгах двум банкам, на него словно обрушивалась ледяная вода горного водопада. Он не желал об этом помнить, но постоянно чувствовал, что долг этот давит на него все сильнее, преследует его неотступно и черная бездна в его душе день ото дня становится все мрачней. Иосиф Родян не хотел себе признаваться, что именно страх перед долгом мешает ему ездить в город.

Как ни старался управляющий быть веселым и доброжелательным, чаще всего он был мрачен и молчалив. А когда вспоминал то раннее утро, штейгера Иларие и дорогу, по которой мчался до дома, прииск и штольню, врезавшуюся в старинную выработку, сердце у него замирало от ужаса.

Была у него и еще причина для непокоя — жена его, Марина, давно уже разучившаяся улыбаться, сделалась еще нервнее, вздрагивала от каждого его грубого слова, вздыхала по ночам, не спала и что ни утро поднималась все бледнее и болезненней. После того как она поняла, что Иосиф будет прокладывать новую галерею, в ней угнездилась какая-то безнадежность. Управляющий замечал, что Марина все чаще задерживается перед иконами и ночами, думая, что муж спит, выбирается из постели и часами стоит на коленях перед образом, тревожа ночную тишь тяжкими вздохами. Иосиф Родян кипел, задыхался от злобы и шипел: «Дура баба! Выпрашивает золото у икон! Сумасшедшая дура баба!» Он пытался заснуть, но не мог.

Вздохи жены нагоняли на него страх, и, что самое странное, он не мог решиться и приказать ей лечь спать. Наоборот, он тихо поворачивался в постели, боясь, как бы Марина не заметила, что он знает, что она делает.

Мало-помалу и рудокопы на прииске, и штейгеры, и сторожа, и рабочие при толчеях после первого отчаяния и первого воодушевления стали впадать в уныние. Все стали куда молчаливей, раздражительней, скоры на брань и на ссору. Лица с каждым днем делались все мрачнее. Все, казалось, страдают от упадка сил, которые высасывает канувшее в пустоту сокровище, завладевшее людьми более властно, чем окружающая их реальность. Чудилось, что и в воздухе плавает что-то тяжелое, гнетущее, и нередко можно было слышать, как горестно вздыхают рабочие при толчеях, рудокопы и возчики.

— Где там… Разве такое будет, как бывало…

Для всех, кто только был связан с «Архангелами», наиболее устрашающим выглядело исчезновение буквально за три недели всех громадных завалов золотоносной руды, которые высились на прииске. И произошло это вовсе не потому, что управляющий и его компаньоны наняли больше, чем обычно, телег и вьючных лошадей, а по той простой причине, что из новой галереи выход золотоносной руды был в десять раз меньше, чем из старой штольни, да и та, которая там была, тоже кончалась. Правда, во дворе Иосифа Родяна еще высились громадные кучи, но для опытного рудокопа нет ничего более удручающего, чем жалкие кучки руды на прииске вместо навалов, которых хватило бы не на одну сотню телег. Вокруг «Архангелов» стало пусто, и в самом воздухе, казалось, висел запах запустения. Мрачнее всех были сторожа, которые бродили между скудных кучек, не обмолвясь порой за целый день ни единым словом.

Иосиф Родян каждый день бывал на «Архангелах», но новая руда вовсе не была такой хорошей, какой показалась вначале. Порода была все та же — темно-серая, но золота в ней сегодня было немножко больше, завтра меньше, послезавтра еще меньше, а потом вдруг количество его увеличилось и застыло на уровне первой пробы.

К унынию от потери старой штольни прибавлялась неуверенность в будущем новой.

Иосифу Родяну тошно было от окружающей унылости, и потому каждая встреча с Эленуцей его радовала: она одна, казалось, не впала в тоску от того, что происходило на прииске, наоборот, выглядела веселее, чем раньше. Чаще улыбалась, и каждая ее улыбка была для Иосифа Родяна утешением. Бывая дома, управляющий старался как можно чаще видеть Эленуцу, веселость ее беспечной молодости укрепляла его надежды на новую галерею, и он твердил про себя: «Царское приданое ей сколочу!» Ему казалось, девушка хочет ободрить его, и Родян вновь воспарял, мечтая о богатстве. Бог знает куда бы он занесся в своих мечтаниях, если бы не останавливало его воспоминание о долге. А директора обоих банков все чаще и чаще намекали, что могут принять против него меры. И действительно, приближался срок выплаты процентов, а у Родяна не было нужных денег.

Судьбою прииска не меньше Иосифа Родяна интересовался Георге Прункул, бывший сотоварищ по «Архангелам». В то утро, когда разнеслась весть о несчастье, он, похоже, с легкостью загнал бы зайца, собственной персоной обегав домов тридцать, разнося повсюду злосчастную новость. Он всплескивал руками, ужасался, а в душе его звучал многоголосый тревожный хор:

— Благодарю тебя, господи! Спасибо тебе!

— Достукался, проклятый!

— Это за мои денежки, выброшенные на новую галерею!

— Ну и слава богу!

— Еще поглядим, как побираться будет!

— Один лишь господь велик!

Голоса эти, певшие без устали, согревали и ласкали Прункула, по телу его разливалось тепло, бледные щеки розовели.

Он едва дождался возвращения сына, мечтая выслушать от него в подробностях, что произошло в гостинице, когда туда явился штейгер Иларие. Увидев бледного как смерть сына, который, покачиваясь после бессонной ночи, проведенной за картами и вином, входил в дом, Георге Прункулу показалось, что видит он сияющего красотой бога. Никогда еще бывшего студента не встречали с такой радостью. С искренней отцовской любовью счастливый Георге встретил сына у порога, крепко пожал руку и, осведомившись о самочувствии, спросил:

— Ты там был, когда пришел Иларие?

— Был, — нехотя буркнул молодой человек и устало махнул рукой, давая понять, что приставать к нему с этим делом, которым он и так сыт по горло, нечего.

Лицо отца мгновенно переменилось: румянец схлынул со щек, в глазах засверкали яростные молнии.

— Я хочу все знать! — гневно отчеканил Прункул.

Сын опустился на стул и начал рассказывать. Бледное лицо старика стало мало-помалу оживать и словно бы молодеть. Весь внимание, он всем телом наклонился к сыну, так что было даже странно, как это он сохраняет равновесие. Какая-то магнетическая сила притягивала его к молодому человеку. И взгляд его, и все черты лица, казалось, вытянулись в сторону сына и удлинились. Бывший студент рассказывал живо, с подробностями, и не успел он кончить, как отец потянулся к карману.

— Тебе тоже не миновать потерь! Деньги нужны? — спросил отец, протягивая сыну две сотенные бумажки.

Сын удивленно взглянул на отца, взял банкноты и торопливо запихнул в карман, испугавшись, как бы отец не передумал, потому как до сих пор таких денег на расходы он не получал.

Неугомонный Прункул вновь отправился по домам делиться бесценными подробностями с соседями и друзьями. Милостив господь бог! Как страдал Прункул из-за каждой кровной денежки, которую этот разбойник отнимал у него своей новой галереей! При каждом расходе казалось ему, что Родян вынимает частичку его души, так крепко, так прочно угнездившейся в его теле. Но за каждую каплю крови, которой истекал он в те поры, ему воздавалось теперь сторицей, прямо-таки какой-то манной небесной, наполнявшей его животворящей силой и глубочайшим удовлетворением.

Старик Прункул наконец-то был счастлив. И когда он услышал, будто в новой галерее на прииске появилось золото, он этому просто не поверил. Ему показалось, что речь идет о чем-то настолько несбыточном, что и толковать об этом бессмысленно. Когда на следующий день рудокопы, работавшие у «Архангелов», подтвердили разнесшуюся весть, он не поверил ни единому их слову.

Он был твердо уверен, что с «Архангелами» покончено навсегда. Кто знает, почему — то ли потому, что не сомневался, что в новой галерее не может быть золотоносной жилы, то ли потому, что не хотел расстаться со своим счастьем. Как бы там ни было, он ежедневно интересовался состоянием дел на прииске и, когда услыхал, что в добываемой породе нет золота, воскликнул:

— Конец! С ночи двадцать третьего ноября можно считать, что с «Архангелами» покончено.

Это он твердил всем и каждому, кто ни попадался ему на дороге. Не прошло и нескольких дней, как в селе не осталось ни одного человека, для кого это показалось бы новостью. Прункул стал наведываться в город в надежде повстречать знакомых; порой до позднего вечера засиживался он в трактире, надеясь, что к ночи там соберется много народу. Он платил за выпивку и закуску ради одного только удовольствия объявить всем, что теперь «Архангелы» — бросовый прииск. Ездил он даже по соседним селам, чтобы и в них услышали его мстительное ядовитое слово.

Евангелие, которое он проповедовал всем встречным и поперечным, было кратким, но сладостным и благотворным! Он один знал, сколько ночей не спал, прежде чем решился выйти из сообщества «Архангелов». Только ему было ведомо, как лежал он, не смыкая глаз, когда в старой штольне нашли самородное золото. Можно было подумать, что, распространяя злорадные слухи, он хочет убить в себе злого демона, который столько раз заставлял его проклинать жизнь!

Стоило руде в новой галерее улучшиться, как он тут же начинал служить дьяволу. Самые незначительные добрые вести об «Архангелах» были ему невыносимы.

Час за часом уничтожал он в себе демона, но несколько десятков тысяч злотых, потерянных из-за новой галереи или из-за того, что он уже не участвовал в дележе самородного золота, упорно возрождали его. Прункулу непереносима была даже мысль, что звезда «Архангелов» может еще взойти над горизонтом.

Жители Вэлень вскоре раскусили его.

— Не человек — гадюка.

— Зверь в нем какой-то сидит.

— Прункул этот — чистый черт!

Многие стали питать к нему неприязнь и обходить стороной, будто и впрямь опасаясь ядовитой змеи.

VI

До рождества оставалось всего две недели, а погода все еще стояла промозглая, туманная и сырая. Ночами подмораживало. Замерзшие лужи на дороге казались острыми стальными зубьями. Поднималось солнце, и между зубьями растекалась отвратительная жидкая грязь, а потом и сами зубья начинали подтаивать. Тележные колеса и копыта лошадей окончательно перемалывали их, а дорога вновь покрывалась обычной густой слякотью. Однако жители села Вэлень радовались такой погоде: воды было в достатке; в лотках, подводивших воду к толчеям, она пока не замерзала и руду можно было толочь без передышки. Но вот в ночь на четверг небо прояснилось, ударил мороз и вся вода разом замерзла. Еще день стояла ясная погода, а потом три дня подряд тяжелыми крупными хлопьями валил снег. Потом прояснилось опять, но мороз ударил такой, что застыли все толчеи, даже у управляющего «Архангелов», у которого они были тщательно укрыты от непогоды и никогда не замерзали.

Зеленоватое небо вздымалось высоко-высоко вверх, в воздухе сверкали и кружились снежные звездочки. В селе было непривычно тихо, слышался только посвист ветра да шуршанье снега. Жители Вэлень хоть и продолжали возить руду, насыпая ее в ящики на полозьях или в те же корзины, навьюченные на лошадей, но стукотня многочисленных толчей смолкла, и людям, не привыкшим к тишине, было странно ходить и разговаривать.

Рудокопы по-прежнему долбили скалу при свете сальных плошек. Четыре сельских плотника, не переставая, стучали топорами, несмотря на мороз, но те, кто дробил руду и работал на промывке, неожиданно оказались без дела, словно в праздник. И ходили по корчмам и трактирам, отдыхая от изнурительного труда.

Рабочих на толчеи и на промывку вербовали из людей слабосильных. В основном стариков, а если работал кто помоложе, то непременно с каким-нибудь изъяном.

Встречались среди них иной раз и женщины. Здоровые мужики из Вэлень шли в горнопроходчики, рудокопы или сторожа, а то занимались подвозом руды. Женщины побогаче не работали вовсе.

Прибавилось на дороге снующего взад-вперед народу после того, как снег завалил все горные тропы, но не было здесь тех, кто раньше каждый день шастал по ней туда и сюда.

Со всех дорог исчезли возчики, работавшие на «Архангелах».

Старые запасы золотоносного камня перед брошенной штольней уже кончились, а для свежей руды, которую извлекали из новой галереи, хватило бы и десятка подвод. Люди все уверенней поговаривали, что и новую штольню стоит забросить. Как раз когда ударил мороз, новая штольня у «Архангелов» пробила серо-черный пласт и достигла чрезвычайно твердой породы землистого цвета, не содержащей ни крупинки золота. Камень, который вытаскивали теперь из штольни, просто-напросто бросали в пропасть, ибо ни на что другое он не годился.

Однако все три компаньона решили и дальше пробивать галерею. Они были уверены, что непременно нападут на новую золотоносную жилу, которая пока подвергает их всяческим испытаниям. Они подбадривали друг друга, но в душе у каждого таился страх. Корнян и Унгурян каждый божий день напивались и забывали обо всем на свете, управляющий же был постоянно трезв, и страх не давал ему заснуть по ночам.

За три дня до рождества работы на прииске были приостановлены и Иосиф Родян с ужасом понял, что у него нет денег расплатиться с рабочими. Толчеи, покрытые слоем льда, вот уже две недели молчали, а наличные деньги, которыми он располагал до сих пор, кончились. Иосиф Родян хоть и пытался все это время представить себе реально свои доходы и расходы, однако — то ли потому, что никак не мог одолеть высокомерного пренебрежения к подсчетам, то ли из-за желания обмануть себя — реальности он не видел и обнаружил собственную неплатежеспособность, только открыв сейф. Увидев в нем несколько бумажек по десять злотых, Иосиф Родян ощутил, как руки у него похолодели, а глаза застлал туман. Тяжко опустившись на стул, он застыл, ни о чем не думая, зажав в руке жалкие банкноты.

Рудокопы топтались во дворе. Прождав довольно долго, они забеспокоились и послали своего представителя на кухню к доамне Марине.

Когда она поняла, чего ждут во дворе рудокопы, она, вздрогнув, словно бы очнулась ото сна. Побледнев, едва дыша, поднялась она по лестнице и застыла перед дверью мужнина кабинета. Холодный пот ее прошиб, когда она наконец решилась переступить его порог.

Увидев, что муж сидит неподвижно с зажатыми в горсти бумажками, она не посмела даже удивиться.

— Иосиф, — прозвучал ее испуганный голос, — там рудокопы ждут.

Управляющий не шевельнулся, не поднял глаз; можно было подумать, что он ее не услышал.

Гнетущая, давящая тишина. Серые, холодные сумерки сочатся в окна. Изредка поскрипывает сверчок. Доамна Марина подошла поближе к мужу: на миг ей почудилось, что на стуле сидит не великан-управляющий, а мрачная статуя из черного камня.

— Иосиф, — заговорила она снова, — рудокопы ждут жалованья.

Вместо ответа управляющий помахал зажатыми в кулаке банкнотами, и рука его подстреленной птицей бессильно упала на колено.

Доамна Марина все поняла. Еще тогда, когда рудокопы только собирались во дворе, ее охватило предчувствие, что мужу нечем с ними расплатиться, и все же она пошла к нему, потому что ей, впрочем, как и мужу, невмоготу было обнаружить перед рабочими свою беспомощность. Оказавшись в сложных жизненных обстоятельствах, люди часто перекладывают тяжесть с себя на своих близких. Вот и Марина, выслушав рудокопа, требовавшего от нее денег, ничего ему не ответила, а бросилась к мужу, перелагая всю тяжесть унижения на него, потому что чувствовала — платить ему нечем: в огромных кучах камня, громоздящихся во дворе, возможно, таилось целое состояние, но из-за проклятого мороза вот уже две недели как не работали толчеи.

Марина не была виновата в том, что у Иосифа Родяна не оказалось денег. Вот уже почти год, как она при каждой возможности твердила ему о необходимости считать деньги. Но сейчас она пришла к нему только потому, что ей было легче прийти к этому жестокому человеку, чем самой честно заявить рудокопам, что у управляющего денег нет.

— А вдруг все-таки есть, — пыталась она оправдать в собственных глазах постыдное малодушие.

До чего же трудно признаться в собственном малодушии — но Марина призналась, и ей сразу же сделалось легче.

Управляющий сидел молча. Молчанием он пытался отдалить хоть на несколько секунд надвигающееся на него огромное и нестерпимое унижение. Нестерпимость унижения перед этой заляпанной грязью, пахнущей мокрой землей толпой испытывали они оба, и муж и жена.

Оказавшись в кабинете вдвоем, они могли бы поговорить между собой откровенно, но, как все супруги, живущие под одной крышей без особой душевной близости, они и друг с другом чувствовали себя неловко.

Иосиф Родян вдруг вскочил и разразился долгими и бессмысленными упреками:

— Да будь проклят этот мороз! Можно подумать, что весь мир рехнулся, а нам господь бог еще и этот мороз подсуропил! Можно было бы толочь камень, и были бы деньги, достаточно было б денег!

Управляющий начал наливаться кровью, щеки его надулись и посинели.

— Иосиф! — в страхе забормотала жена. — Не говори так, Иосиф, не проклинай господа бога!

— Прокляну, если он только есть! Прокляну, потому как он — самый большой безбожник. Только нет его и быть не может!

— Иосиф, Иосиф! — запричитала жена. — Не богохульствуй! Будь ты хоть горой, через миг ничего не останется! Иосиф, Иосиф!

Марина разразилась безудержными рыданиями.

Как часто гнев людей, которых почитают за могучих великанов, а они на деле похожи скорее на бессильных карликов, обрушивается на тех, кто первым попадается им под руку. Хотя управляющий «Архангелов» прекрасно знал, что Марина никак не повинна в том унизительном положении, которое ему надлежало перетерпеть, однако и гнев, и возмущение он обрушил на эту слабую, бледную и больную женщину, которая за последние несколько недель так похудела, что и тени почти уже не отбрасывала на землю.

Сейчас она была ему главным врагом, и он ненавидел ее всеми фибрами своей грубой души. Схватив жену за плечи, он принялся трясти ее. Голова бедной женщины моталась из стороны в сторону. Разъяренный кот играл с несчастной слабой мышкой. Родян словно душу хотел из жены вытрясти.

— Кто меня уничтожит? Кто? — приговаривал он. — Господь бог? Пусть уничтожит, если может! Пусть поднимет людей, если властен! Где он, твой господь бог? Где? Если знаешь, скажи. Я спрошу, глядя ему в глаза: что это все за безобразие? Как можно, чтобы я, управляющий «Архангелов», и не мог… А? Это его забота? Не пяль на меня глаза! Если знаешь, где он, скажи!

Марина, почувствовав железную хватку мужа, замолчала и, одеревенев от страха, только старалась удержаться на ногах.

Великан рычал, что померяется силами с господом, но мужества выйти к рабочим ему не хватало, и он терзал жену — перепуганную до полусмерти, замученную слабую женщину. Увидь он сейчас перед собой, нет, не господа бога, а просто незнакомца, услышь неведомое дуновение, он бы сошел от страха с ума.

Как низок оказался этот могучий великан в миг бессилия! Будь он слаб, худосочен и подними он вдруг руку на изможденную женщину — отвратительный его поступок был бы подлостью. Но когда богатырь Иосиф Родян поднял руку на свою больную жену… В какой-то миг он и сам почувствовал, что обезумел, оттолкнул Марину и прохрипел:

— Пошла вон отсюда! Быстро!

Марина не заставила себя ждать — едва держась на ногах, она доковыляла до двери и исчезла.

Но Иосиф Родян и теперь не решился выйти во двор и поговорить с рабочими. Трусливо и малодушно он твердил себе: «Сами разойдутся, когда увидят, что я не выхожу». Грохнувшись всей тяжестью на диван, управляющий застыл в тупом оцепенении.

Когда доамна Марина доковыляла наконец до крыльца, рабочих во дворе не было.

Эленуца уже три раза прочитала письмо от Василе, которое принесли после полудня, когда вдруг услышала, как ссорятся между собой родители. Семинарист писал ей, что долгое ожидание, на которое они обречены, не представляется ему благотворным, и они должны сделать решительный шаг именно сейчас, когда в епархии освободились два самых лучших прихода. Писал он и о том, что не понимает, почему она не считает возможным его появление в Вэлень на рождественские каникулы, и даже намекал, что опасается, как бы сердце Эленуцы не оказалось занятым кем-то другим.

Она кончала читать письмо, когда голос отца сделался нестерпимо громким. Быстро спрятав свою драгоценность, Эленуца вышла в коридор, желая разобраться, что же происходит, и сразу же по грубым словам отца поняла, о чем речь. Сбежав вниз по лестнице, она увидела стоявших во дворе рабочих и поняла, как ей надо поступить.

Человек сорок рудокопов, возчиков, работников при толчеях упорно ждали во дворе. Эленуца стремительно вошла в толпу, которая расступилась, думая, что хозяйская дочка куда-то торопится, но Эленуца остановилась и спросила:

— Отца дожидаетесь?

— Дожидаемся, — откликнулось несколько нетерпеливых голосов.

— Не ждите понапрасну. Сегодня он платить не будет. На будущей неделе получите все сполна.

Толпа недоуменно и удивленно зашумела. Переглядываясь, люди медленно потянулись к воротам.

Эленуца весело вернулась к себе, достала письмо Василе и принялась его перечитывать.

Давно уже не получала она таких писем. В каждой строке его дышала любовь и боязнь потерять Эленуцу, которая хоть и была уверена в чувствах Василе, однако нуждалась иной раз в откровенном и явственном их выражении, что семинарист позволял себе не так часто.

Эленуца до сих пор не написала Василе о том, что произошло на прииске. Как видно, и родители не известили сына о последних событиях, потому что в письме не было ни малейшего намека на то, что переживали «Архангелы».

Эленуца не писала Василе, потому что вовсе не почитала за несчастье выработку старой штольни, полагая, что и без нее родителям хватит на прожитье. А еще она боялась. Да, боялась! Заявив матери решительно, что не нуждается ни в каком приданом, наедине с собой, обдумав все хорошенько, она ощутила некоторый страх. Конечно, говорила она себе, Василе человек добрый и честный, и все же мало ли какое впечатление произведет на него подобное известие? Ведь и он может огорчиться: «Жаль, что не сыграли свадьбы пораньше, когда Эленуца была богата!» Она чувствовала, что несправедлива к Василе, но ничего не могла с собой поделать, мысли наплывали будто сами собой.

Рудокопы, которым, согласно договоренности, платили в соответствии с долей еще Унгурян и примарь, отправились дальше.

Когда они открыли калитку на двор примаря, Корнян выскочил им навстречу после скандала с Докицей. Похлопав по карманам и найдя бумажник, он расплатился и, получив от рудокопов квитанцию с подписью управляющего, заявил:

— Зарубите себе на носу, плачу в последний раз. Если домнул управляющий не соизволит прекратить работы в новой галерее и не начнет разрабатывать старую штольню с правой стороны, как я показывал, то я выхожу из компании. Чего деньги по ветру пускать!..

— Так-то бы неплохо, домнул примарь. И мы думаем, не худо начать работу в другом месте, — поддакнул кто-то из рабочих, и все они гурьбой отправились восвояси. А виной этому была Докица. То и дело между ними вспыхивали скандалы, и Корнян, к своему великому удивлению, обнаружил, что у его жены, до поры до времени ласковой, словно киска, преострые коготки и такой же язычок. Руки у него так и зачесались, когда она нагло потребовала на рождественские расходы ни больше ни меньше как двести злотых. В конце концов она удовольствовалась и пятьюдесятью, но только после того, как примарь схватился за трость. Но больше визга вывели из себя примаря слова Докицы:

— Самая захудалая бабенка в селе и та меня переплюнет. Вот оно каково иметь в мужьях примаря!

Корнян выскочил навстречу рудокопам, не сомневаясь, что черт и баба — одно и то же: мало того что повытрясет твои денежки, еще и по душе ножом полоснет!

Больше всего повезло рудокопам у Ионуца Унгуряна. Ему привалило счастье: каждую неделю прииск «Шпора» приносил ему немалый доход. Кроме того, после того злосчастного дня, 27 ноября, его сынок — вот уж чудо из чудес — больше ни разу не сообщал телеграфом о своем желании застрелиться. Расплачиваясь, старик Унгурян весело балагурил:

— Только бы мой адвокат, проснувшись, не потребовал с меня под праздник неслыханного гонорара.

— Может, он домой приедет, домнул Унгурян? — понадеялся кто-то из рудокопов.

— В такой-то мороз! Нет, не придет! Я его знаю. Как всякому барину ему не мороз нужен, а перина.

Рудокопы пожелали ему счастливых праздников.

— И золота у «Архангелов» пожелайте, братцы! Золота у «Архангелов» сразу же после праздников.

— Дай вам господи! — хором пожелали рабочие и поодиночке исчезли за калиткой, звонко скрипя сапогами по свежему снегу.

VII

«Вэлень, рождество.

Дорогой Василе!

Только-только вернулась из церкви, пальцы меня не слушаются и с трудом держат перо. Морозы у нас страшные. Снег слепит серебряными блестками, скрипит под ногами, а по ночам на крышах трещит дранка. Белые дороги с зеленоватыми колеями затвердели, словно кость. Все торопятся. Торопилась и я из церкви домой — и все же чуть не заледенела. Посмотрел бы ты, какие у меня красные уши и как пылают щеки!

…Опишу тебе все! До чего хорошо было сегодня в церкви! Народу много, куда больше, чем обычно, и отец Мурэшану сказал такую прекрасную проповедь про Христа, который родился в бедности, хотя был самым богатым из всех богачей в мире. Батюшка говорил, что сын божий хотел нам, людям, подать пример, как следует мириться с отсутствием материальных благ и как нужно изо дня в день бороться за ценности духовные, которые и есть истинное богатство.

И я сразу вспомнила твои слова „Подлинное счастье в нас самих“ и подумала… о первой книге, которую ты мне подарил и о многом другом…

Конечно, отец Мурэшану говорил эту проповедь не без умысла. Потому как и мне, увы, кажется, что жителям нашего села следует крепко и о многом призадуматься…

Я уже давно борюсь сама с собой, не зная, написать тебе или нет о том, что творится в последнее время в Вэлень, и особенно на прииске „Архангелы“. Я должна покаяться: новостями я с тобой не делилась из опасения, как бы ты не стал чуждаться меня. Верю я тебе безгранично, но всяческие сомнения помимо моей воли лезут в голову. Я гоню их прочь, а они меня снова одолевают. Дело в том, дорогой Василе, что у „Архангелов“ кончилось золото или же вот-вот кончится. Старую штольню забросили, а из новой достают породу, в которой, кажется, и золота-то почти нет. В доме у нас все перевернулось вверх дном, все не на своем месте, и угнетает всех тяжкое безрадостное молчание. Ни мать, ни отца просто не узнать. Мама за последние полтора месяца постарела лет на десять. Примерно столько времени назад стряслась у нас беда, а я тебе, дорогой Василе, ничего не написала. Ты простишь меня, не правда ли, если я признаюсь: мне было страшно, что ты покинешь меня, узнав о моей бедности? Не понимала я и всей тяжести удара, который обрушился на отца. И все-таки я не считаю случившееся несчастьем, хоть и поддакиваю родителям. Но скрывать от тебя я больше ничего не могу, и, если ты судишь обо всем как отец Мурэшану, значит, мне можно говорить безо всякой опаски.

Да, дорогой Василе, не только „Архангелам“ пришел конец, но, как мне кажется, и отцовским деньгам. Перед самым рождеством он не заплатил рудокопам и остался у них в долгу. Я знаю, тебе это покажется невероятным, но уверяю тебя — так оно и есть. Так что теперь ты имеешь дело вовсе не с богатой девушкой. Мне кажется, Гица все это предвидел, когда писал, что в скором времени рухнут все препятствия для нашей свадьбы.

Неужели и вправду все препятствия рухнули? Неужели моя бедность не породит новых? Почему-то мне страшно, хоть я и верю, что богатство для тебя не самое главное… Я живу с людьми, которые отравлены безнадежностью, воздух у нас в доме пропитан предчувствием беды. Может быть, страх, незаметно заполнивший комнаты нашего дома, проник и в мою душу?..

Вот и теперь мне кажется, что я в гробу. У нас так тихо, что ушам больно делается. Господи, как бы я радовалась долгожданному покою, если бы не знала, что отец и мать сидят каждый в своей комнате и, окаменев, смотрят в пустоту. Как бы я была счастлива, что избавлена от сутолоки и суматохи, всегда сопровождавших в нашем доме праздники, если бы не ощущала, что пустые глаза смотрят на меня, леденят мне сердце и наполняют его страхом. По правде сказать, я была бы счастлива, если бы родители смотрели на случившееся так же, как я, и перестали бы мучиться. Но вижу, что это невозможно. И папа, и мама так долго жили только прииском, что, боюсь, образовавшуюся пустоту уже не заполнишь.

И я по слабости своей никак не решаюсь поговорить с ними, их приободрить. Сама не знаю почему; возможно, предчувствую, что они меня не услышат.

Всюду праздник, дорогой Василе. Трактиры и корчмы полны народу, дым стоит коромыслом, отовсюду слышатся музыка, песни. В церкви люди жадно слушали отца Мурэшану, но не успели выйти, как с той же жадностью окунулись в праздничную свистопляску. Ох уж эти рудокопы! Сдается мне, все они скроены на один лад: пока есть на что, пей, гуляй, ни о чем не думай!

Мне так хотелось бы повидать тебя, побыть с тобой рядом. Мне кажется, что, коснись ты меня хоть пальчиком, страхи мои тут же улетучатся! Не сердись, дорогой, но я… люблю тебя день ото дня все сильнее. Не забывай, что я женщина, и чем больше я тебя люблю, тем страшнее мне потерять тебя!

Видишь ли, я никогда не упрекала тебя за то, что ты проводишь время с домнишоарой Лаурой, но как только я ощутила страх, я стала бояться и этой девушки. Теперь я думаю про себя: „А что, если он открыл в ней достоинства, которых нет у меня?“ Мы ведь так мало были с тобою вместе! Да, мы жили в одном селе, но друг друга совсем не знали. Как я могу спокойно думать о домнишоаре Лауре, когда за один месяц она видела тебя больше, чем я за целый год! Ты по-прежнему обедаешь у них? Знай, что последнее время, когда я сажусь за стол, всякий раз я говорю про себя: „Сейчас и Лаура садится рядом с Василе или напротив него!“ И я выхожу из-за стола, не съев ни кусочка! Я чувствую, дорогой друг, что подобные мысли все больше тревожат меня, и предвижу, что будущая жизнь моя будет еще больше омрачена. Потому и прошу тебя поторопиться с ответом и успокоить меня! Лучше всего, конечно, будет, если ты бросишь Гурень и вернешься домой. Каким бы счастьем было увидеть тебя под моим окном, которое теперь так печально смотрит на улицу!

Эленуца».

VIII

И большой зал, и все кабинеты в трактире Спиридона были набиты битком. Вокруг столов перед полными стаканами сидели веселые мужчины и празднично разодетые женщины. Оконные стекла покрылись от жары испариной и плакали тяжелыми каплями. Большинство жителей Вэлень развлекалось пивом. Высокие стаканы с белыми шапками пены рядами выстраивались на столах. Со всех сторон слышались пожелания счастья и здоровья. Наиболее набожные провозглашали:

Рождество Христово

Даст нам счастье снова.

В большом зале народ стеснился вокруг стола в самой середине. Множество улыбающихся лиц смотрело на человечка, который что-то горячо рассказывал, непрестанно размахивая руками. Слушатели то и дело взрывались хохотом, прерывали его вопросами. Человечек на секунду замолкал, устремив поверх голов блестящие живые глазки, и снова начинал говорить. Был он худ, костляв, с огромной головой, редкими усами и бородкой. Ножки у него были кривы, руки слишком длинны, и на бледном лице жили, казалось, одни глаза.

Он стоял возле столика, за которым восседали бывший компаньон «Архангелов» Георге Прункул и письмоводитель Попеску. Прункул поднес ему стакан вина и, смеясь, спросил:

— Ну, Никифор, скажи: упорхнет горная хозяйка от нас или нет?

Никифор не был привычен к выпивке, стакана вина было достаточно, чтобы глаза у него заблестели и он начал какой-нибудь рассказ, который потом постоянно пересказывался в Вэлень и других окрестных селах. Зато работать Никифор не любил, работа словно пальцы ему обжигала. Жил он чаще всего на чужой счет: сегодня один приглашал его к столу, завтра — другой.

Никифор выслушал Прункула, покачал головой и начал низким голосом:

— Святая пречистая троица и святая молитва, святой нынешний день пресветлого рождения Иисуса Христа и святых апостолов! Все, что есть на земле, богом создано и людям отдано, дабы возвеличить его. Но люди преисполнили себя дьяволом, в каждом человеке девять чертей, в каждом черте девять скорпионов, и все они объединились, чтобы попрать законы всевышнего. Горе вам, явившимся с раннего утра в корчму, чтобы наполнить ваши души хмельными парами, вместо того чтобы наполнить их молитвой! Горе вам, ибо вы верите, будто золото не иссякнет в горах. Диаволы, сидящие в вас, вас же и ослепляют, чтобы вы не видела, затыкают вам уши, чтобы вы не слышали, как расправляет крылья горная хозяйка, готовясь к отлету!

Никифор замолчал и уперся глазами в землю. Люди еще теснее сгрудились вокруг него.

— И этой весной, и прошлой весной спал я в лесу, подложив под голову камушек, — снова зачастил Никифор. — И снился мне сон, а во сне я видел всю райскую красу и пречистую божью матерь, плачущую тяжкими слезами. Плачет она, и, плачущая, спускается на светлом облаке, и, остановившись надо мной, спрашивает меня ласково: «Спишь, Никифор?» — «Не сплю, пречистая! — отвечаю ей, — Уж больно бесподобные красоты райские открываются мне». — «А тебе нравятся, Никифор, красоты райские и райский свет?» — спрашивает меня пресвятая дева. «Нравятся, пречистая, — отвечаю, — и многое бы я отдал, чтобы оказаться там, в тени цветущего древа, на ветвях которого играют два ангелочка». — «Видишь ли, Никифор, — отвечает она мне, — вся райская благодать и красоты для людей приготовлены, когда они придут из мира усталые, чтобы тут отдохнуть. Но многие не увидят рая, не отдохнут в нем, ибо сбились с пути божьего. Птенчиков пригрела я на груди своей, а они обернулись змеенышами и уползли к старой змее, матери сатаны. Оседлали они хвост змеи-старухи, и уволокла их дракониха в ад, где и вымарала всех в бадье со смолою». Тут я взмолился. «Пожалей, — говорю, — пречистая, раба твоего Никифора, не отдай его на съедение дьяволу!» — «Не отдам, — отвечает, — ибо золото тебе не в радость и к пьянственному питию ты не жаден, „Отче наш“ читаешь, греховных путей избегаешь. Но многие из твоего села, кто теперь смеется, будут плакать, а многие, кто скачет от радости, будут стенать от жестокой боли. И если тебе жалко людей, то пойди и скажи управляющему „Архангелов“: „Раб сатаны, возвернись к господу богу, ибо погибель близка. Не золото насытит тебя, а слово божие“. Пойди к товарищам его и скажи им: „Пришло время покаяться!“ Обойди все другие прииски, и „Шпору“, и „Хозяйку“, и „Венгерца“, и „Козий утес“, и скажи, что над ними навис гнев божий. Поспеши в трактиры, переверни там столы, выплесни пьянственное питие и изгони дьявола!» — «Господи боже мой, — говорю, — это столько народу, пречистая, увлечет за собою Мамона?» — «Столько и еще больше, и вскоре наступят их последние дни, которые будут им тяжелее, чем дни их первые, и станет тогда пожирать человек человека, и не будет им уже спасенья. А ты, Никифор, хочешь быть пророком божиим и звать людей к покаянию перед Страшным судом?» Пречистая дева посмотрела на меня, и была она похожа на голубку. Возрадовался я и отвечал: «Хочу! Вот я, раб божий!»

Никифор устало опустил голову. Кое-кто насмешливо фыркнул, но Никифор ничего не слышал. Глаза его лихорадочно блестели; вскинув голову, он продолжал, глядя в потолок:

— И взяла она меня, раба недостойного, в рай и показала мне все его чудеса, а потом послала в мир предупреждать об опасности и проповедовать покаяние. И вот она, опасность, — взмахнет крылами горная хозяйка и улетит отсюда, а покаяние ваше в том, что оставите вы пьянство и беззаконие.

— Эй, Никифор, ты сколько уже твердишь, что счастье нас покинет? — ухмыльнулся Прункул.

— А что, разве оно не покинуло «Архангелов»? Пресвятая матерь божия мне сказала: «Никифор, в эту ночь не спи, проведи ее в бдении и молитве, и ты увидишь чудо». Возжег я лампаду с ладаном пред иконой Пречистой, сам пал на колени и стал молиться о нашем избавлении от врага. И вот около полуночи в окно полыхнуло пламя. Я выскочил посмотреть, что там творится. Смотрю, а вся Корэбьоара занялась, а из белого пламени вихрем вздымается в небо жар-птица, дождем рассыпая вокруг себя искры. Потом она спустилась с неба, но не приблизилась к Корэбьоаре, а полетела на юг, все тише, все ниже, оставляя за собой языки пламени и россыпь искр. Покайтесь, люди, пока есть время, ведь близится день расплаты.

Никифор опустил на грудь свою непомерно большую голову.

Прункул вновь налил в стаканчик вина и протянул его Никифору, приговаривая:

— Выпей, Никифор, за великий день рождества Христова!

Проповедник вдруг помрачнел. Он уставился на Прункула лихорадочно горящими глазами, будто не видел его никогда, и заговорил, словно в бреду:

— Лукавый и двуличный человек сродни могиле, изукрашенной лишь снаружи! Горе вам, скрывающим гниль под пышной одеждой! Горе всем жестокосердым, радующимся злокозненности другого, ибо гнев божий подстерегает их!

Никифор еще раз бросил обжигающий взгляд на Прункула и, расталкивая рудокопов, выбрался из трактира.

Люди, посмеиваясь над речами Никифора, разошлись кто куда, и за столом остались только письмоводитель Попеску и Прункул.

С некоторых пор Прункул зачастил к письмоводителю. Они подружились. И теперь их то и дело видели вместе и недолюбливали письмоводителя точно так же, как и Прункула. С того дня, как в городе прекратилась карточная игра, Попеску всего раз или два заглянул в гостиницу «Сплендид». Жил он по-прежнему скромнее скромного, и даже за стаканом вина его видели куда как редко. Прункул давно заподозрил, что большая часть состояния Иосифа Родяна перекочевала к Попеску. Сообразив это, он постарался сблизиться с письмоводителем. Сблизиться оказалось нетрудно: оба они терпеть не могли управляющего и желали ему всяческих бед. Главной темой всех их разговоров было теперешнее положение Иосифа Родяна. Стоило одному из них узнать новую подробность, как он спешил поделиться ею с единомышленником. Лучше других в Вэлень они знали, где застыли стрелки на часах судьбы управляющего «Архангелов».

Еще до того, как к столу подошел Никифор, они тихонько перешептывались. Когда юродивый ушел, Георге Прункул вернулся к прерванному разговору.

— Можешь верить, можешь — нет, но денег заплатить рабочим у него нет.

— Это уж чересчур, домнул Прункул. Быть такого не может. Все говорят, будто у него горы золота в запасе.

Прункул отмахнулся, словно говоря: «Да брось ты, мне ли правды не знать?» — и сообщил:

— Никаких запасов нету, домнул Попеску. Иосиф Родян не из тех, кто деньги в чулок складывает. Могу поклясться, что нет у него ни грамма необменянного золота.

— Поклясться ты можешь, да кто тебе поверит?

— Камень, что вокруг толчеи, оцениваю в десять тысяч злотых, — твердо сказал Прункул. — Вот и все его богатство. Да еще — дом. За «Архангелов» я и медной полушки не дам.

Оба задумались и надолго замолчали.

— Если дело обстоит так, как ты говоришь… Да нет, это невозможно! — заговорил Попеску.

— Хочешь верь, хочешь — нет, твое дело! — зло осклабился Прункул.

— Если все так, как ты говоришь, то оба банка первыми должны были бы принять меры и обеспечить кредиты, — возразил письмоводитель, слегка покраснев.

— Как ты мне не веришь, так и другие могут не верить! Тем хуже для банков. Я тебе сказал, что камень у него во дворе оцениваю в десять тысяч.

— И что дальше? — спросил Попеску.

— А то, что и эти деньги уплывут мимо банков. Минует мороз, толчеи заработают, и когда эти городские господа очнутся, камень будет истолчен, а денежки выброшены в новую галерею.

— Ты думаешь, два новых дома не покроют его долги?

Коварная и злая улыбка появилась на лице Прункула.

— Я думаю, ты это знаешь лучше меня.

— Мне-то откуда знать? — удивился письмоводитель.

— От доктора Принцу, — сухо ответил Прункул.

Письмоводитель был неприятно поражен тем, что новоиспеченный приятель посвящен в его самые сокровенные дела и замолчал.

— А если случится катастрофа, ты бы посоветовал кому-нибудь купить «Архангелов»? — спустя некоторое время обратился Попеску к Прункулу. Недавнее открытие больно его задело, но он чувствовал: с этим человеком лучше быть в дружбе, коли все равно никуда от него не денешься.

— Я же сказал, что и гроша ломаного не дам, — усмехнулся Прункул.

— Ладно, для тебя прииск не имеет цены, а для другого?

— И для другого тоже, если он мой приятель, — отвечал бывший компаньон «Архангелов», пристально глядя на Попеску злыми кошачьими глазами.

— Если он твой приятель? — переспросил письмоводитель.

— Да. У «Архангелов» еще может быть золото, но очень мало. Вся гора пробуравлена штольнями и шахтами. Золото, если и есть, лежит очень глубоко, и расходы на добычу превзойдут доходы. Иначе этот прииск не стоял бы добрый десяток лет заброшенным. Та золотая жила, которую разрабатывали мы, думаю, была последней невыработанной, да и то оказалось, что с другой стороны ее выбрали сотни лет тому назад. Повезло или не повезло Родяну, когда он случайно на нее напал, это мы еще увидим.

— Значит, ты никому бы не посоветовал покупать «Архангелов»? — продолжал допрашивать Попеску. Он и теперь боялся, что Прункул только водит его за нос, а сам намеревается на предстоящих торгах наложить лапу на прииск. Человек этот не внушал ему никакого доверия, говорил вечно с усмешкой, и глаза у него были весьма переменчивы.

— Если он мне приятель, то — нет!

— Я тебя не понимаю, — пожал плечами Попеску.

— Господи боже мой! Да разве трудно понять? К примеру, я тебе доверяю и только тебе сообщаю кое-какие сведения, которые в недалеком будущем могут оказаться весьма полезными. Но это если только мы договорились быть заодно, а иначе молчок!

— Значит, не так уж ты мне и доверяешь, — ухмыльнулся письмоводитель.

Прункул, не глядя на него, заметил:

— У каждого свой интерес, и не нам с тобой младенцев разыгрывать. Ясное дело, я тебе и слова не скажу, если мы сперва не договоримся быть заодно.

Попеску понял, что Прункул задумал что-то чрезвычайно серьезное и может не посвятить его в свои планы, а потому торопливо проговорил:

— Честное слово, домнул Прункул, я пошутил…

— В делах не шутят. Ну так слушай, домнул письмоводитель: и тебе, и мне глупо вкладывать деньги в «Архангелов». А вот если на прииске поведут работу другие, у нас с тобой могла бы быть выгода, и немалая.

— Что ты имеешь в виду? Говори яснее, — попросил Попеску.

— Дело вот какое, — серьезно продолжал Прункул. — «Архангелов» продадут, можно не сомневаться. Долгов Родяна не покроют ни два городских дома, ни дом здесь, в селе, ни руда с золотом. Это ты и сам знаешь. «Архангелы» пойдут с молотка и за бесценок. Никто не бросится их покупать. А если и найдутся покупатели, мы вдвоем легко с ними управимся. Потом пошлем на прииск одного-двух рудокопов, только бы не заявлять, что прииск заброшен, а сами тем временем подыщем покупателя более стоящего.

— Более стоящего? — удивился письмоводитель.

— Ну да, но не из Вэлень и не из сел по соседству.

— Ах, вот оно что! Теперь понял! Значит, немецкое общество! — воскликнул Попеску.

— Именно. Во Влэдень оно уже скупило пятнадцать небольших приисков. И мы, как я думаю, получим хорошую цену за «Архангелов». Я уж постараюсь показать им, какой это замечательный прииск. Но, если даже и не удастся сбыть «Архангелов», потеря будет невелика. Купим-то мы их за бесценок. Это я тебе говорю.

Попеску задумался.

— А не может случиться так, — спросил он, — что на торги они пришлют своего уполномоченного? Что, если иностранная компания не пожелает ждать и перекупать прииск из вторых рук?

— Для этого надо знать, что тут происходит.

— А этот иностранец, ну, новенький, как его зовут!

— Пауль Марино? — улыбнулся Прункул.

— Вот-вот! Пауль Марино. Говорят, он агент этого общества.

— Я им уже поинтересовался, домнул письмоводитель. Все эти слухи — чепуха. Похоже, что он сбежал из своей страны, натворив там темных делишек.

— Положим, что так. А кто, скажите мне, был посредником при покупке пятнадцати приисков? — спросил заинтересованный письмоводитель.

— Посредником был Гершко Хайсикович!

— Еврей!

— Да. Видно, и евреи участвуют в этом обществе. Пока оно скупает участки, но настоящих работ не разворачивает — хочет побольше приобрести приисков. А ты знаешь, что прииски Корэбьоары ближе всех находятся к Влэдень. С Гершко я уже потолковал.

— С Хайсиковичем?

— Именно! — Прункулу было приятно видеть, как у Попеску от удивления полезли на лоб глаза. — Он пообещал ничего не знать о продаже «Архангелов». Но ты сам понимаешь, просто так никто не станет притворяться слепым. Я ему посулил тысячу злотых и даже дал задаток.

— Судя по всему, ты всерьез задумал приобрести «Архангелов»! — с некоторой завистью воскликнул Попеску.

— А ты будто нет? — ухмыльнулся Прункул.

Ни тот, ни другой не налегали на выпивку. Понемножку прихлебывая из стаканов, они думали каждый о своем. Шум в зале нарастал. Спиридон носился, словно подхваченный ветром. Прибывали все новые гости. Духота стала невыносимой.

Прункул придвинул свой стул к письмоводителю. Он смотрел на него внимательно, словно кошка, которая уже зажала между лап мышонка.

— Единожды начав, я полагаю, что могу продолжать и дальше, домнул письмоводитель…

— В чем же дело? — недоумевающе пожал плечами Попеску, однако вздрогнул, увидев глаза Прункула.

— Надеюсь, мы можем побеседовать о вещах куда более важных для нас обоих, чем «Архангелы».

— Ты, наверное, думаешь о двух городских домах? — По губам письмоводителя скользнула холодная улыбка.

— Весьма далек от такой мысли, домнул письмоводитель. Обрати внимание на другое: сколько бы золота ни было в Вэлень, нету почти ни одного золотоискателя, который не был бы должником у городских банков.

— Об этом я не думал, — равнодушно процедил Попеску.

— Однако никогда нелишне быть предусмотрительными. Уроки надо извлекать из всего, что видишь. Если наши односельчане ухитрялись влезать в долги и тогда, когда добрых двадцать лет прииски давали золото, то с уверенностью можно сказать, что впредь займов у них будет куда больше. По всем признакам добыча на приисках пойдет на спад. Некоторые уже и сейчас заброшены. «Архангелами» дело не кончится. И это естественно. Сколько лет люди разрабатывали одни и те же золотоносные жилы! Должны же они когда-нибудь иссякнуть. Теперь найдут ли другие жилы или будут их искать — людям будет не хватать денег чаще, чем до сих пор. С этим не поспоришь. — Прункул еще ближе придвинулся к Попеску. — Я знаю своих односельчан, о черном дне они не думают. Иосиф Родян не исключение, хоть и не местный. Если новые жилы сразу не обнаружатся, то искать их будут не один десяток лет, потому что настоящих рудокопов ни в чем не убедишь с первого раза; а штольни за это время проглотят кучу денег. Если кое-какие старые штольни и будут давать золото, то это спасет от займов тридцать — сорок семей, не больше. А остальные жители Вэлень все больше и больше будут влезать в долги.

Письмоводитель все внимательнее слушал Прункула. Неожиданными были его слова, и странной казалась легкая улыбка, трогающая губы этого недоброго человека. Но ему никак нельзя было отказать в проницательности, он угадал самые тайные мысли письмоводителя, те, что давно уже согревали ему сердце.

— А у кого они будут занимать деньги? — все-таки спросил Попеску.

— Занимать будут, где поближе и где проценты поменьше. Денег нету — тот, кто имеет, тот и одолжит!

Попеску не мог скрыть улыбки.

— А кто, по-твоему, их имеет?

— Ты да я, — отчеканил Прункул.

— Мы двое?

— Нет, четверо: домнул Кориолан Попеску и Георге Прункул! — рассмеялся бывший компаньон акционерного общества «Архангелы».

— Значит, административный совет сформирован? — шутливо спросил письмоводитель, не в силах скрыть ликования.

— Если вам угодно, домнул письмоводитель. Но нам нужно обмозговать это дельце, которое, как мне кажется, куда выгоднее любого прииска. Ты ведь не хлебнул тех неудобств, которые неизбежны на этих чертовых рудниках. (Он чуть не сказал «мучений», но тут ему подвернулось слово «неудобств».) В штольне ты никогда ни в чем не уверен. Да и кто чего может видеть в самом сердце земли? Спустя какое-то время золотоискательство становится помешательством и заставляет человека верить в невозможное. Если банк — дело ясное, никаких тебе треволнений, то на прииске всех трясет лихорадка: и управляющего, и компаньонов, и рудокопов, и штейгеров, и сторожей. А в банке если кого и трясут, то только адвоката. Но и для него всякая встряска желанна, поскольку приносит ему доход.

— Браво, домнул Прункул! Виват! — воскликнул письмоводитель. Лед в его сердце растаял окончательно. «С ним нужно держать ухо востро, — думал он, — но идти одной дорогой придется. Безжалостнее паука, но по части доходных дел товарищ бесценный».

— Так вот, домнул письмоводитель, — продолжал Прункул, не разделяя ликования Попеску, — нам следует обмозговать это дельце. Через год-другой, а возможно, и раньше, потребуется банк и в Вэлень. Если мы об этом заблаговременно подумаем, то все акции будут в наших руках. Следует для отвода глаз пригласить в компанию еще несколько человек — не из местных, разумеется, — отдав им небольшое количество акций.

— Посмотрим, домнул Прункул, посмотрим. Идея неплохая, только бы ее осуществить. Как бы там ни было — вот вам моя рука! — серьезно сказал Попеску.

Мужчины торжественно пожали друг другу руки, словно заключив важную торговую сделку, и приятную и хлопотную одновременно.

Табачный дым в трактире Спиридона хоть ножом режь. Когда по залу пробегают хозяин или его помощники, молодые парнишки, дым этот распахивается, словно занавес, а потом опять смыкается у них за спиной.

Время от времени то в общий зал, то в отдельные кабинеты заглядывал Никифор, которого в эту ночь угощали по всем правилам. Он уже выпил несколько стаканчиков вина — что бывало с ним крайне редко — и, обуянный пророческим духом, никак не мог уйти, вновь и вновь начиная свою проповедь: «Святая пречистая троица и святая молитва…»

IX

Рождество миновало, а теплеть не теплело. Небо было чистое, зеленоватое, и солнце играло тысячью искорок на сугробах и сосульках, свисавших с колес, приводивших в движение толчеи. Во дворе у Иосифа Родяна царила такая же мертвая тишина, как и в доме. Пустынный двор с кучами золотоносного камня под снегом гляделся кладбищем с могильными холмами. В ворота не въезжали ни телеги, ни сани, створки их занавесил белый иней. Правду сказать, таким же запустением веяло и от других деревенских дворов. Дома, разбросанные вдоль трех перекрещивающихся долин, казались под снегом странными животными, что прилегли отдохнуть среди сугробов. Голубоватый дым столбами поднимался в ясное небо. Мороз стоял трескучий, и редко-редко когда на дороге появлялись сани.

Но ни одни не сворачивали во двор к Родяну, потому что «Архангелы» не давали золотоносного камня. Ведь добротный кварц вывезли с прииска еще до рождества, а в теперешней породе не было и намека на золото, и ее сбрасывали прямиком в пропасть. Из новой штольни доставали все тот же камень землистого цвета.

Но если и отыскалась бы настоящая золотоносная порода, то и тогда не понадобилось бы много подвод, чтобы везти ее к толчеям, потому что на прииске вот уже три недели трудились всего шесть рудокопов. Еще во время рождественских праздников многие из рудокопов с «Архангелов» позаботились о работе для себя на других приисках. Не выдав им жалованья, Иосиф Родян убедил их окончательно, что с «Архангелами» покончено. Они и раньше знали, что работают вхолостую, но, постоянно видя преисполненного надежд — пусть только на словах — управляющего, не могли решиться уйти с прииска. Слова Эленуцы прозвучали как откровение: «У управляющего, стало быть, нет денег даже на рабочих!» Эта потрясающая весть была убедительнее всех проб руды: на прииске делать было больше нечего. Многие из рудокопов подались на соседние прииски уже на третий день после рождества, известив Родяна, что покидают «Архангелов».

Иосиф Родян не смог заплатить и за первую неделю после рождества, и за вторую, и на прииске осталось всего шесть человек. Ни у кого из золотопромышленников в Вэлень толчеи не работали, вода в каналах и желобах замерзла. Напрасно пытались разбивать лед: недолгое время вода булькала, потом в ней появлялись иглы и звездочки льда, она густела и через час-два замерзала снова.

Иосиф Родян больше не ездил на прииск, он даже не выходил во двор — замуровался в доме, как в склепе. С людьми ему было тяжело. Сразу после рождества к нему явился примарь Корнян и заявил, что выходит из общества, потому что разуверился в успехе работ даже в том месте, какое сам указывал. Решение он принял в канун рождества, получив из города счета на несколько сотен злотых за какие-то особые покупки, которые Докица совершила в последние четыре месяца. Жива-здорова Докица осталась только благодаря необычайной легкости, с какой выпорхнула на улицу, да еще тому, что все три дня праздников носа домой не казала.

Управляющий «Архангелов» молча выслушал примаря. Сидел он опустив голову на грудь и не поднял ее, даже когда Корнян уходил.

Его угнетал стыд; стыд был похож на черное вязкое болото, и в нем растворялись все другие чувства. Он не мог ни на чем сосредоточиться, ни о чем подумать. Целыми днями сидел он без единой мысли в голове. Глаза у него помутнели, небритые щеки обрюзгли. Глотая суп, он будто глотал отраву. Не мог есть, не мог спать. Иногда ему казалось, что ему снится страшней сон и все вокруг него и он сам — нереально; тогда он ухмылялся. Но эти мгновенья были редкими вспышками в непроглядной ночи, в которой он теперь жил.

Свинцовая тяжесть угнетенности сменялась порой злобой. Все ему были врагами — Марина, служанки, даже Эленуца; врагами были замужние дочери, зятья. С упоением мерил он их вину в своем несчастье и чувствовал, как час от часу нарастает ненависть, которая, как ни странно, приносила ему облегчение. А чем обернется для этих людей свалившаяся на него беда, он не думал. Ненавидел Родян и бывших своих компаньонов, ненавидел и Унгуряна, хотя тот не вышел из общества. Старик Унгурян не терял надежды на «Архангелов», тем более что расходы на прииск сильно сократились, поскольку в штольне работали только шесть рудокопов. «Где спустили тысячу, там и сотенку потратим», — приговаривал он, радуясь, что его «адвокат» и на праздники не прислал телеграммы о самоубийстве.

Иосиф Родян все видел в черном свете. Никаких достоинств в людях он больше не находил, зато сколько открывал в них дурного! Припоминал слова, взгляды, жесты, которым когда-то не придавал никакого значения. И ставшие зримыми изъяны увеличивали его ненависть во сто крат. Скоро он пришел к убеждению, что мир переполнен мерзавцами. И все они устрашающими монстрами кишели в той тьме, в которую погрузилась его душа, норовя укусить и растерзать.

Марина бродила по дому бессильной тенью. Она даже и не плакала больше — все пыталась примириться с судьбой и надеялась, что господь бог не выбросит их на улицу на старости лет. Да, да, на старости лет! Марина чувствовала себя дряхлой старухой и смиренно, даже униженно молилась, трепеща от страха при виде мрачной безнадежности мужа. «Неужели я, слабая женщина, оказалась сильнее этого великана?» — спрашивала она с замиранием сердца. Вера ее была крепка, и только надежда чуть-чуть поколеблена, а потому все молитвы ее устремлялись к единственной светлой точке — золоту.

Марина была права: она оказалась сильнее гиганта-мужа! В несчастье она сумела найти для себя точку опоры, Иосиф же и не надеялся ни на что, ему казалось: в какую сторону ни пойди, всюду подстерегает бездна. Такому силачу, каким был управляющий «Архангелов», беда оказалась не по силам. А как долго он никого не боялся и не пасовал ни перед одним препятствием, встававшим у него на пути! Невозможно было даже предположить, что он станет таким беспомощным и единственной его целью в жизни станет стремление избежать столкновений. Порой Иосиф Родян казался себе бесформенной грудой мяса без рук, без ног, без головы, только с двумя глазами, которые внимательно следят, чтобы никого не увидеть.

Родян настолько потерялся, что на третьей неделе после рождества согласился послушаться своей жены. Доамна Марина не один день обдумывала, как бы умолить милосердного господа, и однажды утром подошла к мужу:

— Знаешь, что я надумала, Иосиф? — Великан едва повернул голову. — Надумала на прииске отслужить молебен. Пригласим отца Мурэшану. Может, пойдет всем на пользу святая молитва.

Родяна передернуло, в его мертвых глазах вспыхнул странный огонек.

— Отслужим! — согласился он.

— А к священнику… ты пойдешь? — с замиранием сердца спросила жена.

Помолчав, управляющий согласился и на это.

— Пойду схожу! — И тут же встал, готовый пуститься в путь.

— Надо сперва известить батюшку, — остановила его Марина. — Пошлю-ка я кого-нибудь.

Иосиф Родян безвольно опустился на стул, подумав, что охотнее сходил бы к попу сам. Что ж, пусть отслужит молебен на прииске, пусть люди увидят, может, успокоятся. Хотя сам он презирал эту игру со святой водой и кропилом. Но после пережитых несчастий молебен показался ему чем-то значительным, весомым, многообещающим — луч надежды затеплился во тьме души Родяна, и он ухватился за эту соломинку, как хватается измученный волнами человек за бревно, которое только что его стукнуло и чуть было не потопило.

Отец Мурэшану приехал верхом, остановился у ворот, подозвал работника и попросил передать, что ждет господина управляющего. Долго ждать ему не пришлось — из ворот, тоже верхом на лошади, выехал Иосиф Родян, ответивший на приветствие священника. Казалось, смотрит он на высшее существо, которое может вызволить его из беды. Дорогой если кто и говорил, то только отец Мурэшану. Иосиф Родян отвечал коротко «да» и «нет». Но голос у него дрожал, и страх проступал на лице, когда он смотрел на священника. Порой Родяну чудилось, что этот бородач и впрямь спасет его, и тогда он взирал на священника, как на самого господа бога.

Дорога до «Архангелов» вышла неблизкой, потому что тропинки, проложенные напрямик, завалило снегом. Пришлось держаться санного пути. Один-единственный сторож вышагивал между землянками на прииске. Заледеневшую тишину нарушал лишь скрип шагов сторожа и лошадей. Порывистый северный ветер отряхнул ели от снега, и теперь они, грозно чернея, обступили белую поляну перед входом в штольню. Землянки все были пусты, кроме одной, окошечки которой заиндевели изнутри, а из трубы поднимался голубоватый дым. Десяток холмиков золотоносной породы запорошил снег, сделав их похожими на детские могилки. Из входа в штольню вырывались клубы пара и, быстро смешиваясь с прозрачным морозным воздухом, исчезали.

Сторож молча взглянул на приехавших, равнодушно поклонился и взял лошадей под уздцы.

— В штольне, — буркнул он на вопрос священника «А где же рудокопы?» и стал пристукивать нога об ногу промерзшими сапогами, стучавшими будто костяные.

— Неплохо бы позвать! — предложил отец Мурэшану, испытующе глядя на Родяна.

— Конечно. Сейчас позовем, — отозвался, вздрогнув, управляющий.

Пока сторож ходил за рудокопами, лошадей держал священник; он поглаживал их, похлопывал по мордам, а они норовили потереться о его пальто. Священник молчал. По дороге к прииску он говорил без умолку и теперь вдруг не знал, что сказать. Возможно, запустение «Архангелов» так гнетуще на него подействовало. Он ждал рудокопов, чтобы начать молебен, и нетерпеливо поглядывал на вход в штольню.

Наконец вместе с паром из штольни один за другим появились шесть человек с землистыми лицами, перепачканные в грязи. Они принесли с собой тяжелый острый запах, столь характерный для тех, кто работает в глубинах земли. Ни искры радости не засветилось в их взгляде — усталые, мрачные, они сухо поздоровались с приехавшими. Сторож вынес из землянки квадратный столик, установил его перед входом в штольню, поставил на него чашу с водой, положил деревянный крест и кропило-веничек из базилика, от которого остались лишь голые стебельки.

Вслед за отцом Мурэшану все подошли поближе к столику. Священник развернул епитрахиль, обернутую вокруг старого молитвенника, перекрестился, надел ее и начал богослужение.

В морозной тишине голос его раздавался отчетливо и гулко:

— К тебе, Матерь Божия, прибегаем мы, грешные и смиренные, и из глубины душ наших исторгаем мольбу: смилостивься, владычица, и поспеши, ибо гибнем от искушений бесчисленных…

Рудокопы склонили головы и еще больше помрачнели. Самый старший из них пел вместо дьячка, который не решился поехать на прииск в такой мороз. Но ни молитвы, ни песнопение, казалось, не трогали рудокопов, суровые их лица ничуть не смягчились, как обычно бывало при богослужении. Всем им чудилось, что они отпевают «Архангелов».

Один только управляющий трепетал от звучного голоса священника. Только он один, хоть и мало вникал в смысл моления, был во власти этого чистого голоса, который взмывал вверх и падал вниз, вибрировал и плавно лился. Надежда избавиться от нежданной беды переполняла его волнением, и, когда вход окропили святой водой, Родян горячо поцеловал деревянный крест с детски неумелым изображением крещения Христа.

Иосиф Родян торопливо следовал за священником, который, прочитав уже внутри штольни молитву, шел при свете сальной свечи сторожа вперед к новой галерее, дышащей им навстречу тепловатым влажным воздухом, каким дышит глубокий погреб, если открыть его среди зимы.

Шестеро землекопов рады были вновь оказаться под землей. Во время богослужения их влажная одежда успела промерзнуть и даже покрылась ледяной корочкой. Иосифу Родяну казалось, что двигаются они чересчур медленно. Сам он готов был лететь на крыльях по новой галерее. Его не покидала лихорадочная мысль: «В самом конце мы обязательно найдем золото!» В редкие минуты, когда его отчаяние освещалось вдруг надеждой, он готов был верить даже в чудеса, о которых всю свою жизнь не желал и слышать. Сейчас Иосиф Родян то и дело торопливо забегал вперед, но, спохватившись, останавливался и опять плелся вслед за священником. Он похож был на бедняка, который не знает, как вести себя, как поступить, чтобы не потерять чего-то весьма ценного, что он надеется получить.

Наконец они добрались до новой галереи. Сальная свеча отбрасывала бледный желтый свет на коричневый гранит, из которого если и можно было что-то добыть, то только мелкие крупинки кварца, но никак не золото. Священник окропил святой водой и стены, и каменный свод, прочел молитву, снял епитрахиль и, завернув в нее старый молитвенник, проговорил:

— Дай вам господь бог счастья!

— Дай, господи! — отозвались из темноты рудокопы. И голос их эхом прокатился по штольне.

Управляющий тяжело вздохнул. Он стоял у самого входа и, наклонившись к стене, внимательно рассматривал породу. Резко выпрямившись, он молча вышел вслед за священником. Рудокопы остались в забое и, повздыхав о зря потерянном времени, принялись стучать молотами.

Всю дорогу до самого дома Иосиф Родян молчал. Отец Мурэшану сначала говорил о чем-то, но потом и он умолк, и только скрип снега под копытами лошадей сопровождал их до самого дома.

Доамна Марина сидела как на иголках, ожидая мужа. Она почему-то была уверена, что после молебствия судьба их решительно переменится. Увидев мужа, забросала его вопросами, и ее льстиво звучащий голосок, казалось, воскрешал их юность. Но, заметив, что Иосиф молчит, она вновь погрузилась в тупое безразличие, голос ее угас и последние слова она произнесла почти шепотом: «Нужно ведь человеку иметь и веру».

Иосиф Родян не слышал, что говорила ему жена.

* * *

Старик Ионуц Унгурян, видно, узнал от кого-то о молебне на прииске, и не успела Марина выйти из дома, как увидела поднимающегося на крыльцо компаньона «Архангелов». Был он уже слегка подвыпивши и вошел к Иосифу Родяну, не постучав в дверь.

— Правильно сделал, что окрестил ее, — заговорил Унгурян, подходя к Иосифу.

Тот, словно мячик, подскочил на диване и с ужасом поглядел на старика.

— Ох-ох-ох! — продолжал Унгурян. — Ты, верно, заснул, а я разбудил тебя! Вот и я так тоже: приду с мороза домой, в тепло — сразу в сон клонит.

Управляющему стало неловко; опустив глаза в пол, он пересел на стул.

— Хорошо, что отслужил молебен на прииске, — с удовлетворением повторил старик и тоже уселся, не дожидаясь приглашения.

Иосиф Родян кивнул.

— Правильно сделал. Еще раз освятил ее… Много там покойников! Много грехов незамоленных. А мороз все стоит.

— Стоит, — подтвердил управляющий.

— И ты толочь руду не можешь?

— Не могу.

— Страшная зима. Пройдет еще недели две и, боюсь, камни будем грызть.

— Камни? — отшатнулся Родян.

— А что? Наше золото в камне спрятано, а дробить этот камень мы не можем. Самое большее две недели — и конец нам. — Старик сдавил пальцами горло. — Если, конечно, бог не смилостивится! Я все жду, вот-вот телеграмма грянет, что мой надумал застрелиться. Больно давно не требовал с меня денег. А ты не знаешь, управляющий, почему он так долго денег с меня не спрашивает?

— Кто? — устало переспросил Родян с видом человека, которому не дают спокойно жить.

— Ты что ж, не слушаешь, что я говорю? Сынок мой, адвокат…

— Не знаю, — отрезал Иосиф Родян.

— А я думаю, что он либо взялся за ум и принялся учиться, либо решил сразу такую сумму запросить, какую мне вовек не выплатить. Так вот я думаю! — покачал головой старик.

Видя, что от управляющего ничего не добьешься, старик убрался восвояси, приговаривая:

— Хорошо, что ты ее окропил… Много грехов незамоленных…

* * *

В конце недели, после богослужения, покинули «Архангелов» и последние рудокопы. Прииск опустел, только один сторож на жалованье топтался среди сугробов и пустых землянок, а чаще всего сидел в одной из них, где была печка, и неподвижно смотрел на огонь.

Все последние дни Иосифу Родяну казалось, будто тело у него — одна сплошная болячка. Любое движение причиняло ему боль. Боль ему причиняли не только прикосновения, но и слова, которые решалась произносить его жена. С некоторых пор ему стало казаться, что сам он все округляется и становится похожим на огромного и омерзительного клеща, а руки и ноги у него усыхают и становятся похожими на веретена.

Эленуца уже не выпархивала спозаранку из своей комнаты. Завтрак ей приносила служанка. Ей не хотелось встречаться ни с матерью, ни с отцом. Она отправила два отчаянных письма, одно — Василе, второе — брату Гице, в которых заклинала их как можно скорее приехать в Вэлень. Она едва прикасалась к еде, которую ей приносили, однако выходило, что аппетит у нее лучше, чем у всех других: родители и не касались еды, а сбитые с толку слуги и служанки наскоро что-то перекусывали всухомятку.

В Вэлень об «Архангелах» говорили теперь как о брошенном прииске. Никто не верил, что там возобновятся работы.

Но радовались этому немногие — те, кто никак не был связан с «Архангелами»; большинство же с грустью говорили о закрытии самого богатого прииска в Вэлень.

Слышались и такие рассуждения:

— Чего жаловаться! Сколько золота прииск дал! Людям ведь и тем конец приходит!

— Золота дал много, но и расходов потребовал немало, — отвечали им.

Можно было слышать и другие разговоры:

— Не может того быть, чтобы управляющему нечем было заплатить рабочим!

— А что тут такого?

— Рудокопы-то у «Архангелов» крепко зарабатывали!

— А сколько еще чертов Прункул клал себе в карман!

— А примарь! Говорят, Докица водит его за нос!

— Обманывать она его всегда обманывала, а теперь плюет — и точка.

— Черт, а не баба!

— А что ты хочешь? Коза через забор, а козочка через дом прыгает. Какая у нее мать была?

— За примаря у меня голова не болит. Получает, что заработал.

— И то правда, мог бы взять себе путную женщину.

— Э, нет, братец. Тогда первую беречь нужно было. Салвина была жена что надо!

— Верно, замечательная была женщина!

— Что толку замаливать грешок, когда в грязи с головы до ног!

Среди разговоров за стаканом вина можно было услышать и другую молву, которая тоже весьма волновала жителей Вэлень.

— Не может того быть!

— А чего?

— Да долги… у управляющего. Говорят, он банку задолжал.

— Ого! А кто не в долгах?

— Да не сотню-другую, говорят, много тысяч.

— Для него и это немного. Говорят, будто банки его поприжали.

— Прижали не прижали, а скоро все его имущество с молотка пойдет.

— Все? И «Архангелы»?

— И «Архангелы», и дома в городе.

— Погоди, погоди, это ты загнул! Кто говорит-то?

— Да Прункул.

— У него даже слюна ядовитая. Не верь ему!

— Трудно поверить! У управляющего три зятя: один доктор, два адвоката. Думаешь они оставят его на позор?

— Правда, правда. Говорят, у доктора денег куры не клюют.

— Еще и инженер есть.

— Какой инженер?

— Сынок.

— Домнул Гица?

— Он самый. Толкуют, скоро приедет замеры проводить.

— У «Архангелов»?

— Да, у «Архангелов».

— Ну, там с золотом тяжеловато.

— Говорят, домнул Гица большой дока в своем деле, и в Словакии все время разведку по приискам ведет.

— Дока не дока, а у «Архангелов» скоро золота не жди!

Словом, так и этак рассуждали рудокопы в Вэлень. Каких только слухов не ходило! Особенно старался Георге Прункул — с его помощью что ни день, то новая молва обегала село. И слух про обмеры Гицы тоже был пущен бывшим компаньоном Родяна. Разумеется, слух был ложный. Прункул после беды, случившейся 27 ноября, не переписывался с Гицей и ничего не мог знать о его планах. Как только Прункул почувствовал, что победа на его стороне, он перестал сообщать инженеру Родяну, каково положение дел на прииске, хотя тот не раз просил его об этом.

Все, что знал Гица о событиях в Вэлень, он знал из писем Эленуцы, а она могла уведомить его лишь о переменах, которые происходили в их доме. В последнем письме она просила брата как можно скорее приехать в Вэлень и избавить ее от той страшной жизни, которой она теперь живет. Гица, однако же, приезжать не торопился, а ответил ей пространным письмом, в котором призывал успокоиться и ждать, потому что все случившееся он предвидел, а в самочувствии родителей нет ничего удивительного, их можно легко понять.

* * *

Зато Василе Мурэшану примчался в Вэлень спустя три дня после того, как Эленуца отправила письмо. Приехал он поздней ночью, полузамерзший, а на следующее утро, к великой радости Мариоары и Анастасии, раскрасневшаяся от мороза Эленуца появилась на пороге их дома.

Торопясь в дом священника, Эленуца даже не подумала, что родители ее могут узнать, куда она пошла, и рассердиться. У них в доме два дня уже стояла могильная тишина, и когда Эленуца вышла на улицу, ей почудилось, что она воскресла из мертвых. И случись родителям узнать, куда она идет, и запретить ей, она все равно поступила бы наперекор их воле.

Бледный семинарист встретил ее на пороге. Взволнованный, смотрел он на Эленуцу с восторженным изумлением, как на икону. Страдания последнего времени придали домнишоаре Родян очарование неземное. Мариоара, весело щебеча, засуетилась вокруг молодых людей. У нее было тем более легко на сердце, что отца Мурэшану дома не было, а он, как давно уже было примечено, не слишком благосклонно смотрел на взаимную приязнь молодой четы. Грубость управляющего уж и вовсе не пришлась ему по сердцу, ни о каком браке он и слышать не хотел и простил сыну совершённую глупость только тогда, когда тот согласился поехать учителем в Гурень. Надежды свои он возлагал на домнишоару Лауру, дав понять домашним, что был бы рад ввести ее в дом невесткой.

Но в этот день его не было. Его вызвали в епархию, где слушались бракоразводные процессы, а он как-никак был членом духовного суда. Честь большая, да мороз еще больше. Другие-то его коллеги давно были протопопами, один он прозябал простым священником в медвежьем углу.

Однако дома его сейчас не было, и у Мариоары было легко на сердце. Все три девушки немедля подступили к семинаристу с расспросами. Эленуцу будто мановением руки освободили от мучений, мрака и страха, которые одолевали ее в родительском доме. Она расспрашивала Василе о дороге, морозе, путешествии на поезде, о селе Гурень, но больше всего о домнишоаре Лауре. Высокая ли она? Стройная ли?

Беспорядочная беседа длилась довольно долго, и вдруг, словно сговорившись, обе сестры вскочили: Анастасии показалось, что ее зовет мать, а Мариоаре понадобилось что-то сказать служанке.

Оставшись одни, молодые люди сидели не подымая глаз, словно и сказать им было нечего. Потом Василе медленно поднялся, подошел к Эленуце, положил руки ей на плечи, склонился, и губы их встретились. Когда Эленуца подняла трепещущие ресницы, глаза ее были полны слез, грудь тревожно вздымалась; минута — и Эленуца расплачется.

— Как мне с тобой хорошо, мой любимый! Я не вернусь домой! Я боюсь! — всхлипывала девушка.

Семинарист ласково утешал ее, Эленуца примолкла, но глаза у нее все еще были на мокром месте, Василе восторженно глядел на нее. Держась за руки, они поведали друг другу свои страдания, лица у них просветлели, и они уже смело смотрели в будущее, не боясь никаких препятствий.

— Перво-наперво я получу приход, — рассуждал Василе. — Как я писал тебе, это лучший из освободившихся. А тогда уж буду сам себе хозяин. Приход я могу получить через несколько недель.

Эленуца боязливо взглянула на него.

— А это ничего, что я бедная?

Вместо ответа Василе наклонился и поцеловал ее.

— И… — начала было Эленуца, но не решилась продолжить.

— И? — переспросил Василе, пристально глядя ей в глаза.

— И ты пойдешь… и ты пойдешь свататься… к родителям? — с трудом выдавила она.

Семинарист, вспомнив прием Иосифа Родяна, побледнел как мел. Хоть и воспитывали его сызмальства в духе христианского всепрощения, простить пережитого оскорбления он не мог. Больше того — он ненавидел этого человека и не желал встречаться с ним. С тех пор как управляющий выгнал Василе из дома, Эленуца для Василе лишилась отца. Он думал об Эленуце, он писал ей письма, но тщательно избегал всего, что могло бы ему напомнить о том, как обошлись с ним в их доме. Слова ее разбередили рану, которая все еще кровоточила в его душе, как ни старался он о ней забыть.

Думая о женитьбе на Эленуце, он думал и о том, что ему не обойтись без встречи с Родяном, и пытался заставить себя простить его, убеждал, что человек этот был ослеплен золотом, был на грани безумия, напоминал себе, что будет вскоре священником, что должен следовать заветам Христа и не отдаваться во власть страстей. Разум его был согласен, но сердечная рана ныла по-прежнему и, кровоточа, отвергала все увещания разума.

Оскорблена была в Василе Мурэшану гордость, которой в каждом человеке предостаточно. И гордость его не была греховной. Даже христианство не требует уничижения перед человеком, не ведающим благоговейных чувств и лишь издевающимся над ними. Но пылкий максимализм юности твердил семинаристу, что он перестал быть добрым христианином, раз не способен на прощение, и Мурэшану мучился еще больше.

Единственное, что он мог сделать — это оставаться в Гурень как можно дольше, потому как еще раз переступить порог Иосифа Родяна было свыше его сил. Если бы не Родян, он давно бы уже сбежал из Гурень, забыв и домнишоару Лауру, и школу, которой успел пресытиться, и скрылся бы в каком-нибудь селе с Эленуцей. Но опять предстать перед Иосифом Родяном?! Иной раз ему приходило в голову, что, без конца откладывая, он может навек потерять Эленуцу. Разлуку он переживал болезненно, а мысль о вечной разлуке заставляла его прерывать урок, он выскакивал из класса и в этот день уже не появлялся в школе. Вопрос: кто же все-таки пойдет к Родяну вместо него? — мучил Василе. Довольно долго он утешал себя надеждой, что сватом будет Гица. После лета Василе перестал в это верить. Молодой инженер писал ему, что в скором времени все препятствия будут устранены, но ни словом не обмолвился, что устранять их будет именно он.

Потом Василе стал уповать на случай, благодаря которому свадьба их состоится и без нового его разговора с Иосифом Родяном.

Но вот Эленуца задала свой вопрос, и он побелел как мел: ужасная сцена вновь была у него перед глазами, на миг он лишился дара речи, потом выдавил из себя отчаянно и умоляюще:

— Эленуца!

Эленуца побелела, дыхание у нее перехватило, и раздался безудержный, громкий плач, который слышно было за две комнаты.

— Что мне делать? Что делать? — приговаривала она — Гица велит ждать. Ты не хочешь идти к нам. Родителей я боюсь! Что делать? О господи, что же делать?

Вдруг она замолчала, глаза ее, расширившиеся от ужаса, уперлись в потолок, лицо без кровинки страдальчески исказилось.

Семинарист в испуге смотрел на нее, не решаясь ни шевельнуться, ни сказать хоть слово — будто окаменел. Эленуца, не сводя глаз с потолка, вдруг пронзительно вскрикнула и покачнулась. Василе подхватил ее, заглянул в глаза — неживые, мутные. Веки медленно опустились, и Эленуца потеряла сознание.

От испуга, что девушка умирает, закричал и Василе. На крик прибежали сестры и попадья. Не сразу пришла в себя Эленуца. Пока женщины суетились, приводя ее в чувство, Василе неподвижно стоял посреди комнаты. Увидев, что Эленуца открыла глаза, он бросился к дивану, упал на колени и как ребенок разрыдался. Девушка смотрела вокруг недоуменным отчужденным взглядом, перед глазами у нее зыбился еще туман. Она робко повернула голову в одну сторону, потом в другую; казалось, она грезит, никого не узнает, ничего не замечает. Глубоко вздохнув, она будто проснулась. Увидев возле себя трех женщин, она вспыхнула, опустила глаза, торопливо одернула платье и засуетилась, собираясь уходить, даже не слыша, как рыдает Василе, стоя на коленях у дивана.

— Я пошла, — еле слышно проговорила она, прощаясь, и вдруг заметила Василе. Большие глаза ее недоуменно распахнулись. Забыв о тех, с кем прощалась, Эленуца повернулась, села на диван и коснулась белоснежной рукой склоненной головы семинариста.

— Это я виновата? Да? Я слишком многого у тебя попросила? — спрашивала Эленуца, гладя Василе по голове.

— Нет! Ты просила малой малости! — воскликнул юноша. — Я сегодня же пойду к домнулу Родяну.

Эленуца потянула Василе за руку, и он встал. Глаза у него сияли.

— Да, сегодня же! Не бойся! У меня хватит смелости. Я одолел всех демонов, таившихся во мне. А ты не сердишься? Ты не… — Он хотел было спросить: ты не умерла? — мысль о возможной смерти освободила его душу и от ненависти к грубому Иосифу Родяну, и от чувства унижения, которое так долго жалило его. Когда он подхватил помертвевшую Эленуцу, его молнией поразила мысль: какой же я трус и до чего ничтожны все наши страсти!

Проблеск улыбки, искорка жизни замерцала в глазах Эленуцы, когда она услышала слова Василе. Миг, и искры вспыхнули пламенем на щеках и в сердце Эленуцы Родян.

Уста ее расцвели ангельской улыбкой.

— Ты… — начала она, но не договорила. Спохватившись, она поняла, где она, и вся кровь бросилась ей в лицо.

Попадья с дочерьми смотрели на нее.

— Ради бога, что случилось? — в испуге прошептала попадья.

— Мама, это я во всем виноват! — воскликнул семинарист. — Виноват только я! Сегодня же поговорю с домнулом Родяном.

— Значит?.. — удивленно пробормотала попадья и умолкла.

— Значит, я должен сделать все возможное, чтобы мы поженились. Я был неправ, откладывая так надолго нашу свадьбу.

Попадья переводила взгляд с сына на девушку, и глубокая жалость закралась ей в душу. Семинарист рассуждал, Эленуца то краснела, то бледнела.

— Ты бы мог и нам сказать заранее, что ты задумал, — несмело заметила попадья. — Конечно, ты виноват, если ты так сильно обидел домнишоару Эленуцу. — Она говорила, а сердце ее переполняла горячая материнская любовь к этим детям. — Не знаю, простит ли тебя домнишоара. Мужчина должен быть более решительным! — закончила она вдруг.

Эленуца подняла на попадью глаза, полные слез, — так растрогала ее ласка, звучащая в голосе и словах попадьи.

— Я всегда говорила, милая домнишоара, что для Василе будет счастьем, если… — Голос у попадьи прервался, на глаза навернулись слезы, и она вышла, вконец расчувствовавшись от любви, признательности и преданности, с какой смотрела на нее Эленуца, показавшаяся ей в этот миг самой любимой из дочерей.

Дверь за попадьей закрылась, наступила глубокая тишина. Эленуца сидела не шевелясь и вдруг вскочила, принялась обнимать и целовать Мариоару, потом Анастасию.

Два часа пролетели как сон. Время от времени появлялась попадья, глаза у нее блестели, губы складывались в счастливую улыбку. Господи, до чего хороша девушка, которую бог сулил ей в невестки!

Заглянув в очередной раз к молодежи, попадья подошла к Василе с Эленуцей.

— Хочу вам сказать кое-что. К пасхе Василе должен получить приход, а до той поры лучше бы подождать и никому не говорить ничего.

Эленуца вопросительно взглянула на попадью, потом обняла ее и расцеловала. Теперь она была уверена, что не одинока, была уверена в своем счастливом будущем и была чрезвычайно признательна за это матери Василе.

Василе Мурэшану на целую неделю опоздал с возвращением в Гурень. Из дома он отправился в село, где освободился приход, познакомился с прихожанами, разузнал о доходах и поспешил в семинарию к профессору Марину, который пообещал ему свою поддержку.

— Теперь и я говорю — брось, дружок, свою школу! А то состаришься и жениться будет поздно! — пошутил старик на прощанье.

* * *

Еще 27 ноября по городу и окрестным селам разнесся слух, что у «Архангелов» нет больше золота. Мало кто передал соседу то, что услышал, большинство разукрашивали и добавляли всяческие подробности. Таким образом в один и тот же день стало известно, что штольня врезалась в старую выработку, что золотоносная жила выбрана до конца и штольня уперлась в породу крепче гранита, что кварц кончился и перед рудокопами появился сланец. Версии были разные, но в результате вырисовывалась все та же истина-золота у «Архангелов» больше нет. Спустя два-три дня об этом знала вся округа. Недели две только и было разговоров, что об «Архангелах» и об управляющем Иосифе Родяне. Потом разговоры смолкли. Слух о том, что в новой галерее нашли золото, впечатления ни на кого не произвел — может, потому, что многие ему не поверили, а еще вернее, потому, что не пожелали поверить. В городе даже обрадовались, что Иосиф Родян перестанет задирать нос.

Всерьез обескураженными оказались пока лишь компаньоны по карточной игре. Когда три дня подряд Иосиф Родян не появлялся в городе, они поняли, что бессонных ночей в комнате «девяносто шестой пробы» больше не будет. Все три дня они с нетерпением его ждали, и наконец старый Поплэчан вынес приговор:

— Все! Можем утереться!

Директора банков, когда до них дошла печальная весть, сперва побледнели, но тут же приободрились, узнав, что в другой штольне дело пошло на лад. Кредит, полученный Иосифом Родяном, нельзя было покрыть продажей двух домов, и потому директора были склонны возлагать надежды на успехи в новой галерее.

Однако затворничество управляющего «Архангелов» весьма их настораживало. Спустя неделю они собрали членов административного совета, чтобы вся тяжесть последствий, которые могли возникнуть из-за слухов, распространившихся из Вэлень, пала не только на их плечи. На совете мнения разделились: одни настаивали, что можно ждать, ничего не опасаясь, поскольку два городских дома покроют все долги, а кроме того, у Иосифа Родяна должны быть значительные запасы золотоносной руды. Другие настаивали на принятии срочных мер ради спасения банков от потерь, поскольку стоимость домов куда меньше задолженности, а какое еще имущество имеется у Иосифа Родяна — никто толком не знает. Этого мнения придерживались и оба директора. Вопрос был поставлен на голосование. Вторая точка зрения одержала верх, директора были уполномочены собрать все сведения о задолженностях Иосифа Родяна и принять срочные меры в целях обеспечения интересов банков.

Оба директора ежедневно получали сведения о состоянии дел «Архангелов» и даже послали на прииск доверенного человека, который лично осмотрел штольни. Директора опасались поступить опрометчиво: если дела на прииске и впрямь пойдут на лад, резкие меры могут причинить их интересам большой урон. Однако каждодневные сведения от доверенных лиц убеждали их, что ничего хорошего ждать не приходится. Об этом твердили им и бывший компаньон Родяна Георге Прункул, и письмоводитель Попеску. Эта парочка частенько появлялась в городе и никогда не упускала случая поговорить с директорами банков.

Настал день выплаты процентов, и состояние дел Иосифа Родяна стало ясно обоим директорам. Вскоре после этого Прункул сообщил, что Родяну нечем заплатить даже рабочим.

Дурные вести посыпались одна за другой: большинство рудокопов ушло от «Архангелов», примарь вышел из акционерного общества, на знаменитом некогда прииске остался один сторож, «Архангелы» превратились в заброшенный прииск.

В тот день, когда до города дошло это последнее известие, оба директора срочно созвали специальное заседание административного совета и после краткого обсуждения приняли — при одном голосе против — решение наложить арест на имущество Иосифа Родяна.

Адвокат Албеску, зять управляющего «Архангелов», проходил мимо банка, как раз когда из ворот высыпали на улицу члены административного совета. Один из них обратился к адвокату.

— Ты знаешь, все-таки большую глупость совершили эти господа!

Адвокат недоуменно пожал плечами.

— Все-таки решили наложить арест на имущество твоего тестя! Единственный человек, который голосовал против, был винодел Паску.

Албеску остановился, удивленно посмотрел на Паску и двинулся дальше.

— Я сказал им, что это свинство! Что нашему банку нечего бояться. Гарантия у нас полная.

Албеску побледнел, остановился и переспросил:

— О чем ты говоришь?

— О задолженности управляющего «Архангелов».

— Тесть задолжал вашему банку? — бледнея еще больше, спросил адвокат.

— А ты что, не знал? — удивился винодел Паску.

— Долги? У тестя? — У Албеску потемнело в глазах.

— Ну, ладно, пошутили и будет. — Паску переменил тон. — Имей в виду, на твой дом наш банк наложил арест. Но в этом нет ничего страшного, уверяю тебя. Господа поторопились и сделали глупость.

— На мой дом? — Глаза у адвоката округлились.

Винодел Паску, увидев ужас, изобразившийся на лице Албеску, понял, что тот и впрямь ничего не знал.

— Скажи, братец, ты и вправду не знаешь о долгах? — спросил Паску.

— Не знаю! Ничего не знаю! — забормотал адвокат.

— Удивительно! — хмыкнул Паску и, подхватив Албеску под руку, потащил его за собой. — Если не знаешь, то на мою долю выпала пренеприятная миссия. Должен тебе сказать, что долг довольно велик и арест наложен на дом Тырнэвяна тоже.

— Что ты такое говоришь? Да этого быть не может! — почти закричал Албеску; вырвав руку, он чуть ли не бегом бросился по улице направо к площади.

До зятей Иосифа Родяна, разумеется, доходили слухи о долгах тестя, однако они им не верили, верили они в несметное богатство тестя и до закрытия «Архангелов» и не думали требовать от него приданого деньгами. Поселив их в новые дома, Иосиф Родян сказал:

— Здесь вы будете жить, а об остальном позаботимся.

Зятья вполне удовлетворились этим заверением. Они знали, что приданое дочерей-для тестя вопрос самолюбия.

Кроме того, Иосиф Родян делал свои заемы в глубокой тайне. Оба директора и все члены административных советов были связаны обещанием держать его дела в секрете. Управляющий «Архангелов» заявил, что стоит ему услышать болтовню на его счет, он мигом переведет свои вклады в другие банки. Поэтому говорили о нем в городе шепотом.

И только когда главная штольня «Архангелов» уперлась в старинную выработку, слухи о долгах Иосифа Родяна стали определеннее. Но и тогда оба зятя ничего не желали слышать. Закрытие прииска было для них жестоким ударом. Однако надежду в них поддерживали дома, каждый из которых стоил не один десяток тысяч. И все же с этого самого дня в них зародилось недовольство. Дома, конечно, были достойным приданым, но как примириться с мыслью, что наличных денег им уже никогда не получить?

Что ни день они посылали за сведениями в Вэлень, но отвечала им только Эленуца. И с каждой новой нерадостной вестью ухудшались отношения молодых супругов. Оба адвоката все собирались к тестю, чтобы решительно с ним поговорить, но откладывали со дня на день поездку, опасаясь гнева управляющего, если счастье вновь вернется к «Архангелам».

С каждым днем зятья Родяна становились все нервознее, и нервозность их сказывалась уже на делах: они проигрывали процесс за процессом. И домашняя их жизнь превратилась в ад.

Иосиф Родян стал для них заклятым врагом. «Если он знал, что случится, — говорили они между собой, — то должен был дать приданое в день свадьбы!» Им казалось, что управляющий давным-давно знал о катастрофе.

Но Иосиф Родян был далеко, они его еще побаивались и изливали поэтому всю кипевшую в них злобу на молодых жен, которые отнюдь не оставались в долгу.

И Эуджения, и Октавия после свадьбы свысока поглядывали на своих мужей, а переселившись в новые дома, и вовсе повели себя как самодержавные царицы. Любому человеку, переступившему их порог, они взглядом, жестом, словом давали понять, что здесь властвуют только они, что богатство принадлежит им, а мужья всего лишь седьмая спица в колеснице. Лучше всех это усвоили служанки, быстренько разобравшись, что приказания хозяев ничего не стоят и на их недовольство можно просто чихать, но вот хозяек нельзя раздражать ни в коем случае.

Роскошь, которую позволяли себе сестры, будучи девицами, не шла ни в какое сравнение с той, какой окружили они себя, став замужними дамами. Каждым своим шагом они старались удивить весь город, каждым нарядом вызвать жгучую зависть.

Эуджения и Октавия походили друг на друга не только характером, но и внешностью. Обе были чуть выше среднего роста, не блондинки и не брюнетки, с бесцветными невыразительными лицами — носы у них были крупные, глаза тусклые, скулы торчали. Тощие, сухопарые, будто снедаемые тайным огнем, который мешал им пополнеть, несмотря на их беспечальное житье. Огонь этот то и дело вспыхивал ледяным презрением к окружающим — так смотрит на мир выросшая в роскоши юность, которая потакала всем своим прихотям и не слышала ни одного слова поперек.

Их домам, туалетам, парадным обедам завидовал весь город, но сами они не вызывали симпатии даже у собственных мужей.

Мужья молча терпели их и, кажется, были даже довольны тем безразличием, с каким относились к ним молодые жены. Адвокаты считали себя прежде всего деловыми людьми. В браке главным для них было богатство: в виде домов, во-первых, и денег, во-вторых. Деньги же для своей роскошной жизни молодые жены потихоньку тянули из отцовского дома. Но после рокового дня 27 ноября пришлось мужьям взять своих милых жен на полное содержание, что и послужило причиной первых размолвок между молодоженами.

Адвокаты быстро смекнули, что жены их за неделю способны спустить столько, сколько им не заработать и за месяц. И дали понять, что Иосиф Родян, очевидно, не в состоянии дать за ними порядочного приданого, а потому деньги нужно беречь, на дороге они не валяются.

Молодые жены в ответ обозвали мужей «нищебродами» и перестали с ними разговаривать, что не мешало им, однако, брать в магазинах в долг все, что им хотелось. Самые красивые дома в городе оказались самыми несчастливыми, в них только и делали, что ссорились, бранились, скандалили. Молодые супруги вдруг выяснили, что они друг другу чужие, что их никогда ничего не связывало, и принялись враждовать. Ссоры доставляли им неизъяснимое наслаждение, и тем большее, чем больнее они друг друга ранили. Когда до молодоженов докатилась весть, что с прииска ушли два последних рудокопа, отношения были настолько испорчены, что жены грозили мужьям возвращением в Вэлень и бракоразводным процессом. Мужьям же хотелось глотнуть свежего воздуха, иначе они чувствовали, что задохнутся.

* * *

И в таком вот душевном состоянии адвокат Албеску повстречал винодела Паску!

Албеску, как сомнамбула, миновал узкую улочку и очутился на площади. Контора Тырнэвяна была заперта, хотя и было-то всего пять часов пополудни.

Албеску отправился в казино, Тырнэвян сидел там в одиночестве за столиком и даже не заметил приятеля. Только когда Албеску заговорил, Тырнэвян вздрогнул и поднял на него глаза. В растерянных взглядах обоих читался один и тот же вопрос.

— Слыхал? — спросил Албеску, оглядываясь вокруг.

— Слыхал! — подтвердил Тырнэвян.

Албеску, разом обессилев, плюхнулся на стул. Потянулось молчание, изредка прерываемое тяжкими вздохами.

Тырнэвян заговорил первым:

— Что будем делать?

— Я… — начал было Албеску и запнулся.

— Ничего не скажешь, подлость — она и есть подлость! — взорвался Тырнэвян. — Так обмануть! Завтра мы будем посмешищем всего города! Почему он не сказал сразу?

— Чтобы мы все узнали потом! — вздохнул Албеску.

— Я был единственным человеком в городе, который не подозревал, что его собственный дом идет с молотка! Завтра уезжаю… но один!

— Ты думаешь, дома продадут?

— Непременно! Хотя их стоимость долгов все равно не покроет. Долги колоссальные! — Тырнэвян был вне себя.

— И когда он только успел наделать таких долгов?

Щека у Тырнэвяна подергивалась.

— Этот мужлан просто издевался над нами! — брызгая слюной, заговорил Тырнэвян. — На наши дома наложить арест! Говорят, он построил их на деньги, взятые из банка! А мы-то, дураки, им восхищались… Черт бы побрал его! Ходят слухи, что он целое состояние в карты спустил.

— Мы и сами прекрасно знали, что он только проигрывает, — устало заметил Албеску.

— Знать-то знали, но кто думал, что дела у него так плохи? Кто поверил бы, что он стоит на краю пропасти? Но делать нечего. Придется быстренько развязаться и с ним, и со всем его семейством. Пускай забирает дочку обратно! Я ее и видеть не хочу. Завтра же выеду из дома, а дальше провались все пропадом, мне и дела нет. Нас-то он должен был поставить в известность. Настоящий отец должен в первую очередь обеспечить дочерей приданым! Он нас выставил на посмешище! Сперва все нам завидовали, а теперь мы останемся без крыши над головой? Нет, я все для себя решил!

— А если все не так? — робко спросил Албеску. — Если все это лишь злопыхательство и долги не так уж и велики? Я предпочел бы подождать.

— Чего ждать-то? Мы и так в наиглупейшем положении! Но, если нравится, жди!

— Недельку, не больше. За неделю мы наверняка узнаем, сколько он задолжал, — предлагал Албеску. — Пока я и сам не знаю, что делать и чему верить. Одно ясно, нам не позавидуешь.

Сдвинув теснее стулья, они долго еще о чем-то шептались. Было уже поздно, когда они разошлись, унося с собой слабый проблеск надежды.

Иск против Иосифа Родяна был возбужден через неделю. Оба банка торопились, поскольку день ото дня угроза их интересам нарастала. Управляющему «Архангелов» было послано извещение с предложением выплатить проценты и уладить все финансовые дела. Но ответа из Вэлень не последовало.

Зятья убедились, что долги их тестя столь велики, что никакой продажей домов их не покрыть. Пока не обозначилась точная сумма долгов, Тырнэвян не предпринимал ничего из того, что так запальчиво обещал. Он и вообразить не мог, как это он расстанется со своими княжескими палатами, с кабинетом и конторой, обставленными по последней моде. Он думал, что легко покинет новый дом, но оказалось, дом его держит весьма крепко.

И все-таки расставание было неизбежно.

Разбитый, измученный Тырнэвян был уже возле своего многострадального дома, когда мимо него пролетел возок. В возке сидели Эуджения с Октавией, еще с вечера договорившиеся съездить наконец в Вэлень. Враждебная презрительность мужей довела их до белого каления, и они обиделись на родителей, которые перестали присылать им деньги. Их не интересовало, есть или нет золото на прииске. Они твердо знали, что деньги у отца не переводятся, и теперь ехали с намерением устроить ему скандал из-за того, что он столько времени вынуждал их просить милостыню у собственных мужей. Они решили поставить вопрос так: или отец ежемесячно выдает им деньги на содержание, пока не выплатит полностью приданое, или они остаются под родительским кровом.

Выйдя замуж, сестры словно ослепли. Поглощенные желанием блистать, они ничего, кроме восхищения и зависти, не замечали; не обратили они внимания и на вести из Вэлень. Занятые собой, они и помыслить не могли ни о чем другом. Жизнь для них была легкой, милой игрой, полной бесконечных удовольствий.

Эуджения и Октавия уезжали из города взвинченные, недовольные, накричав на служанок и горничных; но, оказавшись на морозном воздухе, под чистым зеленоватым небом, успокоились и даже оживились. Щеки их раскраснелись, носы стали пунцовыми, и сестры, взглянув друг на друга, расхохотались как сумасшедшие. Ничто их больше не беспокоило, ничто не тревожило.

Наезженная дорога была бела и тверда, словно кость. Возок катился легко. Лошади изредка похрапывали, изгибая шеи, и весело мчались вперед, позвякивая бубенцами. Сестрам представилось, что они выехали на прогулку. Они болтали о пустяках, перебирали последние сплетни, обсуждали самую пикантную из них о жене аптекаря и практиканте-фармацевте, охотно отвечали на поклоны рудокопов, попадавшихся им по дороге, и сожалели, что не выезжали кататься каждый день.

Свежий морозный воздух будоражил кровь. Сестры распахнули мягкие меховые шубки, в которые сперва зябко кутались. Дорога шла вдоль реки. На берегу возле каждой толчеи торчали неподвижные водяные колеса, украшенные сосульками и засыпанные снегом. Сестрам было весело разглядывать то ледяного петуха, то рыбу, то медведя с разинутой пастью. Они и не заметили, как возок остановился прямо у ворот управляющего «Архангелов».

Они вылезли, извозчик повернул лошадей и уехал обратно в город.

Сестры знали, что никто в доме и не подозревает об их приезде, и все же им было неприятно, что ни одна душа их не встречает. Ведь мог бы кто-нибудь услышать бубенцы.

Они открыли калитку, и вместе со скрипом замерзшего железа ледяная дрожь проникла и в их сердца. Ни души и во дворе. Толчеи стоят застывшие, как и те, что мелькали вдоль реки. На мгновение сестры замерли: они не могли припомнить, чтобы толчеи у них во дворе останавливались даже в мороз.

Затявкала собака, из кухни вышла служанка и не торопясь пересекла двор. Сестры стали подниматься на крыльцо. Они уже сожалели, что приехали. Какой-то смутный страх, навеянный опустевшим двором, каким они его никогда не видели, закрался в их души. Октавия, испугавшись собачьего лая, вцепилась в сестру и простонала:

— Как будто совсем нас не узнает.

В комнате, куда они вошли, полуобернувшись к двери сидела на стуле незнакомая сгорбленная старуха, держа на коленях чулок и едва шевеля спицами. Старуха встала и, увидев вошедших, бросилась к ним, обняла и разразилась таким горьким плачем, словно собиралась помирать. Сестры в полной растерянности боязливо смотрели на мать, мало-помалу начиная что-то понимать. До поздней ночи в доме Иосифа Родяна не смолкали стоны и рыдания.

X

Начинался февраль, но мороз, вместо того чтобы смягчиться, все крепчал и крепчал. По ночам трещала на крышах дранка, и чудилось, будто рассыпаются дома и рушится все село. Люди торопливо семенили по улицам, то и дело поскальзываясь на утоптанном снегу. Мужчины натягивали шапки на уши, надевали меховые рукавицы. Усы у них на улице мгновенно седели, покрываясь изморозью, потом сосульками. Женщины кутались в большие шерстяные шали так, что видны были только глаза да кончик носа.

Хорошо было тем, кто мог сидеть возле печки, согреваясь стаканчиком подогретого вина, приправленного перцем! Старый Ионуц Унгурян, как только ударили морозы, так и проводил все свое время. Он терпеть не мог холодов. Если ему доводилось выйти на улицу, он становился сизым, словно слива, и шагу не мог ступить от слабости. Но вот уже второй день, несмотря на мороз, старик таскался по улицам от одного приятеля к другому. Правда, в каждом доме он грелся, опрокидывая стаканчик горячего вина, и нос его от этого стал похож на петушиный гребень. Старик, хотя и боялся мороза, ходил по друзьям, надеясь избыть страх еще больший, страх, от которого леденела у него в жилах кровь: второй день его сын-адвокат засыпал его телеграммами, требуя денег и грозя застрелиться. Сколько денег? Старик даже сказать не решался, а обходил всех подряд, надеясь занять у кого только можно…

Чего боялся, на то и нарвался! Долгонько «адвокат» не тревожил отца телеграммами, а тут враз напугал насмерть. И было чего бояться: у старика не было и десятой доли той суммы, какую требовал сын. Закрытие прииска, мороз, остановивший толчеи, и покупка пары жирных свиней на рождество вконец опустошили кошель полноправного члена акционерного общества «Архангелы». Как тут было не ходить из дома в дом, пытаясь занять денег, в страхе, как бы его сыночек не застрелился. Напугали старика и те необыкновенные новости, о которых соизволило отписать ему его чадо.

Прежде чем телеграфировать, студент Унгурян отправил отцу заказное письмо, желая хоть как-то объяснить, зачем ему понадобились полторы тысячи злотых. Старик долго ломал голову над этим письмом, которое, как каждому было ясно, писалось, разумеется, в пьянственном состоянии. В письме говорилось, что деньги студент просит в последний раз и что теперь он «домнул и у него есть доамна». Сколько ни думал старик Унгурян, но истолковать последние слова мог только так: сынок его стал уже адвокатом и, возможно, среди этого вавилонского столпотворения женился. И хотя это должно было бы утешить старика — как-никак сын вернется в село дипломированным юристом и к тому же с женой, — но старик, не в силах поверить в подобное счастье и удрученный отсутствием денег, уходя от очередного приятеля, заявлял во всеуслышание:

— Ну не чертушка ли! Нашел время заводить себе барыню! Баран его забодай вместе с его доамной!

Вполне возможно, что Унгурян брюзжал еще и потому, что вынужден был выходить на мороз, где он, раскрасневшийся от вина, мгновенно белел, потом синел, а его тщедушное тело беспрепятственно, словно решето, пронизывал ледяными иголками мороз.

Целых два дня Унгурян понапрасну обивал дружеские пороги. У большинства его приятелей просто-напросто не было такой солидной суммы. Кое у кого, возможно, и были деньги, но они не хотели, отдав их в долг, сами остаться на мели. Было несколько человек и таких, кто без ущерба для себя могли бы одолжить — не велика сумма, полторы тысячи, — но эти немногие все были наподобие Георге Прункула: к ним если денежка попадет, то уж солнышка не увидит.

К тому же кто мог знать, сколько еще протянется эта проклятущая зима, сколько будут стоять замерзшими толчеи. Ведь жители Вэлень за много лет привыкли себя чувствовать хорошо тогда только, когда денег в дому было в достатке.

Было и еще одно обстоятельство: хоть и ходил старик два дня, но не так уж много домов обошел. Он вроде бы и торопился, и страх за сына его подгонял, но, оказавшись перед стаканчиком подогретого и приперченного вина, он надолго забывал про своего «адвоката».

Так что к вечеру второго дня старик Унгурян еще не раздобыл никаких денег. Приостановившись на миг посреди дороги, он, словно говоря с кем-то рядом, громко произнес: «Баран его забодай с его доамной!» И тут его осенило. Ведь он не был у Георге Прункула, а про него давно поговаривали, будто он людям деньги под процент дает.

Старик Унгурян прямым ходом направился к бывшему компаньону.

От домашнего тепла старика развезло — и выпил он в этот день многовато, и отдохнуть, как привык среди дня, не отдохнул.

Поздоровались за руку, Прункул пошутил:

— Нужно к тебе печку челом повернуть, дружище Унгурян! Давненько ты не переступал моего порога! Садись, садись, в ногах правды нет.

Поговорили про мороз, о приисках, об «Архангелах».

— И что ты скажешь, дружище, после всего этого? — с недоброй улыбкой спросил Прункул. Он еще вчера узнал, с какой докукой бродит по селу Унгурян. Не успел Унгурян навестить третьего приятеля, а Прункулу стало известно, что ему для «адвоката» необходимы полторы тысячи злотых.

— Маленькая просьба, — сбивчиво начал Унгурян, которому Георге Прункул никогда не был особенно симпатичен.

— Ко мне просьба? — Сморщенное лицо карлика исказилось злой, но самодовольной улыбкой.

— Да, к тебе! Мне бы надо… нет, мне бы нужно… — сбивчиво продолжал Унгурян и никак не мог кончить. Ему неудобно было назвать столь немыслимую сумму. Смущала его и мысль: «А что про меня подумает этот черт?»

— Понимаю, понимаю, — пришел ему на помощь Прункул. — «Адвокату» нужны деньги.

Унгурян у показалось, что этому человеку известно абсолютно все.

— И много денег, — нарочито громко заявил он. — Полторы тысячи — это не шуточки!

— Ему нужно полторы тысячи? — Хозяин дома не мог скрыть радости.

— Точно! — подтвердил Унгурян и посмотрел на Прункула.

— Он тебе отбил телеграмму? — весело спросил хозяин.

— Ох-ох-ох! — почесал в голове старик. — Отбил! Три телеграммы до нынешнего дня!

— Да не может быть! — притворно ужаснулся Прункул.

— Точно, точно, — подтвердил Унгурян.

— Очень у тебя тяжелое положение!

— Можешь ты мне одолжить такие деньги? — напрямую спросил старик, решив разом покончить со своей бедой. Хоть он и захмелел, но все же заметил, какие огоньки заиграли в глазах Прункула, и ему стало не по себе.

— Посмотрим! — отозвался хозяин дома и тут же скрылся в соседней комнате, откуда послышалось звяканье ключей.

— Только треть! — сообщил он, вернувшись назад.

— Чего? — в полном недоумении переспросил Унгурян.

— Говорю, что могу одолжить только пятьсот злотых… Время, знаешь ли… толчеи не работают…

Унгурян немного растерялся, но потом решительно сказал:

— Давай сколько можешь. Пройдут морозы, заработают толчеи, отдам с процентами.

— Ну, будь по-твоему… — Прункул снова исчез в соседней комнате.

На этот раз пропадал он довольно долго, так что старик Унгурян уже беспокойно заерзал на стуле. Наконец Прункул появился. В одной руке он крепко держал банкноты, в другой — подсвечник с зажженной свечой. Поставив свечу на стол, Прункул трижды пересчитал деньги, потом вытащил грязную бумажонку, расправил ее и пододвинул к Унгуряну:

— Пожалуйста, распишись, братец!

Старик взял деньги, сунул в карман и спросил:

— А что подписывать?

— Вот эту бумагу. Вроде расписочки, на память, сколько я тебе денег дал.

— Тьфу! — плюнул оскорбленный Унгурян. — Ты что, боишься, что не отдам? Господи боже мой! Да где мы находимся?

— Ничего худого в этом нет, братец. Деньги есть деньги. Что мы можем знать? Либо ты, либо я скончаемся как-нибудь ночью. Разве нельзя от подагры окочуриться?

Старик Унгурян, который почему-то больше всего боялся умереть от «подагры», побелел и расписался. Поставив свою подпись, Унгурян еще раз оглядел бумажонку, и ему бросилось в глаза слово «Фрасинул» — «луг во Фрасинул».

— Что это? — ткнул он пальцем во «Фрасинул».

Прункул наклонился и прочитал скороговоркой: «В случае, если долг не будет возмещен, то нижеподписавшийся обязуется передать во владение домнула Прункула луг во Фрасинул безо всякого суда».

— Будь здоров! — воскликнул старик с огорчением. — И чего ты так боишься, что я не заплачу? Что я, сегодня помирать собрался?

— Это только для проформы, братец, — стал успокаивать его Прункул, пряча ехидную улыбку. — Я знаю, что завтра мы с тобой не отправимся на тот свет… Но дела, они всегда так делаются!

— Ну, будь здоров и до свиданья! — с раздражением сказал старик Унгурян и вышел. Он был раздосадован, а вернее, уязвлен. Он чувствовал себя униженным тем, что его бывший сотоварищ по «Архангелам» настолько ему не доверяет. Насупленный, он направился прямо к почте, чтобы как можно скорее избавиться от этих пяти сотен. А Георге Прункул, встретившись вечером с Попеску, сообщил ему самую последнюю новость.

Двухдневное обивание порогов и унижение, которое Прункул заставил испытать Унгуряна, мало чего стоило, потому что денег «адвокату» с его «доамной» хватило бы разве что на дорогу до Вэлень.

Дело в том, что студент Унгурян «спутался» с десятистепенной актрисой из самого захудалого театра в Будапеште. Девице было лет под тридцать, если не больше, но выглядела она молодо, а главное, была «корпулентной», как хвастался студент. Актриса эта не раз бывала на вечеринках, где пели «архангела Гавриила», и, приметив, что студент сорит деньгами, в один прекрасный осенний день бросила театр и переселилась к Унгуряну. Злые языки говорили, что из театра ее выгнали, но сама она, подняв на юношу влюбленные глаза, шептала:

— Ради тебя, душа моя!

Вот тогда-то Унгурян и послал одну за другой две телеграммы, предвидя двойные расходы, а растратив полученные деньги, стал жить в кредит. Продолжалось это довольно долго, но откуда было знать об этом старику Унгуряну? Кредит у студента был в трех трактирах, где он чаще всего устраивал попойки и где его знали уже не первый год. Архангел Гавриил ходил теперь раздувшись от гордости как индюк. Вдобавок он стал необычайно ревнив и на некоторое время даже перестал видеться с друзьями. Но в один из морозных февральских дней все три трактирщика прислали ему на дом счета с уведомлением, что, «к их большому сожалению, они больше не могут предоставить ему кредит».

В это утро Унгурян обнаружил, что в кристальной душе его возлюбленной есть и темные закоулки. Она принялась издеваться над ним, обвинила во лжи, упрекнув, что он обманул ее, представившись бароном, и заставил бросить честную карьеру. Затем разрыдалась, стала лепетать, как она несчастна, стонать, что не хочет просить милостыню. Наплакавшись, она стихла, потом глаза ее просветлели и она, бросившись студенту на шею, залепетала:

— Но я тебя не оставлю, душа моя! Я тебя не брошу, мой любимый, даже если ты не барон!

— Никакой я не барон, но трачу на тебя не меньше барона, — ревниво заметил молодой человек, выпив с подружкой по рюмочке утреннего ликера. Будучи изрядно под хмельком после ночной попойки, он сел за стол, накатал отцу письмо и отправил его заказным. Потом, сообразив, что ультиматум трех трактирщиков вовсе не шутка, он принялся бомбардировать родителя телеграммами.

Получив пятьсот злотых, он и не подумал расплатиться с долгами. После того как его девица купила себе два платья и шубку, они отправились кутить. На пятую ночь Архангел Гавриил, пьяный в дым, предложил:

— Ирмушка, хочешь посмотреть мои палаты?

— Хочу, — не задумываясь, согласилась она. — Там-то я и увижу, как ты меня любишь!

Ирмушка тоже была как следует навеселе. Так что просто чудом они сумели купить билеты и сесть в нужный поезд.

Так они отправились в Вэлень и окончательно протрезвели где-то посередине дороги. То ли кто-то украл у них деньги, то ли они сами их потратили, только, когда Унгурян на трезвую голову заглянул в портмоне, там оказалось всего-навсего две бумажки по десять злотых. Унгурян мысленно возблагодарил доброго гения, который надоумил его пуститься в путь и помог им сесть в этот поезд. Он даже чувствовал себя обязанным отправиться в Вэлень и увидеть собственными глазами, что же помешало старику выслать требуемую сумму целиком. Старики знай себе толстеют, а другим велят потуже пояса затягивать. И все же он был огорчен, что пять сотен так незаметно разошлись и он не сумел расплатиться с долгами.

Унгурян почувствовал себя почти счастливым, увидев, что рядом с ним Ирмушка. Но тут же спохватился: «А что мне делать с этой девицей, черт ее подери?» Девушка только что проснулась и, протирая глаза, протянула сонным голосом:

— Как я долго спала! — и вдруг, заметив незнакомую вагонную обстановку, испуганно спросила: — А где это мы?

— Едем домой! — сухо пояснил студент.

— Домой? — удивилась Ирмушка.

— В мои палаты, — ухмыльнулся Унгурян.

— Правда, правда, душа моя, мой любимый! — вздохнула Ирмушка и обняла студента.

Все огорчения Унгуряна как рукой сняло. Он повеселел, ведь с ним было это «корпулентное» существо, которое так ему нравилось. А дома? Дома как-нибудь обойдется! Долго он там не задержится. Только узнает, как обстоят дела на приисках, у «Архангелов», а главное, как дела с финансами у родителя, и снова вернется в столицу.

Жители Вэлень кто с жалостью, кто с насмешкой смотрели на тощих лошадок, влачивших шагом старый возок в пятницу после обеда по белой укатанной дороге. Возок когда-то был покрашен, но от коричневой краски остались лишь причудливые пятна. Заметно было, что и полозья подновлялись не раз.

Морды у лошадей, двигавшихся еле-еле, опустив головы, все закуржавели.

В возке сидели двое. Одного ли они пола или разного, понять было невозможно, потому что оба были закутаны с головой в тулупы, и, только когда возок сильно встряхивало, из-под воротника выглядывала белая полоска лба.

Крестьяне, попадавшиеся на пути, качали головами и приговаривали:

— Боже упаси от такой езды: на таких клячах да в такой мороз!

Ямщик повернулся на козлах и сделал вопросительный жест. В ответ из тулупа высунулась рука и показала направление. Возок свернул в сторону, и из-под тулупа раздался грубый недовольный голос:

— Давай! Давай! Волки бы вас съели!

Возок остановился у ворот Ионуца Унгуряна. Ездоки в санках зашевелились. Сначала один из них с трудом выпростал из-под грубошерстной полсти ноги и осторожно, словно они были стеклянные и могли разбиться, установил их рядом с возком. Руки это непонятное существо держало на отлете, словно деревянное пугало. Приоткрылось зеленовато-фиолетовое лицо и остекленелые глаза, но и по ним вряд ли можно было узнать, кто же это. Слуга старика Унгуряна, вышедший к воротам посмотреть, кто приехал, не узнал сына хозяина.

— Кого вам нужно? — спросил слуга.

— Черта лысого! — послышался в ответ бас молодого Унгуряна. — Раскрой глаза, Василе, и помоги доамне вылезти из возка.

Сам он настолько промерз, что не в силах был шевельнуться. Казалось, что и кровь в его жилах замерзла.

— Господи, — всплеснул руками слуга, — да неужто это вы, домнул? В такой мороз, на таких лошадях! Просто диво, что вы добрались.

Василе все еще не мог поверить, что приехал молодой хозяин, а потому и не двигался от ворот.

— Да пошевеливайся, братец, может, она совсем замерзла!

Ирмушка, укутанная в тулуп и прикрытая полстью, сидела совершенно неподвижно. Слуга с опаской подошел к ней, отстегнул полсть и помог выбраться из возка. При каждом движении девушка стонала, словно у нее болели все кости.

Молодые люди, не глядя друг на друга, пошли вслед за слугой. Молодой Унгурян растратил почти все оставшиеся деньги в привокзальных ресторанах и на последние гроши мог нанять только «этих несчастных кляч». Другие извозчики, у которых лошади были получше, даже и слышать не хотели, чтобы ехать в Вэлень за такие гроши. Едва молодой Унгурян со своей подружкой выехали из города, как их начал пробирать мороз. Сначала они смеялись и пили вино, которое захватили с собой в дорогу. Когда вино кончилось, а мороз своими иголками принялся колоть их и сверху, и снизу, они стали винить друг друга, и перебранки хватило им довольно надолго. Но и брань со временем смолкла. Мороз, казалось, накрепко запечатал им рты, потому что и на вопросы извозчика они не отвечали.

Молодые люди так промерзли, что не почувствовали никакой радости, когда сани остановились у ворот старика Унгуряна, — все на свете было им сейчас безразлично.

Увидев входящего в комнату сына, старик Унгурян осенил себя широким крестом.

— Свят, свят, свят! — забормотал он.

— Можешь не креститься, не черт перед тобой! — закипев от злости, процедил молодой человек.

Только сейчас старик понял, что фигура, следовавшая за сыном, не мужчина, а женщина. «Я не ошибся! Доамна!» — сообразил старик и, хотя был порядочно навеселе — перед ним в большой чашке стояло подогретое вино, — живо вскочил со стула, поздоровался, радостно улыбнулся и помог Ирмушке раздеться.

Прошло довольно много времени, пока путешественники пришли в себя. Старик и его жена усердно подливали в стаканы подогретое и приправленное перцем вино, а сами все время косились на приезжую доамну. Молодые люди сначала молча и жадно пили. Мало-помалу отогрелись. Сначала они почувствовали, как тяжелеют веки, наливаясь сном, потом их бросило в жар и по рукам и ногам побежали словно раскаленные мурашки.

Наконец студент сам наполнил два стакана и чокнулся с отцом и матерью. Попытался он чокнуться и с Ирмушкой, но та отвела свой стакан в сторону и звонко и непонятно заговорила. Молодой Унгурян выслушал ее до конца, потом заговорил сам. Потом они говорили оба, размахивая руками и перебивая друг друга, — они явно ссорились, но препирались между собой по-венгерски.

Старик растерянно смотрел на молодых людей. Наконец он сообразил, что между ними произошла размолвка.

Пока молодые, подогретые вином и запальчивостью, осыпали друг друга бранью, старик упрямо твердил:

— И такое бывает между мужем и женой! Честное слово! Ну, хватит вам, бросьте ругаться.

Молодые люди не слушали его и препирались еще довольно долго, пока «адвокат» весьма решительно не показал Ирмушке на дверь. Тогда Ирмушка вдруг замолчала, широко раскрыла засветившиеся глаза, подскочила к молодому Унгуряну и принялась целовать его так звонко, что было слышно по всему дому.

— Виват! — весело закричал старик. — Вот это мне нравится! Это по-моему!

— Мы чуть было не замерзли по дороге! — стал объяснять молодой человек, уклоняясь от поцелуев Ирмушки. — Подлый мороз! А теперь все тело горит.

— Вот и хорошо, — успокоил его отец, — так всегда бывает после мороза. А у вас там тоже холодно?

— Холодно, но не так! Потом дома, в тепле… — Молодой человек потянулся за стаканом.

— Правильно! Мороз-это наказанье божье, — продолжал старик. — А вы пустились в путь в этакую погоду!

Девушка поглядывала то на сына, то на отца, глаза ее смеялись, и сама она была радостной и веселой.

— Надо было приехать, — стал объяснять молодой Унгурян. — Того, что ты прислал, мне не хватило. Мне сейчас нужно сдать самые трудные экзамены. Несколько дней нужно как следует поднажать, и все будет в порядке.

— Значит… — нетерпеливо прервал его старик, вспомнив о письме, в котором сын обещал вернуться в Вэлень уже с дипломом. «Значит, диплома еще нет», — это хотел он сказать, но студент, тоже вспомнив о письме и уловив ход мыслей отца, предупредил его:

— Да, диплома я еще не получил. Но для этого мне нужно приналечь и потрудиться еще несколько дней… Я знаю, что ты хочешь сказать, — продолжал он, заметив, как на отцовском лице отразилось недоумение. — Ты хочешь сказать, что мне следовало бы остаться дома на эти несколько дней. Я тоже хотел бы этого. Но не могу! Подумай сам, с каких пор я у тебя не просил денег?

— Давно, что правда, то правда, — смущенно согласился отец.

— Так знай, что все это время я работал, не разгибая спины, сидел, уткнувшись носом в книги, — с воодушевлением принялся расписывать студент. — Даже позабыл, есть у меня деньги или нет. Трактирщики, которые меня знают, кормили меня в долг, зная, что я потом заплачу, даже их поразило упорство, с каким я взялся за науки. Но чужой человек чужим и останется, дорогой отец! Видя, что я слишком долго не плачу, они-хлоп! — и прикрыли свою лавочку. Что тут прикажешь делать? Деньгами, которые ты мне прислал, я немедленно прикрыл срочные долги, иначе обо мне стали бы рассказывать всякие басни — и это накануне получения диплома. Итак, я вынужден был отправиться домой, чтобы ты поверил, что мне действительно нужны деньги.

— Ведь я, — засмущался старик, — верил тебе и верю.

— И все-таки выслал не столько, сколько я просил.

— Ты не видишь, что делается на улице? Толчеи совсем не работают. И уж какую неделю! Если будут стоять такие морозы, я ни сегодня, ни завтра ничего тебе дать не смогу. Черт побери этот мороз!

Старик с какой-то злостью произнес эти слова. Он вспомнил, как два дня обивал пороги, как ему пришлось унижаться перед Прункулом, и его охватила ярость, он был зол на весь мир.

— Ничего, отец, — утешил его молодой человек. — Ничего страшного нет. Я могу подождать дома… Не будет же мороз держаться до скончания века. Потом я вернусь дней на шесть, на десять в Пешт и получу диплом.

— Это другое дело! — повеселел старик. Он с ужасом думал, что ему снова придется одалживать у Прункула. — Правильно ты решил. Как только заработают толчеи, будут и деньги. Дай вам господь счастья! С приездом вас! — Старик Унгурян поднял стакан и чокнулся с сыном и Ирмушкой.

Пока шел разговор между сыном и отцом, девушка поглядывала то на одного, то на другого, и видно было, что ей очень хотелось бы знать, о чем они говорят.

— Как ее зовут? — весело спросил старик, кивая в сторону доамны.

— Ирмушка! — ответил сын.

— Мушка! Ир-мушка! — подмигнул старый Унгурян. — Она твоя жена? Ты уже женился?

— Там посмотрим, — уклонился от прямого ответа сын. — Поглядим, какое приданое дадут за ней родители.

Упившегося вином старика ответ удовлетворил. И снова все ели и пили, и старик, улыбаясь, повторял: «Ир-мушка!» Иногда он разводил руками: «Диву даюсь, и как вы не замерзли? Просто смех — ехать в такой мороз!» Девушка весело болтала со студентом. С его помощью она сказала несколько приятных фраз обоим родителям, поклонилась им, улыбнулась и храбро продолжала пить вино.

Ужин затянулся допоздна: уж очень хорошее вино было в погребе у старика.

На следующее утро по всему селу разнесся слух, что «адвокат» Унгурян приехал домой в обществе доамны.

Сам старик весьма охотно отвечал на расспросы людей.

— Да, доамна Ир-мушка! Видная из себя, есть на что посмотреть!

— Они женаты?

Нет, пока еще нет. Решается вопрос о приданом.

— Значит, просто так приехали, показаться?

— Да, оглядеться! Ир-мушка! — весело восклицал старик.

С его плеч свалилась гора: он уже не ждал ежечасно телеграммы, требующей от него денег, которых достать неоткуда. Он был признателен сыну, что тот решил остаться дома до тех пор, пока не заработают толчеи и не появятся деньги.

В первый день после приезда студент не выходил из дома. На второй день он отправился в трактир Спиридона, где и встретился с бывшим студентом Прункулом.

Они обнялись, расцеловались.

— С кем это ты приехал? — перво-наперво поинтересовался Прункул.

— С Ирмушкой!

— Она здесь?

— Здесь.

— Ну, братец, тебе сам черт не брат! — расхохотался Прункул-младший. — И что ты думаешь делать?

Унгурян вместо ответа пожал плечами и сделал знак, что ему хочется выпить.

После этого Ирмушка часто сопровождала Унгуряна в трактир, и не только в трактир, но и в город. Хотя мороз не спадал, они ездили в город как… жених и невеста в сопровождении Прункула-младшего.

В конце концов погода изменилась, лед растаял, толчеи заработали, но Унгурян, как видно, и не думал возвращаться в Будапешт «на шесть, самое большее— десять дней». Он чувствовал себя прекрасно и дома, у Спиридона или в городе вместе с Ирмушкой и Прункулом.

Старик тоже не сожалел об этом. Он расплатился с Прункулом-старшим и облегченно вздохнул. Одно только его заботило: он заподозрил, что Ирмушка еврейка, потому что ни разу не видел, чтобы она перекрестилась. Об этом он как-то спросил сына, и после этого Ирмушка перед едой стала осенять себя крестом, как и все добрые христианки.

XI

Падение «Архангелов» привело к тяжелому финансовому положению не только Иосифа Родяна и старика Ионуца Унгуряна, но и примаря. Капиталы Корня-на подтачивали новая галерея, вино и, конечно, Докица. Несмотря на запреты мужа, она с каждым днем все больше и больше тратила денег. На «Архангелов» Корнян давно махнул рукой, но были у него паи и на других приисках, однако небывалые морозы, из-за которых и у него не работала ни одна толчея, сильно его подвели, а вернее, открыли глаза: на краю какой пропасти он находится. Толчеи ни у кого не работали, и все же среди всех золотопромышленников в Вэлень Корнян с двумя другими компаньонами оказался в самом стесненном положении.

Семейная жизнь Корняна тоже день ото дня запутывалась. Из-за денежных затруднений Корняну стало казаться, что Докица заглядывается на чужие сливы. Он взревновал и снова принялся за ней следить, обращался с ней грубо, не говорил, а кричал, и на вопросы ее отвечал только бранью. До белого каления доводило его спокойствие Докицы. Никакая брань, никакая грубость, казалось, ее не трогали. Она не рыдала, не устраивала Корняну сцен, не оскорблялась его подозрениями, а только равнодушно пожимала плечами. Пожимала плечами — и все, что бы ни происходило.

И вот что случилось в конце января. Докица рано вышла из дома, примарь даже не обратил внимания— когда, а вернулась часа в три пополудни. Василе Корнян до самого обеда ожидал ее, сидя как на иголках. В обед он уже кипел и не находил себе места. Дома ему стало тесно, он выскочил во двор, выбежал на дорогу. Обегав все село, заглянув во все трактиры и корчмы, он нигде не нашел Докицу — она словно сквозь землю провалилась. Вернувшись домой, он обхватил голову руками и в отчаянии застонал. Не прошло и десяти минут, как дверь распахнулась и вошла усталая Докица.

— Где ты шлялась? — заорал Корнян, глядя на жену безумными глазами.

Докица, как обычно, пожала плечами.

Корнян подскочил к жене и, тряся ее за плечи, бешено заорал:

— Не отмолчишься! Ишь немая нашлась! А ну отвечай немедленно, где таскалась?

Докица попыталась вырваться, дернулась раз-другой, но поняла, что не может, и в усталых глазах ее вспыхнула ярость.

— Где была? За деньгами ходила к брату! Две недели выпрашиваю у тебя двести злотых. И тебе не стыдно, что жена примаря, компаньона такого прииска, как «Архангелы», занимает у бедного плотника сотню злотых? Отпусти меня сейчас же! — выкрикнула Докица и, вынув из кармана деньги, швырнула их на стол. — Вот за чем я ходила!

Примарь опустил голову, руки его безвольно повисли, Он стоял неподвижно, потом в глазах его снова появился стальной блеск, и он, пристально глядя на Докицу, зашипел:

— Чтобы дойти до брата, не нужно шести часов!

— Конечно, нет, — презрительно фыркнула Докица. — Но если у примаря в кошельке нет сотни злотых, то, ты думаешь, они валяются в кармане у бедного плотника? Брату пришлось обойти все село, всех, кто только был ему должен, чтобы собрать для меня эту сотню. Я не виновата, что у тебя нету денег! Заруби это себе на носу!

Примарь Корнян зашелся от ярости.

— Молчи! Это у меня нету ста злотых? Это я сказал, что у меня нет денег?

Корнян медленно приближался к жене, похожий на тигра, готовящегося к прыжку, а она мигом оказалась по другую сторону стола.

Василе Корнян вышел, хлопнув дверью, и направился в примэрию. К счастью, там никого не было, кроме рассыльного, которого он тут же спровадил с письмом на почту, сам же открыл сейф, где хранилась сельская касса. Вот уже полгода, как он исполнял обязанности кассира вместо уволившегося. Открыв сейф, Корнян выгреб оттуда все банкноты. Нет, он не крал, избави бог, он только хотел показать их Докице и спросить: «Что? Нету у меня и сотни злотых?»

Задумано-сделано. Докица, пораженная и зачарованная, смотрела на деньги и шептала, расцветая в улыбке:

— Я ведь пошутила, Василе!

Но и тут лицо у примаря не прояснилось. Он снова отправился в примэрию. Рассыльный еще не вернулся, Корнян опять открыл сейф. Но не все деньги вернулись в кассу. Штук семь сотенных билетов примарь не мог не оставить при себе! Нет, нет, он и теперь не крал, избави бог, он брал, чтобы тут же вернуть их, как только заработают толчеи — чего-чего, а камня у него вдосталь. Просто, подержав в руках деньги, он не мог с ними расстаться — сил не было. Он вдруг ощутил, каким обездоленным был все последние недели.

Вернувшись домой, он положил перед женой две сотенные бумажки и потребовал:

— Давай сюда деньги, я сегодня же отнесу их твоему брату.

Корнян боялся, что Докица обманывает его, что эту сотню она получила вовсе не от брата. Но, увидев, как спокойно его жена выкладывает деньги, он почувствовал, что с души у него свалился камень.

Прихватив деньги, он прямым ходом направился к плотнику.

— В другой раз знай, что твоей сестре есть у кого попросить денег! — назидательно произнес он, швыряя бумажки на стол.

— А я ей что говорил? Думаешь, мне больно нужно было бегать и собирать у людей по грошу? — зло проворчал плотник.

Василе Корнян возвращался домой счастливым. Убедившись в невиновности Докицы, он и думать забыл о деньгах, взятых из сельской кассы. То, что это кража, ему и в голову не приходило. Наоборот, он пожалел, что давным-давно не позаимствовал деньги из общественной кассы и заставил Докицу одолжаться у таких бедняков, как ее брат-плотник.

Брат Докицы, собирая необходимую сумму, побывал у многих, в том числе и у Георге Прункула, который за ремонт толчеи был ему должен тридцать злотых.

С Прункулом дело иметь хуже некуда — всю душу вымотает, прежде чем долг отдаст. Можно подумать, что ему необыкновенно приятно растягивать удовольствие расставания с деньгами. Вот и на этот раз он стал допытываться, зачем да почему понадобились плотнику все деньги разом, обычно-то Прункул выплачивал свои долги постепенно. Но брат Докицы ни за что не хотел признаваться, что деньги понадобились жене примаря. Однако он не пожелал удовольствоваться ни пятью, ни десятью злотыми и не ушел от Прункула, пока не получил все сполна. Настойчивость плотника заставила Прункула задуматься: он чувствовал, что деньги понадобились для какого-то важного дела. Будь это не так, плотник удовольствовался бы и меньшей суммой, как это бывало раньше.

Проследив за плотником и заметив, что тот заглядывает то в один дом, то в другой, Прункул сообразил, что плотнику понадобилась сумма значительная. Чего же больше? Он сел на стул и, закрыв глаза, отчетливо представил себе Докицу, для которой, конечно же, и собирались эти деньги, потому… потому что примарю неоткуда было их взять…

На этом размышления его прекратились. Но два дня спустя, увидев Докицу, катящую на санках из города, обложенную свертками и пакетами, Прункул стал размышлять дальше. Он давно уже следил за примарем и очень интересовался, какой же час показывают часы его судьбы. Примарь отхватил солидный куш как раз вскоре после того, как Прункул вышел из компании, а у «Архангелов» наткнулись на самородное золото. С этого времени завистливый коротышка и стал желать Корняну всяческого зла. Ему было известно, что больших денег у примаря быть не могло!

Увидев Докицу, возвращающуюся из города с покупками, он тут же решил: «Примарь занял в банке!» Но в следующий миг он представил себе и другую возможность. И эта картина так увлекла его, что он, совершенно забыв о первом предположении, бросился к письмоводителю Попеску. Видно, Прункул убедил его, потому что Попеску в тот же день проверил сельскую кассу и обнаружил недостачу. Была теперь и у него причина самодовольно улыбаться!

XII

В доме управляющего «Архангелов» тянулись тяжелые, свинцовые дни, а ночи и вовсе казались бесконечными. Марина рассчитала всех работников, оставив одного-единственного и еще служанку. Уходили без сожаления: ни в доме, ни на дворе и впрямь нечего было делать. Да и оставшиеся парень и девушка не рады были тому, что остались. Все, кто работал у Иосифа Родяна, словно предчувствовали дыхание беды, которая стремительно приближалась к дому.

После того как отец Мурэшану отслужил на прииске молебен, Иосифа Родяна еще согревали бледные проблески надежды; но настал день, и последний рудокоп покинул штольню. В этот день Иосиф Родян разразился такими неслыханными проклятиями, что перепуганная жена подумала, уж не лишился ли ее муж разума. Управляющий проклинал бога, последними словами честил священника и его молебен и готов был стереть в порошок Марину за то, что она посоветовала ему эту «свинскую глупость». До поздней ночи он метался по комнатам как раненый зверь и кричал так, что под окнами собирались люди, прислушиваясь и ужасаясь тому, что творилось в доме. Родян угрожал смертью Марине, работникам и служанкам, бил себя кулаками в грудь, по голове, дергал свои густые усы. Потом вдруг он начал срывать с себя одежду. Оторванные пуговицы раскатились по полу в разные стороны. Широкая пухлая грудь Родяна вздымалась, словно кузнечные мехи. Взгляд его был ужасен.

К ночи он успокоился, но не заснул, а будто впал в беспамятство. На рассвете следующего дня Марина нашла его сидящим по-прежнему на диване, но взгляд у него был сосредоточенный и решительный.

— Нужно как можно скорее преодолеть это, — проговорил он, и глухой его голос, казалось, шел из каких-то отдаленных глубин. — Нужно как можно быстрее преодолеть это и приняться за работу, — повторил он, и чувствовалось, что никакого ответа от жены он не ждет.

Марина истолковала его слова по-своему: у Иосифа, мол, голова еще не в порядке. Она горестно вздохнула, поджала бескровные губы и скрылась в соседней комнате. Но Иосиф Родян давно уже пришел в себя. От беспамятства, неистовой и нечестивой ярости он очнулся под утро, услышав на удивление отчетливо ясный и твердый голос. Голос этот звучал в нем самом, но был ему совершенно чужд. Он произнес: «Переживи все это, возьмись за работу, и звезда „Архангелов“ засияет вновь».

Если бы Иосиф Родян верил в бога, он подумал бы, что сам господь бог обратился к нему. После этого голоса ему стало так легко, словно тяжкие цепи, сковывавшие его, пали, черная трясина, образовавшаяся в душе, исчезла, и пропасть, разверзшаяся в нем, сомкнулась. Он почувствовал себя крепким, как железо. Ему показалось, что стоит только встать да упереться в стену, как дом если не перевернется, то рухнет наверняка.

«Переживи все это, возьмись за работу, и звезда „Архангелов“ засияет вновь». Слова эти, казалось, отпечатались, словно вспышкой. Иосиф Родян видел их как ослепительно сияющую строку, видел не глазами, а каким-то внутренним чувством. Трижды возникала перед управляющим эта магическая строка. Когда она ослепительной молнией сверкнула в первый раз, Иосиф Родян, ощутив вдруг безмерное спокойствие, сказал про себя: «Понятно! Разделаюсь с долгами и опять примусь добывать золото». Он вдруг явственно ощутил, что безвыходное положение, в каком он оказался, происходит вовсе не от того, что он потерял всякую веру в «Архангелов», а только от непомерной тяжести долгов. Да, это долги навалились так, что он и шевельнуться не мог и даже ум его помрачился: надо же совершить такую глупость — отслужить молебен, будто он может вернуть золото! Долги подкосили его, потому что ударили по самому больному месту, по его гордости и самолюбию. Он испугался людской молвы! А людская молва утверждала, что он бессилен возродить былую славу «Архангелов».

Но, услышав странный голос, Иосиф Родян вдруг понял, что все это глупости, что есть лишь одна-единственная цель, ради которой стоит бороться и не отчаиваться — будущее «Архангелов». И теперь это будущее виделось ему вовсе не безрадостным. Пусть люди радуются, что «Архангелы» иссякли, пусть они бегут с прииска, пусть ненавидят его, управляющего! Пробьет час, и управляющий «Архангелов» станет единоличным властителем всей округи и люди, злорадно толкующие о нем, не только будут пятки ему лизать — молиться будут на него, негодяи. Да! Молиться! Дайте только ему выпутаться из дурацкой истории с долгами! Ох уж эти долги! С каким удовольствием взял бы он за шиворот всех людишек, собиравшихся в комнате «девяносто шестой пробы», и разбил башку о башку. Даже ощутив опять свое могущество, Иосиф Родян не мог простить себе глупости, из-за которой поддался картежным страстям.

Больше он уже не ломал себе голову над тем, как выплатить долги. Он предчувствовал, что ему придется лишиться не только городских домов, но даже и дома в Вэлень, и всего золотоносного камня Но ничего! Достаточно, если он останется хозяином «Архангелов». Разве не этот прииск — источник всего его богатства?.. Не думал он и о том, как будет работать на прииске. Все это были второстепенные вопросы. А главное состояло в том, что у «Архангелов» найдут золото, много, очень много золота.

«Переживи все это, возьмись за работу — и звезда „Архангелов“ засияет вновь». Иосиф Родян в третий раз отчетливо услышал эти слова. Они говорили не о прошлом и не о будущем — они говорили о настоящем. Они внушали Иосифу Родяну, что именно сейчас он разделывается с долгами, сейчас принимается за новые работы и звезда «Архангелов» сияет вновь и именно сейчас. Ощущение было настолько убедительным и реальным, что Родян почувствовал себя почти счастливым. Он боялся спугнуть свое счастье и сидел неподвижно, глядя затуманенными от счастья глазами куда-то вдаль.

Потревожила его, войдя, Марина. Иосиф Родян очнулся и подумал, что за будущее свое он совершенно спокоен. Угнетали его только неоплаченные долги. Но он не сомневался, что, как только долги будут оплачены, все уладится. У «Архангелов» хватит золота, чтобы еще разок посмеяться над всем миром.

На следующий день он уже ходил по дому, спускался во двор и даже выглядывал на улицу. А потом зачастил на прииск — лазил по штольням, брал пробы пород. Домой он возвращался с горсткой камешков, завернутых в носовой платок, толок их в ступке, промывал и всегда находил крупинки золота.

Иосиф Родян снова стал разговаривать с домашними и даже повеселел. Правда, веселость его была какой-то странной, у Марины от нее перехватывало горло. Веселость эта казалась ей вымученной, хотя, возможно, она и ошибалась, потому что надежды мужа укреплялись с каждым днем. Только бы с проклятыми долгами покончить побыстрей!

Он был безгранично весел, когда получил извещение, что публичные торги назначены на двадцать пятое февраля.

В конце концов нужно было пережить и это! Иосиф Родян чувствовал, что он и шага не сможет сделать, если не избавится от гнета долгов.

Появление замужних дочерей не расстроило его, а обрадовало: предположение его оказалось верным, оба банка приступили к военным действиям.

Но не рады были Эуджения и Октавия. Погостив два дня в родительском доме, они отправились к себе, бледные и осунувшиеся, — как говорится, краше в гроб кладут. Однако дома свои они нашли запертыми и опечатанными, мужья куда-то переехали, и сестры, не осмелившись навести справки об их новых адресах, поспешили обратно в Вэлень.

Вступив в родительский дом, они не сказали, что побудило их так быстро вернуться назад, но отец тут же догадался, в чем дело, хлопнул в ладоши и расхохотался. Сквозь раскаты хохота с трудом можно было разобрать его слова:

— Распрекрасно! Да еще как! Значит, развод! Мы еще их поджарим!.. Баронессы мои!

Молодые женщины окаменели. С великим страхом смотрели они на великана, который, казалось, сошел с ума от радости, и незаметно, словно тени, выскользнули из отцовского кабинета. Целый день, и целую ночь, и еще следующий день проплакали они такими горькими слезами, что искупили ими всю прожитую жизнь. Покрасневшие глаза, ввалившиеся щеки и еще больше удлинившиеся носы — вот какими они стали и, похудев, постарели на добрый десяток лет. Теперь они понимали, в какую пропасть они катятся. Веселье отца пугало их так же, как пугало и их мать. Сами они ни во что уже не верили и ни в чем не видели себе спасения. Боясь подумать, что с ними будет, они целыми днями вспоминали о том, как было раньше. Их не интересовало, что происходит вокруг них теперь. Для них существовал один только радужный свет минувшего. Они высохли на глазах, и единственным живым чувством, в них оставшимся, было не отчаяние даже и не жажда мести, а озлобление. Беда, свалившаяся на них, сделала их похожими на двух ведьм.

XIII

Эленуца после встречи с Василе оставалась неизменно весела. Ни холод, ни страх, поселившийся у них в доме, не касались ее. Она чувствовала, что на ней словно платье из солнечного света и оно защищает ее от всяческого зла. Настоящее ее не занимало. Взор ее был обращен в будущее, а это будущее представлялось таким ясным и светлым, что улыбка никогда не сходила с ее уст. Василе написал ей о приходе в Телегуце, который наверняка будет отдан ему, и сердце ее наполнилось счастьем и покоем. Больше ее ничто не тревожило. По описанию семинариста она живо представила себе и село, расположенное вдоль берега Муреша, и широкие улицы, и сады с черешнями, вишнями, грушами и персиками. Представила себе и дом священника, новый, светлый, обсаженный высокими тополями, стройными как свечи. Порой ей казалось, что она гуляет с Василе под этими тополями, ей слышен скрип шагов по дорожке и шелест беспокойных листьев.

Родной дом в Вэлень был ей уже чужим. Ей представлялось, что она заглянула сюда ненадолго в гости и теперь все ждет, когда же наступит час отъезда. Ей было неловко и неуютно среди молчаливого несчастья, которым дышал здесь воздух, от обреченности, которая запечатлелась на лицах сестер и матери. Разве что странное веселье, которое порой охватывало отца, находило отзыв в ее сердце и казалось как нельзя более естественным, потому что ей вообще верилось только в счастье.

«Архангелы» были от нее на другом конце света, и, когда до нее оттуда доходили слухи о случившейся беде, она никак не могла уразуметь, имеет ли эта беда отношение к ее семье или нет. Все, что бы ни случалось, только отдаляло ее от семьи.

Согреваясь горящим в ее душе светом, она старалась скрасить жизнь домашним, особенно сестрам и матери, пеклась об обедах и ужинах, чего не делали теперь ни мать, ни сестры даже в праздники, с безразличной жадностью поедая все, что бы ни стояло на столе. Зато отцу доставляла большое удовольствие вкусная еда, и этого было достаточно, чтобы сделать радостными хлопоты Эленуцы.

Эуджения и Октавия между тем озлоблялись все больше. Счастье, сиявшее на лице Эленуцы, мучило их завистью, и они принялись следить за каждым ее шагом. Ее легкая походка, открытая улыбка, мелодичный голос словно резали их ножом. Они презирали и ненавидели Эленуцу за ее счастье.

Жизнь их в Вэлень обрела смысл: они должны были погасить счастливый блеск в глазах Эленуцы. Как мелки, как по-детски нелепы были их затеи и ухищрения: насыпав соли в кушанье, которое готовила Эленуца, задержать обед на час-другой. Эленуца быстро раскусила их гадости, оскорбилась, но родителям ничего не сказала. Сколько раз она горько плакала, видя, что труды ее пошли прахом, но вскоре глаза ее вновь начинали блестеть и она готова была простить всех и вся. Она вспоминала о Василе, знала, что будет счастлива, и в сердце ее закрадывалось чувство, что сестры ей этого счастья не простят.

Она попыталась поговорить с Эудженией и Октавией, но сестры ее избегали. Встречались они обычно только за столом. Сестер будто пожирал внутренний огонь, они бледнели и таяли, словно воск. Только сделав какую-нибудь гадость Эленуце, они ненадолго приходили в хорошее расположение духа, но страдала от них не только Эленуца, но и мать и даже отец.

Хотя на улице было еще холодно, Эленуца каждый день отправлялась на прогулку. Выходила она одна, но, выбравшись на дорогу, не сомневалась, что рядом с нею шагает Василе. Она чувствовала, как он шепчет ей что-то на ухо и с любовью на нее смотрит. С улыбкой, сама того не замечая, Эленуца уходила далеко-далеко.

Сестры тайком подглядывали, как она одевается, как поправляет перед зеркалом прическу, и змея неутолимой зависти сосала их сердце. Затаив дыхание, они следили, как Эленуца выходит из дома, и, бросившись к окнам, бледные, смотрели ей вслед, пока она не исчезала за поворотом.

Сестры завидовали ее прогулкам и ее хлопотам по хозяйству, потому что сами потеряли всякий интерес и к еде, и к променадам. В их душах царила ледяная ночь; и разрывал ее изредка протяжный собачий вой, от которого кровь застывала в жилах. Потому-то и непереносимо было им видеть человека, наслаждающегося удовольствиями, недоступными им. Им нестерпимы были старания Эленуцы порадовать родителей. Казалось, они чувствовали, что впредь от них никакой радости никому не дождаться, и не хотели, чтобы эту радость доставлял кто-то другой. Дочери втайне проникались ненавистью к отцу, замечая, что он еще бодрится; куда понятнее им было безнадежное отчаяние матери.

Сестры частенько поджидали у окна возвращения Эленуцы и, видя ее радостное, разрумянившееся от свежего, здорового воздуха личико, чувствовали себя глубоко уязвленными.

После долгих таинственных перешептываний сестры проникли в комнату Эленуцы, открыли шкаф и достали ее шубку. Шубка была зеленая, суконная, сшитая с большим вкусом. Октавия держала ее, а Эуджения выхватила ножницами порядочный лоскут из спины. Потом шубку снова водворили в шкаф. Как же счастливы были сестры! После обеда Эленуца как ни в чем не бывало оделась и отправилась на прогулку.

Отец был во дворе, когда она вернулась.

— Постой, постой минуточку! — окликнул он ее удивленно-Скажи, ради бога, что это у тебя на спине?

Девушка в недоумении остановилась и попыталась через плечо разглядеть свою спину.

— Черт побери! Этого еще не хватало! А ну, снимай шубу!

В испуге, что на спине у нее змея или еще что-нибудь похожее, девушка мигом сбросила шубку. Отец показал вырезанный на спине клок.

— Ты что, не видела? Не разглядела? Да как ты могла в таком виде выйти на улицу?

— Нет, не видела, — прошептала в совершенной растерянности Эленуца.

Иосиф Родян в ярости ворвался в дом и, прежде чем старшие дочери успели опомниться, вкатил каждой по звонкой пощечине.

— Головы поотрываю! Не сметь обижать Эленуцу!

Сестры даже не заплакали, разве что позеленели еще больше, словно в них прибавилось еще яду.

Но где было взять управляющему «Архангелов» время, чтобы разбираться в кознях своих старших дочерей.

Он вскоре вовсе забыл о них. Жил он теперь одной-единственной мыслью: «Переживи все, возьмись за работу, и звезда „Архангелов“ засияет вновь».

Эуджения и Октавия прекрасно знали, что отец тут же обо всем забывает. Но, даже если бы он все помнил и каждый день задавал им трепку, удовольствие мучить Эленуцу было так велико, что они бы от него не отказались. Со злобой и завистью они следили за каждым шагом Эленуцы и наконец подглядели, где она хранит письма от Василе.

Радости их не было предела. Словно хищные птицы, вцепились они в добычу, заперлись у себя в комнате и, усевшись рядышком на диван, принялись читать. Но, увы, чтение этих писем только растравило им душу, возбудив болезненную, жгучую зависть, читать их они не могли. Вместо меда, которым они мечтали полакомиться, они получили тысячи огненных пчелиных жал.

Огненными жалами жалили сестер в письмах Василе слова любви. На миг сестры съежились, но решительная Октавия схватила вредоносную пачку писем и швырнула в печку.

Обе молодые женщины, чью молодость, казалось, унесла страшная изнурительная болезнь, облегченно вздохнули.

Вечером Эленуца собралась, как обычно, перечитать свои любимые письма. Их было восемь, и они приводили ее в светлое расположение духа, как бы ей ни было грустно. А грустно ей бывало теперь все чаще и чаще, от низких козней сестер в душе мало-помалу копилась горечь, и прощать их становилось с каждым днем все труднее.

Но где же письма? Эленуца похолодела. Она перебрала все свои бумаги — ни одного письма! Тогда она, хоть и твердо была уверена, что хранила их именно здесь, принялась их искать повсюду: в шкафах, под кроватью, под перинами, перевернув всю комнату вверх дном. Писем не было!

Она поняла все, как только не обнаружила их на привычном месте, но поверить сама себе не могла. Для нее это было бы слишком большим несчастьем, для сестер — слишком большой подлостью. Тщетно проискав драгоценные письма больше часа, Эленуца опустилась на стул и разрыдалась.

Она не вышла к ужину, всю ночь не сомкнула глаз. Между ней и сестрами разверзлась бездонная пропасть. Она поняла, что этого не простит им никогда.

Веселость ее с этого дня исчезла. Она забросила хозяйство, перестала ходить гулять. Ей казалось, что вместе с письмами у нее украли и Василе. И так оно и было — он больше не писал ей. Напрасно она каждый день ходила на почту.

— На ваше имя ничего нет, дорогая домнишоара! — неизменно отвечал ей почтмейстер.

Удрученная, Эленуца даже не заметила, как повеселели ее сестры. Она сидела теперь дома, зато Эуджения с Октавией каждый божий день отправлялись на санках в город. Их уже не волновали встречи со знакомыми, которых они так долго избегали. Санки подъезжали прямо к центральной почте, откуда корреспонденция развозилась по шести окрестным селам, и сестры забирали все письма и газеты, поступавшие в адрес их семейства. Чиновники давно их знали и охотно отдавали всю корреспонденцию, как, впрочем, любому другому человеку, приехавшему из деревни в город.

По дороге домой сестры вскрывали письма, адресованные Эленуце, и, прочитав две-три строчки, злобно рвали в мелкие клочки. Неудивительно, что Эленуца не получала от Василе писем. Она написала ему несколько отчаянных писем, спрашивая, почему он молчит, но ответа не получила.

В середине февраля вдруг задул ветер, поднялась метель, дороги замело, и сестры не поехали в город.

Вечером в тот же день почтальон радостно сообщил Эленуце:

— Наконец, домнишоара, есть письмо и для вас!

Эленуца нетерпеливо схватила письмо, читала его и чувствовала, как ледяные шипы впиваются в ее сердце. Василе о множестве вещей писал так, будто они ей были давным-давно известны. Например, в письме говорилось: «Ты уже знаешь, что приход в Телегуце я получил. Но прежде мои ребятишки должны сдать экзамен. Потому-то для экзамена я и назначил самое ближайшее число из возможных».

Дальше Эленуца читать не могла, в глазах у нее потемнело. Она поняла, что сестры крали ее письма, поняла, для чего они ездили в город.

Жить Эленуце становилось все тяжелее. Все реже и реже лицо ее освещалось улыбкой. Иногда она горько плакала часами, не в силах поверить, что Октавия и Эуджения — родные ее сестры, не в силах простить им причиненного ей зла.

А те все злились и злились. И когда не могли излить свою злобу на младшую сестру, выплескивали ее на мать и в особенности на отца. Подкалывали они и друг друга и все чаще и чаще обменивались недружелюбными взглядами, упреками, насмешками.

С каждым днем их все глубже и глубже затягивала бездна, где не сыскать было ни опоры, ни утешения. Пустой душе холодно. А чем они были сами, как не куклами; сними нарядное платье — и останется дерево или бесчувственный фарфор.

Золото «Архангелов» уделило им капельку своего блеска, но прииск закрылся, все декорации рухнули, и обнажилась неприглядная сущность.

XIV

День двадцать пятого февраля пал в том году на воскресенье. Наступила ростепель. Золотопромышленники, кто побойчее, пустили в ход толчеи. Правда, нужно было кое-где пробивать лед и сбивать сосульки — но все это делалось радостно, потому что деньги подходили к концу. Несколько дней дул южный ветер, сильно разрыхливший ледяной покров. Но двадцать пятого февраля, поскольку это было воскресенье, толчеи молчали. Зато кипело все село. На улицах Вэлень было полно народу, люди толпились перед примэрией, галдели по трактирам. Многие из рудокопов только сейчас узнали, что сегодня пойдет с молотка все имущество управляющего «Архангелов», в том числе и прииск. Большинство вэлян не хотели этому верить, люди бежали в примэрию наводить справки, расспрашивали тех, кто имел дело с «Архангелами».

У кого мошна была потуже, сбивались кучками, советуясь между собой: как бы наложить лапу на еще не смолотый управляющим камень. Иосиф Родян, хотя вроде бы и мог, не запустил, однако, свои толчеи. Он ждал избавления от долгов. Без этого, как он знал, напрасно было предпринимать что-либо для возрождения «Архангелов».

Богатые рудокопы прикидывали, насколько хороша руда. Все были согласны, что золота в ней много, поскольку почти вся она была добыта в старой штольне. И все-таки мнения расходились — цену назначали от семи до четырнадцати тысяч злотых. Даже неблизко друг от друга, объединялись и рудокопы человек по пять, чтобы купить камень со двора Иосифа Родяна.

Даже самых малоимущих взбудоражило несчастье, свалившееся на управляющего «Архангелов». И они принялись мечтать и прикидывать, как бы извлечь выгоду из того богатства, что было свалено на дворе Иосифа Родяна. Они советовались между собой и втайне подумывали, как бы им заграбастать руду управляющего. Но мечтам их суждено было оставаться мечтами, ибо наличных денег в достатке у них не было.

В примэрии отвечал на все вопросы писарь: письмоводитель и примарь с утра укатили в город.

Обязанности примаря исполнял с некоторых пор Георге Прункул.

А дело было вот как. После того как письмоводитель Попеску обнаружил недостачу в сельской кассе, он тут же решил подать докладную бумагу на Корня-на. Когда он с самодовольной улыбкой вышел из примэрии, его уже поджидал нетерпеливый Прункул. Едва взглянув на письмоводителя, он понял, что предположения его оправдались.

— Глаз у тебя острый, домнул Прункул! — подтвердил Попеску, чувствуя себя весьма неловко под рысьим взглядом бывшего совладельца «Архангелов». — Село будет благодарить тебя. Сегодня же напишу докладную.

Прункул подошел к нему, взял под руку и глубоко вздохнул.

— Не делай этого!

Письмоводитель вскинул голову и с удивлением взглянул на него.

— Как я могу не выполнить своего долга? — воскликнул Попеску. Он побаивался этого хитрого мужичка, подозревая, что и против него он плетет козни.

— Я хочу сказать: не пиши сейчас на него доноса, — осклабился Прункул: ему было приятно видеть страх на лице письмоводителя.

— Сейчас? А когда? Ты, как видно, хочешь, чтобы нагрянула ревизия, обнаружила недостачу и я тоже попал в беду.

Письмоводитель хотел было сказать: «Не иначе как ты сам хочешь вызвать ревизию». Но, к собственной радости, избежал нежелательной откровенности: портить отношения с человеком вроде Прункула было опасно.

Прункул, однако, все понял и рассмеялся. От смеха лицо его покрылось мелкими морщинами.

— Правильно: собственной рубашке и той не верь. Но я не потому хочу, чтобы ты не доносил сегодня.

— А почему же? — поинтересовался Попеску, искоса поглядывая на Прункула.

— Недостача большая? — в упор спросил золотопромышленник.

— Семьсот злотых.

— Так я и думал. — В голосе Прункула послышалось разочарование — Из-за таких денег не стоит и доноса писать. Не сегодня-завтра он возместит их. Дай только толчеям заработать.

Некоторое время они молча шли по дороге. Потом Прункул остановился, окинул взглядом Попеску и заговорил:

— Домнул письмоводитель, надеюсь, мы отошли достаточно далеко, чтобы можно было поговорить откровенно. Оба мы хотим избавиться от Корняна. В наших будущих делах он может быть немалой помехой. Он самый умный мужик в селе, и стоит ему бросить Докицу и выпивку, как он начнет ставить нам палки в колеса. Ладно, чего не говорил тебе раньше, скажу сейчас: я хочу быть примарем вместо него.

Письмоводитель давно уже сообразил, куда гнет Прункул, и нельзя сказать, чтобы очень обрадовался. Однако план с созданием банка был так соблазнителен, что он готов был помогать Прункулу во всех его делах. Кому как не Попеску понять, что без этого высохшего от зависти и злобы старика о банке в Вэлень и думать нечего.

— Замечательно, домнул Прункул. Я против ничего не имею.

— Коли не имеешь, тогда помогай. Поверь, не пожалеешь. Только не поднимай пока шума. Нам нужно выждать.

— Думаешь, он еще возьмет? — Попеску показалось, что он угадал.

— Уверен! — подтвердил Прункул, не глядя на него.

Прошло две недели. Предвидение Прункула сбылось: Корнян действительно еще раз запустил руку в сельскую кассу, потому что Докица принялась транжирить деньги направо и налево, а Корнян не мог ей признаться, что у него ничего нет. Она бы ему не поверила.

В конце второй недели приехали два ревизора, обнаружили недостачу, сместили Корняна с поста примаря и возбудили против него судебное дело.

Удар для Корняна оказался чувствительнее, чем предполагал Прункул, — бывшего примаря разбил паралич. Здоровье Корняна давно уже пошатнулось: слишком много он пил вина и ракии, хотя внешне выглядел здоровым и упитанным.

Так вот и вышло, что двадцать пятого февраля Георге Прункул, исполнявший обязанности примаря, вместе с письмоводителем спозаранку отправился в город, потому что продажа домов была назначена на десять утра.

Они не собирались покупать эти дома, они только хотели узнать из первых рук, за какую сумму их продадут. Сколько задолжал Иосиф Родян банкам, они знали, прикинули и судебные издержки и хотели теперь знать, какую сумму покроет продажа домов. Письмоводитель нервничал. Он боялся, что все долги Иосифа Родяна будут заплачены после продажи домов, и тогда не состоятся другие торги, назначенные по закону в три часа пополудни в Вэлень. Тщетно доказывал ему Прункул, что это невозможно, что деньги от продажи домов не покроют и малой части долгов Родяна. Письмоводителя Попеску пугали слухи, бродившие по городу, что два самых видных купца решили биться на аукционе за эти дома до последнего.

Одним словом, спокойно усидеть в Вэлень они не могли и ни свет ни заря отправились вдвоем в город.

Каково же было их удивление, когда среди желающих принять участие в торгах они увидели сына управляющего «Архангелов», инженера Георге Родяна, и его зятя, доктора Врачиу. Приятели обеспокоились, но Прункул собрался с духом и сказал:

— Мне кажется, бояться нечего.

И действительно, инженер с доктором некоторое время набавляли, но, заметив, что оба купца, главные их конкуренты, вопросительно переглядываются, вышли из игры, опасаясь, как бы дома не остались за ними. Они хотели, собственно, только взвинтить цену, а вовсе не купить их. Благодаря их стараниям стоимость домов изрядно подскочила, но, как только они отступились, оба купца быстро закончили торговлю. Чтобы покрыть долг банкам, недоставало еще тридцати тысяч.

— После обеда наступит наша очередь, — весело шепнул Прункул на ухо Попеску.

Протолкавшись сквозь толпу, они быстро сели в возок и покатили в Вэлень. Теперь они были спокойны и не сомневались в победе, хотя Прункул ворчал на потепление. Он полагал, что заработавшие толчеи увеличат число их конкурентов на покупку золотоносной руды, хотя он и договаривался с банками, что руда и прииск «Архангелы» должны продаваться вместе, как одна вещь. Кредиторы заверили его, что прииск сам по себе ничего не стоит и за него никто не даст ни гроша, однако если продавать его вместе с рудой, то можно выручить хорошие денежки.

Только вот ведь досада: придется с этим письмоводителем делить и золотоносный камень. За неделю до этого произошла у них довольно острая размолвка, а ведь до той поры Прункул и мысли не допускал, что Попеску тоже нагреет руки на этом камне, и был весьма доволен молчанием Попеску насчет руды.

И вдруг Попеску весьма холодно заметил:

— Сдается мне, если у тебя расходы, ты меня тянешь в долю, а если доходы, то от ворот поворот.

— Это я-то? — изобразил недоумение Прункул, хотя тут же сообразил, что подразумевает Попеску.

— Ты. «Архангелов» мы покупаем вместе, а они, возможно, так и останутся навсегда горбом у нас на спине. Зато камень для размола ты намереваешься приобрести один — и заработаешь на нем в три-четыре раза больше.

— Может, и еще больше, — насмешливо отозвался Прункул.

— Значит, ты человек, которому…

— Ради бога, домнул письмоводитель, — перебил его Прункул, — в чем я оплошал? Ты и сам взрослый человек, мне ли тебя учить, что нужно делать!

— Я совсем забыл про этот камень! — начал оправдываться письмоводитель.

— И ждал, что я тебе напомню? — сердито фыркнул Прункул. — То-то бы дурак я был! Ты что думаешь, если я сию минуту найду золотой самородок, то побегу к тебе его делить? У меня дети, домнул письмоводитель.

Пораженный грубой откровенностью золотопромышленника, Попеску в ответ не мог произнести ни слова и только подумал, что тот еще опаснее, чем ему казалось.

— Ты все мне высказал в глаза, и я против тебя ничего не имею, — спокойно проговорил Прункул. — Будем компаньонами и по части руды, но ты за это должен землю рыть носом, чтобы ни в коем случае не перенесли день распродажи. Если все растает и все толчеи будут на ходу, придется платить раз в пять-шесть больше, уж ты мне поверь.

Разговор этот происходил неделю назад, оба, казалось, о нем забыли, и даже могло показаться, что размолвка только крепче связала их.

Возвращаясь в Вэлень, они весело болтали, радуясь, что работают лишь немногие толчеи и у них, возможно, будет не так уж много конкурентов. Они перебирали односельчан и прикидывали, какими наличными деньгами они располагают. Мимо них проскочили легкие санки. На санях по дороге, где там и здесь торчали вытаявшие угловатые камни и пока еще смерзшиеся гряды грязи, ехать было уже трудновато, потому-то письмоводитель с примарем и заложили бричку. В санях же, как видно, ехали нездешние господа, которые не знали, какова тут дорога. Закутанные в тяжелые шубы, они промелькнули мимо.

Прункул с Попеску не сразу сообразили, кто они, эти люди.

Кучер был внимательнее их: обернувшись к Прункулу, он сообщил:

— Домнул Гица!

— Ага! — произнесли разом оба компаньона.

— Могли бы и сами узнать, — пренебрежительно обронил Прункул.

— Испортят они нам дело, вот увидишь, — недовольно пробурчал Попеску. — И в Вэлень в аукционе будут участвовать.

— Они домой едут! — сухо заметил Прункул.

— И домой они едут, и из-за «Архангелов»!

— Не думаю, чтобы ехали они из-за прииска. Инженер давно не питает никаких иллюзий насчет «Архангелов». Сколько сил он потратил, чтобы отговорить отца работать в новой галерее — Прункул задумался, лицо его помрачнело — Не думаю, чтобы он стал цепляться за «Архангелов». У инженера пока еще деньги не завелись, а доктор Врачиу не из тех, кто бросает их на ветер. Они хотят спасти дом, чтобы не оказаться посмешищем всего села.

— Это бы еще ничего, — буркнул письмоводитель, и оба они замолчали, погрузившись в свои мысли.

К дому Родяна они относились довольно безразлично и дороже пяти тысяч покупать его не собирались. Тем неприязненнее отнеслись они к проехавшим в санках господам: без них Прункул и Попеску могли бы приобрести дом Родяна за бесценок. Дома на селе были дешевы.

Прежде чем отправиться в город, они еще раз получили от аукциона заверение, что и руда, и прииск будут продаваться на аукционе вместе, под одним номером. И теперь компаньоны надеялись, что высокая исходная цена отпугнет многих из возможных конкурентов, а может быть, и вообще останется один Прункул, который согласился взять все это дело на себя. Письмоводитель Попеску решил остаться в стороне. Ему казалось, что он унизит себя, бросит тень на свое доброе имя, если примет участие в аукционе и будет выкрикивать цены. Сам того не подозревая, он доставил великую радость Прункулу, который дни и ночи подряд представлял себе с вожделением, как при всем честном народе нанесет Иосифу Родяну решающий удар.

Потому-то ему и было так радостно видеть запруженные народом улицы, людей, толпящихся перед примэрией и трактирами.

Про себя он благодарил господа бога за то, что день 25 февраля пал на воскресенье.

XV

Утром 25 февраля управляющий «Архангелов» поднялся ни свет ни заря. Всю ночь он не сомкнул глаз: планы будущих работ на прииске не давали ему заснуть. А планов этих было множество, казалось, им не будет конца; они возникали и проплывали перед глазами, реальные и явственные, потом растворялись в ночи, уступая место следующим. Собственно, это были и не планы даже, а воспоминания и мечты — яркие заманчивые картинки, похожие на рисунки на стекле. Еще вечером, ложась в постель, Родян сказал себе: «Переживу и это, опять возьмусь за работу, и звезда „Архангелов“ воссияет вновь».

Наконец-то, вот оно, долгожданное завтра, тот день, которого он ждал с болезненным нетерпением! Завтра он сбросит с себя непомерную тяжесть — скалу, придавившую его. Завтра над ним будут смеяться, издеваться, завтра похоронят его! Пропоют отходную! Пусть! Все равно с завтрашнего дня начнется его возрождение, и возрождение это будет грозным. Когда он мчался из города с непокрытой головой, услышав от штейгера Иларие страшную весть, он думал, как отомстит всем, если весть эта окажется выдумкой. И теперь он тоже мысленно мстил всем — и месть его была ужасной. Он даже испытывал физическую боль от предвкушения того блаженства и упоения, какие ему принесет воскресение из мертвых. Да, управляющий «Архангелов» станет с этих пор карающим богом! Кого он будет карать? Тех, кто изменил ему! И тех, кто не изменил, тоже! Пусть попробуют приблизиться к нему! Но ползком, только ползком, не поднимая головы, не смея взглянуть на него.

Радостную картину работ на прииске сменяли мрачные картины его будущей мести. Но странное дело, гневался он как-то спокойно — мускулы не напрягались, сердце учащенно не билось, счастья тоже не было. Наоборот, казалось, что Родян погружается в глубокий спокойный сон.

Всю ночь напролет Иосиф Родян грезил с открытыми глазами, всю ночь он воображал свою близкую яростную месть, но, несмотря на это, встал с постели совершенно бодрым. Он чувствовал себя так, словно крепко проспал всю ночь. И еще ему казалось, что его решимость и сила воли будто затвердели, и тяжесть этой силы воли, этой решимости он ощущал в руках, ногах, во всем теле и даже во взгляде.

Иосиф Родян подошел к окну, раздвинул шторы, поднял шпингалет и распахнул створки на улицу. Вместо чистого воздуха в комнату ворвался мрачный густой туман, сквозь который брезжил слабый свет. Повеяло промозглым холодом, но Родян, не обратив на него внимания, пристально смотрел сквозь мглу — туда, где находились его «Архангелы». Долго стоял он обратившись лицом в сторону Корэбьоары, потом закрыл окно и, осторожно приоткрыв дверь, вышел во двор. Стояла мертвая тишина, едва-едва занимался рассвет.

Иосиф Родян принялся расхаживать по широкому вымощенному камнем двору; снег уже здесь стаял и держался белой полосой только вдоль ограды.

Работник, вставший задать лошадям корм, заметив во дворе хозяина, решил незаметно прошмыгнуть в конюшню, не желая попадаться ему на глаза. Но Родян, словно почувствовав это, обернулся и окликнул работника:

— Что, Никулае? Лошадей кормишь? Хорошо, хорошо! Саврасому подсыпь овса!

Работнику пришлось отвесить поклон. Ему вдруг стало страшно: никогда еще не бывало, чтобы хозяин в такую рань разгуливал по двору.

Управляющему от собственного голоса тоже стало немного не по себе: тяжесть, которую он ощущал во всем теле, казалось, проникла и в голос. Походив по двору, он остановился, постоял и направился к стойлам. Работник чистил волов.

— Эй, Никулае, — позвал хозяин все тем же тяжелым, низким голосом.

— Чего изволите, хозяин? — откликнулся, вытягиваясь в струнку, работник. Хозяин стоял на пороге сарая.

— Слушай, Никулае! Настоящие парни, когда чистят скотину, должны петь.

— Гм! — хмыкнул работник, чувствуя, как из распахнутых ворот повеяло холодом.

— Вот и поглядим, как ты поешь. Ну-ка, запевай, а я послушаю.

Парень понять не мог, что взбрело хозяину в голову, — стоял и не шевелился: и волов не чистил, и песни не пел. Тогда Иосиф Родян снова подошел к сараю и грозно зарычал:

— Ты что, не понял, что тебе говорят?

Никулае схватил скребницу и принялся усердно чистить вола, ничего не отвечая, будто проглотил язык.

Родян, продолжая прогулку, отошел от сарая и забыл про работника. Мало-помалу пробивалось сквозь туман робкое, печальное утро. Заскрипела дверь на кухне, и высунулась лохматая голова служанки. Девушка услышала тяжелые незнакомые шаги и приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, кто там ходит, но, узнав хозяина, мгновенно скрылась. Одевшись, она подхватила подойник и бросилась к сараю доить коров. Бывало и раньше, что хозяин утром выходил во двор, но служанка к тому времени всегда успевала отлить из подойника половину молока. Но вот уже почти год хозяина спозаранку не видно было во дворе, то ли его дома вообще не было, то ли не было охоты. А тут на тебе…

Служанка вышла с полным подойником; молочная пена, словно молоко кипело ключом, переливалась через край. Иосиф Родян махнул рукой служанке, та остановилась. Подняв подойник, он сделал большой глоток. Лицо его перекосилось, и он тут же вернул подойник обратно.

— Молоко с запахом! — брезгливо сказал он.

Девушка испугалась. Подняв подойник, она тоже понюхала молоко, но необычайного запаха не уловила.

— Не может быть, хозяин, подойник был чистехонький, — возразила она.

— А я тебе говорю, что пахнет! — стоял на своем Родян. — Это от Пэуны?

— От нее, — кивнула головой расстроенная девушка.

— Пэуну больше не дои! У нее испортилось молоко. — Родян с отвращением плюнул в сторону и зашагал опять.

Одет он был довольно легко и гулял уже достаточно долго в холодном, пронизывающем тумане, но холода не чувствовал — наоборот, по мере того как становилось светлее, Родяну становилось все жарче и жарче.

Марина, заглянув в кабинет мужа и увидев, что его там нет, похолодела от страха. Она тут же вообразила, что случилось какое-то несчастье. Осмотрела все комнаты, пробежала по коридору и тут увидела в окошко, что Родян гуляет по двору. Ей сразу же полегчало.

С тех пор как на прииске случился обвал, доамна Марина не знала спокойных дней. Даже недавняя перемена к лучшему в настроении мужа не обрадовала ее, а напугала. Иосиф Родян бывал теперь и спокойным, и довольным, будто вернулись старые времена, но она по-прежнему пугалась всего, то ли предчувствуя дурное, то ли считая спокойствие мужа сумасшествием. Да и как можно было поверить, что Иосиф в полном рассудке повторяет:

— Пережить все как можно быстрее и взяться за работу!

Что значит — взяться за работу? Какую? Где? Когда все богатство — деревянная лопата, откуда взять денег для работ на прииске? Порой она утешала себя: «Верно, есть у него припрятанные деньги». Но она и сама знала, что надежда эта напрасна: будь у мужа хоть какие-нибудь деньги, он бы и на день не прекратил работ на прииске.

Марина никак не могла понять, чему обрадовался Иосиф, когда старшие дочери вернулись домой. Как можно радоваться, если сами они в отчаянии? Он что, думает, что одолеет беду и соберет дочерям новое приданое? Думает, что так же силен, как и тогда, когда начинал работу на прииске? Марина вновь и вновь принималась себя утешать: «Сил-то у него непочатый край, что задумает, то и сбудется!» Но и эти утешения были хрупче сожженных морозом листьев. Кому, как не ей, было видеть, до чего непохож этот стареющий обрюзглый толстяк на самоуверенного могучего молодца былых времен. Иосифу перевалило за шестьдесят — где уж теперь наживать богатство?

Да, в последнее время Иосиф Родян повеселел и перестал избегать людей, однако и постарел он за это время на много лет. В уголках рта у него появились морщины, которые Марина не могла видеть без содрогания. Она была неграмотная и не читала книг, но по морщинам мужа читала без ошибки его безнадежную, безрадостную судьбу.

Веселое настроение мужа казалось Марине противоестественным, она видела в нем симптом неведомой тяжкой болезни. И хотя Иосиф утверждал, что ему безразлично, когда пойдет с молотка его имущество, однако по всему было видно, что он ждет этого дня с нетерпением. В то же время Марина замечала, что муж становится все рассеяннее, не слышит обращенных к нему вопросов и, забывая о еде, застывает с ложкой в руках.

Предчувствия несчастной женщины, очевидно, были не случайны. Надежды Иосифа Родяна были детищем самого безнадежного отчаяния, и когда он с воодушевлением говорил о своих планах на будущее, Марине чудилось, что на ее шее затягивают петлю. Надежды Родяна походили на цветы, которые взрастила трясина. Цветы были настоящие, но пахло от них тлением. Надежды Родяна были подлинными, но внушил их не прииск, а отчаяние.

Душевное состояние управляющего было как-то странно затемнено. И, глядя на него, Марина и двое слуг, оставшиеся при доме, ждали чего-то необычного и нерадостного. Обе женщины, и хозяйка и служанка, точно так же, как работник Никулае, чувствовали раз от разу все острее, что хозяин говорит с ними будто издалека, и не сомневались: с Иосифом Родяном происходит что-то такое, чего следует бояться.

Доамна Марина, увидев, что Иосиф гуляет во дворе, немного успокоилась. Теперь ей предстояло собрать все свои душевные силы и все-таки взяться за хозяйство. Как же явственно она ощущала бессмысленность своих хлопот! Покрывалом, например, совершенно не обязательно было покрывать постели, а таз так и мог бы стоять полным, выплескивать воду было не к чему. Все вокруг оборачивалось бессмыслицей. Да и как иначе? Сегодня явятся чужие люди и пустят с молотка все, что она берет в руки, а может быть, и дом тоже. Она не могла справиться с непереносимой тяжестью этой мысли и, обессилев, разбитая, опускалась на стул. Потом испуганно крестилась и громко, так, чтобы слышать собственный голос, говорила: «Не оставь нас, господи!» Вставала, бралась за работу и вновь опускалась на стул.

Увидев, как мать бродит по комнате, едва переставляя ноги, держась восковой рукой за стенку, Эленуца не могла сдержать слез:

— Господи, мама, что с тобой?

Марина расплакалась. Тело ее сотрясалось, будто в предсмертной дрожи. Тщетно пыталась ее утешить Эленуца. Мать плакала, жалобно причитая. Сквозь рыдания с трудом можно было разобрать:

— Дети мои!.. Мои девочки!.. Господи боже мой!

Эленуце тоже было невесело. Черные тени легли и под ее усталыми глазами, и она провела бессонную ночь, боясь надвигающегося дня. Хоть она уверяла себя, что все это ее не касается, однако надвигающееся чудище напугало и ее.

За утренним кофе сидели втроем: управляющий, Марина и Эленуца. Старшие сестры еще не встали, хотя к заутрене отзвонили давным-давно.

Иосиф Родян спокойно и с аппетитом завтракал и даже не казался таким уж рассеянным. Он справился об Эуджении и Октавии, рассказал про туман, который спустился еще с ночи, и, раскурив сигару, опять отправился во двор.

Для доамны Марины и Эленуцы время тянулось мучительно медленно. Обе то и дело поглядывали на часы.

В десять часов управляющий вернулся в дом и заявил:

— В городе торги кончились.

Не дожидаясь ответа, он снова вышел во двор и расхаживал там до тех пор, пока не заскрипели несмазанные петли ворот и во двор не въехали на санях Гица и доктор Врачиу.

Иосиф Родян сначала подумал, что это явились уполномоченные по аукциону, и с облегчением вздохнул. Он вовсе не обрадовался, узнав сына и зятя, и только усилием воли заставил себя подойти к ним.

Поздоровавшись, приезжие в нескольких словах описали, как прошли торги в городе.

— Хорошо-хорошо! — бубнил Родян, недовольный нежданно свалившимися на голову родственниками.

При виде сына и зятя Марина разрыдалась, но ее тут же сурово оборвал муж:

— Чего ревешь? Нечего тебе вопить, сумасшедшая!

Иосиф Родян вышел в соседнюю комнату.

Марина изо всех сил сдерживалась, но все-таки не могла сдержаться: горькие рыдания срывались со стиснутых губ.

Мало-помалу она успокоилась, и Гица подробно рассказал ей об аукционе в городе.

Эленуца, лишь только увидела Гицу, повеселела — так она была уверена, что с Гицей никакая беда ей не грозит. Гица еще не кончил рассказа, когда в комнате появились старшие сестры — некрасивые, испуганные, постаревшие. Гица едва узнал их. Они не спали всю ночь, не заснули и под утро, но и вставать им не хотелось, и они молча и неподвижно лежали под одеялом. Однако, заслышав голоса брата и свояка, все-таки встали.

Инженеру Георге Родяну один из членов административного совета банков давно уже сообщил, что ожидает его отца. Гица обратился к нему с письмом и получил ответ. Он понял, что положение отца безнадежно. И тут же списался с доктором Врачиу. Они решили оба присутствовать на аукционе 25 февраля и по возможности поднять на дома цены; что же касается дома в Вэлень, то было решено купить его во что бы то ни стало.

Видя перепуганные лица женщин, ни Гица, ни Враниу даже не намекнули о величине долгов Иосифа Родяна. Доктор Врачиу только вскользь заметил:

— Все не так страшно, как может показаться! В конце концов мы же с вами. Все еще уладится.

— И не только мы, — чрезвычайно серьезно поддержал его Гица, — От нас одних помощь невелика. С нами бог. Тех, кто хочет жить по справедливости, бог никогда не оставляет.

Все замолчали. Слышно было только неровное после слез дыхание.

— И какой толк от богатства, — снова заговорил Гица, — если в доме от него одно беспокойство? Ну скажи, мама, разве была ты счастлива? Разве не лучше, если заботы и хлопоты твои уменьшатся? Ведь чтобы жить, и куска хлеба достаточно, а кусок хлеба есть и у последнего нищего. А из-за того, что сверх необходимого, стоит ли впадать в отчаяние? Рано или поздно мы все равно все здесь оставим, в загробный мир уходит одна душа.

Марина тяжело и протяжно вздохнула.

— Да разве я о себе? — всхлипнула она, и глаза ее снова наполнились слезами.

— Знаю, — тихо проговорил Гица, — о дочерях, об отце. Но дочери твои еще достаточно молоды, чтобы найти в жизни цель и жить ради нее. А Эленуце и искать этой цели не надо.

Эленуца покраснела и опустила голову. Старшие сестры с любопытством посмотрели на нее, а мать переспросила:

— Эленуце?

— Да, — закивал головой Гица. — Эленуца выйдет замуж за Василе Мурэшану. Он уже и приход получил. - Он повернулся к старшим сестрам. — Нехорошо, что вы и после случившегося продолжаете задирать нос. Стыдно, что отец так грубо повел себя с этим достойным юношей. Так что об Эленуце, мама, можешь не беспокоиться. Василе Мурэшану стоит десятка таких адвокатов, как Албеску и Тырнэвян, которые, почуяв, что богатство растаяло, тут же бросили своих жен, — разве можно доверять таким людям?

Доктор Врачиу стал рассказывать последние домашние новости, но слушали его только Гица, Иосиф и доамна Марина. Эленуца ускользнула, чтобы в одиночестве насладиться счастьем, которое посулил ей Гица, а старшие сестры заперлись у себя, чтобы на свободе излить свою злобу.

Врачиу продолжал рассказывать, надеясь, что доамна Марина в конце концов улыбнется. И зять и сын от всей души ей сочувствовали. Вдруг мать обернулась к сыну.

— Дела, значит, хуже некуда? — спросила она.

— Некуда! Но ты не отчаивайся. Дом купим мы с доктором.

— Дом? Какой дом? — с удивлением спросила Марина.

— Видишь ли, продажа одного вашего имущества не покроет всех долгов. Отец просто безумец. Но, как говорится, после драки кулаками не машут. Слава богу, есть еще я, доктор, будет скоро и Василе Мурэшану, священник из Телегуцы. Дом мы отстоим. Купим его с доктором. А Эуджения с Октавией могут переехать ко мне…

— Или к нам, — вмешался доктор.

— И вы тоже можете жить у нас. Заживем тихо, мирно, — закончил Гица.

Мать ничего не сказала в ответ. Встала, пошла на кухню и на скорую руку стала собирать поесть. Готовить обед было уже поздно, часы показывали два часа дня.

Иосиф Родян подошел к столу. И внешне и внутренне он казался совершенно спокойным.

— Ну, как, кончили байки рассказывать? И со слезами тоже покончено? — спросил он и, не удержавшись, задал вопрос, все время вертевшийся у него на языке: — А вас какая нелегкая принесла именно сегодня?

— Нам, отец, сообщили о торгах. Вот мы и решили, что не худо бы нам принять в них участие.

— Плохо, что вы приехали, — мрачно проговорил отец.

Ни сын, ни зять не решились подробно рассказать ему, что ожидается на аукционе, хотя Гица был уверен, что отца это очень интересует.

* * *

Около трех часов появились наконец представители закона. Трое чиновников вошли во двор Иосифа Родяна в сопровождении целой толпы рудокопов. И вскоре просторный двор был уже на треть заполнен народом. Любопытные без стеснения вошли к управляющему «Архангелов».

Все рудокопы были одеты по-праздничному: в белых вышитых рубашках, в лаковых сапогах, мягких черных шляпах с узенькими полями, трижды обвитых золотой змейкой. Толпа кипела: все оживленно переговаривались, перешептывались, сходились группками человек по пять-шесть и снова расходились: последние советы и переговоры перед решающим часом. Люди, вытягивая головы, внимательно смотрели туда, где стояли блюстители закона и исполняющий обязанности примаря Прункул.

Солнце еще не спряталось за высокие горы, и во дворе было светло.

В доме управляющего царила могильная тишина. Иосиф Родян заблаговременно удалился в самую отдаленную комнату. Он не желал ничего видеть и слышать.

— Я хочу, чтоб как можно быстрее кончилась эта дурацкая история и я мог бы приняться за работу, — заявил он Гице и Врачиу.

Ему казалось, что он сказал нечто само собой разумеющееся, но зять с сыном недоуменно взглянули на него и, изменившись в лице, вышли. Марина с дочерьми остались сидеть у стола.

Гица с Врачиу спустились с крыльца и подошли к блюстителям закона; аукцион начался. Глухой ропот удивления пробежал по толпе рудокопов: никто не ждал, что и дом управляющего пойдет с молотка. Кто-то с презрением сплюнул в сторону, словно желая таким образом сказать, что жизнь, мол, глупость, да и только! Уж если продается дом самого управляющего «Архангелов», то вся жизнь чепуха, и все!

Прункул первым назначил цену. Гица набавил. И второй раз, и третий. Из присутствующих никто больше не пожелал вступать в этот спор. Прункул сразу же решил, что так просто он этот дом из рук не выпустит. Он набавлял и набавлял цену, чтобы Гица с доктором хотя бы почувствовали, что они покупают. Цена поднялась до восьми тысяч пятисот злотых. Тут Гица остановился и призадумался, стоит ли платить такие деньги за дом, который если бы был в городе, то стоил бы раз в пять больше, но здесь, в селе, никогда бы не был продан за такую цену. Пошептавшись с доктором, он назначил цену. Аукционщик поднял молоток:

— Восемь тысяч пятьсот… раз… Восемь тысяч пятьсот… два…

Прункул начал меняться в лице, боясь, что дом уйдет от него.

— Восемь тысяч пятьсот один! — выкрикнул Гица. Это произвело эффект, Прункул растерялся и не перебил. Дом остался за Гицей.

Толпа облегченно вздохнула. Никто не хотел, чтобы этот прекрасный дом попал в руки Прункула. Многие даже осуждали его за то, что он вступил в борьбу с Гицей. Однако времени для рассуждений не было, поскольку уже приступили к продаже «золотоносного камня» совместно с десятью долями участия в прииске «Архангелы». Рудокопы были удивлены, что руда и прииск продаются заодно. Те, кто еще с утра сговорились совместно принять участие в торгах, растерялись, но быстро собрались снова, пошептались и были готовы участвовать в аукционе.

Назначенная цена была десять тысяч злотых. Прункул тут же набавил еще сотню. К его великому удивлению, оказалось, что против него выступают семь конкурентов. Цена росла. Доктор тоже хотел было вступить в торговлю, но быстро сообразил, что здесь это не требуется. Пробравшись через возбужденную толпу, он поднялся на крыльцо и вошел в дом.

Страсти во дворе разгорались. Восемь конкурентов стремительно взвинчивали цену: тринадцать тысяч, пятнадцать тысяч…

Доктор пришел в прекрасное расположение духа. Он даже начал надеяться, что продажа покроет все долги. И порадовал этим женщин — но они, похоже, не поняли всей важности этого сообщения. Возбужденный, Врачиу вошел в комнату Иосифа Родяна, чтобы сообщить ему эту обнадеживающую весть. Когда он вошел, управляющий выглядел совершенно спокойным, хотя бледен он был как смерть, а глаза вылезали из орбит. Доктор выпалил ему свою новость, и управляющий, подскочив как ужаленный, издал истошный вопль, насмерть перепугавший зятя:

— Что ты сказал? «Архангелы»? Ты сказал «Архангелы»?

— Да, «Архангелы» вместе с камнем идут по очень высокой цене. Думаю, что Прункулу это влетит в копеечку.

— Что? Прункул? «Архангелы»? — еще громче взревел управляющий. Доктору захотелось убежать, скрыться, так ужасен был вид Иосифа Родяна, но у него от страха отнялись ноги. Вдруг Родян разразился диким хохотом, от которого, казалось, сейчас рухнет дом, подбежал и сорвал со стены ружье. «У меня нет золота? Кто сказал, что у меня нет золота? У меня даже пули золотые», — кричал он, хохоча. Миг — и Родян был уже у окна, выходящего во двор. Он распахнул створки, и его громоподобный смех выплеснулся во двор. Мертвая тишина сковала двор, мгновение длилось дольше столетья. Управляющий вскинул ружье, щелкнул курок, и прогремел страшный голос Родяна: «У меня нет золота? Кто сказал, что у меня нет золота? У меня даже пули золотые!»

Все, как по команде, заслонились руками. Ружье ударило, и лицо Прункула залилось кровью. Он упал на бок, но и лежа, напрягая последние силы, выкрикнул:

— Двадцать тысяч!

Аукцион во дворе бывшего управляющего «Архангелов» кончился. Больше никто не пожелал участвовать в торгах, и аукционщик объявил, что золотоносный камень и десять долей в прииске «Архангелы» принадлежат Георге Прункулу.

Иосиф Родян пришел в такое неистовство, что восемь здоровых мужиков едва сумели с ним справиться и его связать.

XVI

После суровой зимы, не желавшей сдаваться до самого конца февраля, пришел все-таки черед зеленеть весне. На святого Георгия, в день 23 апреля по старому стилю, доподлинно сбылись слова церковного песнопения, посвященного воину-мученику: «Благоухает ныне весна». Луга вокруг Гурень пестрели смеющимися цветами. Юная травка мягко клонилась под свежим ветерком, а с благовещенья и овец выгнали на луга. Леса уже перестали быть прозрачными, и светло-зеленый цвет едва распустившейся листвы потемнел.

Школа в Гурень в день святого Георгия была искусно украшена зеленью, ибо на этот день был назначен экзамен. Накануне Василе Мурэшану отправился с кучей мальчишек повзрослее в лес за дубовыми ветками, чтобы украсить классную комнату. Мальчишки от радости прыгали, бегали, хохотали, а оказавшись в лесу, тут же, словно белки, полезли на деревья. Однако скоро им пришлось убедиться, что самим им хороших веток не наломать. Они слезли вниз и сгрудились вокруг позвавшего их учителя.

— Я же вам сказал, чтобы вы вели себя спокойно. Сейчас я нарублю веток, каждому столько, сколько унесет!

Василе взял топор и принялся за работу. Ребята сгрудились вокруг него, каждый хотел поскорее получить свою долю. Не прошло и получаса, как по берегу реки двинулись зеленые охапки, шелестящие листьями, из которых едва были видны мальчишеские головы.

Класс был украшен на славу. При входе дубовые ветви украшали надпись «Добро пожаловать», над кафедрой из зелени было выложено: «Многие лета». Эти пожелания были адресованы в первую очередь отцу протопопу, возглавлявшему экзаменационную комиссию.

С утра в селе ощущалось необычное оживление. Мужчины уже нарядились по-праздничному, а женщины, еще не успевшие расфрантиться, разглаживали складки на рубашонках и поправляли шляпы на головах своих маленьких сыновей, выпуская их за калитки. Экзамен был назначен на девять, но большинство разряженных учеников явились в школу уже в семь. Многие с тайным ликованием рассматривали впервые надетые ботинки и шляпы.

Василе Мурэшану не препятствовал им бегать и играть в школьном дворе до половины девятого, а в половине девятого он сам во главе спешащей толпы детей с разгоревшимися лицами бросился по ступенькам вверх и распахнул дверь в класс, благоухающий свежей зеленью. И от этого острого запаха, и от пыли, поднятой торопливыми ногами, ребятишки принялись чихать.

Василе распахнул дверь пошире и, сказав своим «львяткам-ребяткам», чтобы они ничего не боялись, снова спустился во двор. «Львятки» улыбались до ушей. Василе заметил, как к дому священника подъехала бричка протопопа, и вышел его встречать. Но не успел он дойти до ворот, как напротив школы остановилась еще одна бричка. Василе открыл калитку, желая узнать, что это за гости пожаловали, и вскрикнул от удивления: из брички вылезал инженер Гица Родян.

— Вы… в Гурень… — растерялся Василе, обрадованный до глубины души своему гостю.

— Да, решил вот собственными глазами убедиться, каких успехов вы достигли в школе.

Широко улыбаясь, Гица крепко пожал семинаристу руку.

— Господи боже мой! — вздохнул Василе. — Какие могут быть успехи с этими лягушатами! Вот по части шума их никто не превзойдет!

— Посмотрим, посмотрим. Чего-чего, а скромности вам не занимать, это я знаю.

Бричка, на которой приехал Гица, прогрохотала по дороге, и все опять стихло. Молодые люди вошли в помещение, которое Василе приспособил себе под жилье. Это была небольшая комнатка, поразившая инженера порядком и чистотой. Учитель заметил его удивление и объяснил:

— Сегодня, вполне возможно, мне нанесет визит домнул протопоп.

Посреди комнаты стоял круглый столик, покрытый скатеркой с яркой деревенской вышивкой. На столе расположились — графинчик с ракией, шесть стопочек и тарелка с пахучим свежим кренделем, разрезанным на куски.

— Гм! — хмыкнул инженер. — Жаловаться тебе не на что.

Василе улыбнулся и наполнил ракией две стопочки.

— День экзаменов для нас, учителей, словно пасха. Но не думай, что такое изобилие у меня каждый день.

— А скатерть из дома привез?

— Нет, принесли вместе с кренделем и ракией, — улыбнулся Василе.

— Здешний священник?

— Да.

— Пожалуй, вернее будет сказать — домнишоара Лаура?

— Угадал, — весело подтвердил учитель. — Я решил, что сегодня у меня должно быть все как у людей, чтобы протопоп не придирался. И домнишоара Лаура была столь добра, что накрыла у меня стол.

Слушая Василе, Гица взял кусок душистого кренделя.

— Должен сказать, что ты раздразнил мое любопытство постоянными упоминаниями о домнишоаре Лауре в письмах и ко мне, и к Эленуце. Отведав ее кренделя, я не удивляюсь, что она привлекла ваше внимание.

— О, она очаровательнейшая девушка, — совершенно искренне воскликнул Василе. — Руки у нее золотые, и сама прехорошенькая. Да вы сами скоро убедитесь, дорогой домнул инженер. Но самое удивительное в ней — ее постоянная веселость. Редко когда встретишь подобное жизнелюбие.

— Поосторожней с похвалами, дружище. Вот я скажу Эленуце, а она возьмет и рассердится, — пошутил Гица.

— Я и не думал их сравнивать, — слегка нахмурился Василе. — Но мне кажется, что не грешно хорошо говорить о людях, которые и впрямь этого достойны.

— Или я немедленно получаю доказательства необыкновенных качеств домнишоары, или считаю их игрой твоего воображения, — улыбнулся Гица, наливая себе вторую стопочку ракии.

И тут же принялся рассказывать, что творится в Вэлень: об управляющем, которого отправили в санаторий, о старших сестрах, оставшихся в Вэлень с Мариной, об Эленуце, уехавшей к доктору Врачиу. Лицо Гицы сразу же омрачилось, говорил он словно бы с трудом и на расспросы Василе отвечал с запинкой.

Рассказал и Василе, какой осаде подвергает его отец, который и слышать не хочет ни о какой другой невестке, кроме домнишоары Лауры. За разговором они забыли обо всем на свете. Но дверь вдруг тихонько приоткрылась, и в щели появилась борода отца Попа из Гурень.

— Пожаловал домнул протопоп, — сообщил священник и исчез.

Молодые люди вскочили и, низко поклонившись, встретили на пороге дома протопопа, мужчину лет пятидесяти, ладно скроенного и крепко сшитого, с полным розовым лицом, полуседой бородой и веселыми глазами.

— Очень рад, весьма приятно, — отвечал протопоп чистым, звучным голосом, когда ему представили молодого инженера.

Как водится при случайных, торопливых знакомствах, никто не расслышал толком ни имени, ни фамилии, все удовольствовались тем, что незнакомый молодой человек — приятель учителя.

Когда все четверо вошли в класс, дети вскочили и замерли, тараща удивленные глаза на протопопа. Василе подал знак, дети прочитали молитву, сели, и на парты легли ровными рядами детские руки.

Начался экзамен. Поначалу школьники чувствовали себя напряженно, сидели словно аршин проглотив; но мало-помалу оттаяли и почувствовали себя как на обычном уроке. Первые три ученика отвечали напряженно-звонкими голосами, но уже четвертый говорил просто и естественно.

Мальчики и девочки поднимались то тут, то там, читали по книге, отвечали на вопросы, во все глаза глядя на учителя. Когда же они садились на место, щеки их горели огнем победы. Иногда раздавался ясный голос протопопа, он тоже о чем-то спрашивал. Ученики, прежде чем ответить, оглядывались на учителя, потом начинали говорить.

— Хорошо! Очень хорошо! — повторял довольный протопоп. Похвалы эти радовали не только учеников и учителя, но и священника, и домнишоару Лауру, которая тоже пришла послушать, как идут экзамены.

Она принесла большой букет цветов и поставила его перед главным экзаменатором, а сама села в сторонку рядом с отцом. Слушала Лаура внимательно, заинтересованно, даже пристрастно; ученики отвечали хорошо, и экзамен не только обещал быть удачным, но удачным и был.

Инженер Родян рассмотрел ее, когда она, поклонившись протопопу, поставила перед ним букет; его приятно удивило изящество ее движений, сияющая голубизна глаз, нежный овал щек. Когда Лаура уселась на стул, Гица, полагая, что за ним никто не наблюдает, все чаще и чаще останавливал свой блуждающий взор на девушке. Спустя короткое время его уже интересовал не экзамен, а одна домнишоара Лаура.

Класс понемногу заполнялся крестьянами и крестьянками, пришедшими послушать своих детей. В течение года крестьяне из Гурень не слишком заботились о том, чтобы детишки регулярно ходили в школу, но на экзамен пришли почти все, чтобы порадоваться уму-разуму своих детей. Пришли на экзамен и письмоводитель, и писарь из примэрии. Так что в школе собрались все видные на селе люди, дома осталась одна попадья — она стряпала обед для протопопа.

В классе становилось все жарче, и отец протопоп огромным носовым платком вытирал пот. Заметив, что учитель и не думает кончать экзамен, он предложил:

— Давайте-ка послушаем какие-нибудь песни, домнул Мурэшану. Ученики уже и читали, и считали, и по карте показывали, и стихи декламировали, ко всеобщему нашему удовольствию. Пусть теперь и пеньем порадуют нас.

Отец Поп с домнишоарой Лаурой с благодарностью взглянули на протопопа. Инженер Родян, перехватив ее взгляд, подумал: «Между ней и Василе нечто большее, чем он говорит». Но обдумать это он не успел. Началось пение, звучное, нежное, чистое. Казалось, по классу пронеслось дыхание самой весны. Не было ни одной фальшивой ноты, чувствовалось, что детей обучал человек, сам любящий и умеющий петь.

После первой же песни протопоп шумно захлопал в ладоши и крикнул: «Браво!» Пять песен спели дети, и каждый раз протопоп хлопал и кричал «браво». Напоследок они спели марш. Главный экзаменатор встал, произнес похвальное слово учителю и ученикам и, достав из карманов две горсти мелочи, высыпал ее на стол.

— Каждому ученику следует за успехи по денежке, а десяти, особо усердным, вот еще и книжицы, — провозгласил протопоп, извлекая из бездонного кармана своей широкой рясы десяток брошюр. — На следующий год, я думаю, придется захватить два десятка книг для особо отличившихся.

Пожав руку учителю и священнику, улыбнувшись домнишоаре Лауре, протопоп под дружный выкрик «Желаем здравствовать!» вышел из класса в сопровождении сельской аристократии.

Василе быстро раздал монетки, распределил книги и, прочитав с детьми молитву, тоже вышел во двор.

Протопоп в окружении священника, письмоводителя, примаря и других именитых поселян рассуждал о том, что неплохо было бы внушить крестьянам мысль о постоянном учителе, потому как число школьников год от года растет. В этот миг как раз и подоспел Василе и пригласил всех к себе выпить по стопочке ракии и отведать груш.

Протопоп с удовольствием принял приглашение, а за ним и все остальные. Пить ракию протопоп не стал, зато выпил стакан пива.

— Плохо, что вы нас покидаете, домнул Мурэшану, — попенял он Василе. — Я-то думал, еще годик-два будете помогать мне. Мне одному трудновато приходится.

— Да ведь постареет он, домнул протопоп, постареет и жениться не успеет, — пошутил отец Поп. Он знал, что Василе уже твердо обещан приход в Телегуце. И списался уже с отцом Мурэшану, на Ивана Купала они собирались свидеться. Отец Поп был счастлив, видя, как подходят друг к другу Василе и Лаура, и не сомневался в их скорой женитьбе, хотя и не заговаривал об этом ни с семинаристом, ни с дочерью. Ему было достаточно и того, что молодые люди были во всем между собой согласны. А о том, что Василе не ровно дышит к домнишоаре Эленуце Родян, никто ему не сообщал.

Желая друг другу здоровья и счастливого будущего, гости, сами не заметив, выпили десять бутылок пива. Отец протопоп, уверенный, что увидит Василе за обедом у священника, протянул ему, прощаясь, руку:

— До свидания!

Отец Поп, уходя, подозвал Василе и спросил его шепотом:

— А этот молодой человек тотчас же и уезжает?

— Не думаю. Куда ему торопиться. Это мой старинный друг.

— Очень хорошо. Приглашай и его к нам на обед.

Василе не успел передать Гице это приглашение, засмотревшись на остановившуюся перед школой бричку.

— Кто ж это еще приехал? — раздумывал Василе.

— Я приехал на этой бричке, — ответил Гица.

Мурэшану посмотрел в окно и, убедившись, что это и впрямь та самая бричка, обиженно проговорил:

— Не может быть, чтобы ты так скоро уехал. Ты и не погостил совсем.

Гица молчал. В лице его появилось что-то страдальческое, глаза погрустнели.

— Так и ты со мной поедешь, — сказал он неожиданно.

Будто ледяная рука сжала сердце Василе; не в силах вымолвить ни слова, он смотрел на Гицу.

— Поедем, я обещал Эленуце, что привезу тебя сразу же после экзамена.

— Она больна? — быстро спросил Василе.

— Да, но пугаться не следует. — Гица попытался улыбнуться. — Мне кажется, она больна… Я уверен, только она тебя увидит, болезнь как рукой снимет.

— Ты… вы… — начал было Василе, но так и не договорил. Он хотел сказать: «Ты обманываешь: Эленуца при смерти!»

Гица догадался, что хотел сказать Василе, и ответил:

— Нет, нет, ничего серьезного! Увидит тебя и через два-три дня будет здорова. У нее небольшая лихорадка. Правда, ее держат в постели, но доктор уверяет, что ничего опасного нет.

— Зачем скрывать от меня правду? — с горечью проговорил Мурэшану. — Едем немедленно. — Василе спешно собирался в дорогу.

Гица сожалел, что праздник кончился огорчением. Эленуца действительно была больна и уже неделю лежала в постели. Ее перевезли к сестре Марии, и доктор Врачиу написал Гице, что было бы хорошо поторопиться с помолвкой и свадьбой. «Хотя о большой опасности не может быть и речи, — писал ему доктор, — однако считаю, что грешно было бы нам оставлять бедную девушку в полной неуверенности. Должен тебе сказать, что после беды, которая стряслась с „Архангелами“, Эленуца, кажется, потеряла уверенность в чем бы то ни было. Как я наблюдаю, она боится, как бы молодой человек не отвернулся от нее, не оставил бы ее. Поэтому было бы хорошо тебе приехать к нам, поговорить с ней и как можно скорее устроить помолвку. Эленуца тогда успокоится!»

Гица немедленно примчался к доктору Врачиу, поговорил с Эленуцей и отправился за Василе Мурэшану. Дорогой он припомнил все беды, свалившиеся на его семью, и кое-какие события, о которых, находясь далеко от дома, начал уже забывать.

Во время экзамена Гица отвлекся, но теперь, представляя себе, куда он повезет Василе, был неспокоен. В первую очередь его печалило тяжкое положение семьи, а вовсе не болезнь Эленуцы. И ему стало жаль Василе, который в отчаянии метался по комнате, пытаясь собраться в дорогу.

— Не стоит ни о чем судить по моему лицу, — сказал Гица. — Вернувшись с похорон, продолжаешь быть печальным.

— Похорон? — воскликнул в ужасе Василе.

— Ты хуже ребенка, ей-богу! Разумеется, мне невесело, хотя лучше бы никого не посвящать в свои заботы. Но как иначе назовешь все, что было в Вэлень. Только похороны. — Гица говорил спокойно, просто и чистосердечно.

Мурэшану опустил руки и облегченно вздохнул.

— Если и теперь не веришь, прочитай письмо доктора Врачиу, моего свояка, — предложил Гица, доставая из бумажника конверт.

Василе жадно схватил его, прочитал и, успокоившись, стал собираться.

— Должен сказать, дорогой домнул Мурэшану, что сестра моя сделала прекрасный выбор. Я уверен, что рассказ о том, как вы восприняли известие о ее болезни, ее порадует, — проговорил растроганный Гица.

Запаковав последние книги, Василе сказал:

— Теперь я сбегаю к священнику, прощусь с ним и предупрежу, что мы на обеде не будем.

— Мы не будем? — переспросил Гица.

— Да. Я у них столуюсь, но сегодня они пригласили на обед нас обоих. Через секунду я вернусь.

Он хотел было бежать, но Гица схватил его за рукав:

— Вечерний поезд когда отсюда отходит?

— В половине девятого!

— Время у нас есть! Не стоит предупреждать священника, пойдем лучше и пообедаем. Если выедем из села в шесть, как раз успеем к поезду. Все равно раньте ночи не доберемся до свояка, — выпалил Гица единым духом, распахнул окно и что-то крикнул крестьянину, сидевшему на облучке. Колеса брички тут же загрохотали.

— Ну что, теперь видишь, что не так уж тяжко больна Эленуца? — обернувшись к Василе, шутливо спросил Гица.

Но успокоился Василе только тогда, когда Гица стал ему подробно рассказывать, что он предпринял, чтобы ускорить их свадьбу.

Отец Поп обрадовался, увидев у себя в гостях обоих молодых людей. Инженера представили попадье и Лауре.

Никому и в голову не приходило, что Василе сегодня уезжает. Отец Поп угостил сперва всех пивом, потом все весело уселись за стол. Лауру посадили между Василе и Гицей.

Из всех сидящих за столом только у Гицы скребли на сердце кошки. Василе Мурэшану, уверовав, что с Эленуцей ничего страшного не происходит, чувствовал только дыхание близкого счастья, и лицо его светилось. Что бы ни говорила Лаура, все ему казалось смешно. Священник запальчиво говорил протопопу, что правительство все чаще вмешивается в церковные дела. Попадья рассказывала Гице запутанную историю о том, как лишили сана дьячка, который был одновременно и учителем в приходской школе. Молодой инженер плохо слушал попадью. Он поглядывал на Лауру, слушал ее звонкий, серебристый голосок и чувствовал, как от ее близости кровь приливает у него к щекам. Аромат невинной юности, которым дышало все ее существо, несказанно волновал его. Он вздрогнул, увидев, как Лаура прикрыла ладошкой рот Василе. Потом она долго шепталась с ним о чем-то, и Гица, как ни старался, ничего не мог разобрать.

— Смотри не говори! — воскликнула Лаура, обращаясь к Василе и вместе с тем искоса поглядывая на Гицу.

— Лаура! — укорила ее мать.

— Оставь их! — рассмеялся отец. — Молодые люди должны уметь хранить секреты, которые доверяют им девушки.

— Вообразите себе, домнул протопоп, этот человек способен разболтать все, что ты только ему не доверишь, — защебетала Лаура. — И он даже не старается избавиться от этой дурной привычки.

— Лаура! — вновь раздался укоряющий голос попадьи.

— Мама, а тебе разве нравятся люди, которые не умеют хранить секретов? — притворяясь возмущенной, откликнулась Лаура.

Лаура смеялась, и на нежных ее щечках появлялись округлые ямочки, в которые можно было положить по орешку. Голубые глаза сияли, и больше всего на свете ей нравилось смеяться и веселиться.

До конца обеда попадье еще не раз пришлось укоряюще воскликнуть «Лаура!», но и посмеяться от души тоже. По просьбе протопопа Лаура принялась изображать двух барышень, которые на недавнем празднике декламировали стихи. С невероятной точностью Лаура передавала напряженные голоса, нелепые жесты, меланхолические взоры провинциальных барышень.

— Точь-в-точь! — то и дело повторял священник, покатываясь со смеху.

— Умора! — вздыхала попадья.

Представление закончилось, и протопоп серьезно сказал:

— Истинный талант! Примите мои поздравления, домнишоара! На сцене вас наградили бы бурей аплодисментов.

Лауру явно взволновала похвала отца протопопа, возможно, именно потому, что она и сама чувствовала в себе способности. Она притихла и сидела, не вступая в разговоры.

Инженер Родян не сводил с нее глаз и чем дальше, тем больше удивлялся. Впервые в жизни встречал он такую живую, такую непосредственную девушку. В ней и на волос не было того дурацкого манерничания, без которого не обходится ни одна барышня, оказавшись в обществе с не слишком знакомыми людьми. Душа Лауры казалась ему яснее ее голубых глаз, а они не скрывали ничего из того, что переполняло ее душу. Искренность и естественность Лауры, изумляя Гицу, завораживали и притягивали его все больше. Он уже не удивлялся, что Василе так часто упоминал в своих письмах Лауру, он удивлялся, как, живя с нею рядом, он мог остаться верен Эленуце. Однако кое-какие брошенные взгляды и оброненные Лаурой слова внушили ему подозрение, что Василе не так уж чистосердечен. И каким же счастьем переполнилось сердце Гицы, когда он увидел, что точно так же говорит и смотрит Лаура на протопопа. Хотя, впрочем, будь протопоп в возрасте Василе, еще неизвестно, что подумал бы об их отношениях Гица.

«Василе определил ее точно! Лаура любит жизнь, жизнь ее радует! И в душе ее таится немалая сила и воля», — думал Гица.

Какие только чувства не посетили молодого инженера за столом, и не самым последним было чувство признательности Василе за то, что он не влюбился в Лауру.

Но именно он, Георге Родян, оказался единственным человеком, к кому Лаура, казалось, холодна. То ли потому, что не заметила в нем ничего особенного, то ли потому, что, напротив, он поразил ее чем-то необычайным. Девушка с ним и двух слов не сказала, а уж о непринужденной дружеской болтовне, похоже, нельзя было и мечтать. Даже когда она изредка смотрела на соседа, глаза у нее были внимательны и серьезны. Нет, Гица решительно не понравился Лауре.

Молодого священника упросили петь народные песни, потом романсы. Мужчины, в особенности те, у кого бороды поокладистее, с охотой прикладывались к стопочке. Время бежало быстро. Протопоп, к собственному удивлению, заметил, что уже четыре часа и ему пора уезжать, чтобы засветло добраться до соседнего села, где на завтрашний день назначен в школе экзамен. Он выпил еще один, последний, как в деревне говорится, «у лошадиной морды» стаканчик, и коляска под прощальные крики оставшихся тронулась в путь.

Не успели все снова усесться за стол, как Василе Мурэшану сказал:

— А теперь и мы хотим вас поблагодарить. И я благодарю вас от всего сердца, с сожалением вас покидая…

— Как это покидая? Никуда ты сегодня не поедешь! — заявил отец Поп.

— В шесть часов я уезжаю вместе с домнулом инженером. У нас очень важные и срочные дела! — выдавил из себя Василе.

Священник, ничего не понимая, посмотрел на попадью, попадья на священника.

— Не можешь ты так уехать… — уже сердито заговорил отец Поп.

— Я и сам не знал, что мне придется уезжать сегодня. Поэтому я вас и не предупредил, — отвечал Василе.

— Вот так незадача! Да как же так можно? — вздыхал священник. Потом предложил: — Ну, хоть в дом зайди на минутку (обедали они на террасе), я с тобой передам письмо отцу Мурэшану. Вот так незадача! — повторял он, переступая порог.

Отец Поп не знал, с чего начать, что сказать; он копался в книгах, стоявших на полке, как будто никак не мог найти письма. Василе стоял у двери и терпеливо ждал. Потом он резко повернулся к молодому священнику, взглянул на него исподлобья и спросил:

— Значит, уезжаешь?

— Да, — глухо сказал Василе. Он давно уже с душевным неуютом ожидал этого разговора.

— И больше не вернешься?

— Вы же знаете, что у меня приход и я должен в нем быть как можно скорее, — отвечал юноша, глядя в пол.

— Вот именно поэтому ты и должен был бы вернуться, — настойчиво проговорил священник. — Что за дурацкая история! — Отец Поп кипел от возбуждения, но сказать про Лауру не решался и теперь.

Василе заговорил сам:

— Я хочу все объяснить, отец Поп. Мне известны намерения моего отца, но когда я ехал в Гурень, мое сердце и слово были уже отданы другой. Домнишоара Лаура девушка редких достоинств, но я уверен, что она никогда бы не согласилась выйти за меня замуж.

Священник испытующе посмотрел на Василе: смеется он, что ли?

— Ты… ты… — Ему хотелось сказать: «Ты с ума сошел».

— Нет, не согласилась бы, — повторил Василе.

— А откуда тебе это известно? — сдерживая гнев, холодно спросил отец Поп.

— От самой домнишоары.

— От Лауры?

В этот миг в комнату вошла попадья. Материнское сердце ее не выдержало, она непременно хотела знать, что происходит. Неужто их планы, на которые они с мужем возлагали столько надежд, рассеются словно от дуновения ветра?

Попадья застыла у притолоки.

— Да, от самой домнишоары, отец Поп! Она говорила мне, что со мной ей приятно вести дружеские беседы, но замуж за меня она бы не вышла.

— Глупости! Лаура всегда говорит глупости! — послышался из дверей голос попадьи. — На слова Лауры нельзя полагаться.

— Разрешите мне быть другого мнения, — улыбаясь, возразил Василе. — Возможно, я знаю домнишоару лучше, чем вы. Она говорит всегда только то, что и в самом деле думает. Она очень откровенна, и у нее достаточно сил, чтобы добиваться того, что она считает истинным. Домнишоара Лаура удивительная девушка, и, уверяю вас, ее будущее более блестяще, нежели то, какое мог бы обеспечить ей я. И это будущее, поверьте, не за горами.

— Ничего не понимаю, что ты говоришь, — хмуро пробормотал отец Поп.

— В скором времени все поймете. Я не думаю, что ошибся. И позвольте поблагодарить вас обоих от всей души за сердечное гостеприимство, каким я пользовался почти два года.

Василе пожал руки священнику и его жене. Выходя из комнаты, он столкнулся с домнишоарой Лаурой.

Оставшись наедине с Лаурой, инженер Родян в первую очередь обратил внимание на то, как она побледнела, услышав, что Василе уезжает сегодня вечером. Синие глаза ее уставились куда-то в пустоту и уже не искрились веселостью. Когда попадья встала из-за стола, Лаура рванулась вслед за ней, но все-таки усидела на месте. Две слезинки бриллиантами повисли на ее длинных густых ресницах.

— У вас красивое село, домнишоара, — с трудом выдавил из себя Гица.

— Теперь оно не будет таким красивым, — проговорила девушка, не глядя на него.

От такого ответа в душу молодого человека пахнуло холодом. «Она любит Василе», — понял он. Они молчали, молчать было тяжело. Наконец Гица преодолел себя:

— Вы даже не знаете, как я завидую Василе, домнишоара.

— Домнул у Мурэшану? — переспросила Лаура, по-прежнему глядя куда-то вдаль.

— Да, домнулу Мурэшану, — подтвердил Гица.

— И чему же вы так завидуете, хотелось бы знать?

— Тому… тому, что с его отъездом село перестанет быть красивым, — нерешительно проговорил Гица.

Лаура обернулась к нему, и по губам ее легкой бабочкой порхнула улыбка.

— Я заметила, что молодые люди склонны к преувеличениям. И напрасно. Действительно, село опустеет без домнула Мурэшану, потому что мне не с кем будет смеяться, гулять и разговаривать. Мне жаль наших прогулок. — Она вновь взглянула на Гицу, легкая улыбка тронула ее губы.

— И только-то? — недоверчиво переспросил Гица.

— Разве этого мало? Остаться в деревне без приятного общества, без собеседника умного и веселого…

— Красивого! — улыбнулся инженер.

— Красивого? — Глаза Лауры удивленно распахнулись, и взор их, смягчившись, задержался на Гице. — Мне он не кажется красивым.

— А не могли бы вы сказать, кто тогда кажется вам красивым, домнишоара? — робко, но с улыбкой спросил инженер.

— Вы хотите знать это?

— Да.

— Правда хотите? Вас это интересует? — продолжала спрашивать Лаура, освещая Гицу взглядом своих синих глаз.

— Очень интересует! — живо откликнулся молодой человек.

Девушка шагнула к нему, наклонилась и шепотом, прошелестевшим словно шелк, сказала:

— Вы!

Повернулась на каблуках и бросилась к двери. Дверь в тот же миг распахнулась, и на пороге показались Василе Мурэшану и отец с матерью.

Спустя недолгое время молодые люди, сидя в скрипучей расхлябанной бричке, катили на станцию. Первую половину пути они проехали молча. Потом, словно подумав об одном и том же, переглянулись с улыбкой, и Гица спросил:

— Самую последнюю новость знаешь?

— Если сообщишь…

— Я услыхал из собственных уст домнишоары Лауры, что нравлюсь ей.

— И я!

— Ты тоже ей нравишься?

— Нет. Услыхал из ее собственных уст, что ей нравишься ты. Видел, как она прикрыла мне рот ладошкой? Это чтобы я не предал гласности доверенный мне секрет.

— Потом вы еще шептались, да? — Гица не на шутку разволновался.

— Да.

— И что же она тебе сказала?

— Что ты красивый.

— Надо же! — вспыхнул инженер.

— Ничего удивительного, дорогой домнул Родян, такова Лаура: всегда искренна и ничего не умеет скрыть. Я знаком с ней два года и знаю: эта девушка никогда никого ни в чем не обманет. Ей это просто в голову не придет.

Оба снова надолго замолчали. Впереди уже виднелась станция.

— Знаешь, о чем я думал? — вдруг спросил Гица.

— С удовольствием узнаю, — весело откликнулся его спутник.

— Что буду просить руки домнишоары Лауры.

— Исполняется! — воскликнул Василе.

— Что исполняется?

— Мое предсказание. Я напророчил ее родителям, что у домнишоары Лауры будет блестящее будущее, если она не выйдет за меня замуж. — И Василе принялся рассказывать, какой трудный разговор был у него с отцом Попом.

Купив билеты, молодые люди уселись в поезд и погрузились в мечты: Василе думал об Эленуце, Гица о Лауре.

Ах, молодость, молодость!

Как далеки были оба от всех несчастий, что обрушились на семейство Родян. Они думали только о своем будущем, только о своем счастье. Они строили воздушные замки, поселив туда двух прелестных девушек. Весь остальной мир больше не существовал!

Сколько мук и терзаний выпало на долю молодого инженера после 25 февраля, и где же они? Следа не осталось. На душе свет, умиротворение, счастье. Неиссякаемый источник тепла и воли к жизни открылся в сердце. Страх, тяжесть поражения-все довелось испытать молодому инженеру, но чувствовал он себя непобедимым.

Благословенная молодость! Ты питаешь собою жизнь, как ключ питает прозрачные, скачущие, поющие волны горного потока. Что за дело ключу до того, что его прозрачная как слеза вода замутится, загрязнится в пространном мире? Он вечно бьет из скалы, очарованный солнечным светом и блеском, который дробится в его бурлящих волнах, зачарованный песней, неотвратимо зовущей вдаль!

XVII

Восемь лет прошло после рассказанных событий. И вот туманным холодным утром конца октября на дорогу, ведущую в село Вэлень, свернула бричка. Кони с рыси перешли на шаг, и бричка заколыхалась, подбрасывая на сиденье незнакомца, закутанного в огромный серый плед. В жидкой грязи колдобистой дороги там и здесь торчали валуны. Вдоль дороги тянулись узкие полоски садов, сожженные ранними заморозками, и в них паслись одинокие лошади, которые, заслышав бричку, вскидывали головы и грустно смотрели на путешественников. Потом костлявые их головы вновь поникали к земле, и лошади продолжали щипать остатки травы. Послышался ропот горного потока: после поворота дорога потянулась вдоль стремительной речки, которая несла взбаламученную воду, насыщенную белой мутью от раздробленного золотоносного камня.

Стали появляться отдельно стоящие домишки. Дранка на них почернела, кое-где сгнила, а кое-где и провалилась. Водяные колеса чаще всего не работали. Изредка доносилось клацанье пестов в толчеях, привычный характерный звук, который раньше несся отовсюду. Бричка ехала, и все больше попадалось работающих камнедробилок. Но работа шла ни шатко ни валко, чаще всего в три песта, очень редко в шесть. Возле каждой толчеи маячили два-три человека. Навалы руды не бросались в глаза издалека, как это бывало раньше. Небольшие кучки камня словно нетерпеливо ждали, когда их истолкут. Люди в мокрой одежде, заляпанной белой грязью, нехотя возились возле камнедробилок.

Тяжелый туман, клубившийся над поросшими лесом склонами, стремительно скатывался вниз, серые клубы его на миг заволакивали все вокруг: и дома, и толчеи, и людей. Потом черные крыши появлялись вновь, а туман спускался еще ниже, к самой реке, откуда, цепляясь за деревья, снова начинал подниматься вверх, принимая самые причудливые формы, и белые зыбкие великаны дотягивались кое-где до верхушек елей.

Воздух был сырой и холодный. Солнца не было видно, ему не под силу было пробиться сквозь густой туман.

Время от времени бричка на узкой дороге прижималась к самой обочине, повстречав телегу, груженную камнем. Возчики лениво понукали волов, и, если случалось с воза упасть камню, его никто не поднимал. Но чаще навстречу попадались лошади с корзинами по бокам. Встречались и рудокопы, группками по четыре-пять человек, с лопатами и фонарями, в грязи с головы до ног, распространяя едкий запах подземелья. Они брели молча, шлепая по лужам, не глядя под ноги.

В самом центре села Вэлень, где сходятся три долины, громче всего раздавался перестук камнедробилок, но обычной людской суеты почему-то не было заметно.

Человек в бричке обратился к ямщику:

— Как я вижу, никто не оповестил людей, что я сегодня приеду. Не заметно, чтобы меня кто-то ждал.

Говорил он с иностранным акцентом, а когда размотал плед, стало видно изборожденное морщинами лицо и слепой левый глаз, затянутый мутным бельмом.

— Да нет, домнул Пауль, люди вас ждут, — отозвался глухой голос возницы. — Человек тридцать рудокопов должны вас дожидаться. Только в такой холод сидят все по домам.

Иностранец тревожился не зря. За последние полгода он раз пять наведывался в Вэлень, и рудокопы, ожидая его, собирались обычно группками у калиток, а еще чаще перед трактиром Спиридона. Но сегодня улицы были пусты, а у трактира стояли разве что человек десять.

Домнул Пауль, дружески ответив на приветствия рудокопов, вылез из брички и, подойдя к ним, поздоровался с каждым за руку, после чего они вошли в трактир. Все расселись за длинным столом, и домнул Пауль заказал пива.

— Что-то маловато вас. Видно, не всем сказали, что я приеду.

— Почему же! Сказали всем, люди сейчас подойдут, — отозвался один из рудокопов.

Рабочие чокнулись с домнулом Паулем, выпили, вытерли усы и застыли в молчании. Страх перед неизвестностью, затаенная грусть были написаны на их лицах.

— Вот и хорошо, что решились, — заговорил домнул Пауль. — Ваши товарищи, что нанялись раньше, уже получают хорошие деньги. У нас честный рудокоп может заработать и больше пяти крон. Жалованье у нас не в пример здешнему, это я вам говорю. Вот скажите сами, сколько вы тут можете заработать за неделю? Пять-шесть злотых в самом лучшем случае, так ведь?

Все молчали. В трактир заходили новые посетители, и с каждым домнул Пауль здоровался за руку, а Спиридон подносил по стаканчику вина.

— Мы так порешили, — заговорил один рудокоп, — за такую плату не пойдем. Правда, пять крон плата неплохая, но за нее нужно работать как вол, и день и ночь. Да жизнь у вас там больно дорогая. Почти все, что заработаешь, приходится в магазин нести. Ведь и нам пишет кое-кто из тех мест. К тому же человек пять уже и домой вернулись.

— Не зарабатывает, почтенный, тот, кто пьет, кто деньги хранить не умеет. А домой бегут те, кто работать не любит, — тут же отпарировал приезжий.

— Не сказал бы, — возразил ему тот же рудокоп. — Вот, к примеру, Вумбя и Рошка из самых лучших рудокопов будут. Уж их-то мы знаем, но вот — домой сбежали. Мы и решили, что поедем только тогда, когда нам будут платить не за метр проходки, а за час работы. Ведь есть надсмотрщики, чтобы смотреть, кто дурака валяет. Таких пусть выгоняют. Но среди нас, кто решил идти на почасовую плату, нет ни одного плохого рудокопа, кто не любил бы свой труд. За двенадцать часов работы мы просим четыре злотых в наших деньгах. А также оплату дороги туда и обратно.

Рудокопы, которых набралось в трактире человек тридцать, одобрительно загудели.

Последовала бесконечная торговля. Вербовщик пытался сбить цену, рудокопы не уступали. Говорили сразу три-четыре человека, говорили в полный голос. Все чаще наполнялись пивные бокалы. Табачный дым плавал густыми облаками. Время от времени чужеземец вскакивал, делая вид, что намеревается уходить, но тут же снова садился за стол. К полудню сторговались на трех злотых за двенадцать часов работы, но домнул Пауль пытался выгадать и на дорожных расходах, поскольку всем, кто нанимался на работу раньше, он оплачивал дорогу только в один конец.

— Тогда мы лучше поедем в Петрошень, — заявил кто-то из рудокопов. — Это и ближе, да и платят там неплохо. Что с того, что поедем в Молдову, за границу.

Многие начали поддерживать предложение отправиться на угольные шахты в Петрошень. Вербовщик, внимательно прислушиваясь к их разговорам, понял, что на эти шахты уехало довольно много рудокопов из Вэлень. Он встал, пообещал оплату обратного пути, потряс руку каждому рудокопу и заявил:

— А теперь быстренько собирайтесь. На улице уже ждет бричка, на которой я приехал, и еще пять подвод. В два часа трогаемся.

В трактир к этому времени набилось довольно много женщин. Все это были жены рудокопов, которые решили отправиться на угольные шахты на границу с Молдовой. Жители Вэлень называли Молдову «заграницей», потому что угольные шахты находились не в Трансильвании, а уже в Румынии. Женщины приходили послушать, о чем договариваются их мужья с домнулом Паулем. Одни от души желали, чтобы сделка не состоялась и мужья остались дома, другие, наоборот, хотели, чтобы договор был заключен.

Потом жены расходились по домам, чтобы собрать мужей в дорогу. Сборы были недолги, потому что еще со вчерашнего дня все необходимое было сложено в заплечные мешки.

К двум часам двадцать восемь рудокопов были готовы отправиться вслед за домнулом Паулем. Мрачные, хмурые, вместе с женами и детишками ожидали они подвод, нанятых домнулом Паулем в Вэлень. Ждали все больше молча, редко кто переговаривался с женой. Дети постарше с грустным удивлением разглядывали туман, закрывавший поросшие лесом склоны.

Подъехали подводы, разбрызгивая во все стороны жидкую грязь. Мужчины нехотя отошли от своих семейств и стали рассаживаться на телеги. Женщины заплакали, маленькие детишки вцепились в их юбки. Подводы тронулись в путь.

На душе у всех было сумрачно. Женщины, волоча за руки ребятишек, медленно побрели к дому.

Еще весной появился в Вэлень Пауль Марино, которого звали здесь домнулом Паулем.

Этот иностранец с морщинистым дряблым лицом появился в здешних местах лет девять тому назад. Никто не знал, кто он такой. Многие предполагали, что он страшно богат и намеревается скупить золотые прииски в Вэлень и по всей округе. Но он не приобрел даже самого захудалого прииска, зато с его появлением рудокопы то здесь, то там стали сниматься с насиженных мест и отправляться на работу в угольные копи в Молдову. Сначала немногие соблазнялись этим. На приисках дела шли неплохо, и, несмотря на все старания Пауля Марино, только самые незадачливые соглашались покинуть родное село. И в один прекрасный день люди заметили, что Пауль Марино исчез. О нем потолковали и вскоре забыли.

После краха «Архангелов» добыча золота в Вэлень пошла на спад. Правда, рудокопы, штейгеры и прочие работники пристроились на других приисках. Но ни «Шпора», ни «Влэдяса», ни другие прииски и в сравнение не шли с «Архангелами». Содержание золота в кварце на этих приисках было довольно скудным, и потому у всех, кто раньше работал на Иосифа Родяна и компанию, деньги мало-помалу таяли. Когда доходы пошли на убыль, многие уже не нанимали рудокопов. На приисках в Вэлень количество забойщиков и других рабочих стало год от года уменьшаться. Золотоносные жилы вырабатывались, а прокладка новых штолен требовала больших денег, которых не было. В Вэлень все острее стала ощущаться нехватка денег. Несколько приисков было окончательно заброшено, год-два просуществовав в долг.

Многие золотопромышленники Вэлень не только растратили накопленные в лучшие годы денежки, но и задолжали.

Что и говорить, были и такие, кто хранил копейку как зеницу ока, они и стали на селе боярами. Но и они добывали золото по крупинке и работали только на тех приисках, которые давали хоть какой-то доход.

И вот одним весенним утром, на восьмой год после краха «Архангелов», в Вэлень снова появился Пауль Марино и после двухдневных переговоров увез из села пятнадцать забойщиков. С тех пор он уже пять раз побывал в Вэлень, и около сотни рудокопов отправились на каменноугольные копи «за границу», в Молдову.

Люди звали его «домнул Пауль», одни благословляли, другие проклинали. Однако все понимали, что нельзя больше сидеть на месте, нужно пытать счастья в других краях, потому что в Вэлень жизнь день ото дня становилась тяжелее.

Большинство рудокопов, не желавших наниматься к Паулю Марино, отправлялись в Петрошень. Из значительных приисков в Вэлень действовали только «Влэдяса» и «Шпора», да еще двадцать-двадцать пять совсем маленьких. Но и на этих двух руда шла бедная, так что хозяева едва возмещали затраты.

Когда скрылись подводы, увозившие работников из Вэлень, люди, оставшиеся на дороге, разбрелись кто домой, кто в трактир к Спиридону. Улицы вновь опустели.

Доносился перестук камнедробилок. По дороге изредка проезжала телега, груженная камнем, или семенила женщина, направлявшаяся в лавочку. Женщины по-прежнему были одеты чисто, как и в лучшие времена, носили, как прежде, ботинки, только лица их побледнели и в усталых глазах читалась какая-то безнадежность. Они заходили в лавочку, быстро что-нибудь покупали, а когда выходили, то нельзя было понять, есть в сумке что-нибудь или нет-так ничтожны были покупки.

Чаще всего торговались с лавочниками жены рудокопов, отправившихся на заработки в чужие края. Многие из забойщиков, уехавших из Вэлень, довольно регулярно посылали деньги домой, но были и такие, кто проматывал получку по кабакам, а женам и детям приходилось жить в долг.

Время от времени в трактир к Спиридону заглядывали и женщины, которые, уходя, что-то тщательно прятали под фартуками. В Вэлень образовалось четыре «общества товарок», которые собирались то у одной, то у другой, приносили выпивку и веселились. Но пили они не вино, а ракию. Спиридон давно уже почти не торговал вином и пивом, а все больше ракией.

XVIII

Когда подводы, увозившие из Вэлень рудокопов, поравнялись с домом бывшего примаря Василе Корняна, из балагана, построенного рядом с толчеей, послышался тяжелый стон, как будто там умирал человек. Работник, пяливший через забор глаза на дорогу, бросился к балагану. Во дворе бывшего примаря медленно вращалось водяное колесо, поднимавшее три песта, дробивших камень. Это была руда с прииска «Влэдяса», где Корняну принадлежало две доли. Возле толчеи высились две небольшие кучки этой руды, предварительно раздробленной кувалдой. Остальной двор был пуст, даже куры на нем не копошились.

Балаган, куда бросился промывальщик, был бревенчатой избушкой в одну комнату, нештукатуренной и небеленой, почерневшей от времени. Два оконца величиной с ладошку глядели подслеповато в разные стороны. Посредине стоял шаткий стол, вдоль одной стены тянулась лавка, напротив — вытесанный топором грубый лежак. Была еще железная печурка, которая, когда открывалась дверца, поглядывала на мир воспаленным глазом. В полутьме эта печка представлялась маленьким черным чудовищем, затаившимся в углу. На полу, заляпанном грязью, валялись тряпки. Казалось, в балагане никогда не подметали — столько здесь накопилось мусора, и никогда не проветривали — таким кислым и застоявшимся был воздух. И действительно, дверь в балаган за последние годы редко открывалась. А во времена славы «Архангелов» в балагане было и чище, и свежее, чем сейчас. Тогда балаган служил местом отдыха для рабочих, смотревших за толчеями Корняна. Сюда заходили по одному, по двое, чтобы поспать часок-другой. Частенько в этом балагане и выпивали, случались в ночное время там и другие встречи.

Работник распахнул дверь, и с кровати снова послышался глухой стон.

— Поверни меня, Висалон, поверни. Жжет, мочи моей нет! — стонал человек, скорчившийся от боли. Лихорадочно блестевшие глаза умоляюще смотрели на вошедшего. На лбу выступили крупные капли пота. На провалившихся щеках торчала серая многодневная щетина. Больной тяжело дышал и при каждом коротком, свистящем вздохе стонал: «Ой-ёй-ёй! Жжет меня, жжет! Жжет меня!»

Висалон склонился над больным, тот схватился за его шею, и работник, напрягшись, повернул больного на левый бок.

— Так получше… Не бросай меня… Ой-ёй-ёй! — стонал бородатый скелет, умоляюще глядя на Висалона.

Висалон поправил одеяло. Больной полежал немного на боку, потом с помощью Висалона опять лег на спину.

От долгого лежания у него на спине появились пролежни, которые горели огнем и заставляли несчастного стонать и плакать. Иногда Висалон внимал этим отчаянным стонам, но случалось, что делал вид, будто их не слышит, и только зло поглядывал на дом бывшего примаря.

Больной успокоился и глухим, слабым голосом спросил хмурого Висалона:

— Что за подводы недавно проехали?..

— Наши рудокопы, — засопел Висалон.

— Опять? — упавшим голосом вновь спросил больной.

— Опять.

— В Петрошень?

— Нет, в Молдову. Домнул Пауль повез.

— И много? — едва слышно прозвучал голос.

— Человек тридцать! Сдается, что скоро в Вэлень совсем рудокопы переведутся, — отозвался работник и вышел, прикрыв за собою дверь. Больной снова застонал. Все, кто шел мимо балагана, не зная, кто там лежит, с удивлением останавливались, оглядывались по сторонам и с опаской шли дальше. Похоже было, будто балаган вздыхает и стонет сам по себе, а в другой раз можно было подумать, что в нем молится язычник.

Висалон, немолодой уже, хлипкий мужичок, присматривал за работой толчеи. Он нехотя бродил вокруг нее, то и дело раскуривал свою трубку и непрестанно бормотал. Когда из балагана слышались особенно отчаянные стоны, он с ненавистью поглядывал на хозяйский дом: «Чертова баба! Опять не идет!»

«Баба» промелькнула только утром, сунув Висалону ломоть хлеба. Теперь смеркалось, а хозяйки все не было — ни еды принести, ни на больного взглянуть.

На улице совсем стемнело, когда заскрипела калитка и во двор вошла высокая дородная женщина. Пройдя мимо толчеи, она направилась к балагану.

— Ужас что такое! — Она поднесла к носу платок. Спертый воздух балагана отдавал гнилостью — запах шел от пролежней паралитика.

— Дышать невозможно! Невмоготу! — Женщина повысила голос. — Черт бы побрал эту чертову жизнь! Говорят, лес до сих пор на твоего отца записан, а потому и закладывать его нельзя. Сперва наследство нужно оформить, прошение написать, собрать бумаги, бегать с ними и еще черт знает чего им там нужно! А ты все гниешь? Ну и пес с тобой, лежи!

— Докица! — застонал больной. Безумные глаза его умоляюще смотрели на женщину.

— Всю мою жизнь перекалечил! — в ярости кричала Докица. — Денег ни гроша! Ты лежишь, не шевелишься! Другие-то мужья куда только не едут работать! Вот сегодня человек тридцать отправились на заработки, деньги домой будут посылать. А ты не живешь и не помираешь. Фу! — презрительно фыркнула она и, повернувшись на каблуках, вышла из балагана.

Взбежав на крыльцо, Докица отперла дверь, вошла в дом, зажгла свечку, пошарила в шкафу и тут же, задув свечу, выскочила на крыльцо и пошла со двора вон. Пошла она в трактир Спиридона за выпивкой и закуской. Шла легко, весело, хотя за минувшие восемь лет порядком располнела. Василе Корняну она врала напропалую, врала и тогда, когда жаловалась, что у нее нету денег. Денежки у нее водились, недаром она торопилась в корчму за выпивкой и закуской. Рудокопа, молодого неженатого парня, с которым вот уже два года состояла в греховной связи, она уговорила не уезжать на заработки. И сегодня пригласила его на ужин в тот самый дом, откуда выдворила бывшего примаря Василе Корняна. Года три прошло, как она велела перенести больного, у которого отнялась вся правая сторона, в балаган. Она бесстыже заявила ему тогда:

— От тебя дух тяжелый, весь дом им пропах!

У Корняна тогда еще не было таких страшных пролежней, но Докице до него вообще дела не было, лишь бы спровадить с глаз долой. У нее было и кого в дом пригласить, и с кем время провести, а в балаган она заглядывала лишь тогда, когда нужно было поговорить с мужем о займе или продаже. Кроме дома и тех акций, которые принадлежали Корняну как совладельцу прииска «Влэдяса», Докица потихоньку от мужа все спустила. Мужу, который с великим трудом ставил левой рукой свою подпись на всяческих бумагах, она потом говорила: «сделка не состоялась» или «в долг мне не дали». Докица и вправду ничего не продавала, она отдавала все под залог, но выкупать заложенное и не думала, что, мол, с возу упало, то пропало, и оставалась при бывшем примаре только из-за дома да доходов с прииска «Влэдяса». Когда уплывет и это, она с легкой душой окончательно покинет Корняна.

Корняна она презирала за то, что он разорился, стал калекой. Она ненавидела его за долгую тяжкую болезнь — уж лучше бы умер, да и дело с концом. В балаган она заглядывала редко и ничего, кроме обид и огорчений, больному не приносила. Захлопнув за собой дверь балагана, Докица вновь обретала присущую ей жизнерадостность и отбривала острым язычком всех, кто осуждал ее за отношение к мужу.

Василе Корнян год за годом жил одной надеждой: поднакопить деньжонок и пригласить «знаменитого доктора». Он твердо верил, что где-то существует «знаменитый доктор», который непременно поставит его на ноги. Бог знает как запала ему в голову эта мысль, но Корнян готов был продать все, что у него было, лишь бы получить деньги и пригласить доктора. Потому-то он и подписывал все, что подсовывала ему Докица, а она твердила Корняну, что влезает в долги только ради его здоровья.

Еще лежа в доме, разбитый параличом Корнян понял, что Докица наставляет ему рога. Прикованный к постели, он слышал веселый смех жены со двора или из соседней комнаты, и ему казалось, что он сходит с ума. Но страдания плоти были еще мучительнее, чем жгучие муки любви и самолюбия. И мало-помалу боль физическая вытеснила душевную. Жил он одной только надеждой: отыскать «знаменитого доктора».

Но после того, как жена распорядилась перенести его в балаган, он стал терять надежду на выздоровление. И хотелось ему одного: чтобы поменьше жгло и саднило раны, которыми покрылась у него вся спина. Но вскоре стало ясно, что Докице до него и дела нет: пусть хоть сгниет заживо. Сменить белье и перестелить постель приходили родственники, жжение от пролежней на спине облегчал работник Висалон, поворачивая его время от времени на левый бок. Корнян клял свою судьбу и в редкие мгновения, когда вспыхивала вдруг в нем безумная вера в выздоровление, он не сомневался: Докицу он убьет.

Дорогой в трактир Докица и думать забыла, что в доме умирает человек. По привычке мурлыкая какой-то романс, она тщательно обходила лужи.

Стемнело, к тому же стоял туман, так что и в двух шагах нельзя было разглядеть человека.

— Эй, кто там? — раздался густой бас с крыльца трактира.

Докица остановилась, узнав голос Ионуца Унгуряна. Кто-то зашевелился на скамейке возле дома, стоявшего через дорогу от трактира, но голоса не подал.

— Кто это? — еще раз окликнул Унгурян.

— Чужой, — отозвался голос из темноты. Чувствовалось, что человек нарочно пришептывает, чтобы его не узнали.

— Какой еще чужой?

— Странник, — отвечал неизвестный.

— Откуда? — расспрашивал Унгурян.

— Из страны румынской! — отозвался голос из темноты.

Старик пересек грязную дорогу и, подойдя к скамейке, расхохотался.

— Чтоб тебе пусто было, Иларие! Это ты? А ну, давай поближе к свету, я на тебя посмотрю.

Человек взвалил на спину мешки и, еле передвигая ноги, заковылял за Унгуряном. Перед лестницей, что вела в трактир, он остановился.

— Входи, входи, Иларие! Поднесу стаканчик вина! Господь помог, добрался ты до дома! — ласково приговаривая, старик Унгурян взял путника под руку, помогая подняться по лестнице. Смущенно и растерянно оглядывался по сторонам Иларие, оказавшись в светлом зале трактира. Это и впрямь был бывший штейгер «Архангелов», который два месяца назад уехал из Вэлень, чтобы попытать счастья «за границей», в Молдове. Ему было стыдно, что он, не отработав срока, возвращается домой, а потому он подгадывал войти в село затемно, чтобы никто его не заметил и не узнал, что он вернулся. Но, добредя до трактира, он не мог не присесть на лавочку, обессилев от голода и долгой дороги.

Все, кто только был в трактире, мигом собрались вокруг Иларие, покрытого дорожной грязью, пропитанного каменноугольной пылью. Ему пожимали руки, с любопытством рассматривали его, словно не видели много-много лет. Посыпались вопросы, но, заглушая хор голосов, гудел бас старика Ионуца, который, удерживая Иларие за рукав, бубнил одно и то же:

— Один уходит, другой приходит, один уходит, другой приходит! Таков порядок в мире.

Старик подразумевал рудокопов, уехавших из села сегодня после обеда.

— Не повстречался с ними? — спросил Иларие мужик лет тридцати пяти, который до сих пор пребывал в сомнении: правильно или неправильно он поступил, когда не поехал в чужие края.

— Нет! Я перевалил прямо через горы.

Старик Унгурян, не выпуская рукава Иларие, подвел его к столу и заставил сесть. Тут же вокруг них сгрудились человек десять рудокопов, которые наперебой принялись заказывать выпивку. Это были в основном те, кто решал, идти им или не идти за домнулом Паулем. После отъезда товарищей они не разошлись по домам, а то ли с горя, то ли на радостях — кто поймет? — принялись пить в трактире у Спиридона. Деньги у них были, потому что каждый, намереваясь отправиться в дальний путь, занял соответствующую сумму.

В этой-то компании и сидел старик Ионуц. Стемнело, и он засобирался домой, опасаясь темноты, и тут-то приметил сидящего на скамье Иларие.

Старик заказал для путника брынзы, сала, хлеба, пару пива и теперь смотрел, как жадно ест Иларие, ухмылялся, приговаривая:

— Ничего не поделаешь! Один приходит, другой уходит! Так уж устроен мир!

Утолив голод, Иларие начал рассказывать и отвечать на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон. Сначала он говорил как бы нехотя, стесняясь, про длинную дорогу, про бесконечные леса, про то да про сё, потом, словно с плеч его спал тяжелый груз, принялся в подробностях излагать про нищету на каменноугольных копях: труд тяжкий, начальство-звери, жизнь дорогая, еда скудная, жилище-землянки, ни тебе церкви, ни попа, ни села, ни домика, одна лесная чащоба во все стороны, куда ни глянь.

Рудокопы слушали его, самодовольно усмехаясь, и с каждым словом самодовольство их прибывало. Они то и дело требовали вина, и веселье в трактире Спиридона шло так же безудержно, как и в лучшие времена.

Старик Ионуц Унгурян слушал, разинув рот. Он ахал, ругался, качал головой, но не забывал о стаканчике, из которого попивал с неизменным удовольствием.

Теперь он был сед как лунь. Однако морщинистые его щеки были по-прежнему розовыми, и особенно явно розовели после двух-трех стаканчиков доброго вина. У самого Ионуца в подвале при доме такого вина не было, а потому приходилось ему наведываться в трактир Спиридона. Путь этот, не такой уж и короткий, проделывал он не один раз в день. Честно говоря, последние лет пять единственным его занятием и было хождение между домом и трактиром. Хоть боялся он мороза, хоть не грела его больше кровь, однако и в разгар зимы он регулярно совершал этот путь, и он не был ему в тягость. Унгурян изрядно похудел, брюшко его исчезло, но казалось, что по мере усыхания тела жажда к выпивке росла и росла. По правде говоря, по части выпивки он всегда был бочка бездонная, но пить ему теперь приходилось в долг, а Спиридон никогда помногу не отпускал. Старик Унгурян то и дело перекорялся с трактирщиком, потому что не платил долгов месяцами и Спиридон грозил не давать ему ни капли. Но на этот раз платили рудокопы, и Спиридон спокойно уставлял стол бутылками. Рудокопы от души были рады, что не уехали в «чужую сторону», и готовы были пропить все деньги до последней полушки. Счастливыми глазами смотрели они на Иларие и выспрашивали всяческие подробности. Но он от дорожной усталости, еды и выпивки вконец раскис.

Шумели, веселились, время летело, как на крыльях.

— Эх, ребята, вернуть бы былые времена «Архангелов»! — повторял старик Унгурян, блестя глазами, и не мог удержать тяжелого вздоха.

— Еще вернутся! — бодро выкрикнул кто-то из рудокопов. — Будем гулять сегодня до утра, ребята! Отведем душу, как в золотые денечки!

Все захлопали в ладоши, закричали «ура».

Дверь трактира снова распахнулась, и на пороге возник человек в обтрепанном городском костюме, с пузырями на коленях. Худое лицо его посинело от холода. Безнадежностью и униженностью веяло от его неопрятной, заляпанной грязью фигуры. Войдя, он снял шляпу, и стало видно, что он вдобавок еще и лыс. Мутным взглядом исподлобья он обвел трактир. Но, увидев веселую компанию, оживился, в глазах его засверкали веселые искорки, постаревшее лицо озарила широкая улыбка, и к столу пирующих рудокопов он уже подходил, напевая хриплым баском:

Храбрецы,

Молодцы,

Все вступайте в дело!

И «ура!»

Всяк кричи,

Наступая смело!

Песенка вызвала новый взрыв восторга. Рудокопы дружно вскочили, приглашая к столу вошедшего.

— Просим к нам, домнул адвокат! Садитесь сюда! — наперебой приглашали его.

Бывший студент Унгурян пожал руки рабочим и, добравшись до отца, хлопнул его по плечу.

— В хорошее местечко ты забрался. Мать послала меня искать тебя в церкви, да церковь оказалась на запоре.

Старик расхохотался, а рудокопы поспешили поднести гостю стаканчик вина. «Адвокат» сел за стол, прищурившись, окинул взглядом длинный ряд бутылок и, налив себе еще стаканчик, опрокинул, наполнил и также жадно выпил.

— Уф! Жажда одолела!

Старик весело блеснул глазами и налил сыну четвертый стакан.

Унгурян-младший тут же сообразил, что ему следует срочно наверстать упущенное и догнать пирующих, иначе, как говорится, он испортит всю обедню. Вскоре «адвокат» принялся разглагольствовать и хвалить Иларие за то, что тот вернулся к родному очагу, ибо те, что забрали себе в голову мотаться по белу свету, безумцы, поскольку неизменно справедливы слова старинной песни:

Хлеб, какой он ни плохой,

Слаще в стороне родной.

Рудокопы дружно захлопали. Им казалось, что «адвокат» оправдал не только то, что они остались в Вэлень, но и то, что собранные на дорогу деньги спустили здесь, в трактире у Спиридона.

«Адвокат» разглагольствовал, пил, поднимал тосты — и вдруг затих, уставившись остекленевшими глазами на стакан с вином. Спиридон, заметив, что голос «адвоката» смолк, быстро нарезал колбасы, брынзы и поставил тарелку на стол. Унгурян-младший стал жадно есть. Управившись с едой, он столь же жадно выпил стакан вина. Слабость его как рукой сняло. Спиридон за много лет изучил «адвоката» и знал, что обморочное состояние, в какое впадал Унгурян-младший, проходит, стоит тому хоть что-нибудь проглотить, а потом он будет пить хоть всю ночь напролет. Знал он и то, что один только «адвокат» способен выдерживать такие долгие попойки.

Спиридон не ошибся. Унгурян-младший снова пил, пел песни, заключал пари: кто выпьет стакан вина одним глотком. Тосты он поднимал один за другим и даже спел песенку про архангела Гавриила, какую певал в студенческие годы, даром что давно уже постарел, облысел и опустился. Давненько у Спиридона не слышали этой песни, и сама трактирщица выглянула из кухни, чтобы ее послушать.

Старик Унгурян был доволен. Доброжелательно улыбаясь, он поглядывал вокруг, прищелкивал пальцами и приговаривал:

Не по мне сей мир земной,

Не по мне и тот, другой.

Да, Спиридон не ошибся: попойка, какой давно уже не бывало в его трактире, закончилась только на рассвете.

Когда утром бывший студент попытался встать, чтобы отправиться домой, оказалось, что ноги его не держат.

С той поры как Унгурян-младший приехал из Будапешта с Ирмушкой, он больше этого города не видел. Старик мало-помалу оплатил огромные долги сына — счета из ресторанов, от портных, лавочников. На протяжении двух лет старик Унгурян не знал покоя: одно за другим поступали денежные требования от адвокатов, грозивших передать свои иски в суд. Только он выплатил Прункулу пятьсот злотых, как снова пришлось ему залезать в долги, куда большие, чем раньше.

Ирмушка прожила в Вэлень полтора года. А когда почувствовала, что бедность уже на пороге, уговорила ясным весенним днем своего кавалера прокатиться в город. И пропала. Все поиски Унгуряна, все отчаянные расспросы ни к чему не привели. Вернулся он в Вэлень один поздно ночью. Отец сидел за стаканом вина.

— Ир-мушка! Фырр мушка? — ухмыльнулся старик.

Несколько недель «адвокат» не находил себе места ни в родном доме, ни даже в трактире Спиридона. Однако вскоре он забыл и Ирмушку, и только старик, напиваясь вдребезги, порой обращаясь к сыну, говорил:

— Ир-мушка! Фырр мушка?

Молодой Унгурян жил в Вэлень, ничем не занимаясь, ничем не интересуясь. Пока дела на приисках шли хорошо, хорошо жил и он. Дома бывал редко, все больше сидел по трактирам. Однако когда веселье пошло на убыль и грандиозные попойки прекратились, он разом постарел и опустился. Губы его порой так горько кривились, что можно было подумать, будто всю свою жизнь он пил один уксус. Бывший студент начал сожалеть о годах, прожитых впустую, а поскольку не было больше веселых попоек и вечеринок, отвлекавших его от невеселых мыслей, он принялся пить ракию. Через несколько лет на него стало жалко смотреть.

Старик Унгурян, оказавшийся после краха «Архангелов» в стесненных денежных обстоятельствах, год от году все глубже погрязал в долгах. Долги обожаемого чада окончательно его подкосили. Однако характер его не переменился. И теперь, как и раньше, голова его всегда была затуманена хмелем, и поэтому он не терял уверенности, что дела на прииске вот-вот пойдут лучше не надо. Из-за этого он до сих пор не продал своей доли в «Архангелах», хотя прииск давным-давно был окончательно заброшен.

Ранним утром старик Унгурян выбрался из трактира, поддерживаемый с одной стороны каким-то рудокопом, а с другой бывшим штейгером Иларие. По дороге им то и дело встречались незнакомые крестьяне, направлявшиеся все как один к каменному домишке, новому, но совсем маленькому, всего в две комнаты. Иларие, оборачиваясь и глядя вслед проходившим, которые исчезали за дверями странного домишки, недоуменно спросил:

— А там что такое? Лавка, что ли?

Вместо ответа старик Унгурян задал вопрос:

— А день сегодня какой? Пятница?

Иларие подумал и ответил:

— Пятница.

— Сегодня банковский день. Люди в банк идут.

— Ага! Вот оно что! Банковский день, — покачал головой штейгер.

Проходивший мимо них юродивый рудокоп Никифор, над которым, казалось, время было не властно, ткнул на ходу пальцем в «адвоката» и прохрипел: «Антихрист, антихрист!» — и, что-то бормоча себе под нос, пошел дальше.

XIX

Новый дом, к которому со всех сторон тянулись в пятницу люди, и незнакомые из соседних сел, и свои, из Вэлень, стоял возле самой примэрии. На улицу он глядел четырьмя небольшими окнами, забранными крепкой железной решеткой зеленого цвета. Единственным украшением фасада была черная вывеска, прибитая под самой стрехой, на которой золотом было выведено: «„Архангелы“ — акционерное общество, вклады и займы». Слово «Архангелы» было выведено большими буквами и было видно издалека, остальные слова — маленькими, уже потускневшими буковками.

Пришедшие большей частью толпились возле дверей. Кто пришел пораньше, уселся на двух длинных скамьях, врытых в землю вдоль стены, другие — кто стоял, опираясь на палки, кто медленно прохаживался туда-сюда. Одни из них охотно вступали в разговор, другие нехотя перебрасывались редкими словами, и по лицам их и по взглядам чувствовалось, что говорят они как бы по принуждению, через силу, как говорят обычно все крестьяне, которым нужно либо платить проценты, либо брать деньги в долг.

Утро было туманное, холодное, люди зябко поеживались и хмуро поглядывали вокруг, с нетерпением ожидая, когда же откроется банк. Пустившиеся в путь, едва только забрезжил рассвет, крестьяне жевали захваченный с собой ломоть хлеба — свой повседневный завтрак. Однако все они быстро попрятали куски в торбы, завидев на дороге невысокого человека в лаковых сапогах и белых штанах, какие обычно носили в Вэлень рудокопы. В коротком тулупчике с рыжим лисьим воротником и мягкой шляпе без привычного золотого шнурка вокруг тульи человек шел мелким шажком, не торопясь, старательно обходя лужи. Лицо у него было чрезвычайно странное: одна щека меньше и темнее другой.

Заметив его, толпа зашевелилась. Сидевшие на скамьях встали и, когда человек в тулупчике приблизился, дружно сняли шляпы.

— Доброе! — ответил он на приветствие, сухо и самодовольно. Еще самодовольнее было выражение его лица, смотреть на которое было страшно: правую половину его, мучнисто-бледную и морщинистую, оживлял беспокойно блестящий пытливый глаз, левая же была сплошным синим пятном с красной безглазой дырой, полуприкрытой веком. Левого глаза Георге Прункула лишил выстрел управляющего «Архангелов» Иосифа Родяна. Но уродство ничуть не мешало этому лицу выражать самодовольство, тем более когда живой и беспокойный правый глаз видел целую толпу, собравшуюся перед банком, принадлежащим лично ему, Георге Прункулу, и еще письмоводителю Попеску.

Прункул одну за другой отпер двери банка, распахнул их и пригласил всех войти. Банк представлял собой довольно просторное, но совершенно пустое помещение с несколькими лавками вдоль стен. Холодный воздух пах затхлостью.

— Прошу подождать здесь. Сейчас придет господин бухгалтер и начнем! — пригласил Прункул, отпер дверь в соседнее помещение и скрылся за нею. Комната эта была несколько меньше той, где толпились люди, в ней стояли три стола, огромный сейф «Вертхайм» и шкаф. Собственно, сердце банка было здесь. За столом возле сейфа работал кассир, за шкафом сидел бухгалтер, третий стол у окна предназначался для директора.

Однако стол этот почти всегда пустовал, потому что должность директора и кассира совмещало одно и то же лицо, а именно Георге Прункул, бывший совладелец прииска «Архангелы». Сначала он вообще был единственным служащим в банке, пытаясь исполнять должность и бухгалтера тоже, но вскоре запутался и понял, что на это место следует нанять сведущего человека. Пытался он привлечь себе в помощь собственного сына, бывшего студента, но отпрыск запутал все счета еще больше. Тогда скрепя сердце он нанял настоящего бухгалтера, который, однако, через два месяца уволился из-за ничтожного жалованья. С той поры много бухгалтеров перебывало в акционерном обществе «Архангелы», ибо директор банка ни за что не желал увеличивать им содержание.

Что же касается должности кассира, то ее старый Прункул не уступил бы никому на свете! Деньги он никому не доверял. Кому, как не ему, знать, какая это деликатная операция — пересчитывать деньги. Принимаешь ли проценты или вклад, сдаешь ли сдачу, оформляешь ли кредит — как легко тут ошибиться! Прункул твердо знал, что, если случайно отсчитать человеку больше, чем следует, ни один не вернет разницы, ни один не скажет, что ты ошибся! А самому Прункулу было прекрасно ведомо, с каким трудом достается медный грош!

А чья рука не дрожит при виде кучи денег в стальном сейфе? Уф! Уж кто-кто, а этот кривой знал, что золотой-настоящее око дьявола! Он чувствовал себя увереннее, когда деньги были под его непосредственным наблюдением, поскольку большая их часть принадлежала лично ему.

Сначала Прункул не хотел считать деньги, хранившиеся в кассе, раньше бухгалтера. Напрасно его уверяли, что повсюду, во всех банках, делается только так, что это необходимо для того, чтобы сопоставить соответствие счетов и наличия в кассе. Георге Прункул боялся, что станет известно, сколько у него денег, и бухгалтер соблазнится и обманет его.

И только когда доведенный до белого каления бухгалтер бросил ему на стол бумажку, где, подводя итог подсчетам, вывел точную сумму находившихся в сейфе денег, Прункул успокоился: бухгалтер угадал! Прункул еще не был настолько искушен в финансовых делах, чтобы понять, что именно бухгалтер и есть главное лицо в любом кредитном учреждении. Он уверял себя, что вовсе не из беспокойства пересчитывает деньги, хотя ему доподлинно известно, сколько их лежит в сейфе. Но только пересчитав и убедившись, что все в целости и сохранности до последнего филлера, вздыхал с облегчением.

Годы шли, и Прункул настолько поднаторел в хитростях банковского дела, что мог бы заменить и бухгалтера. Однако теперь у него не хватало не умения, а времени: клиентура настолько выросла, что он не мог оставить кассу.

Не успел Георге Прункул войти в контору, как на пороге появился бухгалтер. Первым делом он подошел к железной печке — ледяная.

— Затопить бы ее, домнул директор, — предложил молодой человек, повесив на гвоздь пальто и шляпу и потирая руки. — Отвратная погода. Целый день за столом-вконец окоченеешь.

Прункул, сидя за кассой, даже не взглянул в его сторону, но ответил:

— Можно и затопить, но сегодня и без того будет жарко. Вон сколько народу ждет, человек сто! — с этими словами он встал и распахнул двери, разделявшие оба помещения.

— Прошу! Только не толкаться. Становитесь в очередь, как на мельнице.

Здоровый глаз Прункула весело поблескивал. Деревенский банкир отпер кассу и уселся за стол.

Клиенты один за другим стали подходить к бухгалтеру, протягивая ему бумаги. Перо бухгалтера забегало по ним и бегало так до часу дня. Получив счет, клиент переходил к кассе. Прункул здоровым глазом быстренько просматривал счет и принимал деньги, тщательно пересчитывал их и, когда серебряная монета вызывала у него подозрение, бросал ее на мраморную столешницу, чтобы по звону определить, не фальшивая ли.

Вот уже пятый год Георге Прункул с неизъяснимым наслаждением выполнял эту работу каждый понедельник, четверг и пятницу. Банк был открыт семь лет тому назад, но в первые годы касса открывалась только по пятницам — раз в две недели. В те времена клиентов из окружных сел было мало, а прииски в Вэлень приносили еще неплохие доходы.

Через год после распродажи имущества Иосифа Родяна два приятеля, Прункул и Попеску, сподобились благодаря посредничеству Гершко Хайсиковича продать иностранному акционерному обществу «Архангелов». Продажа не принесла им того богатства, о каком они мечтали, но все-таки они были рады, что избавились от прииска. После этого они решили как можно скорее открыть банк.

Об открытии банка «Архангелы» в свое время местные газеты оповестили следующим образом:

«Шаг вперед. С глубоким удовлетворением мы узнали, что в передовой коммуне Вэлень заложена солидная основа нового румынского учреждения по хранению вкладов и кредиту. Таким образом крестьянство этих мест, благодаря патриотическим усилиям лучших людей села Вэлень, будет освобождено от когтей иностранных ростовщиков. Еще один шаг вперед сделан по пути консолидации нашей национальной экономики, и мы не можем не быть признательными администрации села Вэлень за то, что она подумала об этой стороне национальной экономики, воздвигнув новую цитадель национальной обороны. Да поможет господь бог и другим последовать ее примеру».

На четвертый год существования банка клиентура неожиданно быстро стала расти. Многие прииски в Вэлень вынуждены были обращаться в банк за кредитом. Кое-кто и из местной знати, например Ионуц Унгурян и Докица, стали регулярно брать деньги под заклад, раз в три месяца, а то и чаще. Все больше земли, лугов, лесов стало переходить во владение банка «Архангелы». Потом и из окрестных сел стали стекаться желающие получить ссуду или деньги под заклад. «Архангелы» были гораздо ближе, чем городские банки, да и процент у них был ниже.

За минувшие восемь лет во всем селе Вэлень осталось только три-четыре семейства, которые не задолжали «Архангелам».

Мало-помалу рудокопы привыкли обращаться к Прункулу «домнул примарь» или «домнул директор». Он действительно занял место примаря вместо Корняна. Когда же кончился срок и были назначены выборы, выбрали опять Прункула: конкурентов у него не оказалось. Никто из жителей Вэлень, когда дела на всех приисках пришли в упадок, не подумал занять место в примэрии, а если бы кто и надумал, то выдержать конкуренцию с Прункулом ему было бы нелегко. Письмоводитель Попеску женился на дочке Прункула. Девица, которую дьякон Гавриил прочил отцу Мурэшану в снохи, стала таким образом не попадьей, а письмоводительшей. Бывший студент Прункул-младший поступил в примэрию писарем вместо Брату.

По правде говоря, он не очень-то убивался на работе, тянул с делами и ленился изрядно. Но отец был рад и тому, что сынок не шляется по улицам. Похоже было, что Прункул-младший рано или поздно одолеет свою страсть к выпивке, потому что душой его мало-помалу завладевала отцовская страсть к деньгам. В трактир он заглядывал редко и без прежнего удовольствия. Однако сказать, что он уже совсем бросил пить, тоже было нельзя; он боролся с собой, и, возможно, эта-то внутренняя борьба и мешала ему работать по-настоящему. И все-таки раз в месяц он навещал трактир Спиридона, и всему селу становилось об этом известно, потому что, вывалившись оттуда среди ночи, он кричал, что спалит Вэлень, набрасывался с кулаками на каждого, кто попадался ему на пути, и потом еще два-три дня после жестокой пьянки был ни на что не годен.

XX

Дом Иосифа Родяна за эти годы постарел. Зеленая краска, которой когда-то был выкрашен фасад, от солнца и дождей выцвела и облупилась, но никто и не думал ее подновлять. Цемент местами осыпался, обнажив красный кирпич фундамента, стены пошли серыми пятнами. Окна всегда были закрыты, шторы задернуты, дом, казалось, погрузился в беспробудный сон или был оставлен навсегда. Редко-редко, когда по улице громыхала телега, чуть раздвигалась занавеска в окне, и можно было увидеть два женских лица, бледных, увядших, с беспокойно бегающими глазами. Но лица исчезали, и штора плотно смыкалась вновь. Никто бы не сказал, что эти мертвые лица принадлежат Эуджении и Октавии.

Сестры жили, как в заточении. Месяцами никто не видел их на улице. А если случалось вдруг увидеть спешащих на почту или в лавку, то лица их всегда были прикрыты шалью, глаза опущены в землю, на приветствия они не отвечали, стараясь проскользнуть по селу, словно тень.

Выйти из дому было для них истинным мученьем, но как бы ни скрывались они от людей, как бы ни избегали посторонних взглядов, односельчане, заметив их, недоуменно смотрели им вслед и потом крестились, словно повстречались с привидением. При дневном свете лица сестер выглядели и вовсе неживыми — высохшие, неподвижные, со злыми морщинами, проложенными неизбывной завистью, на щеках и вокруг рта — страшные лица. Может, поэтому сестры и старались спрятаться от людей.

Только крайняя необходимость заставляла их покинуть дом, и, когда такое случалось, можно было безошибочно сказать, что их мать Марина больна.

Ни Эуджения, ни Октавия не прижились у старшей сестры Марии, жены доктора Врачиу, к которой переехали сразу же после аукциона. Домашнее благополучие, окружившее их в этом доме, было им нестерпимо. Они ненавидели и Марию, и доктора, и их детей, и Эленуцу, которая тоже переселилась к старшей сестре. Не прошло и двух недель, как они вернулись в Вэлень и заперлись в своем мрачном доме. Спустя три месяца после экзамена в церковно-приходской школе в Гурень Василе с Эленуцей сыграли свадьбу. Молодые переехали в Телегуцу, где молодой священник получил приход, и жена его сразу же пригласила сестер приехать погостить, посмотреть село и их дом, но сестры, порвав письмо на мелкие клочки, не удостоили молодую даже ответом.

Осенью женился и Гица на домнишоаре Лауре, дочке священника из Гурень. Ни Эуджения, ни Октавия не поехали даже на свадьбу. Однако на приглашение посетить новобрачных, которое пришло месяц спустя после свадьбы, они милостиво ответили согласием.

Но прожили у брата только два месяца: счастливое воркование молодых, их поцелуи и взаимная нежность сводили сестер с ума.

Не раз за эти годы и Гица, и Эленуца, и Мария звали сестер переехать к ним жить. Но Эуджения с Октавией даже не благодарили их за приглашения.

Случалось, что, получая письма, они и не читали их, а остервенело рвали в клочки, только взглянув на почерк.

Так и старели они в Вэлень в ветшающем доме посреди пустого двора. И жизнь их с каждым днем становилась все бессмысленней, холодней и никчемней. Мужья их давным-давно с ними развелись и, забыв про «неудачную партию», женились по второму разу и жили себе припеваючи.

Эуджения и Октавия поседели, носы их удлинились, щеки отвисли, подбородки заострились. Каково было бедной Марине, которая уж и не ходила теперь — ползала из кухни в дом и обратно, видеть своих бедных дочек?..

Служанку давно рассчитали, работника тоже. За коровой ухаживала Марина. Она же и стряпала, и носила воду, она стирала и покупала припасы, мыла полы, убирала дом. Сгорбившаяся, седая, беззубая, день за днем справлялась она с привычной работой. В бездне безнадежности в ней воспрянула ее крестьянская натура, привыкшая к труду, к телесному напряжению. Но когда она видела две тени, в которые превратились родные дочери, она всякий раз вздрагивала, словно пробирал ее ледяной ветер. И, осенив себя широким крестом, шептала:

— Не оставь нас, святая дева пречистая!

Она пугалась своих дочерей, но еще ужаснее был для нее вечерний скрип калитки, которую целый день никто не открывал. Калитка скрипела, и во дворе появлялся высокий сутулый старик в ветхом пальто, заляпанном белой грязью, обутый в огромные стоптанные сапоги. Старик молча пересекал двор, неся в левой руке что-то круглое, завязанное в грязный носовой платок, а правой держа кувалду и бурав, обычные для рудокопов. Направлялся он прямо к кухне, где стояла большая железная ступка. Осторожно развязав узелок с мелкими кусочками породы, он всыпал горсть камешков в ступку и начинал их толочь.

Когда становилось совсем темно, Марина приносила свечку, и случалось, старик всю ночь напролет толок камень, выбирая из пыли едва заметные блестки, но не золота — а пирита, и складывал их осторожно в глиняный горшок, который прятал потом под кровать, стоявшую на кухне.

— Посмотри-ка! — улыбаясь во весь рот, обращался старик к Марине.

— Вижу, вижу, Иосиф, — отвечала жена, и голос у нее дрожал. — Иди поешь.

Уговаривать она не умела и просто предлагала мужу поужинать. Иосиф Родян ел медленно, понемногу, ни на секунду не выходя из глубокой задумчивости.

— Завтра снова пойду за рудой к «Архангелам», — говорил он, вытирая рот — Какое золото! Господи, что за золото!

Он качал головой, улыбающееся лицо его сияло, веселые глаза блестели.

— Завтра опять пойдешь за рудой, снова принесешь золота, — горестно соглашалась жена, — а теперь, Иосиф, нужно идти спать.

Старик вставал затемно, брал кувалду, бурав, Марина надевала ему через голову охотничью сумку с едой на целый день, и Иосиф, спокойный и веселый, отправлялся к «Архангелам».

Прииск давно уже принадлежал иностранному акционерному обществу, но к работам в штольнях не приступали. Охранял его всего один стражник. Кучи пустой породы почернели, сараи покосились, крыши сгнили, окошки большей частью были выбиты. Возле сараев, где некогда была навалена руда, вырос бурьян. Все пришло в запустенье, вокруг царила тишина. Только вход в штольню дышал по-прежнему густыми белыми клубами пара.

Иосиф Родян не нуждался в освещении. Целый день он долбил породу молотком у самого входа в главной штольне. Сторож напоминал ему, когда нужно пообедать, когда поужинать. Трудясь с утра до вечера, набирал он узелок мелких каменных осколков. А больше ему и не нужно было.

После распродажи имущества Иосиф Родян оказался в санатории, через полтора года доктора отпустили его домой, посоветовав не стеснять: пусть делает, что хочет. А хотел он одного — искать золото в заброшенных штольнях «Архангелов». Именно это желание владело им во время пребывания в санатории, а невозможность его исполнить приводила в бешенство. Сначала его перевели под наблюдение доктора Врачиу, но и тут больной не утихомирился и бил вдребезги все, что попадалось на глаза.

Покой он обрел только в Вэлень, когда с кувалдой и буравом под мышкой отправился к «Архангелам». Спустя некоторое время его отвезли к Гице и Эленуце, надеясь, что и там он будет жить спокойно. Но припадки буйства возобновились, и его пришлось отправить в Вэлень. Дома, стоило ему только приняться за свое мирное занятие, он мгновенно успокаивался.

Дети ему сочувствовали, с годами примирясь с его несчастьем, но сами они были счастливы, и их сердца сжимались лишь тогда, когда они вспоминали об отце. День за днем страдала бедная Марина, которая ни на минуту не могла оставить свой дом, как бы ни хотелось ей повидать детей и внуков.

Мария с Эленуцей и Гица делали все, что могли, для матери: посылали ей деньги, потому что у Иосифа Родяна, кроме дома, не осталось ничего, писали часто ласковые письма и приезжали ее навестить.

Бывшему управляющему жилось спокойно, рудокопы по-прежнему кланялись ему, детишки его не боялись.

Во всем селе один-единственный человек испытывал смертельный ужас при виде белобородого старца — это был Георге Прункул, директор и кассир банка «Архангелы».

Прункул обходил его далеко стороной и, завидев, бросался в ближайший проулок, хотя Иосиф Родян и думать забыл о бывшем своем сотоварище по прииску.

* * *

Название «Архангелы» снова все повторяли по всей округе, но теперь, произнося его, никто уже не думал о славном и богатом некогда прииске, а только об «учреждении для вкладов и займов в селе Вэлень». Банк год от года расширял свои операции и приобретал все больший вес. На десятом году своего существования, когда банк подвел годовой баланс, оказалось, что, хотя он только уравнял свои резервы с основным капиталом, дивиденды, розданные пайщикам, были самыми высокими среди всех румынских банков.

Примечания

1

Стихотворение Андрея Мурэшану (1816–1863), призывающее к единству, опубликованное в период революции 1848 г., положенное на музыку Антоном Панном, стало чрезвычайно популярным гимном.

2

Хоря, или Хория, вместе с Клошкой и Кришаном руководил крестьянским восстанием в Трансильвании в 1784–1785 гг.

3

Аврам Янку (1824–1872) — один из вождей революции 1848 г., действовавший в Трансильвании.

4

Эминеску Михаил (1850–1889) — румынский поэт.

5

Нотар, или письмоводитель, — служащий сельской управы (примэрии), исполняющий обязанности секретаря, нотариуса и судебного исполнителя.

6

Австро-Венгерская империя, в которую входила Трансильвания, где происходит действие романа, была провозглашена как двуединое государство в 1867 г.

Content

Ион Агырбичану
«АРХАНГЕЛЫ»
Роман

Архангелы «желтого дьявола»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания