Ф. Оссендовский

Ленин. Шокирующая история

Фердинанд Антоний Оссендовский родился 27.05.1878 г. в Витебске. Русский и польский революционер, писатель и общественный деятель. За активное участие в революции 1905 г. был осужден и находился в заключении до 1907 г. В 1909 г. выпустил книгу о царских тюрьмах «Людская пыль», 1-е издание которой уничтожено по приказу цензуры. После октябрьской революции 1917 г. боролся против большевиков. Вернулся в Польшу в 1922 г. Стал всемирно знаменит благодаря своей книге о гражданской войне в Сибири и Монголии «И звери, и люди, и боги».

В 1928 г. опубликовал в Польше книгу «Ленин», вызвавшую скандал в партии большевиков. Во время Второй мировой войны Фердинанд Оссендовский был активным участником польского антифашистского Сопротивления и умер в своем доме недалеко от Варшавы перед самым приходом Красной армии в январе 1945 г. По личному указанию Сталина могила Оссендовского была вскрыта для идентификации личности. Весь архив писателя изъяли.

На сайте мы публикуем только небольшую часть романа — 50 страниц из 500.

ГЛАВА ХХI

В пригороде Пески, окруженный старыми липами, возвышается красивый дворец и церковь, построенная для царицы Елизаветы знаменитым Растрелли. Много всякого видели стены Смольного дворца. Романы и гордые мечтания царицы; молитвы набожных монашек, которым со временем отдали это прекрасное здание, а позже монотонная жизнь молодых аристократок, так называемых «благородных девиц»; в этот период, согласно придворным слухам, сюда не раз наведывался Александр II, имевший ключ от боковой калитки бывшего монастыря, — все это минуло, и теперь над зданием развевалось красное знамя — символ революции. Здесь размещался штаб партии большевиков и руководимого Лениным Совнаркома. Сам он в этот момент расхаживал по обширной, почти пустой комнате. Несколько стульев, диван и письменный стол, который был завален газетами, книжками и полосками бумаги с откорректированными статьями.

Ленин ходил быстро, почти бегал, вложив руки в карманы тужурки, и думал. Он мог не спать и не есть, но ему ежедневно требовался час одиночества. Эту часть дня он называл «канализационной работой». Он выбрасывал из головы ненужные мысли и остатки впечатлений, выметал пустые воспоминания; старательно укладывал, сортировал и сохранял все то, что имело значение и ценность. Когда порядок был уже наведен, он начинал углублять «канал», прокладывать новые ответвления. В их русла заплывали, запрыгивали разные мысли и текли нестройным потоком, пока не начинали расходиться по еще более мелким ответвлениям мозга, и тогда все становилось понятным, все укладывалось в план. Разум работал спокойно, холодно, безупречно над более быстрым и безошибочным выполнением замысла. Он отчетливо видел свою дорогу. Выраставшие на ней опасные препятствия не уходили от его внимания. Однако он не сомневался, что справится с ними. Это не было убежденностью мечтателя. Он был самым большим реалистом в мире, желавшим немедленно воплотить в жизнь каждую мысль. А если она оказывалась вредной — отбрасывал ее без малейших сомнений. Для Ленина существовала только цель. Чтобы достичь ее он добровольно отказался от личной жизни. Ему было не знакомо семейное тепло, он не желал любви, не понимал счастья вне работы во имя дела; идя к цели — он не чувствовал ни сомнений, ни искушений. Перед ним была только борьба, в которой он должен был победить любой ценой. Не было ничего, что могло бы его остановить. Преступление, низость, ложь не волновали его, не находили отзыва в его душе. Они были для него средствами, инструментами, камнями для обозначения пути. Он существовал и действовал за границами нравственности.

Цель… Только цель — такая великая, что о ней никто до него не смел даже мечтать! Масштаб задания его не пугал. Ведь и в его руках был огромный молот, чтобы высечь из огромной, сырой глыбы то, что он хотел воздвигнуть у финиша собственной жизни, — 150 млн. пассивных, обладающих могучей силой, спящих, диких, готовых и одновременно безразличных ко всему русских. Никто и никогда не имел такой армии! Неужели они принадлежат ему душой, сердцем и телом? Не боясь заглянуть правде в глаза и померятся с ней силами, он ответил:

— Нет! Сердцем — да!

Брошенные до сих пор обещания, которые отвечали смелым чаяниям рабочих и крестьян, притягивали к нему слепые, отчаявшиеся сердца рабов. Он ощущал в себе решительность Спартака, солдата, разбойника, пленника и гладиатора. Подобно ему он, вбежав на Везувий страстных, мстительных действий, повел за собой всех, охваченных ненавистью рабов, разбил в пух и прах римских преторов. Однако Спартак погиб из-за того, что началась борьба в рядах его друзей. Но от Спартака его отличало то, что он умел держать своих сторонников в рамках дисциплины не силой и страхом, а ловким выдвижением их вперед себя, во главу толпы. Им доставались триумфы, ему — польза дела.

Тем временем многомиллионный русский гигант ему не принадлежал. Разные силы владели им и бросали из крайности в крайность: от героической жертвенности на фронте, фанатичного патриотизма и аскетического терпения — до уличных баррикад, кровавых выступлений против царя или обожествляемых им вождей. Как разрушить и навсегда ликвидировать противоречивые силы, чтобы все это людское море покорно лизало берег, на котором стоит цель коммунизма, — об этом думал, ходя по необжитой комнате Смольного дворца, Владимир Ильич Ленин, председатель Совнаркома, диктатор, мессия России, устремившейся по неизвестному истории человечества пути.

Он хмурил брови, теребил бороду и щурил глаза. Его выпуклый, куполообразный лоб, казалось, напрягался и дрожал под натиском бушующего под ним урагана мыслей, в то время как сердце билось ровно, взгляд был холодный, устремленный вперед, будто бы стремящийся с небывалой точностью измерить расстояние до известных только ему объектов.

Он поднял голову. Кто-то стучался в дверь.

— Войдите! — крикнул Ленин.

На пороге возник Халайнен.

— Какая-то гражданка просит принять ее, — сказал он неуверенным голосом.

Ленин наморщил лоб.

— У нее какая-то просьба? Буржуйка?

— Говорит, что не хочет ни о чем просить! Она врач…

— Впустите ее, товарищ!

Вошла маленькая, худая женщина лет сорока пяти, в скромном, черном пальто и спадающей со шляпки траурной вуали. Она улыбнулась и радостно воскликнула:

— Предчувствие меня не обмануло! Это вы, Владимир Ильич! Наш мудрый и строгий «Воля»!

Ленин сощурил глаза и как будто притаился.

— Воля? — повторил он. — Так меня называли только в одном месте…

— В доме моего отца, доктора Остапова, где уже тогда чувствовалось, что вы — «воля»! — растрогавшись прошептала она.

— Елена?! Елена Александровна?!

— Да! — радостно улыбнулась она. — Вы бы меня не узнали! Много воды утекло с момента нашего прощания в Самаре!

— О да, много! — воскликнул он. — Как все изменилось! Кажется, что с тех пор пролетели века! Но, но! Вы в трауре? По отцу?

— Нет! Отец и муж давно уже умерли. Это по сыну. Его убили в Галиции во время отступления генерала Брусилова.

— Значит, вы были замужем? За кем?

— За доктором Ремизовым. Я тоже врач — ответила она.

Ленин издевательски рассмеялся:

— Вот видите? Вы говорили мне когда-то, что никогда не забудете обо мне… Все меняется… все проходит, Елена Александровна. Прошу, присаживайтесь!

Говоря это, он подвинул ей стул и, присев на столе, смотрел на нее, изучая лицо, глаза, мелкие морщинки возле век и губ и, пробегая взглядом по всей ее фигуре — от ботинок до траурной шляпки.

Он узнал эти голубые, полные доброго блеска, горящие глаза; вспомнил еще свежие и яркие губы; заметил выступающую из-под шляпки прядь золотистых волос.

— Вот видите? — повторил он, закончив осмотр.

Она подняла радостное лицо, глядя на него добрыми, без страха и восхищения глазами, такими, какими опытные женщины смотрят даже на самого чудесного ребенка.

— Я долго ждала вас… Потом надежда угасла навсегда. Теперь я вижу, что была права — сказала она без горечи, с улыбкой.

— Да? Что вы говорите? — спросил он, склонив голову на бок, словно приготовился долго и терпеливо слушать.

— Мы очень любили вас… Все… — начала она. — Нас очень волновала ваша судьба. Мы кое-что слышали о вас, хотя наш друг Ульянов постоянно исчезал из поля зрения!

— Тюрьма, конспирация, непрекращающаяся подпольная жизнь, сибирская ссылка, эмиграция, проклятая, пожирающая душу эмиграция! — взорвался он.

— Да! Да! — согласилась она. — Однако мы слышали, что наш «Воля» стал грозным публицистом, который сегодня подписывался — «Ильин», завтра — «Тулин»… Я узнала, что в Сибири вы женились… Мне сказала об этом Лепешинская…

— А-а! — протянул Ленин. — Тогда то вы и решили, что я больше не вернусь?

— Нет! Раньше… намного раньше…

— Это интересно!

— Это очень просто! — возразила она. — Из публикуемых вами статей и брошюр я почувствовала, что для вас не существует ничего, кроме идеи и цели. У меня всегда были такие подозрения… Тем временем я, как женщина, хотела иметь, кроме великой цели, свою, маленькую, личную! Я полна буржуазных предрассудков…

Она спокойно улыбнулась.

Ленин громко заметил:

— Это самый невинный из буржуазных предрассудков, пока!

— Пока? — удивилась Елена. — Может ли быть иначе, если это касается женщин?

— О, может! — воскликнул он. — Я не стану далеко искать примеры! Возьмите хотя бы мою жену — Надежду Константиновну. Для нее существует только общая цель; я для нее лишь повозка, на которой она и все остальные едут к финишу.

— Неужели такое возможно? — спросила она.

— Ручаюсь вам собственной головой, что Надежда Крупская найдет в себе силу и спокойствие духа, чтобы произнести над моей могилой политическую речь и не уронить ни одной слезы! Она использует мою смерть в пропагандистских целях! — в его голосе звучала гордость.

— Это ужасно! — воскликнула она, поднимая вверх руки.

— Это мудро для жены Ленина! — возразил он, кривя губы.

Они замолчали.

— Я долго не знала, что Ленин, этот новый псевдоним, это — вы! — произнесла она. — Мне хотелось убедиться и напомнить вам о себе.

— «Ленин» — это в вашу честь, Елена Александровна! — воскликнул он с беззаботным, искренним смехом. — У вас ко мне какое-то дело? Я буду рад исполнить ваше желание! Правда, прошу мне верить. У меня, кажется, миллион недостатков, но я знаю, что есть и одно достоинство — я умею ценить старых… друзей.

— Собственно, у меня нет никакого особого дела, — ответила она. — Я врач и руководитель приюта для бездомных детей. Сегодня до меня дошли слухи, что новая власть должна сменить руководство всех учреждений. Я хотела бы попросить, чтобы меня не увольняли… Я честно исполняю свои обязанности и собираюсь так же поступать в дальнейшем. Я знаю своих воспитанников и оказываю на них положительное влияние…

Ленин быстро написал на обрывке бумаги несколько слов и передал Елене со словами:

— Прошу всегда иметь при себе эту расписку! Ее будет достаточно в любом случае. А пока у нас есть более важные заботы, чем детские приюты! Когда мы приступим к творческой работе, я обращусь к вам, Елена Александровна.

Она встала, собираясь уйти.

— Прошу остаться! — попросил он. — Я уже давно ни с кем не говорил так, как сейчас. У меня ощущение, что я говорю сам с собой, без обиняков, без учета мнения слушателя… Я понимаю сам себя с первого слова и, уверен, что вы меня тоже легко поймете!

— Раньше я вас понимала… — ответила она.

— Раньше было совсем иначе! — воскликнул он. — Я весь был под впечатлением смерти моего брата Александра, да и вы, кажется, тоже…

— Ах! — сказала она тихо. — После того как мы расстались, я читала одну брошюру об организации покушения на Александра III. Это ваш брат придумал сделать адскую машину в виде книги, которую заговорщики должны были бросить в царскую карету. Если бы не предательство, такой смелый революционер не был бы повешен!

Он кивнул головой и прошелся по комнате. Засунув руки в карманы брюк, начал говорить тихим глухим голосом:

— Его смерть, слезы матери, слежка за нами со стороны жандармов, постоянные обыски, подколки учителей, насмешки, презрение богатых друзей, глупые, отвратительные нравоучения попа из гимназии разбудили во мне ненависть и жажду мести! О, рано, очень рано я стал готовиться к мести за смерть брата и за угнетение народа! Я воспитал себя трезвым, холодным мстителем и вождем. Сегодня я радовался, глядя, как толпа кухарок, сторожей и городской рвани тащили по грязи и мостовой забальзамированные останки Александра III! Треск его пустого, скачущего по камням черепа казался мне самой восхитительной музыкой! Эта сцена дважды снилась мне в молодости и повторилась наяву во всех подробностях!..

— Я слышала об этом… — прошептала Елена. — Меня это ужаснуло! Вы могли вызвать на себя возмущение черни…

— Ха-ха! — рассмеялся, щуря глаза, Ленин. — Петр Великий заставил Россию, как норовистого, дикого жеребца, встать на дыбы и ходить на задних ногах, словно по цирковой арене! Я смогу сделать то же самое еще раз! А эта «чернь» будет вынуждена отречься, растоптать и все остальное, она оплюет свои, вчера еще считающиеся неприкасаемыми, чудесными, посланными небом божества!

Елена слушала молча. Ленин внезапно замолк и, взглянув на нее, с улыбкой спросил:

— Вы были когда-то сторонницей «Воли народа»? Вы посылали меня с бомбой на царя? Остались ли вы социалисткой-революционером, или перешли в лагерь социал-демократов? — В социал-демократах я не уверена! — спокойно ответила она, пожимая плечами.

— Почему?

— Я не верю в успех теоретического, соглашательского и эволюционного социализма. Это долгий путь, а для России — во сто крат более долгий, нежели для других народов!

— Гм! Гм! Очень разумно! Я тоже с первых дней изучения марксизма в это не верю и не поверю никогда! — крикнул он, потирая руки. — Значит?…

— Я осталась убежденной социалисткой-революционером — ответила она. В партии я не состою, потому что непригодна для подпольной работы.

— Сторонница Виктора Чернова и тех, что мечтают о конституанте? — проворчал он, хмуря брови.

— Руководители не играют роли, — спокойно ответила она, поправив шляпку. — Я имею в виду то, что Россия — это одна большая пашня, на которой в первую очередь должны хорошо и счастливо чувствовать себя 100 млн. крестьян-пахарей и сеятелей. Им принадлежала и будет принадлежать Россия…

— Не будет! — воскликнул Ленин и топнул ногой. — Не будет принадлежать так, как это воображает себе Чернов и его глупая, подлая банда, которая уже 80 лет поднимает крик, а в момент опасности прячется в кустах!

— Что вы говорите?! — резко запротестовала она.

— Эх, дорогая моя! Нельзя верить писанине и обещаниям этих шантажистов революции. Они не способны ничего сделать, потому что не имеют строго обозначенного пути и решительности, так же, как и социал-демократы. Они надеются на альтруизм, на здравый рассудок правительства и земельной буржуазии. Слепцы! Они никогда этого не дождутся! А если такое чудо случится, они немедленно превратят крестьян в новую буржуазию, с которой уже не справится ни один революционер! Это будет камень, гранит, мертвая, недоступная трясина…

— Зачем же новая революция, если крестьянская масса станет хозяйкой земли? — спросила она, глядя на Ленина с недоумением.

Расхаживая по комнате, потрясая плечами и лысой головой, он продолжал хриплым голосом:

— В истории бывают переломные периоды. Что-то внезапно сломается и перед человечеством открывается бездонная пропасть. Что делать? Беспомощно остановиться и ждать? Чего мы должны ждать? Может, пропасть чем-нибудь заполнится, или ее берега сомкнутся? Нет! Так не бывает! Никогда! Никогда! Мы уже более 10 лет стоим на краю этой пропасти, не зная, как поступить дальше. Никто не осмеливается бросить вызов и осуществить дерзкий проект! Но я на это решился!

Он посмотрел на Елену и поспешно добавил:

— Я… тут дело не во мне — Владимире Ульянове… Я воспринимаю себя как избранника, вобравшего все мысли и стремления угнетенных… поэтому я решился…

— Что же вы намерены сделать? — спросила она шепотом.

— Я хочу разбудить спящие в народе силы. Более всего их накопилось в деревенском люде. Клад неизвестный, неоцененный, чудесный, охраняемый различными черными дьявольскими силами. Они вырвутся и начнут бушевать первыми. В этом вихре на дневной свет выйдут настоящие, пока еще спящие, ленивые и пассивные силы. Но скоро они проснутся!.. Они одним прыжком перепрыгнут пропасть и понесутся вперед, увлекая за собой остальные народы! Никто не будет сопротивляться, потому что нами, Елена, будут двигать любовь и забота о судьбах человечества! Ничего не встанет у нас на пути, мы подавим, сметем, разрушим все во имя великого строителя…

— Великого строителя?… — спросила она, подняв глаза на желтое лицо Ленина.

— Это свободный, думающий о земной жизни, а не отравленный миражами человек, — ответил он глухим голосом.

— Не понимаю… — перебила его Елена.

— В Библии сказано, что когда-то люди взялись за небывалый труд вознесения Вавилонской башни, чтобы заглянуть в глаза Богу. Построив ее, люди поняли бы, что таинственное небо — это космическая пустыня; в результате их мысль была бы направлена на земские дела, потому что только они способны увековечить человеческую любовь и справедливость. Наша мудрая пословица говорит, что «синица в руке лучше, чем журавль в небе!» Тем временем человечество испугалось мнимого бездумно Бога, прекратило свой дерзкий замысел, поубивало строителей и поссорилось навсегда. С тех пор господствует нечеловеческое, чуждое, враждебное право, которое нас отравляет и парализует… Мы построим другой мир, засеем в нем мысли человеческие, понятные и увеличивающие силы до такой степени, какой не знал ни один Бог!

Их беседу прервала вошедшая толпа товарищей. Елена ушла. Ленин сощурил глаза, огромным усилием воли отряхнулся от давно не высказываемых вслух мыслей и впечатлений и безразличным голосом спросил:

— Что скажете нового?

Он внимательно выслушал доклады о распоряжениях социалистов из других лагерей, готовящихся к ускоренному созыву конституанты с целью принятия проекта закона о земле и заключения мира с Германией.

— Да-а! — буркнул Ленин. — Они хотят опередить нас! Не получится… Товарищи! Час назад были отправлены телеграммы немецкому правительству и главнокомандующему войсками на нашем фронте с предложением мира. Этот вопрос уже решается! Мы справимся с ним без пресловутой конституанты. Сегодня же вечером пускай соберется Совнарком! Я выступлю с заявлением.

Товарищи вышли. Ленин распорядился соединиться по телеграфу со штаб-квартирой командования фронтом. Рядом с ним возле аппарата стояли грузин Сталин и прапорщик Крыленко. Разговор длился более часа.

— Главнокомандующий, генерал Духонин, отказался подчиниться комиссарам по вопросу немедленного заключения мира с Германией; он требовал, чтобы его на это уполномочило правительство, признаваемое всей Россией.

Ленин усмехнулся, читая ленту с ответом Духонина, и распорядился телеграфировать:

— Генерал Духонин! Именем правительства российской республики вы отстраняетесь от должности главнокомандующего, а на это место мы назначаем прапорщика Крыленко.

Когда телеграфист закончил, Ленин подал знак. Что он может уйти. Едва за солдатом закрылась дверь, он подошел к Крыленко и прошептал:

— Товарищ, возьми немедленно отряд моряков, направляйся с ним в штаб-квартиру и выполни отданный Духонину приказ. Генерала необходимо убить… Если возникнут какие-нибудь волнения в армии, не останавливайся перед применением даже массовой смертной казни. Мы не имеем права играться в полумеры!

На заседании Совнаркома Ленин представил план заключения мира с Германией и продавил список кандидатов в парламентеры, руководить которыми должен был Леон Троцкий. Товарищи с восхищением и почти ужасом слушали называемые фамилии никому не известных людей: фармацевта Брильянта, неграмотного крестьянина Осташкова, фельдшера Петровского, провокатора царской охранки фон Шнеера, революционера Мстиславского, студента Карахана, народной учительницы Биценко и мелкого журналиста-эмигранта Розенфельда-Каменева. Это им предстояло говорить от имени великой «святой России» и вести переговоры с Германией, которая должна была направить в Брест-Литовск образованных, преданных родине людей: дипломатов, ученых и генералов?

Несколько товарищей порывалось протестовать. Один из них крикнул:

— Мы продаем Россию!

Ленин почувствовал царящее в зале беспокойство и возмущение и многозначительно посмотрел на Дыбенко. Огромный матрос сразу же вышел. А через мгновение открылись двери и в зал вошли Халайнен с отрядом финнов и угрюмый убийца офицеров Кронштадта моряк Железняков, ведущий за собой взвод вооруженных матросов. Щелкнули приклады опущенных вниз винтовок. Солдаты застыли в неподвижных, угрожающих позах. В зале наступила тишина. На лицах 42 членов исполнительного Комитета при Совнаркоме проявился рабский испуг. Ленин с доброй улыбкой на лице и веселым блеском в глазах провозгласил:

— Согласно постановлению Совета и Комитета мы начинаем переговоры с Германией, ведение которых поручено товарищу Троцкому. Ваша совесть, товарищи, может быть спокойна! Помните, что любой договор с империалистическим немецким правительством будет ничего не значащим обрывком бумаги, потому что вскоре мы подпишем другой — с немецким пролетариатом, с правительством Карла Либкнехта!

Товарищи успокоили свою революционную совесть.

Однако опытные немецкие дипломаты, тщательно оценивая ситуацию в России, предложили настолько суровые условия, что даже большевистская делегация не осмелилась их принять без согласования с Петроградом. Это был огромный удар для новых правителей бывшей империи.

Ленин долго раздумывал, каким образом при существовании состоящего из враждебных социалистических фракций Совета, при живых еще в провинции патриотических лозунгах, брошенных генералами Корниловым и Алексеевым, он может убедить товарищей в необходимости заключения мира любой ценой, чтобы революция хотя бы на короткое время могла вздохнуть свободно и набрать новый разгон.

Пользуясь паузой, немцы и австрийцы гнали перед собой красную своевольную армию, входя с юга на Украину, захватывая с севера Псков и, для оказания давления, высылая самолеты, все чаще кружившие в небе над Петроградом.

— Мы должны стать единственными хозяевами положения. Учредительное собрание представляет для нас опасность, значит, мы разгоним его на все 4 стороны! — шептал сам себе председатель Совнаркома.

Но к этому дерзкому шагу необходимо было тщательно подготовиться. Ленин ходил по комнате всю ночь, обдумывая план атаки.

— Когда все наиболее необходимые и активные слои общества перейдут на нашу сторону, — опасаться нам будет нечего! — думал он. — Тогда мы сможем воплотить в жизнь решения нашего Совета.

На следующий день все, в наиболее удаленных уголках фронта и провинции, везде, где имелся телеграф, знали о новых ниспосланных Совнаркомом благах. Удар был нанесен уверенной и ловкой рукой. Это был манифест нового правительства, разрешавший солдатам заключать мир с неприятелем по собственному усмотрению и возвращаться домой; крестьянам предлагалось захватывать землю и имущество крупных помещиков, не ожидая созыва конституанты; народам нерусского происхождения позволялось безнаказанно отрываться от бывшей империи и создавать самостоятельные государства; к рабочим, наконец, был обращен призыв: брать в собственные руки капиталистические предприятия и, используя собственные силы, фактически управлять ими.

Начиная и прерывая мирные переговоры, торгуясь, уклоняясь, бросая все новые, пустые, но эффектные фразы, типа «ни войны, ни мира», Троцкий и его шурин — Каменев, пока что сдерживали нападение немцев. Оба — Ленин и Троцкий ожидали выборов в будущий парламент. Вскоре они убедились, что победили народники, а большевики не наберут большинства голосов в органе, который должен был определить форму управления страной и определить ее судьбу. Узнав об этом, Ленин потер ладони и весело сказал:

— Очень хорошо! Мы придем к победе нормальным путем!

— Нормальным? — не понимая, спросил Троцкий.

— Да! — воскликнул Ленин. — Через кровь и гражданскую войну, в которой раздавим всех врагов сразу! Этот путь более радикальный, чем скользкие дороги компромиссов и фехтования языками!

— С конституантой не будет просто… — заметил Троцкий!

— Товарищ, не повторяйте глупостей! — возмутился Ленин. — Несколько месяцев назад Государственная дума точно также говорила о царе. Но, но! Распорядитесь, чтобы царя вместе с семьей перевезли из Тобольска в Екатеринбург. Я думал об этом минувшей ночью. Он должен быть поближе к нам, чтобы мы могли в любой момент взять его в свои руки. Екатеринбург — хорошее место! Там у нас в рабочем совете есть надежные люди — Юровские, Войкова и Белобородова. Мы можем на них положиться!

— Да, это правда, — согласился Троцкий, — но, Ильич, можем ли мы покушаться на Учредительное собрание?

Ленин встал перед ним со сжатыми кулаками и прошипел:

— Вы не можете освободиться от этих пережитков! Одни бьются лбами перед крестами и фигурами святых, другие — перед авторитетом людей и институтов! Мрак вокруг меня, слепота, рабское мышление!

Он размашисто сплюнул и внезапно успокоился. Потом даже улыбнулся и, беря товарища за руку, сказал:

— Доктор вылечись сам! Помни, что нет на земле бессмертных людей и бессмертных институтов… Все умирает, все упадает и обращается в прах. Ведь также говорил и твой Иегова? Он был мудрым Богом, потому что для человеческого стада имел жесткую плеть!

Троцкий, задумавшийся и обеспокоенный, вышел.

Ленин остался один. Он ходил по комнате и щелкал пальцами. Наконец он открыл двери и крикнул:

— Товарища Халайнена ко мне! Немедленно!

Финн встал перед вождем и смотрел ему в глаза неподвижным, преданным взглядом.

— Товарищ! Бегите приведите ко мне Феликса Дзержинского. Пускай придет с теми, кому безгранично верит.

Халайнен выбежал, а Ленин принялся ходить по комнате, посвистывая и напевая какую-то песню.

Он был абсолютно спокоен и ни о чем уже не думал. Выпив стакан чая, он сел за стол и развернул газету. Через минуту он уже разгадывал задачу, которую нашел в разделе шахмат. Его лицо было радостным; по пухлым губам блуждала добрая улыбка и пряталась в редких, низко опадавших монгольских усах.

Часы на башне Смольного собора пробили полночь. После последнего удара в дверь его комнаты постучали.

— Можете войти! — крикнул веселым голосом Ленин и поднялся.

Вошел Дзержинский. Его лицо подрагивало, под воздействием судорог морщились веки; худые, узловатые пальцы хищно сгибались и выпрямлялись.

— Вызывали? — спросил он тихим пронизывающим голосом. — Я пришел и привел с собой надежных людей. Это Урицкий, Володарский и Петерс. Мы вместе занимаемся разведкой… — Урицкий? — спросил Ленин и прищурил глаз.

Дзержинский скривил губы, выражая этим движением улыбку, и прошептал:

— Да! Это он спровоцировал расправу над офицерами и натравил моряков убить в госпитале больных министров, Шингарева и Кокошкина; по его же поручению матросы убили в Сочи бывшего царского премьера Ивана Горемыкина со всей семьей… Это — он!

Ленин пожал прибывшим товарищам руки. Наконец, тихо, почти угрожающе, спросил:

— Могу ли я быть с вами откровенен?

Они молча кивнули головами. Тогда он быстро сказал:

— Садитесь и слушайте! То, о чем я скажу вам, должно пока остаться в секрете… Я предвижу, что вскоре вспыхнет гражданская война, такая настоящая, русская война, в которой не будет пощады для своих! Не знаю, поймете ли вы это, ведь вы не русские… но уверяю вас, что гражданская война будет такой, что никому и не снилось! Ха! Ха! Времена Пугачева и Дмитриев Самозванцев — это глупости, детские забавы!

Он долго смеялся, а потом продолжил:

— Для войны, даже гражданской, чтобы ее выиграть, необходима армия. У нас много штыков и держащих их в сильных ладонях мужиков; но у нас нет офицеров! У противников наших они будут. Товарищи, сделайте так, чтобы праздно болтающиеся без дела или скрывающиеся офицеры перешли на нашу сторону, не важно — по собственной воле или под воздействием… страха.

— А-а! — отозвался Дзержинский. — Наконец-то! Мы сможем сделать это, — будьте спокойны, Владимир Ильич! Мы будем их преследовать, морить страхом, голодом, тюрьмой, убийством непокорных и пойманных с оружием в руках! Револьвер в наших обвинениях вырастет до размеров самого большого орудия, перочинный ножик превратится в отравленный стилет! Мы организуем тайное контрреволюционное общество, в которое привлечем белых офицеров. Когда в наших сетях окажутся тысячи легковерных, мы проведем отбор. Лучших предадим вам, остальных… земле! Мы заставим подчиниться тех, кто будет нам нужен. Заставим! Для чего же они имеют матерей, сестер, жен, детей? Мы бросим их в камеры, в тюрьмы и будем держать там и мучить как заложников! Офицерам мы предоставим выбор — или верная служба в нашей армии, или придуманная нами с Петерсом согласно рецепту Великого Инквизитора мучительная смерть их семей!

— Да! Вижу, что вы, товарищ, меня поняли! — воскликнул, потирая руки, Ленин. — А теперь другие, не менее важные, дела. Послушайте! Вы должны держать наготове людей для уничтожения Николая Кровавого и его семьи… нескольких надежных террористов… на всякий случай.

Все подняли головы, слушая спокойный, почти веселый голос Ленина.

— Значит, не будет суда над царем? — спросил Володарский. — Как поступила французская революция?

Ленин ответил не сразу. Поколебавшись некоторое время, он твердо произнес:

— Публичный суд над царем превратился бы в опасную трагикомедию, потому что мы не знаем, как он поведет себя. Вдруг он найдет в себе силы произнести слова, которые увлекут народ? Или сможет умереть геройской смертью? Мы не можем создавать новых мучеников и святых! Но мы также не можем оставить его в живых, чтобы его не похитила немецкая или английская родня, или контрреволюционеры, которые сделали бы из него с его семьей новые фетиши! Понятно?

— Понятно! — прошептали товарищи.

— Еще раз спрошу, могу ли я на вас рассчитывать и не опасаться, что секрет будет раскрыт? — спросил Ленин, осматривая острым взглядом лица сидевших перед ним людей. — Обещаю вам, что пролетариат не забудет о вашей услуге и верной защите его дела. Его благодарность может быть большей и более сильной, чем гнев из-за предательства революции. Его ладонь, тяжелая и безжалостная, сокрушающая врагов и предателей в момент раскрытия предательства, может одновременно щедро наградить, вознести к вершинам славы…

Они молча кивнули головами и сильнее сжали губы.

— Начинаете завтра! — добавил Ленин, вставая. — Мы не можем терять времени. Товарищи чертовски много болтали, а того, что важнее всего, не сделали! Теперь приходится спешить!

Он попрощался со всеми с доброй улыбкой на лице, а когда товарищи вышли, зажмурил глаза и подошел, лениво потягиваясь и громко зевая, к окну. Над Смольным собором в бледных лучах луны возвышался позолоченный крест. Он блестел, словно был выкован из искрящегося алмаза. Ленин рассмеялся и проворчал:

— Исчезни! Слишком большим бременем висишь ты над этой землей. Призываешь к мукам и покорности, а мы жаждем жизни и бунта!

Его взгляд упал на часы. Время приближалось к часу ночи. Внезапно перед ним возникло лицо Дзержинского. Бледное, бесчувственное, с запавшими, холодными, косоватыми, наполовину скрытыми под дрожащими веками глазами, со страшно сжавшимися мускулами щек и спрятавшимися губами. Оно тихо смеялось и издавало легкое шипение. Ленин оглянулся вокруг и радостно усмехнулся:

— Этот товарищ останется твердым, как стена!

Скрипнула дверь и шевельнулись смятые, засаленные солдатскими руками шторы. В комнату быстро проскользнул незнакомый человек.

— Зачем вы приходите так поздно? — спросил Ленин, и глаза его заблестели.

Он вспомнил дорогу возле небольшой горной деревеньки в Татрах и бледного молодого человека с горящими глазами.

— Зачем вы пришли? — повторил он, внимательно глядя на стоявшего возле дверей человека и медленно перемещаясь к письменному столу.

— Вы узнали меня? Селянинов. Я был у вас в Поронине, товарищ… Я пришел, чтобы еще раз предостеречь вас… Если вы совершите покушение на конституанту…

Он не закончил, потому что в коридоре раздался протяжный, тревожный звонок. Это Ленин, крадучись осторожно, добрался до стола и нажал электрическую кнопку. Вбежал Халайнен с солдатами.

— Взять его! — сказал Ленин спокойно. — Этот человек прокрался ко мне и угрожал…

Финны схватили Селянинова и вытащили его из комнаты. Ленин бросился на софу и сейчас же уснул. Он страшно устал, а совесть его была спокойна. Он даже не слышал, что во дворе, прямо под его окнами, грохнул одинокий револьверный выстрел и донесся угрюмый голос Халайнена:

— Выбросить тело на улицу!..

Часы пробили один раз. Глухо, протяжно, как к похоронам. Закончилось время призраков и нечисти.

ГЛАВА ХХII

В доме семейства Болдыревых через некоторое время воцарилось спокойствие. Это слово не совсем точно определяло положение дел. Собственно, никакого спокойствия не было. Просто появилась возможность существования. А в переживаемые кровавые, бурные времена и это становилось равнозначным счастью.

По взятии коммунистами Петрограда, квартира инженера Болдырева была реквизирована. К счастью, она досталась его бывшим рабочим. Он всегда был с ними в хороших отношениях, поэтому пока с их стороны не возникало каких-то неприятностей. Рабочие оставили семье хозяина квартиры и своего бывшего директора 2 комнаты, а сами со своими женами и многочисленными детьми разместились в остальных. Болдыревых раздражали и огорчали доносившиеся до них звуки разбиваемых зеркал и фарфоровых безделушек, грохот переворачиваемой мебели, не утихающий ни на мгновение шум, топот ног бегающих по квартире, непослушных, орущих детишек, ссоры женщин, ругающихся из-за захваченного кем-то дивана, сундука или места у кухонной плиты. Однако постепенно они привыкли к новой ситуации. Они жили, стараясь не показываться людям на глаза и встречаться с ними как можно реже, хотя не раз замечали, как жены рабочих выносят из дому принадлежавшие квартире вещи, и продают их в городе.

— Ладно! — шептал жене Болдырев. — Не грусти, Маша! Если буря закончится, как плохой сон, — мы вернем все, что потеряли. Я понимаю рабочих. Что им беднягам делать? Сначала они захватили все в свои руки, а теперь помирают с голоду. Фабрики остановлены, работа не идет, потому что разнообразные комитеты совещаются, строят новые планы, ругаются… Никто ничего не платит, на рынке нет хлеба, мяса, масла. Люди вынуждены в открытую грабить и продавать украденные вещи! Слава Богу, что нас пока никто не трогает, что мы имеем свой угол и сыновей при себе! — Говоря это, он набожно перекрестился и, с благодарностью посмотрев на святую икону, обнял жену.

— Ты прав, дорогой, — прошептала она. — Вчера, в поисках каши и молока, я встретила генеральшу Ушакову. Она рассказывает просто ужасные вещи! К ним ежедневно врывались банды красных гвардейцев, проводили обыски и выносили все, что попадало под руку, оскорбляя и толкаясь при этом, пока, наконец, не увели с собой генерала. Госпожа Ушакова безрезультатно ищет мужа уже 2-ю неделю.

— Убит? — спросил Болдырев побледнев и глядя на жену испуганным взглядом.

— Наверняка… Сама она тоже так думает, но пока еще обманывает себя надеждой! — ответила супруга. — Страшные времена! Кара Господня!

Однако себя они чувствовали счастливыми.

В памятный день взятия Зимнего дворца Болдырев с сыном Петром отыскали Георгия. У него была сильно побита грудь, но он мог покинуть больницу. Имея мандат Антонова-Овсиенко, Болдырев забрал сына домой. С тех пор они жили как будто в норе и чувствовали себя спокойно.

Весь лежавший в банке семейный капитал достался захватчиками Петрограда, а через 2 дня был равен нулю, так как Совет народных комиссаров отменил денежную систему и уничтожил все ценные бумаги. Однако у Болдыревых было много серебра, украшений, одежды, белья и мехов, благодаря чему они могли вести обменную торговлю с прибывавшими в город крестьянами. Это позволяло обеспечивать существование всей семье. Госпожа Болдырева готовила скромные обеды на керосиновой плитке и совсем не заглядывала в кухню, в которой между женами рабочих, а по их наущению — и мужьями, с каждым днем разгоралась все более жестокая домашняя война. Вечерами, после возвращения рабочих домой с митингов и никогда не прекращающихся совещаний, часто можно было услышать отвратительные оскорбления, проклятия, а затем — угрюмый вой, грохот падающей мебели, звон разбиваемых окон — звуки драк. Часто после таких дебошей Болдыревы вынуждены были идти и делать раненым перевязки. Драки превратились в ежедневное явление. Этому способствовала водка. Несмотря на то, что алкоголь был запрещен, всемогущие солдаты, под видом обыска, принялись чистить винные склады и лавки с алкоголем, распродавая затем добычу без всяких ограничений.

Интеллигентная, культурная семья инженера со всем этим смирилась. Госпожа Болдырева, видя, как ее легкомысленный и безвольный муж изменяется под воздействием неожиданных ударов; как между ними и сыновьями возникает все более тесная, омраченная в последние годы царившими в доме отношениями, духовная связь, не раз думала, что только сейчас чувствует себя по настоящему счастливой, такой же, как в 1-е годы замужества. Без жалоб и расстройств переносила она мелкие неприятности, неудобства и работу, которую была вынуждена выполнять ради мужа и сыновей. Они помогали ей как могли. Работы хватало всем.

Казалось удивительным, что такие привычные, давно функционирующие устройства, как городской водопровод и электростанция, в руках новых администраторов-большевиков, все чаще начали выходить из строя. Водопроводные и канализационные трубы замерзали и лопались. Молодые инженеры вынуждены были их ремонтировать и носить воду в ведрах из уличных кранов, часами выстаивать в очередях за выделяемой новыми властями порцией керосина, угля для отопления, хлеба и других продовольственных товаров. Инженерам удалось мобилизовать рабочих для поддержания порядка в доме и ремонта того, что ломалось совместными усилиями. Такое положение вещей продлилось всего лишь месяц.

Один из рабочих, которому дома потребовался кусок трубы, просто на просто открутил его от фабричной машины. Партийный товарищ донес на него большевистскому комиссару. Рабочий, обвиненный в краже народного имущества, был арестован и казнен. Для Болдыревых это не прошло без последствий. В их комнатах был проведен обыск, в результате которого у них забрали все дорогостоящие вещи. Петр за то, что посоветовал рабочему найти кусок трубы, оказался в застенках «чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем», то есть «чека», на ул. Гороховой. Всегда пьяный прокурор, бывший когда-то дворником, постоянно обещал арестованному буржую, что прикажет его расстрелять, и угрожал во время судебного разбирательства револьвером, приставляя его ежеминутно к груди или ко лбу молодого инженера. К счастью, рабочие и мастера с фабрики, на которой работал Петр, подали прошение, чтобы его освободили. Спустя 2 недели Петр Болдырев вернулся домой и, загадочно улыбаясь, сказал родителям и брату шепотом:

— Насмотрелся я в «чека» на разные красивые вещи и прошел отличную школу…

Но о подробностях он рассказывать не хотел. Поводом были опасения перед постоянно подслушивавшими под дверями рабочими. Донос был очень вероятен, тем более что раньше на фоне ссор между квартирантами такие случаи уже были. Во время прогулок по городу Петр рассказал отцу, что в этом высоком учреждении, где отправляется большевистское правосудие, царят ужасные, невообразимые условия. Людей расстреливали ежедневно без суда, совершались провокации, как во времена политической полиции, процветало взяточничество за освобождение из тюрьмы, арестованных били, издевались над ними так, как никому и не снилось даже в самые угрюмые времена царизма.

— Я считаю, что любой, кто попадет туда, должен сразу же заказать себе гроб и панихиду! — прошептал Петр с улыбкой. — Выйти из этого пристанища правосудия в целости и сохранности можно только по воле случая.

Они с ужасом смотрели друг на друга, обмениваясь многозначительными взглядами и шепча:

— Плохо! Все хуже!

Господин Болдырев среди многочисленных, больших и меньших неприятностей, проблем, обысков, тревоги и ежедневного опасения за семью и собственную жизнь, казалось, совершенно забыл о запоздалой любви, недавно так мощно державшей его в своей власти. Идя однажды по Невскому проспекту, он вспомнил о прекрасной Тамаре. Перейдя мост, он направился в сторону дома, в котором год назад снял для танцовщицы уютную квартирку. Его удивило, когда после звонка в дверь ему открыла горничная, которую он знал еще с прежних времен. Новые законы запрещали пользоваться наемным трудом, а за их неисполнение были предусмотрены суровые наказания.

— Рискует Тамара… — подумал Болдырев и спросил горничную: — Дома ли госпожа?

Девушка опустила глаза и, двусмысленно улыбаясь, приглушенным голосом ответила:

— Госпожа дома, но не может никого принять… К ней только что прибыл наш участковый комиссар, поэтому…

Болдырев не слушал дальше. Он все понял. До него долетали взрывы веселого смеха, соблазнительное щебетание Тамары, возбужденный мужской голос и даже, как ему казалось, отзвуки, приглушенных звоном стекла, поцелуев. Он бросил взгляд на вешалку и улыбнулся. На ней висела кожаная шведская куртка и такая же кепка с большим козырьком — любимая одежда новых комиссаров, сабля и папка — непременные символы коммунистической власти.

— Передайте, пожалуйста, госпоже, что я приходил, чтобы пожелать ей счастливой жизни, — сказал он, искренне улыбаясь. — К сожалению, не могу вам барышня дать никаких чаевых, потому что ничего не имею!

Он снова рассмеялся и вышел. Остановившись на первом этаже, он схватился за бока и начал смеяться, раскачиваясь и потирая руки. Его уже давно ничего так искренне не рассмешило. Стукнув несколько раз пальцем по лбу, он вышел на улицу.

Перед ним была долгая дорога пешком. Такси были реквизированы с 1-х дней октябрьской революции, дрожки и трамваи пока не курсировали, потому что извозчики, кондукторы и механики все еще дебатировали о новых условиях и произносили радикальные речи, поддерживая Совнарком и его председателя «товарища» Ленина.

Среди бушующих политических споров уровень обеспечения продовольствием достиг половины фунта скверного хлеба ежедневно, а о водке — нечего было и мечтать, потому что за ее употребление сажали в тюрьму; впрочем, в сети подпольной торговли ее цена стала настолько высокой, что была доступна разве что советским бюрократам.

Уставший от долгой прогулки, Болдырев вернулся домой под вечер и, заметив озабоченное лицо жены и беспокойство в ее пытливых глазах, прижал супругу к себе, поцеловал в лоб и весело прошептал:

— Будь спокойна, Маша! Все очень хорошо… Все, что отравляло тебе жизнь и позорило меня, закончилось. Закончилось навсегда!..

Неделю спустя Болдырев с сыновьями получили повестку в комиссариат труда.

Какой-то рабочий в кожаной кепке, грозно глядя на них, спросил:

— Буржуи! Будете служить пролетариату? Нам нужны ваши знания, пока мы не обучим своих специалистов… Если не согласитесь, отберем у вас продовольственные карточки, потому что «кто не работает, тот не ест!» Ха-ха! Так наш Ленин сказал! Ну, что? Согласны? Помните, что в случае отказа вас встретят разные другие наказания, а у нас их для вас, врагов революции, много припасено!

Болдыревы обменялись многозначительными взглядами.

— Мы согласны на ваше предложение, — ответил за всех Петр. — Мы не враги революции.

— Знаю я вас, подлые псы! — воскликнул рабочий-комиссар. — Почти все вы занимаетесь саботажем и бойкотом пролетарской России. Не по вкусу вам социальная революция! Вам бы хотелось нас по-прежнему угнетать?!

Старый Болдырев не выдержал. Рассмеялся и спросил:

— Товарищ! Вы наверняка были на фабрике рабочим или мастером; это написано на ваших натруженных ладонях. Скажите мне искренне, честно, разговаривали ли с вами буржуи в фабричном управлении так, как сейчас это делаете вы?

Рабочий не ожидал вопроса и растерялся. Однако, спустя мгновение, вернулся к своему прежнему, дерзкому поведению и угрожающе проворчал:

— Ну, зубы заговаривать вы умеете! Ясное дело!

Он выдал инженерам какие-то узенькие полоски бумаги с адресами фабрик, на которых они должны были работать с завтрашнего дня.

Началась работа на пролетариат.

Рабочие, за небольшим исключением, проводили время за пределами цехов. Они совещались и упорно спорили о методах контроля над фабрикой, разрабатывали фантастические планы собственного управления предприятием, устанавливали часы работы, пели «Интернационал», ломая между делом машины, чтобы обменивать на провиант наиболее дорогостоящие части механизмов и находившиеся на складах материалы. Протестовавшие против такой экономики и призывавшие к работе инженеры вскоре стали ненавистны рабочим, которые обвинили их в применении буржуазных методов организации труда. К счастью, их делом занялся главный комиссар труда — человек интеллигентный; он распорядился, чтобы все явились к нему в управление, где выслушивал жалобы рабочих и объяснения Болдыревых. Во время разбирательства раздались радостные приветствия и крики, толпившихся в коридорах комиссариата, людей.

— Да здравствует Ленин! Да здравствует революция!

В зал, где проходило разбирательство, вошел вождь пролетариата, а за ним ворвалась толпа рабочих. Переглянувшись с комиссаром труда, Ленин внимательно присмотрелся к спокойным, интеллигентным лицам инженером и задержал свой острый взгляд на обвинявших их рабочих, которые повторяли по кругу фразы, вычитанные из большевистских газет и листовок.

Ленин кивнул головой и вежливо, почти по-доброму улыбнулся. Он поднял глаза на толпу, ожидавшую приговора самого диктатора, и хрипло сказал:

— Товарищи, немедленно покиньте зал!

Так как Куно Халайнен и 2 прибывших с Лениным финских солдат, ловко проложили им путь к дверям, ротозеи покинули зал достаточно быстро.

Ленин сел за стол и, обращаясь к обвинителям, спросил:

— Что сделано на фабрике за время работы этих инженеров?

Обвинитель зачитал список проделанных работ.

— Почему работа была прервана?

— У нас были важные митинги и… закончились материалы, потому что товарищи вынесли их с фабричных складов — ответил один из рабочих.

— Что об этом скажет товарищ инженер? — спросил Ленин.

Господин Болдырев ответил:

— На складах действительно не нашлось материалов. Почему — не знаю, потому что не я осуществлял контроль. Я — технический советник. Если бы у меня были бронза, медь и сталь, я бы починил неисправные машины. Желая работать честно и производительно, я указывал фабричному комитету на необходимость обязательной работы хотя бы в течение 6 часов…

— А сколько тем временем часов работали товарищи? — спросил Ленин.

Болдырев ответил спокойным голосом:

— Учет вел комитет, может быть он и проинформирует вас, товарищ председатель Совнаркома.

Ленин кивнул головой в сторону обвинителя, который, заглянув в свою папку, заявил:

— Выходило… по 2 часа и то… не ежедневно…

Ленин встал и, щуря глаза, твердо произнес:

— Расхищение общественной собственности, вредительская потеря времени, прикрытый революционными митингами саботаж, товарищи?! Диктатура пролетариата была вами введена для того, чтобы мы смогли растоптать буржуазию и любую другую враждебную нам часть общества. Поэтому необходим напряженный труд каждого рабочего. Не 6, не 8, а 10, 14 или 24 часа работы! Слышите?!

Рабочие сорвались с мест и начали кричать:

— Это еще худшая каторга, чем при буржуях?! Где же завоевания революции? Где социалистический рай, о котором вы писали и кричали? Где освобождение трудящегося народа? Ни хлеба, ни отдыха после тяжкого труда в капиталистическом ярме!!

Ленин по-доброму улыбнулся, хотя его пухлые губы искривлялись и дрожали.

— Товарищи! — сказал он. — Вы совершили революцию и победили, чтобы построить рай, о котором говорите. Чтобы строить, надо поработать, а не болтать, не болтать, чем вы и занимаетесь уже 3 месяца! Смотрю я на вас и думаю: вот эти добрые люди и отважные революционеры, которые взобрались на высокое дерево, уселись, восхищая весь мир, на самую высокую ветку, и принялись ради забавы ее рубить! Смотрите, как бы не упали с верхушки дерева и не разбили себе лбы. Кто тогда будет лаять?!

Громкий смех разошелся по залу. Ленин понял, что у него уже есть сторонники в лице присутствовавших на разбирательстве свидетелей, поэтому продолжил с ядовитой усмешкой:

— Ничего не делается против вашей воли! Мы выполняем ваши наказы. Вы решили в поте лица трудиться так, чтобы в течение 2-х месяцев наверстать не сделанную за 10 лет работу, чтобы за 2 года догнать Европу, которая опередила нас на лет 50! Тем временем тот самый пот — это 2 часа работы и 6 часов лая?! Как у вас глотки не опухнут, милые товарищи? Вы, видимо, завидуете Керенскому, который денно и нощно только и занимался болтовней? Он, кажется, даже во сне произносил речи! Вы ведь не хотели, я слышал это на митингах, идти за советом Козьмы Пруткова, рекомендовавшего «поспешать медленно»? Помните, что наши враги не спят! А когда они двинутся на нас, не помогут никакие разговоры! Вы можете заболтать свое дело и умолкнуть только тогда, когда на вашей шее сожмется петля генералов! Труд, труд, труд, товарищи, для победы вашей революции и вашего счастья необходимо приложить все усилия!

Он замолчал и, шепнув несколько слов комиссару труда, заявил спокойным, решительным голосом:

— Именем трудящихся постановляю: инженеры остаются на фабрике, комитету ставится обязательное условие, в течение недели производить столько же, сколько производила фабрика в 1-й период работы инженеров! Если это не будет выполнено, предстанете перед военнополевым судом за саботаж! Пролетариату не знакома лень и пощада, товарищи!

Рабочие расходились молчаливые и задумавшиеся. Они чувствовали, что на них опускается тяжелая, ужасающе грозная и ранее неизвестная рука. Инженеры, поддержанные приговором Ленина, горячо уговаривали рабочих трудиться, призывали собственным примером, советовали, но те кивали головами и ворчали:

— Теперь поздно уже! Машины наполовину неисправны, материалов нет. С этим никто ничего не поделает!

Один за другим они записывались в Красную армию, убегали в деревню, с которой русский рабочий никогда не прерывал кровных связей; более умные пытались занять должности в многочисленных руководящих органах новой России, с каждым днем превращавшейся в государство бюрократов, жирующих на теле народа.

Наконец фабрика закрылась. Болдыревы были свободны. Их это огорчало, потому что они не были согласны с коллегами, которые, считая правление большевиков недолговременным явлением, упорно бойкотировали «правительство захватчиков и предателей».

Болдырев и его сыновья думали иначе. Они не верили в скорый закат революции, потому что, по их оценке, она была всего лишь этапом создания мощного движения и должна была пройти через несколько периодов в течение нескольких лет. Как честные граждане, они не могли и не хотели оставить родину беспомощной, видя, как она распадалась и разрушалась от лживых рук теоретиков, мечтателей, преступников и темных простаков.

Петр Болдырев говорил:

— Мы — специалисты должны остаться на своих местах, потому что мы нужны любому правительству. Необходимо помнить, что последнее, твердое и решающее слово скажет крестьянин. Он топнет ногой, выругается, согнет одержимых и установит порядок надолго. Как же он обойдется без подготовленных профессионалов? Ведь крестьянство не поверит сброду в кожаных куртках, с папками под мышкой, этим тысячам разнообразных комиссаров, которые разрушают Россию и требуют, чтобы деревня их кормила? Крестьяне вообще не имели с городом ничего общего, а теперь вдруг город повесил им на шею комиссаров-паразитов, чуждых им и не вызывающих даже уважения, потому что часто они темные и необразованные. Власти требуют от крестьян хлеба, мяса, масла для Красной армии, ничего за это не платя, потому что город не имеет никакого товара, кроме газет, брошюр, лозунгов и других революционных декораций. Мы должны ждать прихода мужика с крепкой жердью и твердым кулаком, чтобы помочь ему в возрождении больной отчизны!

Подобные мысли заставили инженеров вновь обратиться в комиссариат труда. Там они услышали, что их вызовут сразу же, как только пролетариату потребуется их профессиональная помощь.

Участковый комиссар тем временем, воспользовавшись тем, что часть живущих дома у Болдыревых рабочих выехала в деревню, заселил вместо них несколько семей. Это были нищие и темные типы из самых наихудших городских низов. Сразу же после их прибытия начались кражи и драки, а после них — обыски, постоянные визиты милиции, военных отрядов, следователей из числа рабочих, солдат и бывших кухарок. Более всего страдали от этих визитов «буржуи», у которых каждый раз что-то отбирали, обзывая вдобавок «грабителями трудового народа».

С каждым днем жизнь становилась все более невыносимой. Женщины шпионили за госпожой Болдыревой и доносили в милицию о покупаемых ею запасах продовольствия, об «избыточном» количестве имеющейся у нее одежды, белья и обуви. По ночам, представляясь агентами борьбы со спекуляцией, врывались какие-то люди, реквизировали хлеб, муку и разные принадлежащие буржуазной семье вещи, сыпали оскорблениями, и каждый раз — что-нибудь воровали. Наконец терпение кончилось.

Случилось это в начале декабря. Бушевали морозы. В неотапливаемой квартире царили пронизывающий холод, влажность и Болдыревы сидели в своих комнатах, надев шубы. Вдруг в соседней комнате, занимаемой шестью рабочими семьями, раздались пронзительные крики. Жалобно плакала и стонала какая-то женщина. Госпожа Болдырева долго прислушивалась, а потом сказала:

— Может, беда какая-то случилась с этой женщиной? Загляну к ней…

Она вышла и сейчас же вернулась, бледная и возбужденная.

— Георгий! — воскликнула она, обращаясь к младшему сыну. — Беги сейчас же к доктору Лебедеву и проси, чтобы он пришел немедленно. У какой-то работницы роды! Поспеши!

Знакомый врач прибыл сразу же, осмотрел больную и заявил:

— Мы не можем терять ни секунды! Но в комнате роженицы царят такой беспорядок и грязь, что это может ей грозить заражением и смертью. Я не знаю, что делать?

Госпожа Болдырева взглянула на мужа и сыновей.

— Дорогие мои, — сказала она, — идите в город, а мы тем временем перенесем больную ко мне в комнату. Нельзя беднягу оставить без помощи!

Мужчины вышли, а когда вернулись, увидели заплаканную госпожу Болдыреву.

— Знаете, какую подлость сделала эта женщина, которую мы спасли от почти верной смерти? По окончании родов, она нагло заявила, что не двинется из моей комнаты. Потом туда же вселилась вся ее семья: мать, муж, четверо детей…

Этот разговор услышали в соседней комнате, потому что раздался резкий, злой женский голос:

— Буржуи проклятые! Живут в чистоте и богатстве и думают, что мы хуже них! Хватит! Напились уже нашей кровушки, теперь — наша взяла!

Она выплюнула еще какие-то оскорбления и замолкла.

— Ничего не поделаешь! — решил Болдырев. — Надо убегать…

— Куда? — спросила жена.

— В деревню, к брату Сергею. Он давно нас приглашал. Может, в деревне будет спокойнее, — ответил он шепотом.

— Хорошая мысль! — поддержали сыновья.

Прошло несколько дней, пока Болдыревым удалось получить разрешение на выезд из столицы. В свободной пролетарской республике все население, кроме членов партии большевиков, было приковано к своему месту, как каторжник к тележке. Знакомые рабочие все же помогли, и совершенно ограбленная семья Болдыревых переехала в имение Розино в Новгородской области.

Они вздохнули с облегчением, вспомнив о последней перед выездом из Петрограда реквизиции, в результате которой они лишились остатков имущества, постоянных проверках и паспортном контроле в поезде, подозрительности милиции и безнаказанных оскорблениях со стороны бродивших повсюду моряков. В Розино царил покой и достаток. Только теперь Болдыреваы поняли, как недооценивали благополучие и блага цивилизации. Поняли они и то, что культурный человек уделяет слишком большое внимание излишествам повседневной жизни.

Петр говорил со смехом:

— Раньше я злился на прачку за плохо выглаженный воротничок, а теперь могу ходить и вовсе без воротничка. Все в мире условно!

Однако революционная волна быстро докатилась до Розино. Однажды в поместье появилась группа мужиков. Их привел угрюмый человек в офицерской шинели без погон. Лицо его было злым, а глаза полны ненависти и упрямства. Он потребовал, чтобы хозяин поместья вышел к «народу». Сергей Болдырев пригласил прибывших крестьян в поместье.

«Народ», став перед «господином», молчал, кряхтел и толкался локтями.

Наконец вышел незнакомец и заносчиво заявил:

— По важному делу мы к вам… товарищ буржуй…

Болдырев внимательно присмотрелся к нему. После чего хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Я вас не сразу узнал! Клим Гусев? Давно вас не было видно. Это вы пропили свою хату и землю, а потом уехали из деревни? Чем занимаетесь теперь?

Не все сказал господин Болдырев. Ему было известно, что пьяный мужик совершил в соседнем местечке какое-то преступление, был приговорен к тюрьме и исключен из «общины», то есть из первобытной, бессмертной крестьянской коммуны.

— Я областной уполномоченный Совета рабочих и крестьянских делегатов — гордо ответил он, вызывающе глядя на «буржуя».

— С чем пожаловали ко мне? — спросил Болдырев.

Гусев, пряча глаза, буркнул:

— Пришли мы к вам, товарищ, чтобы потребовать передачи крестьянам вашей земли, скота, инвентаря и поместья. Теперь все это принадлежит народу!

В подтверждение своих слов он поднял кулак.

Болдырев нахмурил брови. Ему не нравился «законный» аргумент безграмотного пьяницы Гусева.

— Спрячьте кулак, человече, иначе мы ни до чего не договоримся! — сказал он строгим голосом. — Я знаю из газет, что в январе соберется конституанта. Она примет новый закон о земле. Подождем! Недолго уже осталось!

Он погладил седую, опадавшую на грудь, бороду и спокойно, доброжелательно посмотрел на мужиков.

Гусев внезапно начал отвратительно браниться:

— Ты нас, буржуй, обидчик, за нос не води! Хватит выжимать из нас пот, кровь и слезы! Отдавай все! Да смотри, чтобы мы тебе голову не оторвали и не засветили между глаз — ха-ха — мужицкой иллюминацией!

— Угрожаешь? — спросил Болдырев и, обращаясь к мужикам, воскликнул: — Что ж вы, соседи, молчите? Жили мы с вами в дружбе. Вы знаете, что не выжимал я из вас ни пота, ни слез, ни крови! Это глупый бред этого бездомного бродяги, пьяницы, арестанта! Говорите! Я хочу знать, живет ли в ваших сердцах справедливость!

Мужики переминались с ноги на ногу и ворчали:

— Ну… ясно, что… вроде по-доброму мы жили… Гнету не было никакого… Что скажешь?! Только вот приказ вышел, чтобы всю землю и имущество у помещиков забирать и… делить… ваше на это согласие иметь… ведь итак… отберем…

— Отберете? — крикнул Болдырев. — А каким это правом? Преступниками хотите стать? Что на это скажет правительство, когда порядок в стране наступит? Вы об этом подумали?

— Не будет при твоей, буржуй, жизни другого правительства, кроме нас — рабочих и крестьян! — рассмеялся Гусев. — Отдавай, а то сами заберем!

Болдырева, старого отставного полковника, героя 2-х войн, запугать было не просто. Он гордо выпрямился и ответил, четко акцентируя каждое слово:

— Не отдам, пока в руках у меня не будет написанного и утвержденного правительством закона! Если Национальное Собрание решит — отдам без слова протеста. Теперь, если хотите, можете приступить к насилию и преступным действиям, но вы строго за это ответите! Опомнитесь, пока не поздно! Идите домой, подумайте, а о том, как порешите, пускай мне сообщит староста.

Он махнул рукой и ушел.

Мужики покинули поместье в угрюмом молчании.

— «Господин» по справедливости говорил… — буркнул один из мужиков. — Можно и подождать…

— Ждите! — набросился на него Гусев. — Дождетесь новых полицаев, тюрем и нагаек. Буржуи установят в конституанте старый порядок, а вы, как скот, пойдете в их ярмо. Брать! Брать пока не поздно!

— Ну-у, брать, так брать… — раздались несмелые пока голоса.

Через час в поместье прибежал староста. Он мял шапку, чувствовал себя неловко, трусливо оглядывался. — Беда, господин, беда! Народ спятил. Конец света! Мужики постановили отобрать у вас землю, скот, дом, технику, а вас с госпожой прогнать из поместья. Они приказали мне передать, чтоб ты немедленно выгнал приехавших родственников, потому что, как говорит Гусев, — они объедают крестьян. Это не мы хотим этого, а этот… Гусев… Он всех подстрекал, как дьявол искуситель. Беда!

Наклонившись к уху господина Болдырева, он прошептал:

— Переоденьтесь в мужицкую одежду и ждите. Я за вами пришлю телегу… Мой сын, ваш крестник, отвезет всех вас в город… Там вам безопаснее будет…

Старый полковник побледнел и надолго задумался. Наконец ответил:

— Спасибо вам, староста! Пришлите Ивана с телегой…

Староста вышел, а господин Болдырев направился в салон, где собралась вся семья. Спокойным, ни разу не дрогнувшим голосом, он сказал, что решил отдать мужикам поместье и остаться, чтобы темные крестьяне не развалили хозяйства.

— Стану их советником и помощником! — воскликнул он. — Я не имею права покинуть свое хозяйство. Если оно должно перейти в руки народа, пускай народ использует его с максимальной пользой, а без меня он этого сделать не сможет. Я остаюсь! Что касается вас, то мужики хотят, чтобы вы уехали… Брат Валерьян заберет свою семью и мою жену. Будете жить у моего друга Костомарова. Он сидит на маленьком загоне пашни, работает как обычный крестьянин, поэтому у него землю не заберут. Это самое безопасное по сегодняшним временам место!

Жена Сергея Болдырева, седая старушка, запротестовала.

— Я останусь с тобой! — воскликнула она. Я тебя не оставлю. Я на войну за тобой поехала, как санитарка, могу ли теперь оставить тебя одного… Детей у нас не было, жили мы для себя, вместе и умереть можем… Остаюсь и не пытайся меня отговорить. Конец! Решено!

Растроганный Болдырев не возражал. Он подошел к жене и просто сказал:

— Спасибо тебе, Юлия!

Потом он посовещался с братом, попросил его сохранить кое-какие документы и несколько драгоценностей, которые со временем можно бы было продать; он советовал ему предупредить старого чудака Костомарова. Что может быть вскоре приедет к старому другу на дольше.

— Боюсь, — говорил он, — что мужики впадут в бешенство, как ваши рабочие! Когда надежда исчезнет — приеду к Костомарову и буду ему помогать.

После заката солнца инженер с семьей уехали.

Поместье в Розино опустело. В старом доме, который помнил пышные времена Елизаветы, осталась пара глубоких стариков. Они сидели в полутемной комнате и говорили тихими голосами.

— Скажи, есть ли в околице хоть один человек, которого мы обидели? — спрашивала старушка. — За что же столько к нам ненависти?!

Она тяжело вздохнула и горько расплакалась. Муж долго ничего не говорил. Он несколько раз прошелся по комнате и, решившись, наконец, начал шептать:

— Вопрос этот не простой, ой, очень не простой! Мы не за свои грехи отвечаем. За грехи правительства, дворянства, чиновников, интеллигенции, за преступления царя понесем наказание. Мужик считался скотом, который слушается только кнута. Темен он, а его из темноты никто не хотел вывести. Все большую пропасть выкопали между крестьянством и правительством с интеллигенцией. Вот мы и дождались дней мести! Дикий и невежественный мужик сам вырвался из темницы. Мы для него не только добрые соседи — Сергей и Юлия, которых они знают уже 50 лет. Мы «господа», образованные, близкие прежним властям люди, а значит — враги…

Они разговаривали долго, грустно склонив, друг к другу озабоченные, седые головы.

Вдруг со звоном разбилось оконное стекло, в комнату упал большой камень, а через разбитое окно ворвалось облако морозного воздуха. Со двора доносился глухой говор.

Болдырев выглянул в окно. Плотная толпа крестьян подгоняемая Гусевым, за которым тянулась вереница деревенских баб с мешками в руках, приближалась к ступенькам крыльца.

— Открывай! Открывай! — раздались голоса.

Служба в ужасе разбежалась. Болдырев перекрестился и пошел к дверям. Вбежал Гусев, а за ним, крича и толкаясь, ворвались бабы. Они сразу же принялись бросать в мешки, стоящие на столах предметы, срывать занавески, выламывать дверцы шкафов и комодов.

— Забирайте все, теперь это ваше! С буржуями покончено, теперь каждая вещь принадлежит народу! — верещал Гусев, махая палкой.

— Люди, опомнитесь! — кричал Болдырев, но обозленная толпа, оттолкнула его и побежала дальше.

Со двора и от хозяйственных построек доносились громкие крики и вой мужиков.

Подстрекаемые Гусевым бабы бушевали. Они ломали мебель, разбивали зеркала, уничтожали фортепиано, отрывая струны, выворачивая клавиши, сдирая мебельную обивку, драпировку, ковры.

Наконец они выбежали, таща за собой мешки с добычей.

— Спалить этот старый сарай! — крикнул внезапно, метавшийся среди толпы, Гусев.

Кто-то засунул горящую жердь под навес деревянной крыши, другой полил керосином и поджег стену. Языки пламени начали лизать почерневшие, сухие доски старой постройки, из щелей между балками и стыков перекрытий повалил дым. Через несколько минут пылало уже все здание.

— Загородите двери! — визгнул какой-то женский голос. — Пусть враги народа спекутся в своей норе! Крысы ненасытные!

Спокойные и даже покорные мужики, набожные, влюбленные в тайные религиозные книжки, вслушивающиеся не столько в значение, сколько в сам звук, величественных, торжественных слов старославянского церковного языка; бабы и деревенские девки, почти ежедневно приходившие к доброй, ласковой старушке, чтобы пожаловаться, поплакаться ей на свою судьбу невольниц, терзаемых, оскорбляемых пьяными мужьями и отцами, посоветоваться о болезнях детей, получить помощь, написать письмо, или жалобу властям; старики, которые приходили в поместье перед каждым праздником, чтобы «поболтать» с господином о домашних делах, послушать объяснений непонятных, сложных распоряжений губернатора, полиции, налогового управления, выпросить корову или коня для обедневшего соседа, — все этой ночью были охвачены бешенством. Толпа кричала, выла, свистела, дико, бездумно смеялась. Глядя на пурпурные, с шумом метавшие искры и красные угли языки пламени, на столбы черного и белого дыма, на плясавшее в темном небе зарево, слушая треск досок и перекрытий, жалобный звон лопавшихся оконных стекол, чувствуя на себе горячее дыхание, быстро пожирающего старую резиденцию Болдыревых огня, — толпа беспокойно перемещалась с места на место, ругалась и богохульствовала. Какая-то старуха с безумными глазами, в которых прыгали кровавые отблески пожара, беспричинно закатав юбку выше коленей, с пронзительным визгом выкрикивала:

— Палите, палите, Божие люди! Когда спалим дом, господа уже никогда не вернутся!

Другая, изрыгая отвратительные слова, вторила ей:

— Матерь Пречистая, Господи Иисусе, позволили мне дожить до радостного дня!

Когда ее голос умолк в разъедающем дыме, она начала плеваться и выбрасывать из себя гнилые, развратные ругательства и бешеные, похожие на богохульство, проклятия.

Какой-то мужик, прыгавший бездумно перед крыльцом, крикнул вдруг:

— Люди православные, господин с госпожой в окне!

Огонь уже подбирался к жилой части дома. Болдырев, подхватив жену, потерявшую от ужаса сознание, тащил ее к дверям. Двери были загорожены, наваленными мужиками бревнами. Когда старый полковник не смог их выдавить, он разбил стулом окно в сенях и хотел спастись через него.

Мужики наблюдали за метавшейся в окне седой головой Болдырева, который поддерживал, постоянно съезжавшую на пол жену. К окну подскочил какой-то подросток и бросил в старика камнем. Толпа тут же взвыла, зацокала, а на седую голову и укрытую длинной серебристой бородой грудь обрушился град камней. Болдырев вдруг исчез. Видимо упал от удара камня. В тот же момент с треском, скрежетом и грохотом завалился потолок, выбросив высоко, под самое небо снопы искр, горящих щепок и углей.

— Урррр-а-а! — вознеслись над толпой радостные, триумфальные крики и звучали долго, заглушаемые грохотом падавших балок и стен.

— Выводите лошадей! — прорвался сквозь визг и шум пронзительный крик.

Все понеслись к хозяйственным постройкам, но не успели добежать, потому что крытая соломой конюшня, кладовая и деревянный барак с локомобилем, машинами и сельскохозяйственными инструментами, засыпаемыми горящими щепками, сразу охватил огонь. Раздалось тоненькое, жалобное повизгивание и тревожное ржание лошадей, шипение огня и треск горящего дерева… «Мужицкая иллюминация», одна из несметных, которыми была озарена Россия, погасла уже на рассвете… Мужики и бабы, размахивая руками и крича возмущенными голосами, расходились по своим хатам, гоня перед собой забранный из коровника Болдыревых скот.

— Эх, Аким Семенович, веселая была ночка! — кричал одноглазый крестьянин, похлопав по плечу старосту.

— Чистая работа! — отвечал тот, поблескивая угрюмыми глазами. — Пламя сожрало все дотла. Ничего не осталось! Жаль машин! Новые, хорошие были…

— Малая беда — короткий плач! — пискнула шедшая рядом женщина, сгибаясь под тяжестью набитого украденными в поместье вещами, мешка. — Теперь наше право! Все должно принадлежать народу… Так учил товарищ Гусев!

Чувствуя внезапную и сердечную благодарность Создателю, высокий с обожженной бородой крестьянин, с воодушевлением воскликнул:

— Толстую свечу поставлю перед иконой святого Николая Чудотворца за то, что без всяких проблем закончили мы это дело раз и навсегда! Земля — наша, вся нам принадлежит мать-кормилица!

— Только смотрите, чтобы наследники Болдырева не вернулись, — раздался остерегающий голос. — Ой, братья, погонят нас за эту ночь в Сибирь. Господи Иисусе, пощади нас, защити рабов Твоих!

Мужики начали пугливо озираться, креститься и шептать молитвы.

Это услышал Гусев и, сдвигая шапку на затылок, крикнул:

— Не бойтесь, товарищи! Они никогда не вернутся. Для спокойствия и уверенности вобьем на пожарище осиновый кол. Тогда точно — никто из Болдыревых сюда больше не вернется!

— Вобьем кол… почему не вбить?!.. — ворчали мужики.

Так и шли они, болтая, то угрюмо радуясь, то ощущая огромный страх, ползущий отовсюду в сером, мерцающем предрассветном свете.

В этот момент в Петрограде печатные станки со злым, издевательским стуком печатали воззвание Ленина к крестьянам: «Обращаюсь к вам: не ждите никакого закона, берите в свои руки землю, захваченную слугами царя, богачами и дворянством! Сметайте со своего пути врагов, угнетателей и эксплуататоров! Вы, как обиженные сбросившие оковы, обладаете таким правом. Спешите, потому что владельцы земельных поместий ждут помощи, которую ведут царские генералы! Они несут вам военнополевые суды, смерть, розги, тюрьмы и каторгу! Спешите и помните — то, что вы захватите, у вас никто уже не отберет! Да здравствует социальная революция! Да здравствует рабоче-крестьянское правительство! Да здравствует диктатура пролетариата!»

Ленин написал это воззвание перед полуночью, вернувшись с заседания Совнаркома. Слушая речи товарищей, он почувствовал, что его охватывает грусть и тревога. Идя по коридорам Смольного института, он думал:

— Правда ли, что я буду диктатором миллионов крестьян и рабочих? Хватит ли мне сил, чтобы навязать им свою волю? Я хочу сделать это, потому что воля моя никогда не будет использована для личной выгоды. Все, не исключая собственную жизнь, хочу я посвятить делу освобождения трудящихся от наемного рабства. Пока же мне кажется, что толпа владеет мною, навязывая мне свои наказы, а мне с трудом удается вымолить выполнение крошечной части собственных намерений… Стал ли я невольником толпы? Этого столпотворения чужих людей, орущих рабочих, невежественных, худших представителей крестьянства? Я должен был, уступая им, чтобы вырвать право на диктатуру снабжения, призвать их уничтожать лучшие хозяйства с высокой культурой земледелия и скотоводства… Впрочем, чего мне бояться? Диктатура концентрируется в моих руках, и когда я почувствую, что держу ее в кулаке, то поверну все, как захочу!..

Однако грусть не исчезала от этих размышлений творца новой революции…

Тем временем в комнате, охраняемой вооруженными латышскими революционерами, подчинявшимися Петерсу и Лацису, лежал на софе Феликс Дзержинский. Он не спал, потому что уже несколько лет мучался бессонницей. О чем только не думал в этой нескончаемо долгой череде дней и ночей бывший каторжник, социалист, человек, сотканный из нервов, дрожавших от ненависти и жажды мести? Он горел ненавистью ко всему миру. Мечтал отомстить всему живому и всему, что было создано живыми существами. Он жаждал видеть вокруг себя кровь, тела убитых и замученных, кладбища, руины и пожарища и над всем этим — смертельную тишину. Теперь он лежал с широко раскрытыми глазами, ежесекундно закрываемыми дрожавшими и опускавшимися, красными распухшими веками; он сжимал руками содрогавшееся и судорожно бледное, худое лицо, шипел от боли, искривляя губы в страшной мучительной улыбке и скрипя зубами.

Поздно ночью ему принесли записку от Ленина. Диктатор писал, что абсолютно ему доверяет, поэтому поручает важное дело, которое может решить судьбу революции. С целью подавления сопротивления в стране и захвата провинции предвидится развязать гражданскую войну. Поэтому для защиты Совнаркома будет создана огромная армия и преторианская гвардия. В нее войдут латыши, финны и китайцы, которых царское правительство в свое время пригласило на военные работы. Этих людей надо сытно кормить. Достаточно продовольствия должны иметь также солдаты, воюющие на внутренних фронтах. Нельзя оставить без обеспечения города, потому что в них легко вспыхнут бунты. Провиант для рабочих, солдат и городов должна поставить деревня, но — обедневшая и измотанная, — она не захочет сделать этого добровольно. Совнарком поручает товарищу Дзержинскому обдумать методы, которыми можно было бы заставить крестьян свозить продукты на распределительные пункты. Этот план должен быть подготовлен им самостоятельно, без какого-либо контроля и в кратчайшие сроки. Об этой записке думал, метавшийся и извивавшийся на жесткой софе, Дзержинский. Наконец, заметив первые серые предрассветные лучи, он сел и, сжимая руками голову, зашипел:

— Я из этих темных, жестоких, языческих в своем сектантском, развратном, трусливом и рабском христианстве дикарей выжму все, даже если надо будет высосать из них кровь! Их внуки будут помнить меня!

Он хлопнул в ладони. На пороге выросла фигура солдата-латыша. Бесцветное лицо, холодные, почти белые глаза, серые, торчащие из под козырька шапки волосы оставались неподвижными, как и вся сильная и ловкая фигура постового.

Дзержинский вдруг спросил:

— Товарищ, вы ненавидите русских — этих орущих рабочих, этих темных как ночь крестьян, эту интеллигенцию, угнетавшую все завоеванные народы: поляков, латышей, финнов, татар, украинцев, евреев?…

Солдат посмотрел строго и внимательно.

— Это бешеные псы! — рявкнул он.

— Бешеные псы!.. — повторил Дзержинский. — Нельзя щадить бешеных, не следует испытывать к ним жалости…

Солдат, жесткий, бдительный молчал.

Дзержинский набросал на бумаге несколько слов и сказал:

— Отправьте, товарищ, это письмо Малиновскому и скажите Петерсу, чтобы зашел ко мне!

Устав от этого усилия и вида живого человека, он упал на софу, шипел от боли и сжимал зубы, чтобы не взвыть, не застонать. За дверью щелкнули винтовки. Сменились часовые-латыши.

В это же время в Розино догорели последние балки и доски. На истоптанном, закопченном снегу остались черные, угрюмые следы пожара и торчащие скелеты потрескавшихся дымоходов. Вверх поднимались клубы дыма и пара. Мужики в деревне делили скот, ругались и грязно обзывали друг друга. Закончив наконец, разбрелись по домам, глядя в небо благодарными глазами и набожно шепча:

— Господи Иисусе, Спаситель наш! Да будет благословенно имя Твое во веки веков за то, что утешил нас сирых и убогих и послал нам награду за годы угнетения и недоли! Осанна, осанна Господу нашему на небесах!

Над лесом с криком и хриплым призывом поднималась, шумно кружа и мечась в морозной мгле, черная туча ворон и воронов… После ночевки они, хищно и зловеще каркая, улетали за пищей.

ГЛАВА ХХIII

В Смольном институте, бывшем резиденцией народных комиссаров, перед самыми Рождественскими праздниками можно было заметить какое-то беспокойство. В коридорах не было толпившихся людей, приходивших сюда и по важным делам, и без всякого дела, чтобы присмотреться поближе к происходящему, повстречаться лицом к лицу с комиссарами, трясшими огромный организм России.

Теперь коридоры были почти пусты. То здесь, то там стояли патрули финнов и латышей, а из-за плотно закрытых дверей доносились голоса спрятавшихся солдат и лязг винтовок. Около полудня в окруженный вооруженными рабочими зал совещаний вошла группа людей, которых здесь никто никогда не видел. Они шли молча, неуверенно глядя по сторонам. Их ввели в зал.

За столом и на эстраде собрались комиссары и более 10 членов исполнительного и военно-революционного комитетов.

Делегаты Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов! — объявил рабочий с красной повязкой на рукаве и винтовкой в руке.

— Слушаем вас, товарищи! — сказал Ленин, пронзив прибывших взглядом.

Во главу делегации вышел худой, немолодой человек и сказал дрожащим голосом:

— Мы, представители социал-демократов и революционеров, прибыли по поручению Совета, который является преемником власти правительства.

Ленин весело улыбнулся и ответил:

— Вы, товарищи, находитесь в данный момент в резиденции единственного российского правительства, не преемственного, правда, зато — революционного! Однако в настоящий момент данная неточность не имеет никакого значения. Объясните, пожалуйста, причину вашего прибытия!

Делегат прокашлялся и сказал:

— Социалисты-революционеры спрашивают народных комиссаров, каким правом они узурпировали их проект передачи земли крестьянам?

Ленин склонил лысый череп над столом и смеялся. Его широкие плечи высоко поднимались. Когда он поднял голову, его глаза полны были веселого, хитрого блеска.

— Хоть ваш проект не соответствует нашим взглядам на землю, мы узурпировали его потому, что крестьяне хотели иметь именно такое право. Почему мы поспешили опубликовать ваш проект? Потому что в ваших руках он остался бы клочком бумаги, а в наших — уже приобрел живые очертания.

— Это демагогия! — воскликнули делегаты.

— Это хорошо или плохо? — наивным голосом спросил Ленин, насмешливо глядя на социалистов.

— Это наглая узурпация! — кричали они.

— Тем, у кого что-то увели из-под носа любая узурпация кажется наглой. Узурпаторы видят это по-другому, — доброжелательно и снисходительно перебил их Ленин. — Что дальше?

Вышел другой товарищ. Он был страшно бледен, а губы его дрожали. Он с трудом выдавил из себя слова:

— Именем социал-демократической фракции Совета, я протестую против позорного мира, к которому стремятся народные комиссары. Российский народ никогда не простит вам этого оскорбления!

— Товарищи хотели бы продолжать боевые действия на фронте? — с сочувствием в голосе спросил Ленин.

— Да! Народ не вынесет позора! — крикнул делегат.

— Имеете ли вы, товарищи, армию, на которую можете опереться в своих намерениях? — выяснял диктатор.

— Нет! к сожалению! Вы сумели довести войска до полного разложения!

— Извините, но должен указать на новую и очень важную неточность! — воскликнул Ленин. — По вопросу «разложения» мы уступаем первенство вам. Жаль! Это доказывает история. Достаточно вспомнить действия вашего «Наполеона» Керенского, Соколова с его знаменитым приказом № 1 и ораторов из вашего лагеря, которые посещали фронт. Нам оставалось всего лишь поставить точку над «i». Мы ее поставили!

Делегат, сбитый с толку, молчал. Видя это, Ленин тем же доброжелательным, разоружающим тоном продолжал:

— Вы любезно проторили нам путь, добровольно взяв на себя «черную работу». Вам отлично известно, что нынче ведение войны невозможно. Уставший, истощенный народ никому не даст рекрутов. Армии войны тоже достаточно, она мечтает об отдыхе. Остается только мир — любой ценой. Мы добиваемся этого и на нашем месте даже великий князь Николай Николаевич не придумал бы ничего иного. Что касается меня, я всегда был убежден, что лучше воздержаться от удара, чем махнуть кулаком и… получить по мордам, аж искры из глаз посыплются. Советую вам помнить об этом, товарищи, днем и ночью!

Делегация почувствовала скрытую угрозу. Это возмутило товарищей. Они подняли крик:

— Мы не позволим узурпаторам издеваться над страной и ставить под угрозу созыв Национального Собрания. Только оно может принимать законы и устанавливать параметры заключения мира. Мы будем защищать конституанту всеми силами! Помните и вы об этом!

Ленин лениво потянулся и спокойно, без гнева и возбуждения ответил:

— Мы расстреляем вас из пулеметов!

Разговор был закончен. Делегация удалилась возмущенная и подавленная.

Комиссары окружили вождя и с беспокойством смотрели в его черные, проницательные глаза.

— Срыв отношений со всеми социалистами в таком опасном моменте, в такое ответственное время… — буркнул, не глядя на Ленина, Каменев.

— Перчатка, брошенная конституанте, вещь опасная, — добавил Томский.

— Очень опасная и совершенно не рассчитанная на настроения крестьянства и армии, — присоединился Троцкий, сняв пенсне.

Воцарилось тяжелое, мучительное молчание. Его нарушил Свердлов:

— Угроза, поддержанная действием, перестает быть угрозой и становится убедительным фактом.

На это, блестя белыми зубами и огнем возбужденных глаз, ответил Сталин:

— Сегодня мы еще можем оккупировать нашими войсками Петроград! Достаточно использовать преданные гренадерский, Павловский и пулеметный полки! Будет тихо, как маком засеял!

Ленин внимательно слушал. Когда товарищи исчерпали свои опасения и доводы, он твердым голосом сказал:

— Партия, в которой, как мне кажется, мы все состоим, потребовала введения диктатуры пролетариата. Мы не можем отступить от этого, не изменяя партии. Я очень удивлен, товарищи, что вынужден разъяснять вам теперь основные принципы диктатуры и партии! Воистину, в такой момент это более опасно, чем покушение на гипнотизирующее вас пресловутое Национальное Собрание!

Опираясь локтями о стол, он говорил без возмущения и пафоса, словно беседовал в кругу друзей:

— Диктатура это мощь, которая непосредственно опирается на насилие, не знающее никаких правовых ограничений. Мощь государства является символом насилия. Отсюда логический вывод: диктатура пролетариата выполняет функции государства, которое является единственным источником и создателем права. Это право должно быть таким, чтобы стало машиной для уничтожения вражеских общественных течений и вражеских идеологий. Лишь предатели или глупцы могут требовать снисходительности к врагам диктатуры и правительства, представляющего интересы и идеи только одного класса! Таковы принципы! Отступление от них является преступлением, сумасшествием или предательством! Политика партии в соответствующий момент будет поддержана штыками и пулемётами!

Полное силы и отваги заявление Ленина произвело впечатление. Даже сомневающиеся члены Совета и Комитета задумались, а не лучше ли было бы действительно не допустить до созыва конституанты, чем вести в ней тяжелые споры с сомнительными результатами.

Однако непроизвольно всплывали в памяти слова диктатора:

— Лучше воздержаться от удара, чем махнуть кулаком и… получить по мордам, аж искры из глаз посыплются!

Ленин, вероятно, почувствовал сомнения товарищей, потому что воскликнул с веселой и беззаботной улыбкой:

— Если бить, то так, чтобы небо тряпочкой показалось! Эти вопросы мы еще не раз будем с вами обсуждать, потому что это принципиальные действия!

Товарищи начали выходить, а Ленин, собрав под мышку лежавшие перед ним бумаги, пошел к себе. В коридоре ему повстречалась Надежда Константиновна.

— Что нового? — спросил он, глядя на жену.

— Тебя ждут представители еврейских общин. Сидят уже два часа. Я говорила, чтобы пришли завтра; они ответили, что завтра должны будут уехать… — объяснила Крупская.

— Евреи? — спросил он. — А этим что от меня надо? В нашем Совете работает столько их сородичей, а они именно ко мне! Может, они думают, что я еврей?

— Нет! — рассмеялась она. — Они ведь знают, что ты Ульянов и даже… дворянин!

— Бывший дворянин! — поправил он немедленно жену.

— Бывший… — повторила она, беря его за руку. — В любом случае — они знают об этом!

Ленин открыл двери и застыл в изумлении. Вдоль стен неподвижно, в торжественном молчании расселись евреи. Это были не революционные евреи из Бунда, с которыми Ленин давно был знаком.

Атласные и бархатные одежды, широкие лисьи шапки с наушниками и свисающими тесемками, длинные седые бороды, пожилые лица, ниспадающие с висков на плечи серебристые локоны, заплаканные, в красных, горящих каемках распухших век глаза, сморщенные ладони, неподвижно и сосредоточенно лежащие на коленях.

Ленин, осмотревший внимательно каждого из гостей, встал перед ними с вопрошающим выражением лица.

Один из старцев поднялся и сказал по-русски:

— Приветствуем тебя, вождь угнетенных! Группа израильских раввинов и цадиков, отправленных духовным советом, прибыла к тебе с сердечной просьбой.

Недоумение Ленина возрастало с каждой секундой.

— Слушаю вас, — сказал он и сел за письменный стол.

— Мы прибыли, чтобы умолять тебя, чтобы ты отдалил от себя наших сородичей, избранных народными комиссарами!

— Вы с ума сошли? — крикнул Ленин. — Троцкий, Каменев, Радек, это же лучшие, самые энергичные товарищи, это те, кто закладывает основы жизни нового человечества! История будет говорить о них, записав имена их рядом с Марксом, Лассалом!

— Вождь! — торжественно возразил раввин-переводчик, объяснив цадикам на иврите слова Ленина. — Вождь! Ты знаешь, что это условия жизни евреев в России сделали из них революционеров; наша община воспитала нас организованными социалистами; преследования заставили нас дать нашим сыновьям образование, чтобы добавить им сил для борьбы. С угрюмых времен египетского и вавилонского рабства мы являемся одновременно интернационалистами и националистами. Мы можем жить и работать везде, но никогда не выходим за пределы общины. Она — улей, мы — рой пчел! Мы понимаем, что в России только евреи могли подготовить организаторов и руководителей революции. Мы аплодировали и благословляли их до момента свержения империи жестоких Романовых и приведения народа к конституанте. В этот момент миссия евреев должна была закончиться; они становились рядовыми гражданами российской республики.

— Опять конституанта? — вырвался вопрос у Ленина. — Какой-то проклятый день, в котором все забивают себе головы этой проблемой!

— Конституанта — это высшее проявление душевных порывов, сердца и мудрости народа! — прошептал раввин, поднимая палец. — Если не верите тысяче избранников. Соберите на широких просторах два миллиона российских граждан и их волю. Горе вам, если тридцать человек будет управлять миллионами! У семитских народов есть поговорка, которая гласит: «даже если ты лучше всех ездишь верхом, не пытайся сесть на голову своего скакуна!»

Ленин молчал, превратившись в слух.

Раввин говорил дальше:

— Духовный совет располагает точными сведениями, что комиссары, среди которых много наших сородичей, участвуют в заговоре против конституанты, а некоторые из них, как Володарский, то есть Мойша Голдштейн, Гузман и Мойша Рамомысльский, скрывающийся под вымышленной фамилией Урицкий, превратившись в палачей, без суда самым жестоким образом убивают врагов непризнанного пока Совета народных комиссаров. Мы не можем с этим смириться!

— А почему вам мешает то, что евреи уничтожают тех, кто устраивал погромы, или тех, кто со временем мог бы их повторить? — спросил, подняв плечи, Ленин.

Раввин пересказал его слова на иврите. Цадики кивали головами и смотрели круглыми, птичьими глазами. Старший из них произнес что-то тихим, едва слышным голосом. Раввин с уважением поклонился и повторил его слова по-русски:

— Старый мудрый цадик сказал: «Беда нам, беда! Ибо неразумные действия и бесправие наших сородичей вызовут бедствие, о которых мы не читали в хрониках еврейского народа».

— Вы уже разговаривали с Троцким и остальными? — спросил Ленин.

— В данный момент наши люди предъявляют им наши требования… — ответил раввин.

— Что ж? — сказал Ленин. — Если они согласятся и уйдут, ваши требования будут… исполнены.

Раввин кивнул головой и прошептал:

— Они являются отщепенцами избранного народа, они отошли от нашей веры и не признают наших законов; они не согласятся! Умоляем тебя, чтобы ты согласился отторгнуть их от себя! Твое дело — русское. Пускай русские поступают, как им подсказывает совесть!

Ленин сорвался со стула и гневно крикнул:

— Каким правом вы вмешиваетесь в дела Совнаркома?!

Остыв, он посмотрел на странных гостей. Они сидели неподвижно, прямо, смотрели круглыми слезившимися глазами в каемках воспаленных век. После долгого молчания старый цадик произнес несколько слов. Раввин немедленно перевел, глядя на Ленина:

— Мудрый цадик сказал: «Если наше требование не будет учтено, туча повиснет над вами, а из тучи может пойти живительный дождь или… ударить смертельная молния».

— Мои милые старцы! — насмешливо ответил Ленин. — Можете «умолять», доказывать, жаждать, но требовать и угрожать — не смейте! Это привилегия пролетариата! Слышите? Теперь можете идти! Наш разговор закончен…

Он повернулся к ним спиной и молчал. В нем все кипело. Рука тянулась к электрическому звонку.

Распорядиться, чтобы Халайнен вывел этих «священников» несуществующего Иеговы, поставить под стенку и выпустить по ним из Кольта две пачки патронов. Однако сделать это он не осмелился. Не потому, что боялся их персонально. Он и не такое проделывал, но не захотел. Кто же мог заменить евреев в партии? Аристократы и буржуазия — естественные враги пролетариата? Никогда! Крестьяне? Эти только до поры до времени являются союзниками, но могут превратиться в самых страшных противников. Нет! Невежественный, болтливый российский рабочий? Он хорош только в качестве пушечного мяса для разбивания голов безоружным буржуям и интеллигентам, для разрушения достижений цивилизации. Русские — нетерпеливые, непредсказуемые, непоследовательные, сомневающиеся, метающиеся между аскетизмом и анархией, не могут заменить евреев, переполненных ненавистью, зато сознательно или наследственно связанные инстинктом «роя». Таково было убеждение Ленина. Поэтому он не нажал кнопку электрического звонка и терпеливо ждал, пока за последним израильским цадиком не закрылись двери. Он прошелся по комнате, сжимая холодные пальцы. Долго думал он над словами цадиков и решил ничего о своем разговоре с ними товарищам-евреям не говорить.

— Они подозрительны и бдительны… — рассуждал Ленин. Могут подумать, что в глубине моей души таится зародыш антисемитизма…

Он еще долго не мог успокоиться. Ему казалось, что он еще слышит мягкий шелест атласных шуб и тихое сопение вздохов старцев. На него отовсюду остро и пытливо смотрели птичьи глаза в красной каемке уставших век, белели седые бороды и серебристые витки ниспадавших на плечи локонов. Шелестело едва слышное эхо спокойной, уверенной в своей силе и значении угрозы: «Из тучи может пойти живительный дождь или… ударить смертельная молния…»

— Откуда он должен ударить? Когда? В кого? — спрашивал себя Ленин.

В коридоре за дверями щелкнула винтовка постового. Ленин тихо рассмеялся.

— Попробуйте! — шепнул он и сильно сжал кулак.

ГЛАВА ХХIV

В Киеве в доме раввината проходило тайное собрание израильских представителей. Здание синагоги и прилегающие к ней строения бдительно охранялись молодыми евреями, стоявшими на углах улиц и в ближайшем дворе. В зале совещаний за круглым столом сидели серьезные сосредоточенные и встревоженные раввины и цадики в ритуальных одеждах. Посланники общин стояли в глубоком молчании, толпясь и глядя на старейшин неподвижным взглядом.

Поднялся старый, поддерживаемый под локти цадик и сказал: Пророк Исаия говорил: «Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святаго Израилева, — повернулись назад».

Он сел, тряся седой головой и тяжело дыша.

Встал молодой приезжий раввин и, обратившись к собравшимся, сказал: Судьи и приверженцы закона Моисеева! Вы поручили мне изучить поглубже важное дело. Я сделал это и бросаю обвинение на головы скрывающихся под чужими фамилиями злобных сынов Израиля. Я установил, что чинят они бесправие и ходят в крови. Это преступление перед Господом, потому что из-за них прольется кровь израильская! Это преступление перед нашим народом! Русские и другие народы, видя евреев среди безжалостных убийц, начинают пылать к нам ненавистью. Прольется кровь избранного народа, погибнут виновные и невиновные сыны его, женщины, детки! Обратились мы к злобным, погрязшим в бесправии сынам, чтобы их образумить, но они повернулись спиной к Господу. Не склонили ушей к просьбам и советам священников Его. Сердца их остались глухи к пророчеству Исаии, говорящему: «Земля ваша опустошена; города ваши сожжены огнем; поля ваши в ваших глазах съедают другие; все опустело, как после разорения чужими». Поэтому я обвиняю неверных большим обвинением, согласно Мишне и Тосефту и тексту Маккоты, ибо «сотрет злюк и грешников вместе, а тех, кто ставил Господа, уничтожит». Обвиняю и требую покарать их смертью, ибо Моисей дал нам право: «Кто ударит человека, а тот умрет, смертью карать надо»!

Раввины снова подняли старого цадика, а тот потряс рукой и сказал:

— Повторяю за Иезекиилем слова Иеговы: «Ведь и Я буду делать в запале: не ослабеет око мое, не смилуется, а когда в уши мои будут кричать голосом великим, не услышу их!»

— Аминь! — сказали раввины и цадики, склонив головы.

— Аминь! — вздохнула толпа.

Служащие синагоги поставили на стол урну. Все присутствующие окружили ее. Раввин обвинитель читал фамилии, а дрожавший столетний цадик доставал из урны карточки. В зале воцарилась тишина. Раввин выкрикивал:

— Соломон Шур!

Цадик отвечал:

— Белая карточка.

— Моисей Розенбух!

— Белая…

Это длилось долго. Объявлялись все новые фамилии, после этого отзывался слабый голос старца:

— Белая…

Наконец, когда раввин прочитал:

— Дора Фрумкин…

Цадик поднял карточку над головой и торжественно сказал:

— Черная!..

Голосование длилось почти до полуночи. Черные карточки исполнителей смертного приговора достались Доре Фрумкин, Канегиссеру, Фанни Каплан, Янкелю Кульману, Мойше Эстеру и еще пятерым членам общин, которые предоставили синедриону фамилии добровольцев, готовых уничтожить преступников, которые стягивали на весь еврейский народ ненависть и месть христианского мира.

Зал постепенно опустел. Только цадики оставались в ней долго, кивая головами, вздыхая и что-то друг другу шепча.

В эту ночь был вынесен тайный приговор. Никто не знал о нем, потому что община, как пчелиный рой, умела действовать согласованно, молчать и скрывать свои намерения.

Одновременно уже в другом месте было решено о смерти ненавистных народных комиссаров, которые распоясывались все больше.

Ленин ни на минуту не прервал свою работу. Он напрягал все свои усилия и способности, чтобы разрушить то, что мешало ему в строительстве новой жизни. Своими планами он делился с Надежной Константиновной, а говоря по правде — с самим собой. Она сидела неподвижно, чувствуя себя предметом, необходимым в данный момент для испражнений Ленина.

— Социализм… социализм — это грезы! — говорил он. — Для него не достаточно развита капиталистическая промышленность и слишком немногочисленны пролетарские массы. Нет! Для социализма необходимо что-то еще, что родится здесь и здесь!

С этими словами он ударил себя по лбу и в грудь.

— Не нужен мне социализм!.. Он невозможен, потому что человечество пока не обладает чувством и потребностью жертвенности…

Заметив, что жена подняла на него глаза с молчаливым вопросом, он воскликнул:

— Да! Да! Я только лавина, насилием пробивающая дорогу для социализма в будущем! Теперь я хочу разрушить препятствия: частную собственность, индивидуализм, церковь и семью. Это проклятые крепости, задерживающие прогресс! О капиталистах и буржуях я не думаю. Через месяц — два от них ничего не останется. Они не были организованы и у них не было смелости, чтобы оказать нам сопротивление. Они идут под нож как бараны! Ха! Ха! Тяжелее будет с крестьянами, потому что они самые сильные мелкие буржуи! Они держатся за землю когтями и зубами…

— У вас есть какой-то план? — встряла несмелым голосом Надежда Крупская. Он разразился веселым смехом и ответил:

— Я уже забил им в головы клин, опубликовав декрет о самостоятельном исполнении захвата земли крестьянами, без участия какой-либо власти! Наши покорные, набожные мужички уже организуют там красивые иллюминации, подрезают горла и поджаривают своих «господ» в горящих поместьях! Теперь мне удалось расколоть партию социалистов-революционеров, переманивая на свою сторону их левое крыло. Я соблазнил их службой в «чека», где они смогут пустить сколько угодно крови из владельцев больших земельных поместий! Уж они постараются! Теперь мы вбиваем в крестьянские головы убеждение, что конституанта, как дырявая, изношенная подошва никому не нужна, потому что они уже получили землю в вечное владение!

— Ты опять много пишешь… по ночам — прошептала Надежда Константиновна, с беспокойством глядя на желтое лицо мужа.

— Чего же ты хочешь, дорогая моя? Наша диктатура превратилась в диктатуру журналистов! — рассмеялся он. — Мы только подтверждаем мощь печатного слова, которое, правда, немедленно поддерживаем действием!

Раздался звонок телефона. Ленин снял трубку с аппарата. Через минуту веселым, радостным голосом он говорил кому-то:

— Я очень рад! Приходите. Жду!

Обращаясь к жене, он сказал:

— Через четверть часа у меня будут гости…

Не спрашивая ни о чем, Крупская вышла. Несколько минут спустя появился секретарь Ленина и доложил:

— Елена Александровна Ремизова…

— Просите! — живо ответил Ленин и подошел к дверям.

В кабинет вошла Елена. У нее было бледное, возмущенное лицо, ее губы дрожали, а глаза искрились гневом.

— Я прихожу к вам с жалобой! — воскликнула она без приветствия.

— Что случилось? — спросил Ленин, иронически улыбаясь.

— Я была со своими воспитанниками в церкви. Ах! Это ужасно! Не хочется верить! Внезапно врываются солдаты чека, начинают выгонять, искавших спокойствия и утешения молившихся людей. Прошу подумать, ведь сейчас Рождество! Солдаты бьют людей, страшно сквернословят, сбивают со стен иконы, выламывают ведущие к алтарю врата, стаскивают с их ступеней епископа, издеваются над ним, а потом стреляют по образам и крестам… Это ужасно! Это может вызвать в народе бунт возмущения, гражданскую войну!

— А что, народ сопротивлялся, угрожал, устраивал бунт? — спросил Ленин, спокойно глядя на Елену.

— Нет! Люди в ужасе убегали, толкаясь и борясь кулаками в давке, — ответила она, содрогаясь от этого воспоминания.

— Ну, вот видите, значит, все идет как нельзя лучше, — заметил он со смехом.

— Но ведь было совершено святотатство, страшные, кощунственные вещи! — возмутилась она. — И все под видом приказов Ленина!

— Зачем же вы говорите от имени Бога? — пожал он безразлично плечами. — Разве Бог сильно разозлился? Разве гремел? Разве наказал солдат «чека»? Вы молчите? Значит, Бог не злился и не карал? Замечательно! Почему же вы так возмущены, Елена Александровна?…

Она ничего не сказала, глядя на него с ужасом.

Он взял ее за руку и сказал:

— Дорогая Елена! Успокойтесь, прошу вас! Это не было сделано без моего ведома… Это я виноват в этом и целиком беру на себя ответственность за кощунство, святотатство и все последствия божьего гнева. Все! Все!

Он внимательно посмотрел на нее и добавил:

— Видите ли, я должен уничтожить церковь и искоренить религиозность. Это кандалы, тяжкие кандалы духа! Православная церковь не воинственна, как католицизм, она не смогла освободиться от преступных рук правителей. Она стала их инструментом, духовным жандармом! Она учит пассивности, рабской покорности, молчаливому согласию!

Он прошелся по комнате, после чего сказал доверительным голосом:

— Как бы я мог прорубать в темном вековом бору широкую дорогу счастья и настоящей, гордой человеческой свободы с народом, окутанным религиозным гипнозом? Как?!

— Это ужасно! — прошептала она.

— Быть может, но понятно ли? — спросил он, склонившись к ней.

Она молчала, не умея побороть возбуждения и избавиться от воспоминаний увиденных, пронизывающих страхом невообразимых вещей.

Ленин склонился еще ниже и сухой, горячей ладонью коснулся ее руки.

— Елена!.. Елена!.. прошу мне верить, ведь я никогда не говорю красивых фраз. Прошу мне верить! Ради Бога, если существует какая-то могущественная сила в космосе, в этом таинственном небе, очень, впрочем, потрепанном Коперником и Галилеем, но также для верующих в божество будет во сто крат лучше, если люди переживут период новых потрясений и преследований!

— Не понимаю! — шепнула она.

— Верующие пассивно, по привычке, набожные бездумно станут воинами своего Бога, будут Его защищать и чтить в мыслях и в сердце. Появится религиозность не как воспитательная система, но пламенная вера апостолов и мучеников, та, что переворачивает горы и творит чудеса! Эта новая, высвобожденная, оживленная кровью и мукой вера породит действительно христианские чувства, а из них — жертвенность, начало и конец моих устремлений — социализм на земле! Поняли ли вы это, Елена?

— Да… — почти с отчаянием простонала она.

Больше они не вспоминали об этом. Они говорили о других вещах. Расставаясь, они крепко пожали друг другу руки. Сапфировые глаза Елены излучали легкий блеск. Она понимала Владимира Ильича, прощала ему его беспощадность, строгость фанатика и аскета, его твердые, как скала, убеждения… Таких людей она до сих пор не встречала. Он очаровывал ее, ужасал и восхищал. Она с грустью думала, что если бы жив был ее сын, то она отдала бы его этому могучему человеку на верную службу, во имя счастья народа и всего человечества.

Ленин переживал тяжелое время, хотя веселость и бурное воодушевление не покидали его. Противники, чувствуя, что он задумал что-то против них и конституанты, осыпали диктатора тяжелыми обвинениями и оскорблениями. Особенно охотно использовались материалы расследования, проведенного еще при Керенском. Меньшевики, владевшие судебными документами, доказывали, что Ленин и его помощники были платными агентами Германии. Свои утверждения они обосновывали тем, что Совнарком получил деньги из Германии через живущую в Стокгольме Суменсон. Обвинение было тяжелым и производило впечатление на широкие массы населения. Даже коммунисты были сбиты с толку и с сомнением кивали головами, спрашивая себя:

— Ленин ничего не отвечает?… Это странно!..

Диктатор, узнав о результатах агитации противников, потер руки и весело рассмеялся.

— Хорошо! — воскликнул он и посмотрел на стенографистку. — Прошу записать мое короткое заявление и завтра опубликовать его в газетах.

Он прошелся по комнате и продиктовал:

— Деньги действительно были получены от товарища Суменсон. Об их происхождении знают наверняка Карл Либкнехт, Клара Цеткин, Роза Люксембург, Франц Платтен и другие заграничные интернационалисты. Мы требуем решающих доказательств, что указанная сумма недостаточная, кстати, чтобы продать Россию Вильгельму II, получена из кассы главного немецкого штаба, как утверждают клеветники, которым мы вскоре ответим другими аргументами.

Он весело рассмеялся и еще раз повторил:

— В завтрашние газеты самым жирным шрифтом!

Когда стенографистка вышла, он соединился по телефону с Дзержинским и Петерсом.

Ночью раздался нетерпеливый телефонный звонок. Говорил Дзержинский:

— Мы все организовали. Латыши поймали 3-х журналистов, имевших материалы следствия. Четверть часа назад их казнили…

— Спасибо! — ответил Ленин. — И держите эту подкарауливающую свору под пристальным наблюдением!

— Мы знаем о каждом их намерении! — прозвучал ответ. — Завтра должна быть пробная манифестация в честь Национального собрания, которое назначено на 6 января.

Ленин нахмурил лоб и сказал:

— Я уже говорил, что вы должны сделать.

— Мы готовы! — донесся злой, шипящий голос Дзержинского.

Ленин повесил трубку.

Несколько часов спустя, несмотря на сильный мороз, он стал у открытого окна и прислушивался. Застывший зимний воздух необычайно выразительно доносил отзвуки винтовочных залпов и злобный, тяжело дышавший стрекот пулеметов.

Во двор на скорости влетела мотоциклетка. Из нее выскочил финский солдат и исчез в сенях дворца. Через минуту он входил в кабинет диктатора.

— Манифестация разогнана. Погибло около пятисот демонстрантов. Знамена и плакаты сорваны и уничтожены. Городские жители спокойны. Наши патрули с пулеметами несут службу на перекрестках улиц, товарищ! — докладывал дрожащим голосом солдат.

— Хорошо! Можете идти! — сказал Ленин.

Сверкнул черными глазами и прошептал:

— У вас имеется уже 2 аргумента, господа меньшевики и народники! Не бойтесь задержки — придут еще другие…

Об одном из них он думал всю предыдущую ночь. Он собрал товарищей Троцкого, Каменева, Зиновьева, Сталина, Антонова, Урицкого, Муралова, Пятаткова и Дыбенко.

— Какие вести с фронта? — спросил он, когда все приглашенные собрались в кабинете.

— Очень плохо! — неохотно сказал Троцкий. — Сообщается, что Германия намерена начать новое наступление с целью оккупации Петрограда. Тогда — конец революции! В контрреволюционных кругах немцев ждут как спасения души!

Ленин рассмеялся и пробурчал:

— Это уже настоящее предательство, а на нас вешают собак, что мы хотим мира!

— Население Петрограда и Москвы высматривает немцев, которые должны вернуть прежний порядок, вернуть на трон династию, а с нами — покончить! — воскликнул Зиновьев, хватая себя за густую, кучерявую шевелюру.

Ленин безразлично пожал плечами.

— Товарищ председатель зря игнорирует ситуацию! — зло заметил Урицкий. — Тут надо что-то придумать, решить радикально! Нельзя играться в уничтожение других социалистов руками польского дворянина Дзержинского, когда враг стоит у порога! Немецкий империализм силен и ему будет не до шуток, когда он войдет в Петроград под радостные крики населения.

— Да! Товарищ Урицкий прав! — поддержал его Каменев, многозначительно глядя на Троцкого.

Ленин слушал внимательно, а от его взгляда не скрылись даже самые малые остатки впечатлений и невысказанных мыслей товарищей.

— Я чувствую, что товарищ Урицкий недоволен доверием, оказываемым мной Дзержинскому? Я не хочу, чтобы между нами возникали недоразумения. Дзержинскому поручено деликатное дело, чтобы не подвергать опасности вас — израилитов. У меня имеется информация, что община предупреждала вас… Это так?

Помолчав, они кивнули головами.

— Тогда закончим с этим! Надеюсь, теперь вы поняли? Я доверяю Дзержинскому, потому что он напоминает мне адскую машину, переполненную ненавистью.

— Он сумасшедший, маньяк! — с истерическим пафосом воскликнул Зиновьев. — Знаете ли вы, товарищ, что он шпионит даже за нами?!

Ленин доброжелательно улыбнулся, что заставило товарищей усилить бдительность. Им была знакома эта улыбка. Она вызывала опасение, что сейчас последует тяжелый, разящий, неожиданный и быстрый удар. Однако Ленин весело рассмеялся и сказал:

— Этот бешеный поляк просил меня недавно, чтобы я распорядился следить за ним самим. Такой он фанатик! Не верит никому, даже себе!

— Неделю назад он завлек к себе Малиновского и приказал убить! — воскликнул, топая ногами, Урицкий. — И наверняка убил, потому что с того времени никто не видел товарища Малиновского!

Ленин сощурил глаза и прошептал:

— Немного поспешил. Тем временем этот агент царской полиции принес нам больше пользы, чем вреда. Но рано или поздно он должен был погибнуть. Скоро он бы не был нам нужен.

Безразлично махнув при этом рукой, он добавил:

— Товарищи! В течение трех оставшихся до нового года дней вы должны раструбить в прессе во все трубы иерихонские, что пролетариат должен взяться за оружие и дать немецким империалистам отпор от красной столицы. Направьте на это всю свою энергию и способности! Запустите в действие агитационную машину!

— Армия не хочет еще раз подставлять свою голову, — заметил угрюмо Антонов.

— Да! — буркнул Муралов. — Им отлично известно, что нам не хватит военных материалов и провианта. На гражданскую войну пойдут, а биться с внешним врагом не согласятся!

— Тогда мы пошлем вооруженных рабочих, революционный пролетариат! — воскликнул Ленин. — Французская революция показала на что способен даже невооруженный народ!

Троцкий ядовито усмехнулся.

— Французская, а не российская… — прошипел он.

Ленин вдруг так искренне рассмеялся, что в глазах его проступили слезы.

— Вы ничего не понимаете! — говорил он, заходясь смехом. — Я ведь знаю, что после 1-х немецких очередей из пулеметов наши отряды разбегутся как стая мышей! Но наше выступление будет иметь архиважные последствия. Послушайте!

Подходя к каждому по очереди, беря за руки и хлопая по плечу, он сквозь смех объяснял:

— Революционная армия выступила! Мы помпезно обставим это! Мы сумеем красиво обыграть данный факт! Что из него следует? Замолкнут наши клеветники — социалисты из агонизирующего после Керенского Совета; задумаются контрреволюционеры, мечтающие о создании новой добровольной армии; мы перетянем на свою сторону офицеров, которых потом не отпустим; поднимут головы французы и англичане и наверняка с новой силой ударят на западе; немцы вынуждены будут снять с нашего фронта несколько дивизий и станут более сговорчивы для подписания с нами мирного договора; наше выступление против немцев раз и навсегда развеет подлые обвинения о том, что мы якобы состоим на службе у Германии; если бы так было, штаб Вильгельма должен был бы опубликовать компрометирующие нас документы, чего он никогда не сделает, потому что таких документов у него нет…

Все пребывали в недоумении. Это был дьявольский план, просчитанный исходя из пророческого положения вещей.

— Макиавелли!.. — подумал Троцкий, с уважением глядя на желтое лицо и куполообразный ленинский череп.

— Да здравствует Ильич! — рявкнул возбужденный грузин Сталин.

Этот окрик тут же подхватили Муралов, Пятаков, Дыбенко и Антонов. Спустя еще мгновение также остальные товарищи присоединились к горячей, стихийной овации в честь мудреца с монгольским лицом и хитрыми, веселыми глазами мелкого спекулянта. Ленин смеялся, умело скрывая свою радость. Он чувствовал, что одержал огромную победу и что товарищи, в которых он так нуждался, стали теперь его людьми. Ему хотелось сделать свой триумф окончательным.

— Вы поняли мой план? Старательно и быстро займитесь его реализацией! Так как наше «чека» будет очень занято, давайте назначим товарища Володарского шефом политической разведки, Урицкого — руководителем вооруженных сил этого органа, а Дзержинскому отдадим самую грязную работу — суд. Я говорю: самую грязную, потому что дело это и кровавое, и такое, за которое нас будут проклинать, так как суд этот не будет руководствоваться никаким иным правом, кроме личного убеждения прокурора, судьи и палача в одном лице. Согласны?

— Не протестуем! — ответили товарищи.

— Отлично! Тогда за работу! — закончил совещание Ленин.

Товарищи вышли, а он бегал по комнате, потирал руки и, щуря раскосые, хитрые глаза, тихо, издевательски смеялся.

3 дня спустя сирена, установленная на крыше Смольного института, рычала долго и пронзительно, устанавливая новый лозунг, вбитый накануне при помощи газет и агитаторов в головы рабочих, окрестных крестьян и разных отбросов, извращенцев, преступников, околачивающихся вокруг «пролетарского правительства».

Ленин не ошибся. Все предвиденное им исполнялось, словно по приказу опытного режиссера. Он ввел в заблуждение, запутал, обманул всех: союзников царской России, немцев, контрреволюционеров, социалистов, пролетариат и собственных товарищей. Думая о них, Ленин кривил губы и шептал:

— Они боятся конституанты как высшего проявления воли народа… Теперь это выражение будет ассоциироваться со мной… А я разгоню или растопчу конституанту, подпишу мир и зажму все в течение года… Теперь никто не воспротивится мне!

Он решил нанести новый удар по сопротивлявшимся диктатуре пролетариата социалистам. Для этого в Михайловском манеже был созван большой информационный митинг. О нем кричали все газеты; развешанные на улицах красные афиши и плакаты призывали население на митинг 1.01.1918 г.

Накануне этого дня в комнате Ленина появился Володарский в обществе незнакомца с нервными жестами и бегающими глазами.

— Я привел моего помощника товарища Гузмана, — обронил Володарский. — Мы хотим сообщить о важном деле. Нас никто здесь не подслушает?

Ленин пожал плечами и ответил улыбаясь:

— Здесь? Наверное, никто…

— Товарищ, у нас имеется тайная и совершенно точная информация. Одна организация готовит покушение…

— На кого? На меня? — спросил он.

— Мы не знаем на кого точно. Нам сообщили только, что на народных комиссаров, — прошептал Гузман, поднимая вверх палец.

— Какая же это организация? — спросил Ленин и с интересом ждал ответа, не спуская подозрительного взгляда с глаз комиссаров.

После недолгого размышления ответил Володарский:

— Это смешанная организация… В ее составе есть белые офицеры и социалисты-революционеры… насколько нам известно…

— У вас не точная информация! — воскликнул Ленин. — Царские офицеры не участвуют в этом. Они уже тысячу раз могли совершить покушение, но не сделали этого. Им не хватает духа и смелости… Они живые, политические трупы! Социалисты-революционеры или… Впрочем, это не имеет значения! Что же нам делать с этим заговором? Вам известны предполагаемые исполнители покушения?

— Нет! Мы знаем только, что покушение подготовлено, — ответил Володарский. — Мы пришли, чтобы отговорить вас, товарищ, от выступления на завтрашнем митинге!

Ленин прошелся по комнате. Он сжимал кулаки и смеялся.

— Отговорить меня? Я ведь уже объявил, что произнесу речь! Я выступлю, товарищи! — возразил Ленин.

Они смотрели на него с недоумением.

— Вы думаете, что меня можно запугать? Человеку, который уже давно не думает о себе, не известен страх. Вы же знаете, что за границей я ходил один на встречи с агентами политической полиции? Помните как, приехав перед июльским выступлением в Петроград, я ходил по казармам, произносил речи? Я проходил тогда сквозь шеренги ненавидевших меня вооруженных офицеров бывшей царской гвардии и солдат, уверенных в том, что я предатель родины и готовых меня растерзать. Это случалось не раз и не два, а десять, двадцать! Результат всегда был один и тот же! После моего выступления солдаты выносили меня на руках, а офицеры вынуждены были прятаться от гнева обманутых ими рядовых! Так будет и на этот раз. Как только я начну говорить, никто не посмеет напасть на меня.

Комиссары еще долго спорили, но Ленин был непререкаем. Его ум был быстр и эластичен, потому что он легко переходил от одного решения к другому, которое считал лучшим и более практичным, а в случае взятия ответственности и риска для жизни он не знал сомнений. Они вынуждены были уступить ему.

Назавтра в 11 часов он входил в манеж, заполненный так плотно, что люди не могли передвигаться. Когда он взошел на трибуну и посмотрел на толпу, ему показалось, что перед ним огромное поле, на котором кивающие головы, словно созревшие колосья, создавали волны.

— В такой давке никто не сможет выстрелить, — подумал он, глядя с доброжелательной улыбкой на ближайшие ряды зрителей.

Целый час глухим, хриплым голосом, размахивая руками и ударяя ими по трибуне, словно молотами по наковальне, подчеркивая движениями лысого черепа наиболее важные понятия, Ленин вбивал в головы слушателей несколько необходимых мыслей, повторяя их по кругу в измененной форме и менявшимся, все более решительным тоном. Он объяснял необходимость защиты перед немецким империализмом, обещал скорый конец войне, которая закончится направленной немецкой буржуазией мольбой к пролетариату о мире.

— Вы не заключите его с правительством Вильгельма, — кричал Ленин, — потому что знаете, что вот-вот в Берлине возникнет социалистическое правительство Карла Либкнехта, условия мира с которым станут условиями войны с капитализмом Англии и Франции за диктатуру пролетариата в Европе! Только вы, рабочие и крестьяне России, являетесь авангардом мировой революции! Крестьяне, имея в руках всю землю, обеспечат воюющий пролетариат необходимыми продуктами во имя свободы, равенства, вечного мира! Смотрите только, чтобы враги не обманули вас! Уже теперь они требуют от нас подчинения конституанте, в которую войдут тайные и явные предатели трудового народа!

Раздались крики сторонников и противников Ленина. Диктатор продолжал говорить.

Наконец он дошел до описания благополучия, которое воцарится в России, когда все будут работать как братья, для всеобщего блага, когда забудутся тяжелые годы рабства и угнетения; он спрашивал строго, словно поучающий детей отец:

— Неужели вы, товарищи, братья и сестры, думаете, что для вашего будущего счастья не стоит потерпеть несколько месяцев неудобств, лишений и усилий?

Разразилась буря криков:

— Да здравствует Ленин! Отец наш! Вождь! Опекун! Защитник! Веди нас за собой! Научи!

Ленин поднял голову и крикнул:

— Помните, что вы сейчас постановили. Защита страны! Работа и хлеб для армии! Отказ от конституанты, которая распалит в народе новые конфликты и наложит на крестьян невыносимые путы!

— Помним! Присягаем! — отозвались окрики.

Толпа дрогнула, приблизилась к трибуне, подхватила Ленина и, передавая его с рук на руки, вынесла из манежа. Ленин сел в автомобиль, а за ним хотел протиснуться Троцкий.

— Нет! — сказал диктатор. — Я должен переговорить с товарищем Платтеном. Он поедет со мной!..

Швейцарский интернационалист тут же сел в машину.

Ленин улыбнулся и подумал: зачем ехать с Троцким, над головой которого явно висит приговор, прозвучавший в словах еврейской делегации? Лучшей подругой смелости является осторожность.

Эти мысли были прерваны револьверными выстрелами. Их сухой треск едва пробился через шум окриков и вой, вываливавшей из манежа толпы. Сидевший рядом с Лениным Платтен ойкнул и схватился за плечо. Сквозь зажатые на рукаве пальцы сочилась кровь.

— Я ранен… — прошептал он.

Автомобиль со всей мощью рванул с места. Ленин оглянулся. В стенке автомобиля виднелись два пулевых отверстия.

— Хорошо стреляли, — подумал он, — но неточно…

Его губы искривились в пренебрежительной улыбке.

В коридорах Смольного института тут же зароилось от товарищей. Народные комиссары, представители разных организаций, комитетов и командиры преданных полков прибывали, чтобы узнать о здоровье своего вождя и подробностях покушения. Ленин всех встречал доброжелательно и весело смеялся, говоря:

— Понятия не имею, кто стрелял в меня. Расследование уже идет. Товарищ Дзержинский покажет, на что способен.

Верховный судья тем временем не появился. Телефон в его кабинете не отвечал вовсе. Отправленный за ним мотоциклист вернулся с информацией, что товарищ Дзержинского не видели в здании «чека» с самого утра. Стоявшие на внутренних постах латыши заметили его выходившим около 7-ми утра на улицу. С той поры он не возвращался.

Антонов, исполнявший обязанности коменданта дворца, усилил посты в коридорах, на лестницах и вокруг здания. Только поздно вечером Смольный выплюнул из себя посторонних людей. На верхнем этаже, где жили Ленин и другие комиссары, наступила тишина.

Диктатор сидел в своей комнате и спокойно писал статью, в которой громил буржуазию и нанятых ею убийц за намерение нанести пролетариату смертельный удар в спину. Он писал, бросая на бумагу короткие, убедительные предложения, нашпигованные кавычками, всем известными цитатами из Библии и фрагментами самых популярных, ярких и страшных сказок. Он так углубился в работу, что не услышал тихого разговора за дверями и шороха шагов ступавшего по лежавшему в комнате ковру человека. Он заметил его случайно, оторвав взгляд от бумаги, чтобы вспомнить последнюю строфу басни Крылова о «Свинье и дубе». Перед ним стоял Дзержинский. Он вбил с вои холодные глаза в облик диктатора и кривил дрожавшие губы.

— Я весь день искал вас… — сказал Ленин, улыбаясь страшно содрогавшемуся лицу Дзержинского.

— Знаю, — ответил тот, — я был в городе… Искал исполнителей покушения. Еще вчера я сказал Володарскому, где их следует искать… Но он не захотел, или не посмел…

Дзержинский многозначительно посмотрел на Ленина и долго выдерживал пронзительный, изучающий блеск черных монгольских глаз. — Ну, и что же! — спросил Ленин.

— Они попрятались как кроты под землю, — прошептал визитер, — но я их выслежу. Я приказал арестовать Володимирова…

— Моего шофера?! — выкрикнул Ленин.

— Вашего шофера… Он был в сговоре с покушавшимися, — прошептал Дзержинский. — Впрочем, вы в этом скоро убедитесь, товарищ. Только оставьте это дело мне!

Ленин кивнул головой и пожал плечами. Дзержинский, не произнеся больше ни слова, покинул комнату. Диктатор снова склонился над письменным столом. Тихо скрипело перо. Большие буквы почерка выстраивались в кривые, волнообразные линии, над которыми, как над зарослями кустарника, возвышались, похожие на высокие деревья восклицательные и вопросительные знаки, а также — бесконечные кавычки. Работа шла своим чередом. Пролетарская революция не допускала промедления, сомнений, боязни, отступления и лишавших равновесия эмоций. Или все, или ничего! Теперь, или никогда! Ленин писал… Шелестела бумага. Перо трещало, как стрекотание ядовитого насекомого.

В коридоре и во дворе раздавались твердые, тяжелые шаги. Вооруженные винтовками и гранатами латыши охраняли пророка свободы и счастья нищих, готовые в любой момент схватить, пронзить штыком, растерзать смельчака, прорывающегося в кузницу светлого завтра…

В Москве, на улице Большая Лубянка, в доме, принадлежавшем страховому обществу «Якорь», разместилась «всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем». Жизнь и смерть 150-миллионного народа находились в руках председателя «чека» — Феликса Дзержинского, имеющего право карать смертью без утверждения приговоров Совнаркомом и центральным исполнительным комитетом.

Возродилась легенда Кремля…

Из-за толстых стен Китай-города, из закутков, из темных подвалов, из лабиринта мрачных комнат, узких таинственных проходов проступил призрак царя Ивана Грозного и его могущественного палача — Малюты Скуратова. За ними, словно стая волков, появлялись тени кровавых преторианцев — угрюмых «опричников» буйствующих по всей стране, тонущих в крови, кричащих злобными голосами: «Слово и дело»! Призраки с восхищением и страхом смотрели на прохаживающегося по Кремлевской площади маленького человека с лысым черепом, монгольскими скулами, губами и глазами. Он ходил, засунув руки в карманы полинялого пальто, а рядом с ним шагал высокий, худой человек в серо-зеленой куртке и сапогах с высокими голенищами. Он шел, сгорбившись, сжимая бледными руками серое, нездоровое, перекошенное ежеминутными судорогами лицо; неподвижный взгляд его вонзался в круглые камни старой мостовой. Призраки слышали страшные, ужасные слова. Дзержинский рассказывал о работе, которая кипела в «чека», о тысячах замученных и убитых людей, схваченных дома и на улицах латышскими и китайскими солдатами.

— Ни один секрет не останется в тени! — шептал Дзержинский, заглядывая Ленину в глаза. — Мы умеем заставить быть искренними, о, умеем!

Ленин сжимал руки и смотрел вокруг уверенным, проницательным взглядом. Когда его взгляд останавливался на толпящихся невидимых призраках, они улетучивались в панике и непередаваемом ужасе. Дзержинский остановился и сказал:

— Сегодня я буду расследовать дело о покушении. Я привез сюда вашего шофера Володимирова. Приходите, товарищ, услышите важные вещи. Надо, чтобы вы их обязательно услышали!

— Когда? — спросил Ленин.

— Сегодня вечером… — прошептал Дзержинский.

— Я приеду…

Они расстались и пошли в разные стороны.

Тени старого Кремля смотрели полными отчаяния и немого страха глазами. Поднялся морозный ветер. Призраки развеялись, будто туман над болотами. Появились другие призраки. Бледные, окровавленные, замученные тени людей погибших на протяжении столетий в подземельях кремлевских палачей. Они искривляли страшные лица, поднимали длинные руки к низко висящим, полным снега тучам, беззвучно смеялись, радовались бешеной радостью, ругались проклятиями и со стоном вздыхали:

— Месть за нас…! Месть за нас…!

Эти стонущие тени становились в угрюмые хороводы. Они выли и плясали в клубах метели, поднимались все выше, играли с шелестящим на ветру красным полотнищем, протяжно смеялись и исчезали в завихрениях и снежных столбах усиливающейся пурги.

ГЛАВА ХХVI

Ветер завывал и бросал сухим, морозным снегом в темные окна, растянувшихся вдоль Большой Лубянки, домов. На пустой улице нельзя было встретить ни одного прохожего, хотя стрелка на башенных часах приближалась к 11.

Одинокий человек в выцветшем пальто, подняв высокий каракулевый воротник, вынырнул из-за угла пересекающей улицы. Он шел, глядя на искрящиеся под ногами снежные сугробы, вздымавшиеся и кружащие в вихре.

Из арки дома с разбитыми окнами и выщербленной пулями штукатуркой выскочили трое солдат и, окружив прохожего, грозно спросили:

— Куда идешь? Покажи документы!

Прохожий поднял глаза, а солдаты окаменели, выпрямляясь и шепча:

— Товарищ Ленин!

Он доброжелательно улыбнулся и спросил:

— Покажите мне, где здесь здание «чека»!

— Вы стоите перед ним, товарищ, — ответил солдат перепуганным голосом.

Ленин окинул внимательным взглядом огромное здание с большими, до половины забитыми досками, темными слепыми окнами.

— Что за дьявол?! — проворчал он недовольным голосом. — Все спят там что ли?…

Как будто отвечая ему, откуда-то из недр здания вырвался пыхтящий рокот автомобильного мотора. Со звуками машины соседствовали еще какие-то звуки. Потом все замолкло. Наступила глухая, беспокойная тишина.

— Что это было? — спросил Ленин, глядя на солдат. — «Чека» расстрелял приговоренных… — прошептал офицер. — На это время всегда заводят грузовик, чтобы заглушить пулеметные выстрелы, крики и стоны расстреливаемых…

Ничего больше не говоря, Ленин направился к воротам дома и позвонил. Через секунду хриплый голос спросил:

— Кого это черти несут в такое время! Отойди от ворот, а то выстрелю…

— Председатель Совнаркома к товарищу Дзержинскому — ответил Ленин.

Он услышал топот ног убегающего постового и пронзительный свист.

Прошло несколько минут, пока открылась калитка. Какой-то маленький, коренастый человек с испещренным оспой лицом осторожно, подозрительно выглянул и молча впустил Ленина.

Закрыв калитку, человек шел за ним и ворчал:

— Мы должны быть бдительными… К нам уже несколько раз приходили вооруженные люди, чтобы убить товарищей Дзержинского и Петерса… Поляки и латыши злятся на них… Они уже не вышли отсюда, но есть другие, присягнувшие отомстить. Вчера в университетском саду нашли товарища Багиса, повешенного неизвестными злодеями…

Ворча, он провел Ленина через двор.

В желтом свете керосиновых фонарей, слабо освещавших двор, возвышалась высокая, сплошная, потрескавшаяся и выщербленная стена, исчезавшая вверху во мгле метели. На остальной штукатурке виднелись кровавые подтеки и сосульки. Под стеной лежали неподвижные обнаженные тела, скорчившиеся, свернувшиеся, как куча тряпок. Над ними поднималось небольшое облачко пара. Рядом стоял большой, окрашенный черной краской грузовик.

Ленин остановился и обернулся на крадущегося сзади человека. Ключник понял немой вопрос раскосых глаз и снова начал ворчать:

— Массовая продукция… иначе нельзя!

Ленин кивнул головой в сторону обнаженных трупов и спросил:

— Как вы поступите… с этим?

— Частично вывезем за город, где завтрашние смертники приготовят могилы для них и для себя. А часть заберут в больницы, чтобы врачи учились на них. Один ученый профессор часто сюда приходит и рассказывает, что наступили хорошие времена для науки, потому что трупов сколько захочешь! Никогда не знаешь, кому и чем угодишь!

Он рассмеялся писклявым голосом, заслонив широкой ладонью рот. Они шли по лестнице на третий этаж. Везде были расставлены солдатские посты. Издалека доносились крики, стоны, плач; раздавались глухие звуки выстрелов. Ленин шел выпрямившись, тяжело дыша; он чувствовал как его охватывает дрожь. Они вошли в огромную приемную с уходящим вглубь здания коридором, в котором возле каждых дверей прохаживались китайские солдаты.

— Я доложу товарищу председателю чека… — сказал, сидящий за письменным столом худой блондин с уставшими, покрасневшими глазами.

Когда он ушел, Ленин изо всех сил подавил охватывающее его волнение. Здесь было тихо. Только время от времени раздавались хриплые голоса китайцев и раздражительные, нетерпеливые звонки.

Чиновник долго не возвращался. Стоящие у дверей солдаты смотрели на незнакомого им человека загадочно и с пренебрежением. Они знали, что приходящие сюда по разным делам люди редко покидали здание. Они видели их входящими в приемную и почти никогда — выходящими. На пытки можно было прийти этим путем, для пытаемых же — существовали другие выходы.

Ленин подумал:

— Мы создали государство в государстве. «Чека» может стать сильнее Совнаркома…

В глубине коридора открылись двери, и в приемную быстрым шагом вошел Дзержинский.

— Я пришел, Феликс Эдмундович, — сказал Ленин. — К вам трудно попасть!

— Я думал, что вы приедете на автомобиле, а мне тем временем сообщили, что какой-то человек дважды прошелся перед домом «чека»… Мы должны быть бдительны. Нас подстерегают…

— У вас хорошая разведка, — заметил Ленин с улыбкой.

— Специалистами по разведке являются Блюмкин и Ягода, — ответил Дзержинский. — Прошу ко мне!

Они шли по коридору. На дверях видны были надписи «комната № 1. Следственная комиссия тов. Розсохина», «следственная комиссия тов. Озолина». На дверях белели таблички с фамилиями Риттнера, Менжинского, Артузова, Гузмана, Блюмкина.

— Здесь мы допрашиваем обвиняемых, — объяснил Дзержинский, заметив, что Ленин читает надписи. — В конце коридора расположен зал коллегии «чека» и две комнаты: статистическое бюро и архив.

— А остальная часть здания?

— Общие и одиночные камеры. Для наиболее опасных — темницы в подвалах и подземелье, — ответил с гордостью за порядок в учреждении Дзержинский.

— В центре города! — удивился Ленин.

— Знамена должны висеть в видных и посещаемых местах! — тихо рассмеялся Дзержинский. — Ведь мы знамя власти пролетариата, кровавой мести и насилия над его врагами. Я мечтал разместиться в соборе Василия Блаженного, но здание никуда не годится!

— Парадоксальное намерение! — воскликнул Ленин.

— Парадокс заменяет нам логику, товарищ! — снова рассмеялся Дзержинский. — Все, что мы делаем, это парадокс, а, реализуя его, мы набираем необычайную силу и привлекательность в глазах людей с прогнившими, трусливыми мыслями.

— Считаете ли вы, Феликс Эдмундович, что можно долго продержаться на парадоксе?

Дзержинский пропустил Ленина перед собой и, глядя на него, с уверенностью заявил:

— На все время четкого функционирования «чека», товарищ! Ручаюсь вам…

Они сели. Дзержинский закурил сигарету и задумался, содрогаясь лицом и растирая подрагивающие веки.

Ленин осматривал кабинет. Письменный стол, 2 кресла, 3 стульчика, широкая софа со смятой постелью; на полу — светло-розовый, толстый ковер с черными пятнами в нескольких местах. На столе, среди красных папок с бумагами и на стене за столом Ленин заметил пистолеты Маузера и Парабеллум.

— Вы, товарищ, живете в своем кабинете? — спросил Ленин.

— Нет! — ответил Дзержинский, глядя на него подозрительно. — У меня несколько конспиративных квартир. Я не доверяю даже своим людям, потому что и среди них были предатели. На меня охотятся повсюду…

Он замолчал и склонился над бумагами, просматривая их и подписывая. Закончив, он буркнул:

— Сегодня у нас «к выдаче» 150 людей… Группа белых агитаторов, которые действовали в деревне…

— К выдаче? Что это означает? — спросил Ленин.

— На казнь, потому что следствие уже закончено, — ответил Дзержинский. — Можем начать с Володимировым?

Ленин кивнул головой. Дзержинский снял трубку телефона и отдал короткий приказ:

— Немедленно ко мне товарища Федоренко. Привести ко мне арестованного из камеры № 31. Подготовить 17-ю камеру! Когда позвоню — ввести ко мне!

Вскоре в дверь постучали. Дзержинский быстро схватил со стола револьвер и, направив стволом на дверь, сказал:

— Войти!

На пороге стоял человек, совершенно, как казалось, не соответствующий этому месту. Высокий, стройный, гладко выбритый и старательно причесанный, он держался свободно и вызывающе. Отглаженный синий костюм лежал безукоризненно на гибкой, элегантной фигуре, светлый галстук и высокий жесткий воротничок свидетельствовали о культурных навыках их хозяина.

— А, это вы, товарищ Федоренко! — воскликнул Дзержинский, кладя револьвер обратно. — Прошу приступать к рассмотрению Володимирова в присутствии председателя Совнаркома.

Прибывший судья задержал на Ленине холодные, голубые глаза и склонился перед ним с вежливой улыбкой.

— Очень хорошо складывается! — сказал он звонким голосом. — Попрошу председателя комиссаров сесть возле окна и повернуть кресло таким образом, чтобы вас не было видно, вот так! Отлично!

Он хлопнул в ладони. Щелкнув винтовками, вошли солдаты, сопровождающие арестованного.

Долгое время царило молчание. Люди мерялись взглядами, спрашивающими о чем-то волнующем, изучали друг друга без слов. Наконец раздался вежливый голос Федоренко:

— Мы правда не хотели бы обижать вас, товарищ Володимиров! Но пока мы бессильны, потому что вы скрываете тайну, которую мы должны раскрыть любой ценой…

Володимиров не отвечал.

Федоренко спокойно, вежливо продолжал:

— Давайте припомним все, о чем вы соизволили нам сообщить! Перед началом пролетарской революции вы были капитаном царской гвардии, а потом записались в союз шоферов и получили должность в гараже Совета народных комиссаров. Насколько понимаю, я все точно повторил?

— Да… — шепнул Володимиров.

— Я очень рад! — воскликнул следственный судья. Теперь нам предстоят вещи более деликатные. Вы, товарищ, дали показания, что в момент отъезда товарища Ленина из манежа, вопреки приказу трогаться, не сделали этого и ждали террористов, продиравшихся через собравшуюся на митинге толпу.

— Да… — прозвучал короткий ответ.

— Это значит, что вы были в сговоре с преступниками?

— Да… Мы хотели убить Троцкого, который должен был ехать с Лениным, — объяснил шофер.

— Сколько было террористов? — спросил Дзержинский, тряся головой, потому что страшная судорога искривила его лицо.

Володимиров молчал.

— Кто руководил террористами? Кто их послал?

Никакого ответа.

— Кто ими руководил? Кто отправил преступников? — повторил Дзержинский, сжимая белые губы.

Рассматриваемый поднял голову и твердо сказал:

— Я в ваших руках, можете меня казнить, но вы ничего не узнаете. Я хочу умереть за отчизну, замученную этими…

Он не закончил, потому что раздался выстрел. Пуля застряла в правом плече Володимирова. Он застонал, но стиснул зубы и смотрел на безвольно висящую, кровоточащую руку.

— Будешь говорить, пес? — прошипел Дзержинский.

Арестованный молчал. Председатель чека метался, бил кулаками по столу, швырял на пол красные папки и разбрасывал бумаги. Он хрипел и тяжело дышал.

Федоренко сказал невозмутимым голосом:

— Тяжело справиться с таким героическим молчанием! Можно восхищаться… Но мы должны знать правду!

Он встал и нажал кнопку звонка. Слыша, что дверь открывается, и входят новые люди, Ленин выглянул. Он увидел дрожащего Володимирова с бледным, перепуганным, обращенным к входу лицом. Ленин заметил черную лужу крови, собравшуюся возле ног шофера и постепенно впитывавшуюся в толстый ковер. Зачем здесь розовый ковер?… Лучшими были бы темные, очень темные цвета — подумал он непроизвольно и вновь спрятался за высокой спинкой кресла.

Раздался голос Федоренко:

— Солдаты, выйдите и ждите в коридоре! Ну, теперь давайте поговорим спокойно! Обвиняемый не станет отрицать того, что эта женщина является его женой, Софией Павловной Володимировой, а этот милый мальчик — это его сын — Петька?

Володимиров молчал. Ленин вновь выглянул. Лицо рассматриваемого окаменело, и только в глазах метались отчаяние и сомнения. Дрожащая женщина, с бледным, болезненным лицом грустно смотрела в землю и сжимала ручку мальчика лет 10 с глубоко запавшими глазками и парализованным от стража лицом. Ребенок не плакал, а только громко клацал зубками, прижимаясь к матери.

Федоренко внезапно изменил тон. Его голос стал шипящим и срывающимся.

— Хватит этих игр… — сказал он. — Если не назовешь фамилий террористов и тех, кто их послал, мы на твоих глазах расстреляем эту суку и ее щенка… Н-ну!

Никто не отвечал. Федоренко хлопнул в ладони. Ворвались солдаты.

— Распять женщину и мальчика на стене! — крикнул судья. — И крепко держите этого верзилу, чтобы не вырвался!

Солдаты моментально окружили мать и ребенка, поднесли, придавили к стене и растянули им руки и ноги. Володимирова молчала, по-прежнему глядя в землю. Мальчик царапался, извивался и кричал:

— Мама! Мамочка! Папа, спасай нас, не дай… Они хотят нас убить!

Федоренко спокойно заметил, глядя на арестованного:

— Нам уже известно, что ты муж этой женщины и отец — мальчика. Справились без ваших показаний! Теперь мы узнаем остальное… Власов, стреляйте!

Толстый, краснолицый охранник открыл огонь. Пуля ударила в стену прямо над головой женщины, засыпав ее осколками штукатурки; вторая застряла в стене возле уха, третья — возле самой шеи…

— Теперь займитесь мальчишкой, — прошипел Федоренко. — Две пули пробные, третья должна оказаться во лбу!

Пуля глухо ударила над головой мальчика. Его лицо исказилось, он сжался и потерял сознание.

Володимиров рванулся из рук державших его солдат и простонал:

— Пощадите их, я все расскажу….

— Слушаем! — безразлично сказал Федоренко и, обращаясь к охраннику, добавил: — Зарядите револьвер новыми патронами!..

Володимиров еще боролся с собой. Ужасные страдания отражались в его бессознательных, измученных глазах.

— Мы слушаем, черт тебя побери! — не выдержал Дзержинский, затопав ногами.

— Покушение было придумано правыми социалистами-революционерами и евреями… — прошептал Володимиров.

— Фамилии исполнителей? — спросил судья.

— Я не знаю все… их было 10… я случайно расслышал фамилии Ленотьева, Схура и Фрумкин… — говорил ни на кого не глядя арестованный.

— Фрумкин — женщина? Красивая, молодая еврейка? Ее имя Дора? — спросил Федоренко.

— Да… — шепнул Володимиров.

— Не понимаю, зачем нужна была такая длинная, героическая сцена отказа от дачи показаний? — поднимая плечи с издевкой заметил Федоренко. — Но, еще одна формальность!.. Я должен провести очную ставку между обвиняемым и очень интересной особой. Власов, распорядитесь, чтобы сюда доставили № 15! Ну, бегом, бегом… товарищ!

Дзержинский и Федоренко совещались, куря сигареты…

— Умоляю, чтобы солдаты не мучили больше мою семью! — отчаянно воскликнул Володимиров.

— Еще минутку! — вежливо и спокойно ответил судья. — Только от вас зависит полное освобождение симпатичной дамы и милого Петеньки…

В кабинет кого-то ввели. Ленин осторожно поднял голову. На пороге стояла женщина. Казалось, что она сошла с какой-то картины.

— Где я видел такую фигуру? — думал Ленин, потирая лоб. — Кажется, на какой-то картине времен французской революции? А может и нет…

Высокая, гибкая, с гордо посаженной красивой головой стояла молодая еврейка. Ее белое, как молоко, лицо, горящие глаза, черные дуги бровей, чувственные губы и огромный узел вороных волос, мелкими завитушками падающих на шею и вдохновенный лоб, — все было совершенно в линии рисунка и красках.

— Юдита… — прошептал Ленин.

Она стояла спокойно, вызывающе опустив вдоль выразительных бедер руки. Ее высокая грудь вздымалась едва заметно.

Федоренко долго осматривал ее, похотливо щуря глаза. Наконец спросил изменившимся голосом:

— Имя и фамилия прекрасной… дамы?

Она даже не пошевелилась и не посмотрела на судей.

— Какая вы нехорошая! — тихо засмеялся Федоренко. — Мы ведь знаем, что в данный момент восхищаемся красотой и обаянием мадемуазель… Доры Фрумкин…

Она не изменила позы; даже веки ее не дрогнули. Казалось, что она ничего не видит и не слышит.

— Обвиняемый, подтверждаете, что это Фрумкин, о которой вы нам только что рассказывали? — спросил судья Володимирова.

— Да… — шепнул офицер, боясь взглянуть на стоявшую в дверях женщину.

При этом страшном для нее слове ее вид не выражал ни малейшего волнения или беспокойства.

— Власов! — прокричал срывающимся голосом судья. — Отведите Дору Фрумкин в мою канцелярию и скажите, чтобы Мария Александровна занялась ею. Я скоро приду…

Солдаты увели арестованную.

— Владимир Ильич! — позвал Дзержинский. — Выходите и объявите, что за ценные показания даруете жизнь гражданину Володимирову, хотя он заслуживает смерти.

Ленин встал и, глядя на своего бывшего шофера и судей, не мог произнести ни слова.

Федоренко приблизился к нему и принялся хвастаться своим опытом и рассказывать о давних временах, когда он, как жандармский ротмистр, тайно способствовал настоящим революционерам. Ленин слушал его холодно, с выражением отвращения на лице.

Дзержинский тем временем отдавал какие-то приказы.

Солдаты, освободив женщину и мальчика, вышли. Володимиров прижимал к себе дрожащего, шатающегося сына и измученным, болезненным взглядом смотрел в суровые глаза жены.

— Вы свободны, — прошипел Дзержинский, оглядываясь за спину, где стоял охранник Власов. — Прошу выходить. Сначала капитан Володимиров, потом женщина, ребенок — в конце.

Володимиров пошел вперед, однако, едва он дошел до дверей и потянулся ладонью к ручке, прогремел выстрел. Смертельно раненый в голову, он упал на пол. Жена бросилась к нему, но в тот же момент Власов выпустил пулю. Она безжизненно упала на тело мужа. Тут же открылись двери; вбежал солдат-китаец. Схватив мальчика, он сдавил ему горло и вынес из комнаты. Китайцы, подгоняемые охранником, за ноги вытягивали убитых в коридор и вытирали следы крови.

Ленин содрогнулся.

— Государство держится на насилии, силе и произволе! — припомнились так часто повторяемые им его собственные слова.

— Можно ли на таком насилии, которое я здесь увидел, строить государство? Это ли путь к новой жизни человечества? — кружились в его голове вопросы.

Он снова содрогнулся и с отвращением слушал рассказы Федоренко о необычайной меткости глаза толстого охранника.

— Я приклеивал смертникам серебряные 5 копеек — маленькую монетку, на грудь, а этот мужик пулей вбивал ее в сердце! — говорил он с восхищением и смеясь.

— Каналья… отвратительный палач… — подумал Ленин, но ничего не сказал при этом.

Он помнил слова Дзержинского, что «чека» — это знамя диктатуры пролетариата, а он — Ленин был его диктатором и хотел им оставаться как можно дольше, потому что среди тысяч товарищей не видел никого другого. Перед ним снова замаячило далекое, маленькое, светлое, лучистое будущее мира, высвобожденного из оков прошлого. Ему надо было прийти к нему любой ценой. Поэтому — стиснул зубы и молчал. Даже улыбнулся, когда Дзержинский сказал ему:

— Володимировы умерли с благодарностью в сердце к вам, товарищ! Легкая, приятная смерть, а для вас — добрый знак!

Ленин рассмеялся, но ничего не сказал. У него не хватало ни сил, ни смелости. Он быстро вышел, кивнув головой в сторону Дзержинского и Федоренко. В сенях ожидал агент «чека». Согласно приказу Дзержинского он должен был сопроводить вождя в Кремль.

— Как вас зовут, товарищ, — спросил Ленин, когда они вышли на улицу.

Ему хотелось услышать голос человека, который никого минуту назад не убил и не видел страданий и смерти.

— Апанасевич, помощник коменданта «чека», — ответил тот, отдавая по-военному честь.

Ленин расспрашивал его об ужасном доме смерти. Агент на все вопросы отвечал одинаково:

— Спросите об этом нашего председателя. Я ничего не знаю!

Однако доведя диктатора до ворот Кремля, остановил его и прошептал:

— Если вам будет нужен человек дерзкий, готовый на все, вспомните мою фамилию: Апанасевич!

— Апанасевич… — повторил Ленин и оглянулся.

Агент уже исчезал в клубах и вихре вьюги, приближаясь быстрым шагом к собору Василия Блаженного. Он напевал какую-то народную песню…

ГЛАВА ХХVII

Грустное настроение, словно холодные клещи или скользкие кольца отвратительного гада, сжимали сердце и мозг Ленина. Он чувствовал себя так, будто это он сам мгновение назад вышел из тюрьмы. Ему хотелось улыбнуться, вспомнить почти пьяную, буйную радость, которую он ощущал после того, как покинул камеру и за ним захлопнулась калитка тюрьмы на улице Шпалерной в Петербурге. Однако он не смог улыбнуться. Он потер лоб и принялся ходить по комнате, засунув влажные руки в карманы тужурки. Вскоре он осознал свои ощущения. Ошибки быть не могло. У него было впечатление, что в ужасном здании, в котором господствовал Дзержинский, он оставил кого-то, кто нуждался в защите и помощи. Он ощущал потребность вернуться, чтобы заслонить кого-то своей грудью… Кого? Почему? Он пожал плечами и буркнул:

— Дьявольски трудно убивать людей! Убивать с никогда не сходящими с уст словами о любви ко всем угнетенным, несчастным, замученным!

Он заскрежетал зубами и сжал засунутые в карманы кулаки. В застенках «чека» стонут и страдают только угнетенные, безмерно несчастные, страдающие невысказанной мукой. Вернуться туда и приказать всех освободить, запретить издевательства и бешенные убийства! Он подошел к окну и остановился. По внутренней площади прохаживались солдаты, несущие охрану. Их заметала пурга, морозные порывы ветра студили кровь в жилах. У них не было теплой одежды, поэтому они топали ногами, хлопали руками, бегали, чтобы согреться.

Ленин подумал:

— Они погибали на фронте за угнетателей, теперь погибают в революционных выступлениях, погибнут позорной смертью, если революция будет подавлена; но они не думают об этом, все переносят терпеливо, потому что верят мне и выдвинутым мной лозунгам. Они мне верят! Могу ли я разочаровать их? Могу ли посеять в их сердцах отчаяние и сомнения? Могу ли я поддаться собственным чувствам?

Он прошелся по комнате и прошептал:

— Никогда! Никогда!

Однако мучительное беспокойство не покидало его. Какая-то неуверенность угнетала и волновала его; неустанно звучал глухой наказ, призывающий вернуться в угрюмое здание «чека». Он позвонил.

— Прошу связаться с товарищем Дзержинским и передать, чтобы приостановил рассмотрение арестованной Фрумкин до моего приезда, — сказал он секретарю. — Немедленно подать машину!

Выпив стакан воды, он в нетерпении ходил, щелкая в нетерпении пальцами. Спустя 15 минут он уже подъезжал к зданию «чека». Ворота были открыты, а за ними стоял отряд солдат, стоявших перед диктатором по стойке «смирно». У входа его встречали Дзержинский, Лярис и Блюмкин.

Во дворе стояла толпа арестованных этой ночью людей. Скукожившиеся, дрожащие фигуры, испуганные, бледные лица, угрюмые, подлые, бессовестно жадные или одержимо отчаянные глаза.

Окруженный комиссарами, Ленин быстро прошел в приемную на 3-м этаже.

— Я хочу присутствовать при рассмотрении Доры Фрумкин! — заявил Ленин, глядя в косоватые, подозрительные глаза Дзержинского.

Председатель «чека» ничего не ответил. На уставшем дергающемся лице затаилась звериная бдительность. Он дергал маленькую бородку и растирал дрожавшие, опухшие веки. Ленин понял опасения Дзержинского и доброжелательно улыбнулся.

— Товарищ! — прошептал диктатор, обнимая его. — Мне интересно, что скажет Фрумкин. Мы можем узнать от нее архиважные вещи… Я подозреваю, что еврейские социалисты из «Бунда» примкнули к вражескому лагерю. Я должен знать об этом…

Дзержинский молча кивнул головой. Ничего не сказав, он провел Ленина по внутренней лестнице вниз. Проходя мимо закрытых дверей одной из комнат 1-го этажа, он сказал:

— Захватим с собой Федоренко…

Он толкнул дверь. Ленин заглянул и остановился как вкопанный. Напротив него стояла широкая софа, обитая красным бархатом. На искрящемся, горячем фоне, словно мраморная статуя, лежала голая фигура женщины. Волна черных волос спадала на пол; красивые стройные бедра, раздвинутые в неподвижном бессилии, застыли в бесстыжей позе, безвольно разбросанные в бессилии руки свисали вниз; буйные торчащие груди угрожающе замерли, словно наконечники луков… От обнаженных, выставленных на людское обозрение телесных тайн красивого, светящегося в полумраке женского тела веяло смертью и ужасом.

— Дора Фрумкин… — издал пронзительный шепот Ленин.

— Ах — каналья, развратник. Ни одной не пропустит! — проворчал Дзержинский, потрясая плечами.

— Федоренко одевался, скрывшись в углу комнаты.

— Тащи ее на рассмотрение! — крикнул Дзержинский и рассмеялся.

Мгновение спустя, плотоядно улыбаясь и поправляя галстук, жандарм вышел на середину комнаты. Заметив Ленина, он скривил лицо и шутовским тоном сказал:

— Такая девушка, пальчики оближешь! Жаль было не воспользоваться случаем… Такие красавицы встречаются все реже… Я разбираюсь в женщинах!.. Даю голову на отсечение, что ни один скульптор не нашел бы в этом чуде красоты хотя бы один изъян… Юнона, Венера, Диана, Терпсихора… природа всем одарила одну женщину!.. Федоренко не такой болван, чтобы не оценить это и не попробовать! О, нет! Федоренко — парень молодецкий!..

Видя, что комиссары слушают его спокойно, он воскликнул:

— Мария Александровна!

Вошла жирная, красная, лоснящаяся от пота женщина в черной юбке и голубой блузке. Она исказила в улыбке растерянности и подобострастия отвратительное прыщавое лицо и раз за разом раскланивалась.

Федоренко воскликнул:

— Мария Александровна, вы смогли усыпить эту античную богиню, а теперь должны разбудить арестантку и отвести в большой зал… А китайские твари, пускай будут наготове…

Обращаясь к Ленину, он с поклоном сказал:

— Теперь можем спуститься в подвалы…

Шли молча. По длинному, кривому, узкому и грязному коридору. Он освещался с 2-х концов 2-мя керосиновыми фонарями. Несколько постовых-китайцев прохаживалось по нему, лязгая винтовками о цементный пол. По обеим сторонам тянулись маленькие, невысокие, закрытые на щеколды двери.

— Товарищ, держитесь подальше от этой камеры, — предупредил Федоренко, глядя на Ленина.

Тот посмотрел вопросительно. Жандарм тихо рассмеялся и прошептал:

— Это камера «естественной» смерти! Она заражена всеми возможными болезнями: голодный и сыпной тиф, туберкулез, скорбут, холера, сап, кажется, чума… Все это заменяет нам палачей и экономит время. Люди мрут здесь как мухи. Там помещается сто заключенных, а контингент мы меняем еженедельно.

Он вновь рассмеялся.

— Вы разнесете эпидемию по городу! — сказал Ленин строгим голосом.

— Мы следим за этим! — возразил Федоренко. — О, мы разбираемся в гигиене! Ежедневно утром, хотя заключенные не знают, утро это, день или ночь, потому что это темница, в которой горит одна маленькая электрическая лампочка, — мы засовываем туда деревянный ящик. Заключенные складывают в него тела умерших: китайцы сразу заливают их известью, забивают ящик и вывозят за город и бросают в овраги, которые тоже наполнены известью. Белокаменной Москве не грозит никакая опасность!

Из других камер доносились крики, плач и стоны людей.

— Сходят с ума от отчаяния! — улыбнулся Дзержинский. — Стонут от голода, это очень хороший способ добиваться откровенности в показаниях!

Кто-то стучал в закрытые двери и выл диким голосом:

— Палачи! Будьте вы прокляты… Убийцы!.. Пить! Пить!..

— Ах! — воскликнул Федоренко. — Это «селедочники»!

Ленин обратил лицо в стороны говорившего.

— Некоторых мы кормим только очень соленой селедкой, не давая ни капли воды. Их мучает жажда, поэтому они и ругаются! Такие или сходят с ума, или впадают в оцепенение. Первых мы направляем «к выдаче», вторым обещаем много холодной, чистой воды… Ха! Ха! Это безошибочное средство! Становятся покорными, как ягнята…

Ленин молчал, а Федоренко, воспринимая это как молчаливое одобрение, продолжал:

— У нас есть комнаты с людьми, которым мы не позволяем спать и доводим тем самым до умопомрачения или показаний. В других мы воздействуем на заключенных «моральным бичом». Они слышат как в соседней камере пытают их жен или детей. Но это для наиболее твердых! Таких, однако, не много. Чаще всего достаточно пару раз напугать тем, что их уже ведут на казнь. Начинают петь все, что знают!

Федоренко побежал вперед и открыл двери. Они вошли в большой зал с арочными сводами, который был освещен несколькими яркими лампами. В углу стоял письменный стол и 2 табурета. На стенах без окон виднелись брызги и черные струи свернувшейся, въевшейся в цементную штукатурку крови. Дзержинский сел за стол, подвинув второй табурет Ленину. Худое, упорное лицо, горящие бессонные глаза и трясущиеся пальцы Дзержинского пугали Ленина. Наблюдая со страхом за неподвижными зрачками и постоянно опадающими веками, он замечал ужасное упорство и бессмысленную жестокость искривленных, не знающих улыбки губ.

«Торквемада — средневековый инквизитор, или палач парижской революции, Фокьер-Тинвилль?» — пришла Ленину в голову внезапная и мучительная мысль. Казалось, будто что-то очень важное зависит от ответа на этот вопрос.

Федоренко крикнул стоящему у входа солдату:

— Бегите за Марией Александровной! Пускай поторопится!

Ленин внезапно почти болезненно скривился.

— Товарищи, называйте эту свою агентшу как-нибудь иначе, не… Мария Александровна… — прошептал он и внезапно сощурил раскосые глаза, готовый взорваться со всей силой.

— Почему? — спросили они с удивлением. — Товарищ Лопатина — акушерка и оказывает нам необычайные услуги в судебных процессах женщин.

Ленин, сжав кулаки, прошипел:

— Потому, что…

Внезапно он осекся. Осознав, что его сердце взбунтовалось против красной, толстой агентши, осмеливающейся носить имя его матери, одинокой, вечно озабоченной старушки, которая умерла 4 года назад.

— Потому, что… — повторил он и заметил в этот момент в глазах бывшего жандарма насмешливые искорки. Он вдруг остановился, хитро усмехнулся и беззаботно закончил, щелкнув пальцами: — Эх! — мелочь! Просто имя это разбудило во мне определенные воспоминания, не достойные столь уродливой особы, как гражданка Лопатина. Но это — ерунда! Не обращайте на это, товарищи, внимания!

Он смеялся весело, непринужденно и повторял:

— Раз Мария Александровна, то — пусть будет Мария Александровна!

Он не хотел, не имел права показывать внезапно охватившие его чувства и слабость перед этими людьми, высоко державшими знамя диктатуры пролетариата и опускавшими его кулак на головы врагов. Поэтому он смеялся, чувствуя, однако, что спокойствие и равновесие не возвращаются. Где-то глубоко в груди поднималась маленькая дрожь, нарастала, усиливалась и потрясала все тело с такой силой, что вздрагивала голова и сжимались широкие плечи.

В зал вбежала кучка китайцев. Они кричали хрипящими голосами, скалили желтые зубы, искажали дикие, темные лица. За ними вошли 4 надзирателя, ведущих бледную, слоняющуюся Дору Фрумкин. Она осталась голая и даже не пробовала заслонить свою наготу руками. Они висели обессилевшие. Только глаза были скрыты за веками и длинными черными ресницами. За ней проскользнула круглая как шар Мария Александровна.

Обвиняемую поставили перед судейским столом. Мужчины обозревали вдохновленное лицо и прекрасную, вызывающую восхищение фигуру еврейской девушки. Ленин, задержав дыхание, смотрел на это белое тело и возвращался мыслями к тем дням, когда стоял восхищенный перед мраморными статуями мастеров в Лувре, Дрездене, Мюнхене. Однако в этом зале с низкими сводами и тошнотворным запахом он не мог думать, что под белой, горячей кожей девушки циркулирует кровь, бьется сердце, мечутся мысли и чувства, трепещет в отчаянии и невысказанной тоске душа. Вдруг в его памяти возникли строки из «Песни Песней»: «Груди твои лучше вина. О, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними; как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими; шея твоя — как столп Давидов, сооруженный для оружий, 1000 щитов висит на нем — все щиты сильных; 2 сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями…»

Его мысли прервал насмешливый голос Федоренко:

— Скажешь, девка, кто послал тебя стрелять в вождей народа?

Она замерла в неподвижной позе и молчала как камень, светясь таинственной белизной мрамора.

— Если не расскажешь о других преступниках, то умрешь в муках! — воскликнул жандарм и, подбежав к девушке, принялся пинать ее, трясти за груди, вырывать волосы и плевать в лицо.

— Жидовка, вражья кровь! ты… ты…

Из его уст сыпались страшные, отвратительные слова, разлетавшиеся как брызги вонючей, гнилой жидкости.

Дора Фрумкин даже не подняла глаз. Она молчала, как будто жизнь уже покинула ее тело и была похожа на бесчувственную, безразличную ко всему глыбу.

Федоренко вернулся на свое место и ударил кулаком по столу.

— С этой девкой нам никак не справиться — прошептал он. — Эй, кто-нибудь! Приведите сюда арестованную из седьмой камеры!

Ни на кого не обращая внимания он ходил по залу и угрюмо бранился.

Привели старую еврейку. Двое китайцев держали ее за руки. Увидев стоящую нагую девушку, старуха внезапно опустилась на пол, издав протяжный стон:

— Дора…

— Мина Фрумкин! Как мать обвиняемой в покушении на жизнь товарищей Ленина и Троцкого, советую вам уговорить дочь, чтобы рассказала нам правду, иначе ее ждет ужасная смерть!

Старая еврейка стонала, вонзая отчаянный, горящий взгляд в замершее, неподвижное лицо девушки.

— Дора… доченька! — рыдала она.

Веки девушки дрогнули, по обнаженному телу прошла судорога. На мгновение, короткое, как гаснущая в темноте искра, открылись пылающие глаза, загорелись зрачки и исчезли за густыми длинными ресницами. В одном этом взгляде был и ответ и приказ. Хватаясь за седые волосы, мать раскачивалась и глухо, жалобно завывала:

— А… — а — а — а!

— Может, Мине Фрумкин что-то известно о покушении? — спросил Дзержинский, зажимая дрожащее от конвульсий лицо и подергивая себя за бороду.

— А… — а — а — а! — стонала старая еврейка.

— Поставьте эту ведьму и заставьте смотреть! — крикнул Федоренко.

Солдаты подняли Мину Фрумкин, а толстая, красная Мария Александровна потными пальцами раскрыла ей веки. Федоренко кивнул китайцам. Они подтолкнули Дору к стене. Четверо солдат распяли ее, а еще двое, достав ножи, встали рядом, ожидая сигнала судей.

— Приступайте! — рявкнул жандарм.

Они набросились на обнаженное тело как хищные звери.

Раздалось тихое, пронзительное шипение и резкий скрежет зубов.

Китайцы отбежали с хриплым смехом и визгом. На стене белело голое тело девушки, а по нему из отрезанных грудей стекала кровь…

— А — а — а — а! — завывала мать, вырываясь от державших ее солдат.

— Кто послал тебя на убийство? — спросил Федоренко.

Молчание. Только Мина Фрумкин, словно голодная волчица, выла все жалобней, а дыхание Доры стало свистящим и хриплым.

— Дальше!.. — бросил Дзержинский.

Китайцы ударили ножами в глаза девушки. Пламенные, воодушевленные, они расплакались кровавыми слезами…

— А… а… а… а… — металось под сводами отчаянное, безумное стенание старой еврейки.

Хриплое дыхание истязаемой стало еще громче.

— Скажи, кто тебя послал… — начал Федоренко, но его перебил бледный Ленин. Его раскосые глаза метали искры, а пальцы сжимались и распрямлялись.

— Прекратить! — крикнул он не своим голосом, сорвавшись с места.

Федоренко посмотрел на него холодными, насмешливыми глазами и с пренебрежительной учтивостью склонил голову.

— Прекратить! — повторил он.

Один из китайцев ударил ножом. Голое, окровавленное тело вдруг обмякло, скорчилось и упало на цементный пол. В тот же момент Мина Фрумкин вырвалась из рук солдат, оттолкнула, пытавшуюся ее поймать агентшу и прижалась, вцепившись руками, к мертвому телу дочери. Жандарм молча взглядом указал на старуху и опустил руку к земле. Не успели солдаты подскочить к ней, как старая еврейка поднялась и, тряся седой головой, бросила какое-то слово. На древнееврейском, только одно слово, потому что сразу же за ним на нее обрушился тяжелый удар прикладом. Изогнувшись, мать прикрыла своим телом замученную дочь.

— Твердые штуки… — буркнул Дзержинский, закурив сигарету.

— Мы слишком поспешили… — недовольным голосом заметил Федоренко. — Если бы еще помучить… Мария Александровна привела бы обвиняемую в чувство… мы провели бы еще пару операций… может, она сказала бы сама, или эта… старая кляча.

Ленин подошел и посмотрел жандарму в глаза. Он знал, что будь здесь Халайнен, то по его приказу пронзил бы штыком этого палача в элегантной синей тужурке. Теперь надо ударить его в лицо, повалить на землю и топтать ногами, как ядовитую, подлую гадину. Его охватило чувство, что именно так и надо поступить с этим опричником в синей тужурке и светлом галстуке. Он уже доставал из кармана сжатый кулак, как вдруг учтиво улыбающийся Федоренко, низко наклонив голову, произнес насмешливым голосом:

— Теперь товарищ Владимир Ильич убедился, что мы преданно и не щадя себя служим пролетариату? Мы превратились в машину, которая давит его врагов без остатка, лишая жизни сразу сотни людей. Пролетариат должен их уничтожить! Сила и страх его единственное оружие! Оно сломит философов, ученых, поэтов…

Этот страшный человек повторял его слова! Он — Владимир Ленин, размещая их в миллионах газет, листовок, плакатов и телеграмм стал создателем «чека», вождем этого бешенного, фанатичного безумца — Торквемады-Дзержинского и этой змеи из рядов жандармов, он стал их духовным отцом, воодушевлял их. Ему это стало понятно сразу, он обо всем вспомнил и осознал, воскресил в памяти статьи врагов, обвинявших в его том, что он распял, замучил, опозорил Россию.

— Так, как Федоренко — Дору!.. — подумал он.

Это его рук дело, а не Федоренко, Дзержинского и других, это он собрал под свои знамена пьяных от водки, крови и ненависти на половину монгольских дикарей, мстителей, безумцев, преступников, угрюмых каторжником и проституток… Он, только он — Владимир Ульянов-Ленин, а потому…

Улыбнувшись Федоренко, он дружелюбно ответил:

— Вы действительно верно служите пролетариату! Он не забудет отблагодарить вас, товарищи!.. Пока тяжело остаться безразличным…

— Мы уже привыкли, — прошипел Дзержинский. — Все более широкие круги населения признаются врагами Совнаркомом, поэтому нам приходится спешить, чтобы успеть… успеть за вами, товарищ!

— Да, да! — шептал, кивая головой, Ленин, стараясь сохранить спокойствие и любезную улыбку на желтом монгольском лице.

Сопровождаемый Дзержинским, Федоренко и патрулем он вернулся к машине и поехал в Кремль.

Его поджидал секретарь.

— Важные сообщения от нашей делегации, ведущей переговоры о мире, — сказал он, протягивая несколько телеграмм.

Ленин сел за стол и принялся читать депеши Троцкого, хмуря при этом брови и потирая лоб. Вести не были радостными. Германия выдвинула, еще более тяжелые требования. Член российской делегации, бывший царский генерал Скалон, лишил себя жизни, оставив полное обвинений письмо.

— Я отвечу завтра, после заседания Совета, — шепнул Ленин. — Прошу созвать его на 8 часов утра.

Секретарь вышел, но вскоре снова постучал в дверь.

— Товарищ Дзержинский прислал мотоциклиста с письмом, — сказал он, войдя. — Ему нужен немедленный ответ.

Ленин открыл протянутый секретарем конверт и достал из него красный лист бумаги со смертным приговором гражданке Ремизовой, у которой перед покушением жила Дора Фрумкин. На отдельном листе председатель «чека» писал, что приговоренная попросила о милосердии товарища Ленина. Дзержинский советовал отказать, так как связь между казненной Фрумкин и гражданкой Ремизовой не вызывала сомнений.

— Ремизова?… Ремизова? — повторил Ленин. — Когда я слышал эту фамилию…

Он пожал плечами и написал на красном листке два слова: «Приговор утверждаю».

Секретарь покинул кабинет.

Ленин ходил по комнате. По телу пробегали судороги, чувствовался пронзительный холод. Он не мог успокоиться.

— А не выпить ли горячего чаю… — подумал он.

Стрелки часов приближались к 4 пополудни. Метель не прекращалась. Она хлестала по окнам, шелестела по стенам, завывала в трубах.

Ленин старался ни о чем не думать. Он знал, что его сейчас же охватят сомнения, родившиеся под крышей «чека». Ему, тем временем, необходимо было оставаться твердым, бескомпромиссным и спокойным, потому интуиция подсказывала, что предстоит очередной бой в Совете комиссаров. Он уже начал обдумывать план своего выступления и способы убеждения наиболее упорных товарищей, как вдруг заметил лежавший на полу конверт от письма Дзержинского. Подняв его, он прочитал красную надпись: «Всероссийская, чрезвычайная следственная комиссия по делам контрреволюции, саботажа и спекуляции».

— Следственная комиссия? Чека, — улыбнулся Ленин, пожимая плечами. — Нет! Это неизвестная до сих пор форма юстиции. Это перчатка, брошенная нравственности всего мира! Обвинитель и — одновременно судья и палач!.. Это не уместится ни в одной юридической голове Запада! А у нас, в «святой» России, пройдет! Не зря полицмейстер Богатов рассказывал, как крестьяне сами обвинили цыгана и Татар в похищении коней, сами осудили их на смерть и наказали, забивая жердями и отдавая на съедение муравьям! Крестьян это не удивит, а мне они сейчас нужны больше всего!

Он громко рассмеялся и перебирал конверт пальцами. Через мгновение он заметил, что внутри его лежит маленький, смятый обрывок бумаги. Развернув его, он в ужасе вскрикнул. Это был листок, на котором три месяца назад он написал Елене Александровне Ремизовой разрешение обращаться к нему лично по каждому вопросу…

— Ремизова! Елена… Ремизова.

Золотистая, склоненная над вышивкой головка, голубые, полные доброго блеска глаза… страстные, посылающие его на месть за погибшего брата губы… Это она просила его о милосердии? Он бросился к телефону и набрал номер «чека». Дзержинский долго не подходил к аппарату. Наконец Ленин услышал его голос.

— Прошу пока приостановить исполнение приговора в отношении Ремизовой и завтра же связаться со мной! — крикнул он запыхавшимся голосом.

Дзержинский не отвечал. Вероятно, просматривал бумаги. Ленин отчетливо слышал их шелест.

— Гражданка Ремизова Елена Александровна фигурирует в деле о покушении 1 января текущего года; обвиняемой доказано, что в ее квартире в Петербурге на улице Преображенской под номером 21, находилась исполнительница покушения, гражданка Дора Фрумкин. Гражданка Ремизова приговорена к смерти через расстрел, — медленным голосом читал Дзержинский.

— Задержите исполнение приговора до завтра… — снова крикнул Ленин.

— Несколько минут назад мне сообщили, что приговор приведен в исполнение. Вот я читаю: Ремизова, номер 1780, переведена из Петербурга в связи с…

Ленин бросил трубку и заревел:

— Проклятие… Проклятие!.. Подлое чудовище… Кровавый палач… бессердечный… безумный… преступный….

Как всегда четко работающий разум сразу задал вопрос:

— Кто? О ком ты говоришь?

Ленин сдавил виски и протяжно завыл, так же, как выла отчаявшаяся, обезумевшая старая еврейка в подземельях «чека».

— Это я-а! Это я-а-а!

Двери приотворились. В кабинет заглянул обеспокоенный секретарь.

Ленин сразу же замолк, стиснул зубы, сощурил глаза и, засунул руки в карманы, безразлично спросил:

— Что случилось?

— Мне показалось, что вы… звали, Владимир Ильич…

— Нет! — возразил он. — Но это хорошо, что вы пришли. Садитесь и пишите. Я буду диктовать.

Он ходил по комнате, сгибал и распрямлял пальцы и говорил отрывочными фразами:

— Каким бы тяжелым не был мир для России, мы должны помнить, что огромные жертвы, даже собственную жизнь и жизнь самых близких, самых дорогих созданий, мы должны отдать на благо пролетариата, который отберет у врагов все, что мы потеряли в настоящий момент…

Секретарь записал и ждал.

Ленин молчал… Он стоял, не двигаясь, перед окном. Голова диктатора тряслась, широкие плечи вздымались и опадали… В глазах чувствовался разъедающий жар… Никто, никто не вернет мне Елену… Елену… По желтым щекам пробежала слеза, оставляя после себя обжигающий след.

Ленин стиснул пальцами горло, чтобы не взвыть, сделал глубокий вздох, вытер украдкой влажные глаза, развернулся и глухим, хриплым голосом процедил:

— Завтра закончим, товарищ… Я устал… Мышление не работает. Темно вокруг… стонет пурга… морозно… Уже глубокая ночь… только умирать можно… умирать… в такую проклятую ночь!

Он взглянул на удивленного секретаря и вдруг высоко, пронзительно крикнул:

— Прочь! Прочь!

Молодой человек выскочил перепуганный.

Ленин восстановил в памяти фанатичное, подергивающееся лицо Дзержинского, весь содрогнулся, заткнул пальцами глаза и уши, сжал челюсти и упал на диван, шипя:

— Елену убили! Убили…

За дверями на посту сменялись солдаты, повторяя угрюмыми голосами пароль:

— Ленин… Ленин…

ГЛАВА XXVIII

Москва умирала от голода, ужаса и непрекращающегося ни на мгновение кровотечения.

Уже отзвучало эхо позорного мира с Германией. Ленин вспомнил об этих днях с содроганием и отвращением. Он, русский, вынужден был умолять комиссаров — евреев и латышей, чтобы те согласились на неимоверно тяжелые, унизительные немецкие условия, так как, не достигнув мира, власть пролетариата развалилась бы как плохое видение. С трудом получив согласие товарищей, он вздохнул с облегчением и еще раз доказал, что диктатура пролетариата по сути своей была диктатурой журналистов. В сотнях статей позорный мир был представлен, как благодетель нового правительства, намеренного дать России возможность передышки и восстановления сил. Легковерных рабочих и темных крестьян обманывали и одурачивали обещаниями скорой революции в Германии и воссоединением с товарищами Запада, откуда Россия могла бы черпать новые резервы для быстрого развития страны и опережения «прогнившей Европы». Это эхо затихло.

Обедневшая, обезлюдевшая Москва вела нищенское существование, а развевающееся и хлопающее на ветру красное знамя коммунизма отсчитывало, казалось, словно контрольный аппарат, все новые и новые потоки крови, которые пускала «чека» на Большой Лубянке и на Арбате.

По рынкам и площадям сновали угрюмые, оборванные, худые фигуры бывших чиновников, офицеров, интеллигентных женщин, иногда аристократок, которые не успели укрыться в Крыму или за границей. Мужчины продавали на улицах остатки имущества, сигареты и газеты; пожилые женщины — какие-то приготовленные дома лакомства и выпечку, молодые все чаще — собственное тело.

Милиция и военные патрули охотились на бедных, обнищавших «спекулянтов», отбирали их мизерный заработок и отправляли в подземелья «чека», где их гнали под плюющий пулями установленный в окошке подвала пулемет. Ни у кого не было времени, чтобы заняться мелкими делами, наказывать тюрьмой и кормить в условиях бушующего голода. Пулемет изрыгал пули ночи напролет. Черный автомобиль выбрасывал из своего нутра, отвозя за город, новые горы трупов.

Время от времени по улицам Москвы проносились господские лимузины, везущие комиссаров в кожаных куртках с неизменными папками под мышкой, символом власти над жизнью и смертью побежденного и угнетенного общества.

По ночам патрули, словно голодные волки, врывались в квартиры перепуганных граждан, проводили обыски, забирали с собой мужчин, женщин, детей, гнали их на принудительные работы и смерть.

После нападения властей, подкрадывались другие группы. Это были бандиты; под видом комиссаров они врывались в частные дома, насиловали и грабили, вели бои с милицией и отчаявшимися жителями измученной столицы.

Церковные колокола молчали, а на площадях и Кузнецком мосту военные оркестры громко играли «Интернационал». Церкви, музеи, университет стояли закрытые и пустынные, зато в театрах лучшие артисты во главе с недавним любимчиком царя Федором Шаляпиным пели, играли, танцевали и ставили представления для уличных зевак, пьяных от крови солдат, темных и преступных отбросов, всплывших со дна российской жизни.

Ленин после памятной, проведенной у Дзержинского ночи не покидал Кремля. У него была точная информация, что в Москве свирепствует отважный, готовящий покушения и неуловимый террорист Борис Савинков. Доказательством этому служили почти ежедневно появляющиеся трупы убитых комиссаров и правительственных агентов. На шедших переодетыми Дзержинского и Федоренко напала группа поляков, убивших бывшего жандарма и ранивших председателя «чека». Тайная еврейская организация уничтожала своих сородичей, работающих в московском «чека», которым руководил хитрый и жестокий Гузман. Молодой офицер Клепиков, неотступный товарищ Савинкова, точными выстрелами укладывал трупы людей в кожаных куртках и непонятным образом избегал погони и засад. Троцкий, Каменев, Рыков и Бухарин не отваживались выйти без усиленного эскорта за стены охраняемого латышами и финнами Кремлевского дворца.

Начали кружить беспокойные, страшные для новых властителей слухи. Возник какой-то до сих пор неизвестный «союз спасения отчизны и свободы», готовящий восстание и мечтающий о взятии Москвы, раздавленной кровавыми руками Ленина, Троцкого и Дзержинского, а также Петрограда, в котором безумствовал Зиновьев.

«Чека» похищала все новые и новые сотни, тысячи виновных и невинных людей, давя их колесами своей окровавленной машины.

В Москву поступали протесты из-за границы, на которые Совнарком отвечал полными увиливаний и фальши продиктованными Лениным нотами, а Гузман, совершая налеты, убил английского капитана Кромы, несколько французских семей и, наконец, поручил своему агенту Блюмкину, чтобы тот спровоцировал покушение социалистов-революционеров на немецкого посла в Москве, барона Мирбаха…

Ленин, читая в заграничных письмах энергичные протесты, щурил глаза и говорил смеясь:

— Это все лицемерные штучки! Европа упилась кровью, и теперь все стерпит, все выдержит и со всем смирится! Боясь нас, разражаясь громом проклятий, она кокетничает с нами, как старая проститутка! Помните, как умоляюще и покорно заглядывали нам в глаза представитель Франции — капитан Садул, английский агент Локарт, американец Робинс, подосланный послом США? Им не удалось удержать нас от подписания мирного трактата и помешать в организации армии для революционных целей, поэтому-то они мечутся и угрожают. Но вот что я скажу вам, товарищи, достаточно шевельнуть пальцем и заявить, что, не признавая никаких обязательств царя, мы все же выдадим им разрешение на добычу на Кавказе или Урале, как они прибегут и будут махать перед нами хвостом как собаки!..

В Кремль приходили кипы писем и заявлений с просьбами о снисхождении в отношении людей, которые умирали в тюрьмах и были приговорены к смертной казни. Эти заявления чаще всего были адресованы Ленину, а некоторые — жене всемогущего диктатора. Однажды Крупская пришла к мужу и робким голосом сказала:

— Я слышала, что Дзержинский, Володарский, Урицкий и Гузман позволяют себе необычайную жестокость… Я хотела попросить тебя вмешаться, ведь это ужасные, невыносимые вещи, позорящие пролетариат, народ, правительство!

Ленин опустил голову. Крупская заметила, что возле ушей мужа выросли мощные желваки. Внезапным движением он обратил к ней искаженное гневом и отчаянием лицо и тонким голосом прокричал:

— Только я могу все вытерпеть… все в себе подавить, а они — враги народа заслуживают снисхождения?! Естественно! Я должен, сжимая сердце, днем и ночью отгонять от себя черные, страшные мысли, потому что Ленин — чудовище, палач, сумасшедший, а они — бедные, невинные, обиженные! Уйди прочь и не смей говорить мне о снисхождении!

Максиму Горькому, критиковавшему ужасную «чека», он ответил резким письмом, раз и навсегда заставив писателя не только замолчать, но даже отказаться от лицемерных объяснений по поводу жестокости российского народа.

В своих газетах диктатор опубликовал коммюнике, чтобы ни к нему, ни к его жене не обращались по делам заключенных, так как эти просьбы будут безрезультатными.

В марте пришли первые сообщения о вооруженных восстаниях против Советской власти. Долгую гражданскую войну, неуверенно и с опозданием поддерживаемую бывшими союзниками, начал Ярославль, утонувший после затяжных боев в крови повстанцев, так как кроме убитых на поле боя, по приговору полевого суда, было казнено 3500 офицеров. В Пензе военнопленные — чехи, сформировав под командованием генералов Чечека, Сыровоя и Гайды свои полки, выступили с маршем на Урал. На Дону, Кубани, в Оренбурге и Забайкалье поднимались казаки. На историческую арену возвращались известные имена «белых» вождей: Корнилова, Каледина, Краснова, гетмана Датова, Деникина, Врангеля. Деморализованные солдаты и своевольные толпы рабочих, составлявшие Красную Армию, беспорядочно отступали по всем фронтам, прижимаясь к Москве. На западе, юге и в Сибири начинали действовать генералы Юденич, Миллер, Алмазов, Колчак, гетман Семенов и опасный безумец и мистик «белый Дзержинский» — Унгерн-Штернберг. Угнетенный народ поднимал голову. Все высматривали спасителей и готовы были им помочь.

Совнарком терял голову. Товарищи в панике прибегали к своему вождю и, вырывая на голове волосы, кричали:

— Пришел час расплаты! Идет смерть… что вы на это скажете, Владимир Ильич? Что с нами будет?

Ленин издевательски улыбался и говорил:

— Что будет? Вас белые повесят за воровство и убийства, меня — за идею, а всех вместе — за шею! Не хотите этого? Тогда надо прекратить изображать из себя больших начальников. Беритесь за работу, товарищи, так как это было во время октябрьской революции! Троцкий — хороший организатор, пускай берет Тухачевского, Брусилова, Буденного, Блюхера, Фрунзе, Эйхе и срочно создает настоящую армию, агитирует, любыми методами и обещаниями привлекает в наши ряды немецких, австрийских, венгерских военнопленных и бывших царских офицеров, пускай начинает оборонительную и диверсионную войну! Мы должны объявить «военный коммунизм» и выдвинуть лозунг: все для войны во имя победы пролетариата!

— Контрреволюция располагает значительными силами и будет поддержана Францией, Англией и Японией, — заметил Каменев. — У меня есть информация от наших агентов Иоффе, Воровского, Литвинова, Радека, что вопрос об интервенции уже решен в Париже и Лондоне; поговаривают даже о возможности введения блокады с тем, чтобы вызвать в России голод…

Ленин рассмеялся:

— Не так страшен черт, как его малюют, товарищи! — воскликнул он. — Не так просто начать интервенцию и направить десант в Россию с ее пустынными просторами! Все в худшем случае ограничится портами… Ерунда! Наши доморощенные патриоты сами развалятся, как идолы из сохнущей глины!

— Неизвестно! — вмешался Рыков. — Там есть такие способные, боевые командиры, как генералы Корнилов, Деникин, Врангель, Юденич…

— Безусловно! — пожал плечами Ленин. — Против них мы пошлем портного-журналиста Троцкого, желторотого капитана Тухачевского, старшину Буденного… Они будут вбивать в мужицкие головы только одно: «Власть — рабочим и крестьянам, свобода и счастье — пролетариату», а «белые» генералы сначала пробормочут: «земля крестьянам», а после первой победы примутся орать: «Да здравствует великая, неделимая Россия, да здравствует царь-батюшка!» Гм, гм! Как думаете, пойдут за ними мужики, которые уже захватили землю и зарезали своих господ? Никогда! Поэтому необходимо позаботиться о двух вещах: вбить в головы крестьян и рабочих, что «белые» несут им виселицу и приготовить армию к серьезным военным действиям!

Все молчали и с глубоким уважением слушали приглушенный, полный силы и уверенности голос Ленина. Он тем временем задумался и после паузы сказал:

— Есть еще одно дело… важное, очень важное и срочное! Мы должны перевезти царя из Екатеринбурга в Москву. Мы не можем отдать его «белым»! В их руках он станет для нас опасным оружием… Сегодня вечером я созываю заседание, на котором будут вызванные мной товарищи из Екатеринбурга.

В кабинете Ленина в тот же день состоялось тайное совещание. Комиссары и члены исполнительного комитета: Свердлов, Троцкий, Калинин, Бухарин, Дзержинский со своими агентами Аванесовым и Петерсом, а также руководители «чека» в Екатеринбурге: Пешков, Юровский и Войков, долго совещались о том, куда перевезти царскую семью. Ввиду бушующих по всей территории между Волгой и Уралом восстаний было решено временно оставить Николая II в ипатьевском доме в Екатеринбурге под охраной местного Совета рабочих, солдатских и крестьянских делегатов. На этом совещание было закончено, и товарищи покинули кабинет диктатора. Ленин задержал только коммунистов, прибывших из Екатеринбурга и долго с ними беседовал.

— Если бы я сказал, что царя и его семью необходимо немедленно уничтожить, московские комиссары сразу же подняли бы крик. Они слишком восприимчивы к воззваниям заграничных газет! С вами я буду говорить открыто…

Наклонившись к Войкову, Юровскому и Пешкову он прошептал:

— В случае минимальной опасности занятия вашего города «белыми», убейте всю семью «Николая Кровавого», не щадите никого, чтобы не оставлять свидетелей! Вы же знаете, что начнутся расследования, скандалы, крики! Родственники из Германии и Англии, которые до сих пор ничего не сделали для спасения Романовых, станут внезапно благородными и полными сочувствия! Объявят при дворе траур! Ха-ха! Совет народных комиссаров в таком случае вынужден будет возложить всю ответственность за убийство на ваш екатеринбургский Совет. Вы должны кого-то обвинить и казнить, чтобы на этом дело закончилось раз и навсегда.

— Мы обвиним председателя нашего Совета Яхонтова, потому что он бывший меньшевик, человек ненадежный! — заметил со смехом Войков.

— Найдутся и другие, — добавил Юровский, внимательно глядя на товарищей.

— Уничтожение Романовых я поручил бы товарищам Юровскому и Белобородову, — сказал Пешков.

— Я поддерживаю мнение товарища, — сказал Войков, собрав на затылке светлые кучерявые волосы.

— Хорошо, я поручаю это вам, товарищ Юровский! — воскликнул Ленин. — А вы сообщите мне об этом по телеграфу, только очень конспиративно… О нашем сегодняшнем решении не должен знать никто. Никто!

Он посмотрел на них изучающим, пронизывающим взглядом и начал прощаться. После того, как они вышли, Ленин потер руки и прошептал:

— Исполнится одно личное желание всей жизни!..

Провожая на вокзал уезжавших в Екатеринбург коммунистов и пожимая им руки, он несколько раз повторил:

— Но поспешите, поспешите, дорогие товарищи!

Он с нетерпением ждал вестей. Его даже мучила бессонница от внутреннего жара и хищного беспокойства. Ничего не могло его тронуть и потрясти. Он с безразличием выслушал доклад о том, что Володарского в Петрограде растерзала толпа, о взятии «белыми» Казани, о победном шествии чехов и поражениях «красной армии» в Сибири и под Архангельском. Он не мог думать ни о чем. Днем и ночью он видел перед собой коронованную голову Романова, сына убийцы брата; воображал стоны и плач убиваемых царских детей, дрожал от мысли, что, возможно, вскоре его позовут к телеграфному проводу и он услышит пароль:

— Мы готовы…

Наконец в середине июля этот долгожданный момент наступил.

Телеграфировал председатель екатеринбургского Совета Яхонтов. Он обсуждал способы защиты города и охраны коронованных заключенных от приближавшихся «белых» войск. Ленин подробно обо всем расспросил, советовал, благодарил Яхонтова за производительный труд и преданность делу.

По окончании телеграфного разговора он остался возле аппарата и ждал. Через несколько минут сигнализировал Юровский.

— Мы готовы… — простучал аппарат.

— Кончайте! — телеграфировал дежурный чиновник по приказу Ленина.

Спустя 3 дня по всему свету неслась угрюмая весть, что царь с ближайшими родственниками был бесследно убит в подвалах ипатьевского дома, превращенного екатеринбургским Советом в тюрьму для самого могущественного недавно монарха в Европе. Посыпавшиеся на голову Ленина обвинения по поводу беспримерной, даже в революционный период жестокости и бесправия вскоре умолкли, так как человеческие сердца очерствели, а разум метался в кровавых испарениях войны и ежедневных, узаконенных убийств. Обманутая Европа, сбитые со следа сторонники царя и встревоженные крестьяне поверили, что председатель екатеринбургского Совета Яхонтов вместе с коммунистами Грузиновым, Малютиным, фанатичными гражданками Апроскиной, Мироновой и девятью «красноармейцами» без ведома центральных властей, руководствуясь гневом народа, совершили возмездие, убив Николая Кровавого, его супругу, детей и немногочисленную прислугу.

После смерти царской семьи Ленин успокоился. Несмотря на бушующий по всему миру вихрь нападок, обвинений, проклятий, самых черных пророчеств, поражений красной армии и победного наступления контрреволюционных войск, он сохранял необычайное спокойствие. Он проводил совещания с инженерами, намереваясь провести электрификацию страны, чтобы оживить замершую промышленность и ослепить население темной России новым благом пролетарского правительства, одаривающего бедные избы с соломенными крышами электрическим светом. Он так переживал это, будто видел в электричестве убежище от нараставших трудностей. Но, за настроением диктатора скрывались более глубокие причины. С него свалилась невыносимая тяжесть. Он чувствовал, что исполнил последнее обязательство, и теперь он свободен. Свободен от клятвы, данной на заре сознательной жизни. Он всегда помнил о ней. Она служила ему фоном для работы и размышлений, дерзких выступлений, еще более смелых намерений, стоявших на грани безумия, поражавших врагов и привлекавших сердца и души сторонников. Эту клятву он произнес в самый трудный момент и помнил о ней, как о пощечине, как об неотомщенной обиде. Он видел возмущенное девичье лицо, пылающие огнем голубые глаза, распущенные золотистые волосы и губы, произносящие предложения, безразличные, но отравленные сомнением, а возможно — пренебрежением. Его клятва, произнесенная угрюмым, холодным голосом, воплотилась в жизнь, превратившись в гору окровавленной, порубленной и поруганной плоти… Его уже ничего не связывало с прошлым. Он весь существовал в абсолютном будущем, возвышался над бытием огромного организма российского народа, а может и всего человечества. В его душе была холодная пустота, потухшее пожарище, как у человека, который предпринял последнее усилие в огромном труде всей жизни; над этой пустыней, в которой не было ни отчаяния, ни надежды, летела спокойная, не знавшая сомнений мысль. Она была подобна пламенному вихрю, разбрасывающему вокруг себя горячие искры, зажигавшему людские сердца, уничтожавшему все на своем пути, ведь для него это была только мертвая глыба, которую он вращал, ковал и бросал дальше в бездну времени, в запутанный лабиринт случайностей. Ленин становился могучей машиной, безразлично и быстро выбрасывающей из себя слова, мысли и действия, бывшие для нее самой чуждыми и лишенными смысла. Машина работала четко, со все большими размахом и скоростью, поглощая в себя различные внешние явления и видоизменяя их в необходимые, большие и маленькие, твердые, как камни, и хрупкие, словно тонкие, рассыпающиеся стеклянные осколки. Он начал смотреть на людей другими глазами, уже не оценивая их обычной мерой человеческих ценностей. Перед ним были только элементы огромной машины, которую он, как никогда не останавливающийся мотор, приводил в движение и гнал вперед, поглощая пространство и время. Он уже не обращал внимания на то, что разные люди, как Троцкий, Зиновьев, Сталин и Дзержинский, крутились в механизме мотора, словно разогнавшиеся шестерни, он не думал, что между ними могут возникать трения и несогласованность движений. У него было ощущение, что он, мотор, придает всему общее направление, одинаковую динамику и согласованную скорость. Он знал, что, заметив отсутствие гармонии, без всяких сомнений выбросит испорченную часть машины, раздавит ее на сотни осколков, уничтожит, переплавит. Сидя в своем кабинете, он сжимал руки и раздумывал о том, что уже сделал и к чему стремился. Тогда перед ним возникала светлая цель, за которой он отчетливо видел новую жизнь человечества и какое-то незнакомое солнце, которое вставало над землей сразу в зените. Оглядываясь назад, он безразличным взглядом охватывал шум, хаос противоречивых устремлений и идей, руины, могилы, горы убитых мучеников, миллионы сражавшихся, красные от крови моря и реки, вдыхал тошнотворный, гнилой воздух, который источали заполненные трупами, едва присыпанные землей ямы.

— Разрушение… смерть… хаос и ничего больше!.. Я только начинаю делать 1-е шаги… — шептал он и спрашивал кого-то, поднимая брови: — А может, в этот момент прервется моя жизнь? Кто же найдет в себе упорство и силу, чтобы вывести народ из хаоса и кровавого тумана? Кто продолжит начатое мной дело? Мысль о нем родилась в момент страстного воодушевления, а не в вихре гнева или порыве возмущения. Моя душа в муках зачала ее и носила в лоне своем под сердцем долгие годы мучений и скитаний! Она кормила ее уксусом и полынью, поила беспокойством о людях, их поте, слезах и крови. Баюкала перед сном никогда не прекращающимся стонущим воем и рыданиями. Наставляли и благословили на дерзкую жизнь — великая человеческая мудрость и великая убогость его сердца, неограниченная, гордая сила, создающая великолепные произведения и ступающая по миллионам слабых и невежественных. Какой-то извечный наказ раскрыл глаза мои, чтобы показать лучезарную справедливость, погрязшую в отвратительной преступности. Незнакомое создание, неограниченная мощь разрубила нить моей жизни и толкнула разум, страсть и силы на дело разрушения, потрясений, возвращения рассудка и создания новой жизни. Кто ощутил этот наказ? Кто слышал голос, требующий жертв и усилий для установления указывающих пути вех? Где тот, кто пережил мгновения немого экстаза и мог бы заменить меня?

Беспокойство сжимало его сердце. Он знал создателей российского большевизма — своих ближайших помощников. Это были смелые, пронизанные идеей, честолюбивые, не знающие тормозов люди. Однако никто из них не был похож на него. Зато он — сотканный из воли и разума, имел практический, эластичный, лишенный эгоистического начала ум. Неограниченный, абсолютный индивидуалист, думающий одновременно об уничтожении свободы духа и чувств путем подтягивания окружающих до собственного уровня, чтобы все они, став одинаковыми, могли набрать общее ускорение и силы и уничтожили индивидуальность во имя коммуны. Он нападал и отступал, умел признать собственные ошибки, без сомнений отбрасывая то, что еще мгновение назад считал необходимым. Однако делал он это затем, чтобы вновь нападать и идти вперед, все время вперед!

Троцкий и остальные отстаивающие свои решения, гордые, уверенные в себе, несгибаемые в намерении всегда быть непогрешимыми и побеждавшими руководителями, верили в существование вещей невозможных, совершать которые они не смели, размышляя о компромиссе между возможным и абсурдным… Наконец, каждый из них стремился быть незаменимым, стать выше другого, видя в нем соперника, а иногда и врага. Эти люди, становясь под новые знамена, не отреклись от старых кандалов, они признавали нерушимые принципы морали, были бессильны перед традициями и обычаями, они рассуждали категориями логики старых поколений, не верили во всемогущество жестокой, волшебной силы.

— Я должен жить, потому что коммунизм выйдет на бездорожье и погибнет в пропасти противоречий и неверия в успех! — думал Ленин. — Все они не верят в Бога. Я верю в божество, чей всемогущий зов всегда слышал. Я не знаю его имени, однако вижу, как оно выходит из хаоса, из кровавой мглы. Я распознаю божество, как свет после мрака. К этому божеству, понятному, близкому, человечному, я веду всех людей, со всех концов земли… Бог являлся людям в виде огненного столба, пылающего куста, уничтожающей молнии. Я жажду быть столбом, кустом и молнией, чтобы человеческое стадо увидело обличье земного Бога, которому можно заглянуть в зрачки, коснуться его ладонью, услышать голос его. Я тот, кто возносит человека на пик горы, ведя его каменистыми тропами, вызывающими кровотечение в стопах и заставляющими слабых падать и корчиться в муках голода, жажды и страха. Со мной дойдут только сильные и выносливые, которые, став на поднебесной вершине, отважно скажут: «Скрывающееся веками Божество, покажи нам свое настоящее обличье, потому как очищены мы невыносимыми мучениями, страх освободил нас от пут заботы о себе, и свалилась с нас скорлупа вожделения, теперь мы равны тебе, товарищ по космической жизни, Великий Кузнец, использующий силу неизвестных нам сфер, эхо которых звучит в наших душах, а блеск — пронзает наши сердца».

В этот момент ему хотелось поделиться своими мыслями с кем-то близким, очень дорогим, безмерно добрым и снисходительным.

— Мать? — подумал он и вздохнул. — Ушла с мучительным сомнением, будет ли задуманное ее сыном дело добрым и справедливым. Она умирала в беспокойстве и тревоге. Кто другой мог бы понять меня и безбоязненно похвалить или поругать? Из мрака смотрят голубые, источающие блеск глаза, блестят золотистые, освещенные керосиновой лампой волосы, двигаются пурпурные, страстные губы.

— Елена! Елена! — шепчет диктатор и протягивает руки. Вдруг доброе, бредящее лицо искривляется, покрывается морщинами, бледнеет, искажается в ужасе, полные безумного страха глаза выходят из орбит, губы чернеют и, широко раскрывшись, протяжно воют: — Милосердия! Убивают!.. Пощады!..

Ленин опускает голову, зажимает пальцами глаза и, стуча зубами, дрожит. Через мгновение вскакивает, грозит кулаком и кричит:

— Исчезни призрак прошлого! Исчезни, сгинь навсегда!..

Затем стонет и умоляет кого-то, кто стоит близко-близко, шелестит дыханием и горячо шепчет.

Ленин умоляет долго и жалобно:

— Уйди!.. Не мучай!.. Прости!..

Очнувшись. Он протирает глаза и бросает взгляд на календарь. Переворачивает листок.

— 30 августа… — читает он машинально.

Записано ли что-нибудь на этот день? Ах! Большой митинг, на котором он должен дать разъяснения по поводу смерти Николая Кровавого, очистить от претензий партию, бросить тень подозрения на народников, высмеять и унизить заграничных дипломатов и писак! Да, это — завтра!

Машина начинает работать исправно, на полную мощность, с упорством движений и силы. Ленин планирует свое выступление спокойно, жестко, логично и убедительно.

Закончив, ложится диван и вонзает взгляд в потолок. Он не думает ни о чем. Перед ним встает море голов, горящих, бездумных и угрюмых глаз, кричащих губ, поднятых плеч… Беспомощное, слепое, заблудшее стадо и он — пастух, вождь, пророк, вынесенный на гребень морской волны, на вершину красной трибуны. Он засыпает… Без снов. Просыпается от шагов вбежавшего человека.

Открывает глаза и видит стоящего перед ним секретаря.

— В Петрограде еврей Канегиссер убил Урицкого! — кричит он запыхавшимся голосом. — Удалось предотвратить покушение еврея Шнеура на товарища Зиновьева…

— Отваливаются шестеренки машины… — ворчит Ленин, продолжая мучавшую его ночью бессознательную мысль. Заметив удивление и страх на лице секретаря, он окончательно приходит в себя.

— Диктатура пролетариата — это огромная махина, уничтожающая старый мир, — говорит он с улыбкой. — Враги стараются ее уничтожить, но ломают только отдельные шестерни… Мы исправим ее, и она будет как прежде разбивать, душить! Прошу составить телеграмму с соболезнованиями и отправить в красный Петроград!

Около полудня он выходил на митинг. Перед ним шли финны под командованием прокладывающего дорогу к накрытой красной тканью трибуне Халайнена. Внезапно возникло замешательство. Кто-то громко выкрикнул:

— За истязаемый народ! За преступления!

Этот высокий и звонкий голос наверняка принадлежал молодой женщине, охваченной возмущениием или страстным отчаянием. Толпу, словно внезапный удар острой сабли, пронзил говорок. Финны остановились, рядом раздался одинокий выстрел. Ленин споткнулся и принялся руками хвататься за воздух, чувствуя, что проваливается в темную бездну… Финны поддержали его, подхватили на руки и вынесли. Толпа за их плечами взвыла от ужаса, принялась выкрикивать проклятия, раздавались какие-то возгласы не то страха, не то триумфа; люди толкались, волоча кого-то и дергая за бесформенные, окровавленные тряпки… В поздние часы по Москве бежала радостная для одних и беспокойная для других весть. Фанни Каплан и Мойша Глянц совершили покушение на вождя пролетариата, легко его раня. Преданная правительству толпа убила Глянца на месте. Финнам удалось защитить женщину и доставить ее в «чека». Ответственность за подлый удар, нанесенный революции, должны были понести контрреволюционеры.

Об этом диктатор уже не знал. Он был без сознания и метался в горячке. Пуля прошила плечо и застряла в спине. Врачи с сомнением кивали головами. Рана была тяжелой, возможно, смертельной.

Ленин лежал с открытыми глазами, кривил спекшиеся губы и пронзительно, горячо шептал:

— Уйди. Не мучай. Прости! Товарищи! На ваши плечи возложены свобода и счастье человечества… Николай Кровавый… не мучай!.. Прости! Еле…

Он не закончил, потому что начал тяжело хрипеть. В горле клокотала и шипела набегающая кровь, на бледных, вздутых щеках расцвели лепестки красной пены…

ГЛАВА ХХIХ

Весть о покушении на Ленина молниеносно разнеслась по всей стране. Она вызывала разные мысли, пробуждала новые инициативы.

Контрреволюционеры, объединенные вокруг ведущих гражданскую войну «белых» генералов, и уничтожаемые диктатором социалисты подняли головы. Со всех концов России летели в Москву донесения о вспыхивающих восстаниях, возникновении местных правительств — откровенно правых; либеральных; социалистических; состоящих из народников, входивших в состав Национального Собрания; наконец — смешанных, напоминающих несогласованное, противоречивое правительство Керенского. Между этими новообразованиями вскоре разгорелась классовая и идейная борьба, что ослабило значение и силы возникающих правительств. Об этом было точно известно в Кремле, где Совнаркомом, вместо Ленина, руководили Троцкий, Каменев, Сталин, Бухарин, Рыков, Чичерин. Троцкий, энергичный организатор, захватывающий оратор, совершал чудеса. Под его давлением втянутые в «красную» армию офицеры большой войны в ускоренном темпе обучали пролетарских офицеров и брали в клещи своевольные, распущенные войска, вводя по поручению народных комиссаров строгую дисциплину. Бесповоротно отменены были митинги и солдатские советы, установлен был такой порядок и безусловное повиновение, о которых в казармах довоенной армии никто никогда не слышал. Приставленные к командирам специальные политические комиссары были заняты воспитанием солдат в духе коммунистического патриотизма и надзором за настроениями среди солдат и офицеров.

Россию, остававшуюся под властью Кремля, охватил «военный коммунизм». Принципом права стала формулировка: «все, что отчетливо не разрешено, строго запрещено и безжалостно наказуемо».

«Чека» работала, как огромный молот, разрушавший человеческие жизни. Все население состояло из шпионивших и тех, за кем шпионили. Стены имели глаза и уши. Каждое опрометчивое слово искупалось смертью. По всей стране отлавливались остатки бывшего дворянства, аристократии и капиталистов, применялись провокации, людей обвиняли в участии в несуществующих заговорах, покушениях и преступлениях, а затем бросали под изрыгающие пули автоматические винтовки, работающие в подземельях зданий, занятых отрядами «чека».

Троцкий неистовствовал, дергал черную бороду и, впадая в истерику, пронзительно кричал:

— Мы должны уничтожить буржуазию и дворянство, чтобы их семени не осталось! Мы не имеем права щадить врагов, которые могут расколоть нас изнутри!

Китайские, латышские, финские и мадьярские карательные отряды работали днем и ночью.

Офицеры, принужденные голодом и издевательствами к службе во имя диктатуры пролетариата, под надзором мнительных правительственных агентов работали изо всех сил, помогая тем, кто убил их отцов и братьев, изнасиловал их сестер и дочерей, убил царя и запятнал позором отчизну, предав союзников и подписывал тяжелый для национальной совести мир в Брест-Литовске. Их напряженный труд приносил ожидаемые Троцким результаты. Красная армия начала оказывать жесткое сопротивление контрреволюции и даже кое-где переходить в победное наступление.

Разного рода специалисты вынуждены были под угрозой обвинения в саботаже начать работу на фабриках. Это было трудное и почти невыполнимое задание. Уничтоженные, ограбленные и сожженные рабочими и солдатами промышленные предприятия из-за отсутствия материалов не могли быть немедленно восстановлены и отданы в эксплуатацию. Инженерам с трудом удалось запустить некоторые фабрики только частично, но и они то и дело останавливались, исчерпав запасы сырья.

— Война питает войну! — повторял в своих выступлениях и статьях Троцкий, припомнив слова Наполеона. — Победите стоящего перед вами врага и найдете у него все, что вам необходимо, и что «белые» получают от иностранцев!

Карательные отряды и целые орды комиссаров бушевали по деревням.

— Сносите хлеб для армии! — призывали они. — Помните, что победа армии — это ваша победа. Ее поражение повлечет за собой потерю вами земли и вынесение вам судами ваших бывших владельцев и «белых» генералов смертных приговоров!

Перепуганные крестьяне, впечатленные этими речами или под давлением штыков и наказаний, свозили запасы продуктов на сборочные пункты, вздыхали, проклинали в душе и вздрагивали от ожидания предстоящей зимы, понимая, что она принесет голод и болезни. В этой крестьянской, угрюмой, перепуганной среде уже давно пребывала семья инженера Валерьяна Болдырева. Они жили в принадлежащей Костомарову деревенской хате.

Это был 60-летний мужчина, выходец из старой дворянской семьи, образованный, в молодости долго пребывавший за границей. Уже в зрелом возрасте он увлекся идеей Льва Толстого о «близости с природой», которая является самым чистым, глубоко христианским источником нравственности. 30 лет назад Костомаров осел на небольшом клочке земли, вел образ жизни обычного крестьянина, работая самостоятельно, без помощи наемных полевых и домашних работников. Его окружали за это всеобщее уважение и любовь. Во время бушующего революционного урагана доказательством уважения стало то, что окрестные мужики избрали его председателем сельского Совета. Отказавшись от такой чести, он все-таки сумел удержать своих соседей от нападений на дворянские поместья, от убийств и «иллюминаций». Ему удалось убедить хозяев огромных хозяйств, чтобы те добровольно отдали крестьянам землю, а себе оставили столько, сколько могли обработать сами с семьей.

Область, в которой жил Костомаров, была одной из тех немногих, где крестьянская революция не закончилась взрывом стихийных, диких и кровавых убийств. Старый чудак принял семью Болдыревых любезно, но с подозрительностью. Первое, о чем он спросил, было:

— Скажите мне честно, Валерьян Петрович, вы намерены только скрываться от революции или будете работать?

— Мы хотим работать, а мой брат говорил, что мы могли бы вам помогать, — ответил Болдырев.

— Помощь мне не нужна, я справляюсь один уже 30 лет, — сказал Костомаров. — Но если вы инженеры и хотите работать, у меня в голове крутится одна идея…

Они сели и долго советовались.

Несколько недель спустя в большом сарае, стоявшем на окраине деревни Толкачево, возникло неизвестное до сих пор в России коммунальное предприятие. Это была мастерская по ремонту и усовершенствованию сельскохозяйственной техники. Однако вскоре ассортимент работ был значительно расширен. По просьбе сельского Совета из города был доставлен неисправный локомобиль, токарный станок и еще несколько механизмов, вывезенных из разрушенной революционными толпами фабрички. Инженеры привлекли к работе на предприятии бежавших в деревню от голода и принудительного призыва в армию слесарей и кузнецов и приступили к работе в большом масштабе. Коммунальное общество под руководством старого Болдырева и Петра, начало производить американские плуги, косилки, сеялки, сноповязалки и мелкие сельскохозяйственные инструменты.

Георгий Болдырев уговорил мужиков, чтобы они привезли с ближайшего сожженного рабочими металлургического завода и заброшенной шахты шлак и глину. Из этого материала он производил минеральные удобрения и кирпич. Зная, что возникнут проблемы с горючим, инженеры вместе с окрестными крестьянами начали добывать из давно оставленных шахт уголь, привозить его в Толкачево и обменивать значительную часть на необходимые товары и материалы в городе.

У госпожи Болдыревой было много работы по обеспечению питанием производственной коммуны, которая разрасталась с каждым днем. Скромная мастерская по ремонту старых плугов и набивания подков превратилась в завод, имеющий свои филиалы в угольных и глиняных шахтах. Госпожу Болдыреву назначили главным бухгалтером предприятия, потому что она содержала книги и журналы в таком порядке, что толпы прибывающих не только из Новгорода, но даже из Москвы комиссаров не скрывали удивления. Книги ярко свидетельствовали о коммунистическом принципе контроля трудящихся над предприятием, об отказе от методов, применяемых в капитализме.

Пролетарское правительство, всерьез обеспокоенное упадком промышленности, окружал возникающую в Толкачево производственную коммуну опекой. Для Болдыревых доказательством этому стал призыв в армию всех мужчин в возрасте до 40 лет. Они немедленно явились на призывной пункт.

Услышавший их фамилию председатель хитро улыбнулся и сказал:

— Э-э, нет! Зачем нам отправлять вас на фронт? Там вы наверняка перейдете на сторону «белых»! Вы нужны нам здесь и здесь останетесь в своей коммуне. Работайте как раньше!..

Он выписал им 2 свидетельства об освобождении от призыва и попрощался. Мужики радовались такому результату. Им нравились работящие, изобретательные и способные инженеры. Они понимали, что существование рабочей коммуны предохраняло их от нападок комиссаров. Болдыревым подарили надел земли и совместными усилиями построили для них дом.

Жизнь становилась все более сносной и нормальной. Госпожа Болдырева горячо благодарила Господа за опеку и помощь, видя, что Он уже вывел их из мрачного лабиринта повсюду поджидающих опасностей и неожиданных ударов. Теперь она смотрела на мужа и сыновей с удивлением и уважением. Это уже были другие люди, которых она раньше не знала.

Старый Болдырев с удивительной легкостью отряхнулся от своей гнусности и легкомысленности. Он помолодел, у него появилось желание жить и бороться. Навык многолетнего, успешного администратора, большой профессиональный опыт и глубокие знания раскрылись во всей полноте. Он умел просчитать все возможности, оценить ситуацию, выпутаться из любого клубка проблем, которые с каждым днем умножало наивное правительство невежественных, жестоких, не готовых к серьезным жизненным испытаниям людей. Он ловко лавировал, заставляя серьезно задумываться необразованных, но очень уверенных в себе и упрямых комиссаров, всегда умел склонить к своему мнению товарищей по коммуне. Имея по натуре мягкий характер, он установил самые лучшие и дружеские отношения с крестьянами, оказывая на них такое сильное нравственное влияние, что они толпами приходили к нему за советом и почитали за счастье, когда он захаживал к ним домой.

Госпожа Болдырева, всегда спокойная, любезная и добрая, в любой момент была готова помочь соседкам в их домашних проблемах. Она кроила для них платья, успокаивала домашние ссоры, насколько могла и умела — учила и лечила детей.

Сыновья под воздействием господствующих когда-то дома стычек между родителями и смешной запоздалой любви отца, в Петрограде все больше теряли к нему уважение, глядя на мать с жалостью. Теперь они изменились до неузнаваемости. Им импонировали способности и энергия старого Болдырева, вызывая иногда нескрываемое восхищение. Талантливые в своей профессии, работящие и не отступающие перед любой задачей, они шли к отцу за советом, внимательно слушали и признавали его авторитет и жизненный опыт. Они восхищались уравновешенностью, спокойствием духа, работоспособностью и рассудительностью матери, называя ее своим «министерством иностранных дел». Госпожа Болдырева действительно обладала несравненным умением убеждать людей и успокаивать слишком горячие головы. Крестьяне шли к ней, как в верховный суд.

Семья Болдыревых, еще недавно рассыпавшаяся и жидкая, слабо связанная между собой, становилась сильной, закаленной, спаянной взаимоуважением и любовью, чем-то твердым, нерушимым, как сталь, как гранитная скала. Они никогда не говорили между собой о столь неожиданно вспыхивающих случайностях, которые разрушали их, людей богатых и уважаемых в обществе, жизнь. Только однажды, подсознательно отвечая на мысли, которые рождались в головах сыновей, господин Болдырев сказал:

— Преимущество настоящего интеллигента заключается в том, что он в любой ситуации способен завоевать уважение и занять соответствующее ему место. — Чуть задумавшись, он добавил: — И знаете что? Это уважение более ценное и стойкое, нежели полученная по наследству высокая должность, происхождение и богатство. Там все это может исчезнуть в любой момент. Здесь — никогда, потому что основано на понимании того, чего мы действительно стоим!

Георгий Болдырев, управляя шахтами, часто уезжал из Толкачево и навещал отдаленные деревни, откуда мужики отправляли своих людей в угольные и глиняные шахты. Вскоре он убедился, что усилия Совнаркома, направленные на раскол крестьянства и на разложение семьи, необычайно быстро давали неожиданные результаты. Он убедился в этом еще сильнее, когда комиссары потребовали от Болдыревых, чтобы те наладили производство соли из минеральной воды вблизи Старой Русы.

Коммуна отправила Георгия.

Однажды, сидя в хате местного мужика-комиссара, он услышал разъяренные крики, топот ног и громкие призывы:

— Соседи, на помощь! Негодяи бьют нас! За оружие!

Георгий вышел из хаты.

Мужики, вооруженные револьверами и винтовками, принесенными в деревню дезертировавшими с фронта солдатами, бежали с разъяренными лицами и бешенством в глазах. Возле крайних домов уже разгорелась битва. Раздавались выстрелы, вырывались дикие крики и проклятия, блестели штыки, топоры, поднимались и опускались тяжелые дубины, жерди. Битва длилась долго. Несколько трупов, растоптанных участниками сражения, лежали на поле боя. Наконец все стихло. Мужики расходились по домам, неся в глазах боевые огни. Комиссар, который выполнял функции бывшего старосты, рассказал инженеру о причинах конфликта.

— Беда, товарищ! — жаловался он, кивая головой. — Это плохо кончится… Городские комиссары прислали в деревню этих негодяев-крестьян, которые давно потеряли землю и скитались где-то по миру. Теперь они пришли, требуют землю, забирают у других мужиков скот, плуги, домашнюю утварь… Насилие! Несправедливость! Подумать только, что это за люди! Петр Фролов — 5 раз сидел в криминале за воровство, Лука Борин, — сослан на каторгу за нападение на посту и убийство чиновника; Семен Агапов — нищий, бродяга бездомный, пьяница, развратник, только песни петь умеет да смешные истории рассказывать! Не надо нам таких соседей!.. Мы всю жизнь когтями держались за эту землю-матушку, поливали ее своим потом, а теперь должны делиться с этими негодяями, ленивыми бездельниками, никчемными людьми. Почему? Разве это по закону?

Он наклонился к Георгию и прошептал:

— По правде говоря, при царе такого не было. А теперь вроде и свое правительство имеем. Эх! Все это издалека красивым кажется, а вблизи…

Он внимательно посмотрел на Георгия, ища в его глазах сочувствия.

Инженер уже привык опасаться слишком смелых рассуждений незнакомых людей, поэтому ответил спокойно:

— Все будет хорошо, товарищ! Это только пока то и другое кажется неудобным.

— Будет хорошо? Если нет, то мы сами справимся… — проворчал комиссар.

— Только бы не так, как сегодня! — заметил Болдырев. — Это не пройдет безнаказанно!

— Посмотрим… — рявкнул комиссар и угрюмо взглянул на инженера.

Георгий провел в деревне 2 недели и дождался исполнения своего пророчества. Через несколько дней после битвы мужиков с презираемыми ими «бедняками», то есть безземельными, оторванными от крестьянства людьми, поздно ночью, когда в домах уже давно погас свет, в деревню ворвался конный отряд новгородской «чека». Побитые и изгнанные мужиками «негодяи» сбежали в город, обвинили соседей в нарушении правительственных декретов и привели с собой солдат под командованием комиссара, агента «чека».

Жителей деревни будили и вытягивали из домов на митинг.

Перепуганные, они слушали грозную речь комиссара, мало что в ней понимая, потому что он был иностранец — латыш, плохо владеющий русским языком. Однако им было понятно, что речь идет о «бедняках» и какое-то контрреволюционное покушение, которое совершили мужики. Окончательно же они поняли, когда комиссар приказал всем выстроиться в шеренгу и, отсчитывая каждого пятого, ставил его отдельно. Один из солдат объяснил:

— Товарищи крестьяне! Эти люди становятся заложниками и их расстреляют, если вы не выдадите своих соседей, которые убили безоружных товарищей, требующих земли…

— Мы дали им землю… Они грабили нас, забирая коров, коней, плуги… Нет такого закона! — воскликнул, стоявший среди заложников деревенский комиссар.

— Как это! — рявкнул командир отряда. — Вы не знаете, что частная собственность отменена навсегда? Теперь все общее… Ну! Считаю до трех. Признавайтесь, кто из вас участвовал в битве?

Мужики опустили головы и угрюмо молчали.

— Раз… два… — считал приезжий комиссар, вынимая их кобуры револьвер. — Три!

Никто не сказал ни слова. Стоявший рядом с заложниками агент «чека» приставил ствол револьвера к уху деревенского комиссара и выстрелил. Мужик с простреленной головой рухнул на землю.

Крестьяне поняли всю правду. Начали ворчать между собой и толкаться локтями. Из шеренги вышли восемь мужиков и, сняв шапки, принялись бормотать неуверенными голосами:

— Простите, товарищ комиссар! Мы не знали и защищались против насилия. Как случилось, что тех убили, а иных покалечили… Простите!

Комиссар кивнул солдатам. Они окружили стоявших перед шеренгой крестьян и вывели их из деревни. Злыми, мрачными глазами смотрели им вслед мужики, выли и причитали бабы, плакали перепуганные дети. Через некоторое время раздался залп. Солдаты вернулись одни.

— Тех похороните после! — воскликнул комиссар. — А теперь запомните, что декреты издаются для того, чтобы их выполнять!

Мужики стояли перепуганные и подавленные.

Комиссар продолжал:

— Теперь вам надо избрать в деревне новый Совет. Правительство предлагает своих кандидатов.

Он развернул сверток бумаги и зачитал фамилии исключительно безземельных мужиков, — ненавистных, презираемых «бедняков», бывших арестантов, бродяг и попрошаек.

— Кто против? — спросил комиссар, поднимая револьвер.

Никто не ответил.

— Избраны единогласно! — завершил церемонию «свободных и недобровольных» выборов комиссар и приказал подать коня.

Все время пребывания Георгия Болдырева в деревне Апраксино правили «бедняки». Они разделили жителей на богатых, то есть «кулаков» и на «середняков». Начали с раскулачивания богатых мужиков, а когда с ними было покончено, приступили к изъятию излишков скота и имущества «середняков». Длилось это достаточно долго. Новые властители, ничего не стесняясь, с верой в помощь недалекого города отправляли отобранных у соседей коров и утварь в город, где добычу обменивали на водку, новую одежду, лакированные сапоги или проигрывали в карты. Деревня быстро обеднела. Мужики со страхом ожидали прихода весны и начала полевых работ. У них не было ни зерна для сева, ни хороших плугов и коней. Суровая северная зима укрывала поля, улицы и деревенские хаты толстым слоем снега. Мужики не выходили из дому, опасаясь показаться на глаза распоясавшимся «беднякам», вечно пьяным, вызывающим, наглым. Они с отчаянием смотрели на пустые полки, размещенные в правом углу комнат под потолком, и вздыхали. Когда-то там стояли иконы Спасителя, Богородицы, святого Николая Чудотворца, яркие образа, оправленные блестящим металлом, на которых вспыхивали и гасли искорки от горевших перед ними масляных лампад и восковых свечей. Преследуемые властями за веру в Бога крестьяне спрятали их в погребах, где хранилась картошка и квашеная капуста. Под бременем тревоги и несчастий по ночам они вынимали святые образа и ставили на прежнем, принадлежавшем им месте, зажигали свечи и, отбивая поклоны, молили о прощении и милосердии. Молитвы были короткими, ничего не значащие, упрямые, рабские мольбы: «- Господи, помилуй! Господи, помилуй!» И так без конца — десятки, сотни страстных, монотонных стонов, прерываемых глухими ударами коленями и головами о пол, тяжелыми вздохами и шелестом рук, которыми очерчивалось крестное знамение, сильно, отчаянно прижимавших пальцы ко лбу, плечам и груди. Образа со святым Николаем оживляли в памяти царя, который погиб от рук правительства рабочих и крестьян. Для народа он был помазанником Божьим, земным Богом, ненавистным, но полным извечного очарования.

— Это кара Божья за него, за царя-батюшку! — шептали со страхом мужики и вытягивали спрятанный в щелях между стенными балками закопченный, пожелтевший портрет Николая II, ставили его между иконами и опять отбивали поклоны, вздыхали и жалобно стонали: — Господи, помилуй нас рабов твоих! Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Едва с улицы доносился лай собаки или отзвуки далеких шагов, с полок в панике убирали святые образа и портрет царя и засовывали в картошку, в свертки льняной пряжи, под балки домов или под пустые кадушки и камни, задували свечи и с тревогой ожидали пришельца.

Иногда, скрываясь в сорняках овощных грядок и в зарослях над яром, в деревню пробирался скитающийся нищий, избегал встречи с комиссарами, входил в первую попавшуюся хату, заводил беседу, изучал, прощупывал недоверчивым взглядом каждое лицо, каждую пару глаз, задавал вопросы, вздыхал, вызывал тревогу, мучил ужасными рассказами, сталкивал в бездну отчаяния, намекал на что-то невыразительное, таинственное и, познав людей, прокрадывался дальше от дома к дому и, опасливо озираясь, быстро шептал, словно опасался, что не успеет.

Это были угрюмые, страшные рассказы. Обрывки, крохи правды тонули в тумане домыслов и таинственной, мистической фальши:

— Страшные знаки показались на небе… Крест, поверженный змеем… Огненный меч… Бледный наездник на рыжем коне… Ангел с дымящимся подсвечником… Антихрист пришел и устанавливает царствие свое на земле… Видел его во сне отшельник благословенный Аркадий из Атоса… Два тот Антихрист имеет обличья: одно — Ленина, второе — Троцкого…

— Господи, помилуй нас! — вздыхали крестьяне.

— Сперва Антихрист поднял руку на помазанников Божьих… Уже умер смертью мученической наш несчастный царь, покинутый неверными слугами, скоро в прах обратятся цесарь австрийский, цесарь немецкий, а за ними — другие… Царя-мученика убили… а голову его отправили в Москву… в Кремль… Ленин плевал на нее и Троцкий плевал, а потом спалили в печи… Когда они делали это, разыгралась страшная буря и всех охватил ужас… Девять дней после этого в Кремле появлялись призраки… Красные солдаты видели блуждавшие по ночам бледные, гневные, враждебные привидения… Патриарх Филарет… Первый царь Михаил Федорович… Иван — грозный царь… Убитый татарином Годуновым — младенец-Дмитрий… строгая царевна София… могущественный Петр Великий с тяжелой дубиной в руках… Потом кара Божья настигла Ленина… Умирает — подстреленный… У него кровавые видения… он мечется… срывается с постели и воет по ночам: «Спасите, захлебнусь кровью… она уже заливает весь Кремль!» Преданные солдаты спасли в Екатеринбурге молодого царевича и царевну Татьяну, ту, которая милосердна была к солдатам… Монах Флориан с Валаама вывез из Алапаевска останки убитой, милой Богу великой княгини, набожной монахини — Елизаветы Федоровны и похоронил ее недалеко от Иерусалима, в Святой Земле. Возле ее могилы чудеса происходят: больные выздоравливают, являются пророческие видения, отчаявшиеся обретают покой… Наследник трона царевич Алексей скрывается в Сибири и находится под защитой славного полководца Колчака, который скоро вытеснит большевиков за Урал и пойдет на Москву… Французы и Англичане уже в Мурманске, Архангельске, Одессе и помогают нашим…Он говорил и говорил, разнося тревожные запутанные вести по живущим в страхе и отчаянии угнетенным деревням.

По России передвигались какие-то страшные, прокаженные, полубезумные старухи без носов и губ.

Шелестя хриплыми, съеденными болезнями глотками и тряся руками над седыми растрепанными головами, они шипели как совы:

— В Киевской Лавре большевики выбросили из гробниц мощи святых господних, черепа и кости умерших отшельников, осквернили и сожгли веками источающие пахучий елей, чудесные образа. Латыши, финны, мадьяры и китайцы мучают, убивают епископов и попов, монахов вешают на придорожных деревьях, вбивают на кол, чинят безобразия над монахинями… На Пасху они стреляли в патриарха Тихона, а он, хотя и раненый, не прервал богослужения и, воскликнув голосом великим: «Христос Воскрес, Аллилуйя!» кровь свою жертвовал со слезами Богу-Отцу и Сыну его!.. Антихрист царствует, господин всякого бесправия и злобы сатанинской… Видимые знаки и таинственные голоса призывают: «Восстань народ Божий, сбрось с себя племя антихристово и служи преданно Богу своему, ибо только в нем сила, надежда и искупление!»

Таинственные старухи исчезали, как серые, бледные мыши, бежали дальше, разнося тревожные, вызывающие угрюмый страх и подрывающие дух рассказы прокрадывались как ночные видения, сеяли ужас от солнечных садов Крыма, до пустынных, покрытых тундрой берегов Белого моря… Они сеяли мистическую дрожь.

— Антихрист пришел… — шептали невежественные мужики. — Погибель, смерть идет, конец рода человеческого. Кто же из нас воспротивится? Кто победит врага Христова? Горе нам! Горе!

Со стоном и вздохами они впадали в апатию, в отчаяние, отбирающее остатки сил и разума. Высматривали Архангела с огненным карающим мечом и золотой трубой, возвещающей о страшном суде перед концом света.

В деревне, где находился Георгий, ситуация ухудшалась. Комиссары из «бедняков», видя страх и покорное безразличие, принялись издеваться над населением: тягать за бороды старцев, грубить старушкам. Они похищали молодых женщин и девушек, поили водкой, устраивали с ними дикие, развратные оргии, одаривая отрезами цветной ткани, пестрыми платками, лентами. Подавленные монотонной, убогой и нищенской жизнью, женщины быстро поняли свое положение. Они пользовались спросом и могли этим воспользоваться. Лишенные твердых нравственных принципов, вскоре они телом и душой перешли на сторону победителей. На деревню свалилось новое бедствие. Рассеивались, как туман над лугом, семейные традиции, старые, добрые обычаи.

Рядом с хатой, в которой жил Георгий Болдырев, стоял дом некогда богатого крестьянина Филиппа Куклина. Совершенно ограбленный комиссарами он впал в отчаяние. Единственной его опорой стала жена, молодая, решительная Дарья. Никого не боясь, она ругала власти, осыпая их обидными словами, словно из рога изобилия.

На красивую бабу со смелыми глазами и белыми, ровными зубами, положил глаз секретарь сельского Совета. Под каким-то вымышленным предлогом он завлек ее к себе и оставил на гулянке с музыкой, водкой, танцами. Дарья вернулась домой пьяная и веселая. На упреки и замечания мужа только махала рукой и повторяла:

— Плевать я хотела на тебя и на нашу убогую жизнь! Хоть ненадолго, а попользуюсь! Я хочу жить для себя…

Расстроенный муж побил ее.

В ту же ночь Дарья убежала из дома. Зря искал ее обеспокоенный мужик. Она явилась спустя 3 дня и принесла с собой бумажку о разводе, произведенном по ее требованию.

Куклин пошел жаловаться в сельский Совет.

— Такой закон! — со смехом воскликнули комиссары. — Любой может разводиться и жениться, даже в течение одного дня. Нет у тебя теперь никакой власти над женой! Если сделаешь что-нибудь нехорошее, мы тебя в тюрьму посадим. Теперь с рабством женщин покончено! Они свободны и имеют такие же права, как и мы!

Мужик убеждал, уговаривал, умолял Дарью, чтобы вернулась домой.

— Я свободна! — ответила она, сверкая зубами. — Мне нравится наш новый секретарь. За него пойду!

— Выходи лучше за меня! — буркнул муж.

— Второй раз?! — воскликнула она. — Нет дурных!

Куклин ходил угрюмый и молчаливый. Он пережевывал какие-то тяжелые мысли. Наконец они переродились во взрыв дикого, неукротимого бешенства. Он подстерег неверную, легкомысленную жену, связал ее и долго, методично избивал, в соответствии с народной «мудростью»: «бей и слушай, дышит ли; когда перестанет, полей водой и бей снова, чтобы чувствовала и понимала!»

Он пытал Дарью 2 дня, а когда освободил от пут, погрозил пальцем и, хмуря лоб, проворчал:

— Теперь мое сердце спокойно. Можешь идти… Но помни, если пожалуешься, забью насмерть, и никакой комиссар, и даже сам Ленин тебя не защитит! Помни!

Баба и не думала жаловаться. Она поквиталась с мужем сама. Раздобыв где-то бутылку водки — домешала в нее яд и, ластясь к мужу, обрадованному возвращению жены, заставила его выпить.

Куклин умер. Дарья, представ перед судом, ничего не скрывала, рассказав во всех подробностях о своем преступлении. Ее оправдали на основании объявленного Лениным принципа, что пролетарская «справедливость» изменчива и зависит от обстоятельств. Одно и то же преступление может наказываться смертью и быть расценено как заслуга перед трудящимися. Убит «кулак», богатый мужик, мелкий буржуй, а сделала это свободная, преданная коммунизму женщина. Ей это было зачтено, как заслуга и она вышла на свободу.

Георгий с ужасом наблюдал за открыто охватившим деревню развратом. Комиссары и приезжие агитаторы умело сеяли его среди деревенских, невежественных, стосковавшихся по развлечениям и падких на наряды, вино и сладости женщин.

— Они дрессируют их мягкими способами, как зверей, — думал молодой инженер, понимая, что зараза была ловко подброшена в благодатную среду.

Он с искренней радостью покидал деревню, возвращаясь в свою коммуну в Толкачево.

Здесь он застал опасные перемены. Из Москвы пришел декрет о введении обязательного образования. Старые безграмотные мужики и седые старухи, считающие алфавит дьявольским вымыслом, обязаны были ходить в школу вместе с детьми и внуками.

Присланный из города учитель-коммунист насмехался над взрослыми, подрывая их авторитет в глазах молодежи, обзывал их отвратительными словами и до небес расхваливал способности молодых учеников.

Взрослым крестьянам учеба давалась с трудом и вскоре мысль о немедленном, по приказу Кремля, искоренению безграмотности была заброшена. Все свое внимание и усилия учитель направил на просвещение молодого поколения в коммунистическом духе.

Дети глубоко, наизусть изучали несложный, в общем-то, коммунистический «катехизис», являющийся базой науки; очень медленно и нехотя давалось им искусство письма и чтения, сложения и вычитания, уроки по которым приходилось делать мелом по стене из-за отсутствия досок. Так как в Толкачево не нашлось свободного строения для школы, ее организовали в старом, разрушающемся сарае. Из-за отсутствия скамеек ученики сидели на полу в кожухах и дырявых валенках, замерзая и теряя здоровье. На остальные научные дисциплины пролетарское правительство не обращало никакого внимания. Во-первых, потому что они относились к сфере буржуазных знаний, во-вторых, потому что не имевший о них понятия профессор пренебрегал ими, как убогими предрассудками капиталистического мира. Плохо оплачиваемый деревенский учитель, окруженный недоверием и ненавистью мужиков, знал, что тот, кто был умнее его, думал точно так же, и так же приказал думать остальным.

Был им председатель Совнаркома Ленин. В свое время диктатор пришел к выводу, что все науки, в том числе — естественные, следует подвергнуть пролетарскому контролю с точки зрения материалистической философии.

Его помощник, высокообразованный комиссар просвещения Луначарский, историк Покровский и генеральская дочь Александра Коллонтай — работали над переписыванием истории, исключением из литературы произведений и буржуазных идей, а основанные на неизменных законах химию и физику считали науками для пролетариата вредными, почти средневековыми предрассудками, потому что Ленин не признавал ничего постоянного и основанного на неизменных принципах.

Школьный учитель выполнял в деревне Толкачево также иные функции. Он должен был привить своим воспитанникам мысль, что церковь и Бог, о котором он имеет слабое понятие, так как никогда его в глаза не видел, являются для народа одурманивающим и отравляющим опиумом. Он ввел в школу также новую организацию «Коммунистической крестьянской молодежи», так называемый «Комсомол». Школьная детвора должна была иметь одинаковые со взрослыми привилегии, быть независимой от семьи, иметь право осуждать проступки коллег, контролировать учителя, и только одну обязанность — шпионить и доносить властям о словах и поступках родителей и жителей деревни.

Этот педагогический метод сразу же принес грустные плоды: троих мужиков и двух баб бросили в ближайшую городскую тюрьму за ворчание в адрес рабоче-крестьянского правительства.

Госпожа Болдырева, узнав об этом, вызвала усердного, хотя и не слишком умного учителя на разговор о системе воспитания и убедилась в существовании глубокой, глубоко продуманной идеи.

— Революционно настроенные дети, имеющие враждебное отношение к взрослым, являются лучшим способом провести революционные изменения и даже разрушить не только семью, но и общество — писал товарищ Ленин! — кричал с восхищением в голосе учитель.

План был достаточно четким и вызвал в сердце госпожи Болдыревой тревогу. В невежественной, ничем не ограниченной, безыдейной крестьянской массе, мысль, видимо брошенная Лениным неосторожно, под воздействием демагогической тактики, подобно памятному окупленному невинной кровью и уничтожением достояния поколений лозунгу: «Грабь награбленное!», могла привести к непредвиденным и опасным последствиям.

Создание организации коммунистической молодежи закончилось быстро. Данная организация должна была подготовить кадры убежденных коммунистов, подготовленных для пропаганды ленинских идей и имеющих привилегии в каждом проявлении жизни пролетарского государства.

Учитель служил своим ученикам примером. Как человек молодой и веселый он нуждался в забавах и развлечениях. Он не мог спокойно смотреть на развитых, дородных деревенских девок, окружавших его во время школьных посиделок. Особенно ему нравилась одна их них — пухленькая, румяная Катя Филимонова. Он принялся ухаживать за ней и вскоре уговорил прийти к себе в гости. С того момента она бегала к нему по ночам. Родители смотрели на это с неодобрением, делали дочери горькие замечания, но она со смехом отвечала:

— Теперь все женщины свободны и могут сами собой распоряжаться!

Так она и делала, пока не убедилась, что забеременела.

Учитель отторг ее от себя и обратил свое внимание на другую девушку.

Катя родила сына. Власти немедленно забрали его вместе с матерью и отправили в город. В приюте, где она его кормила, он должен был остаться навсегда.

Ребенок должен был принадлежать государству, так как домашнее воспитание, материнская ласка, семейное тепло делало его неспособным думать так, как следовало думать пролетарию.

Тихую до сих пор деревню Толкачево внезапно потрясли события, которые обеспокоили Болдыревых еще больше, чем прежде.

Деревня, в которой находилась так необходимая властям промышленная коммуна, долгое время не сталкивалась с активностью комиссаров, обычно обдиравших людей на основании декретов и без декретов вовсе. Толкачево честно исполняло все законные предписания и не имело никаких конфликтов с властями. Однако через некоторое время в деревню прибыли какие-то агитаторы из Москвы. Они богохульствовали, сбросили крест с церковки, издевались над попом, призывали молодежь к разврату, устраивали дни свободной любви, жертвами которых становились истосковавшиеся по подаркам и развлечениям молодые женщины и девчата.

Толкачево постигла судьба деревни Апраксино. Начались ссоры, распадались семьи; по улицам и в окрестностях сновали толпы убегавших из дома детей, которые, путешествуя из деревни в деревню, попадали в город. Никто о них не заботился, так как занятым домашними дрязгами, разводами, ссорами, драками и жалобами властям родителям не хватало времени на поиски пропавших.

Однажды госпожа Болдырева, разговаривая со знакомой крестьянкой, заметила проходившую мимо дома молодую девушку. Это была дочь деревенского комиссара — Маня Шульгина.

— Как дела? — спросила ее госпожа Болдырева. — Говорят, замуж выходишь. За кого?

— За Степана Лютова, — ответила та, краснея. — Мы как раз должны встретиться, чтобы договориться о дне свадьбы.

— Дай вам Бог счастья! — пожелала госпожа Болдырева.

— Спасибо! — воскликнула девушка и побежала дальше.

Она направлялась к дому Лютовых.

Степан, 18-летний юноша, уже ждал ее у ворот. Он обнял ее одной рукой и повел в сторону стоявшего за домом сарая.

— Куда мы идем? — удивившись, спросила она.

— Мне надо туда заглянуть… — уклончиво ответил он.

Открыв двери сарая, он вошел в него и потянул за собой девушку.

— Слушай, Манька, — сказал он, закрыв двери. — Ты состоишь в коммунистической молодежи, поэтому должна выполнять требования товарищей. Я хочу, чтобы ты немедленно отдалась мне! Брак — это глупый буржуазный предрассудок!

Скромная, честная девушка молчала, с ужасом глядя в угрюмые глаза парня.

— Что же ты молчишь? — спросил он, обнял ее и принялся целовать в шею и громко дышать. Его лицо было бледным, а глаза покрыты пеленой.

— Отпусти меня! — крикнула девушка и попыталась вырваться из его рук.

— Так вот ты какая? — рявкнул Степан. — Эй, товарищи, идите сюда!

Из-за поваленных скирд ржаной соломы появилось несколько подростков. Они заткнули девушке рот и сорвали одежду. Степан, повалив ее на землю, упал сверху. Боролись долго. Девушка была сильной и ловкой. Однако товарищи помогли сковать ее по рукам и ногам. Парень, держа Маню за горло и выкрикивая короткие, рваные слова, принялся ее насиловать. Подростки, тяжело дыша, хищно следили за движениями мечущихся тел. Наконец Степан поднялся и сладострастно потянулся.

— Хорошая девка! — буркнул он. — Но и я — хороший товарищ! Берите ее, кто хочет!

Обморочная девушка и развратные подростки оставались в пахнущем зерном, плесенью и мышами сарае до ночи. Мальчишки выбрались из него украдкой и незаметно разошлись по домам.

Маню нашли только через неделю. Она лежала голая, покрытая синяками, окровавленная и замерзшая.

Суд без труда разобрался в преступлении, а подростков доставили в город. Там они провели 2 дня. Вернувшись, мальчишки вели себя вызывающе, дерзко и хвастались тем, что их оправдали и даже — похвалили за то, что они наказали девушку, отказавшуюся выполнять обязанности свободной пролетарской женщины, равной мужчине. Она не имела права отказывать возжелавшим ее коммунистам.

Ничем не помогли жалобы отца Мани, поэтому он пришел к Болдыревым, чтобы поплакать и рассказать о своей обиде.

Серьезный, степенный Шульгин, заметив, что Болдыревы, опасаясь всевидящих и всеслышащих стен, молчат, глядя на него с сочувствием, сказал, поднимая 2 пальца вверх:

— Клянусь перед вами, как перед Богом, что отомщу…!

Он исполнил клятву. Внезапно пропал Степан Лютов. Никто никогда его больше не видел.

Какая-то старуха рассказывала потом на ухо госпоже Болдыревой, что собственными глазами видела, как Шульгин в лунную ночь нес что-то тяжелое к проруби и, привязав тяжелый мельничный жернов, бросил это что-то в реку.

ГЛАВА ХХХ

Гражданская война бушевала на нескольких фронтах. Все новые и новые, большие и маленькие армии восставали против кремлевских диктаторов. Комиссары, отрезанные от всего мира блокирующими Россию союзниками и поддерживаемыми ими «белыми» войсками, как моряки на тонущих кораблях, высылали в пространство сигналы S.O.S. Но это не был отчаянный крик о помощи, а грозное предупреждение, направленное «всем, всем», всему миру, что пролетариат только ждет удобного момента, чтобы вывесить на Эйфелевой башне, на Вестминстерском дворце, на вашингтонском Капитолии, над Веной, Римом и Берлином красное знамя революции.

Красноармейцы издевались над взятыми в плен «белыми» офицерами, вырезали им на плечах погоны и сдирали с бедер полоски кожи, поджаривали на огне, выкалывали глаза; рубили топорами; обливали водой на морозе, превращая людей в ледяные глыбы; в проруби топили сотни связанных веревками «врагов пролетариата».

«Белые» платили коммунистам жестокостью за жестокость. Комиссарам на груди вырезали пятиконечные звезды; отрубали уши, носы и ладони; коптили над кострами; на пленных испытывали острие казацких сабель, стреляли по ним как по живым мишеням; повешенными красноармейцами украшали придорожные деревья, аллеи парков и лесные тропы.

Коммунисты — мужики с Волги, найдя раненого офицера «белой» армии, распороли ему живот и, достав кишки, прибили их гвоздем к телеграфному столбу. Избивая пленного палками и толкая, они заставили его бегать вокруг под рев смеха, пока тот не упал, вытянув из себя все внутренности, обмотав ими столб.

Уральские мужики, поддерживающие «белых» генералов, издевались над комиссарами очень изобретательно. Сорвав с них одежду, они произвели легкую операцию по введению в прямую кишку патронов с динамитом и, поджигая бикфордов шнур, вызвали взрыв живой бомбы. В другом месте коммунисты, подражая уральским крестьянам, набивали рты пленных порохом, обвязывали тряпками и проволокой, после чего взрывали живую гранату сопровождая зрелище угрюмым смехом и шутками.

Гражданская война охватила всю Россию и становилась все более упорной, жестокой и дикой. В своей стране русский человек не жалел никого и ничего. Людей было повсюду много, как тараканов и клопов в грязных, курных, вонючих хатах; деревни без сожаления отдавали во власть огня, не все ли равно — поджигать их или нет, если итак пожары ежегодно поглощали убогие соломенные деревни и деревянные, хаотично построенные города?

Перепуганные, грабленые как «красными», так и «белыми» жители деревень ежедневно встречали новых властителей и угнетателей, пели по очереди то «Интернационал», то «Боже, царя храни», утрачивая понятие о законе, нравственности и человечности.

У иностранных войск не было поводов снисходительно относиться к русским, они или помнили предательство союзников или тяжкую неволю в глубине огромной страны.

Французы, англичане, японцы, немцы, австрийцы, мадьяры, чехи, поляки, латыши изрыгали из своих пушек снаряды, кололи штыками, вешали и расстреливали этих «восточных дикарей» этих «безумных и жестоких татар».

Россия ужасно кровоточила.

Вместе с ней, не подозревая ни о чем, кровоточил тот, кто хотел выковать для нее лучшую, светлую жизнь. Ленин лежал в темной комнате боковой пристройки Кремля, долгие месяцы сражаясь со смертью. Фанни Каплан целилась хорошо. Казалось, что она специально обрекла диктатора на мучения за те муки, которые он принес народу. Пуля, застряв в крестцовой кости, пробила важные нервные узлы. Окружавшие раненого врачи всю надежду возлагали на силу этого коренастого плечистого человека с куполообразным черепом, монгольскими скулами и раскосыми, теперь постоянно прикрытыми синими веками глазами.

Сознание возвращалось к больному редко и ненадолго. Сутки тянулись в страданиях, горячке, безумных и ужасных криках. Ленин метался, скрежетал зубами и бредил целыми часами. Он провозглашал речи, а левая рука со скрюченными пальцами двигалась, словно чертила большие буквы на огромном листе бумаги. Наступали мгновения, когда он лежал неподвижно с холодными парализованными руками и ногами.

— Паралич? — спрашивали, глядя друг на друга, врачи.

Но раненый внезапно поднимал руку и вновь начинал писать на невидимой бумаге и отрывисто бормотать:

— Жизнь… счастье… Елена… все для революции, товарищи!..

Потом он боролся с наблюдавшими за ним санитарами, пытался поднять тяжелые опухшие веки и кричал:

— Дзержинский… Торквемада… жандарм Федоренко — пес поганый… бешеный… К стенке их!.. Скажи мне… Феликс Эдмундович… это китайцы задушили… Петеньку… Дора… Дора… ах, ах! Дора Фрумкин… Где Дора? Товарищи… скажите Плеханову, что… трудно убивать…

Он стонал долго, жалобно, а из под синих век выкатывалась слеза и замирала внезапно, будто замерзая на выступающей, костистой, обтянутой желтой кожей скуле. Он скрежетал зубами и шевелил бледными, распухшими губами, невыразительно шепча:

— Социализм, всеобщее равенство — ерунда! Миражи! Для начала долой свободу… это не для пролетариата… потом террор…. такой, чтобы Иван Грозный… содрогался в гробу… и так пол века, а может и целое столетие… Тогда родится единственная добродетель, единственная опора социализма — жертвенность. Ужасом высвободить тела, преобразовать души. Не сердись, не смотри строго, Елена! Таков наказ, ужасный… Это не я!..

Он снова впадал в небытие. Блуждающие в мозгу мысли улетали в темноту; он чувствовал, что скатывается в бездну… оказывается в круговороте обломков миров, растерзанных человеческих тел, увлекаемый могучим потоком… Он хрипел, издавая безумные слова без связи и смысла, ослабевал, погружаясь в молчание, неподвижный, почти мертвый. Тогда врачи склонялись над ним, щупали пульс, прислушивались, бьется ли еще сердце Ленина — сердце никому неизвестное, таинственное, как Россия, — увлекательная и безразличная, преступная и святая, мрачная и просветленная, ненавидящая и любящая, склоняющая голову, как крылатый Божий серафим, и поднимающая дерзкое обличье Люцифера; стонущая, как сирота на перепутье дорог, и пугающая диким свистом и окриком жестокого вожака Стеньки Разина; плачущая кровавыми слезами Христа и окунающая в братскую кровь, словно татарский захватчик. Так думал преданный диктатору, обожающий его доктор Крамер, подавленный и угнетенный тревогой за жизнь друга.

Но сердце его еще билось слабым, едва слышным пульсом. Только спустя 3 недели раскрылись черные раскосые глаза и с удивлением осмотрели полутемную комнату, маячившие во мраке заботливые, беспокойные лица Надежды Константиновны и врачей. Он начал говорить слабым голосом. Расспрашивал о происходящем и снова впадал в сон или обморок. Однако сознание стало возвращаться все чаще. Только иногда у него цепенели правая рука и нога, он не мог сделать никакого движения и произнести ни слова. Иногда он хотел что-то сказать или спросить, но язык отказывался его слушать, он бормотал, издавая отрывистое ворчание и брызжа слюной.

— Паралитический признак… — шептали врачи.

Однако Ленин справлялся с приступами. Он начинал говорить и снова свободно передвигался.

Надежда Константиновна заметила, что лицо больного все чаще искажается, он морщит лоб и щурит глаза. Она наклонилась к нему и спросила:

— Может, ты хочешь чего-нибудь? Скажи мне!

Он показал знаком, чтобы она наклонилась ниже, и прошептал:

— Мой мозг начал работать. Я должен подумать над разными делами… Мне надо побыть одному…

Крупская обрадовалась. Было очевидно, что к Ленину возвращалось здоровье, потому что нуждался в одиночестве, во время которого его разум работал так мощно. Она договорилась с врачами, и раненый остался один в полутемной комнате. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Ночью, когда медсестра и Надежда Константиновна засыпали, Ленин открывал глаза и ждал, стуча зубами и тяжело дыша. Пред ним плыла легкая дымка, сотканная из прозрачных нитей, словно вуаль Елены Ремизовой… Она приходила бледная, с искаженным лицом, с глазами, источающими ужас и отчаяние, становилась у изголовья и вынимала красный обрывок бумаги с горящим на нем словом: «Смерть»! Она стояла долго, потрясая головой, угрожая лежавшему, или проклинала, поднимая вверх руки. Потом она медленно уходила, а за ней появлялась обнаженная, укрытая волной черных волос фигура Доры. Она приближалась к постели, наклонялась над ним и роняла на грудь Ленина кровавые слезы… В воздухе дрожала и билась в углах надрывная, жалостливая нота:

— О-о-о-ой! О-о-о-ой!

— Что это, бурлаки тянут тяжелую баржу и стонут под гнетущим их к земле, режущим плечи мокрым канатом? — мечется досадная, неуловимая, стремящаяся обмануть мысль.

Из нависающего тумана ползет на коленях седая, грозная Мина Фрумкин, жалуется, плачет без слез и между стонами и всхлипываниями бросает короткое, тяжелое, как камень, проклятие на древнееврейском языке. За ней идет высокий, бледный, с пламенными глазами Селянинов, а сразу за ним царь без головы, царица, вырывающая из себя вонзенный в живот штык, царевич с залитым кровью лицом, целый хоровод мечущихся, ужасных призраков… Стоны, скрежет зубов, шипение прерываемого дыхания, дерганье, вздохи. Нет! это его зубы издают резкий скрежет, его горло завывает и стонет, его грудь дышит с шипением, это он, Владимир Ленин, хочет сорваться с постели и ослабленными, забинтованными руками борется с Надеждой Константиновной, санитаркой и дежурным врачом.

— Ох! — вздыхает он с облегчением и проваливается в глухой и слепой сон.

Утром он просыпается больной и снова думает.

Через щели занавесок просачивается бледный рассвет; призраки, напуганные долетающими сюда с площади и коридоров голосами, не приходят. Они попрятались где-то по углам и ждут, но не смеют выглянуть из своих укрытий… проклятые ночные духи, приставучие призраки!..

Пополудни он распорядился привести к себе агента «чека» Апанасевича и остался с ним один на один. В раскосые глаза диктатора смотрит незнакомый Ленину человек, какой-то удивительный, таинственный, как змей. Неизвестно, только ли он смотрит неподвижным взглядом, или отмеряет расстояние для прыжка. Ленин шепчет, едва шевеля губами:

— Призраки замученных приходят ко мне, угрожают, проклинают. Это не я убил! Это — Дзержинский! Ненавижу его! Торквемада, палач, кровавый безумец! Убей его!

Он хочет протянуть руку к стоящему передним человеку. И не может. Его холодные руки тяжелы, словно налиты оловом… Губы начинают трястись, язык замирает, из уст появляется пена и плывет по бороде, шее и груди…

— За… тов… бра… Еле… золот… — беспорядочно шелестят и разлетаются стоны, бормотание…

Врач выпроваживает агента. Апанасевич уходит, кивая головой и преданно шепча:

— Тяжело болен! Такой удар… вождь народа… единственный… незаменимый…

Вновь ползли монотонные, долгие дни горячки и коротких вспышек буйства, бесконечно тянулись тяжелые часы обморока, бессознательного шепота, невысказанных, беспомощных жалоб, глухих стонов, хриплых криков. Ленин метался и боролся с невидимыми фигурами, которые толпились возле его постели, заглядывали ему под веки, плакали над ним кровью, угрюмо стонали, шипели, как змеи…

Он не знал, что вспыхнула предсказываемая им в многочисленных выступлениях и статьях революция в Кельне и молниеносно пронеслась по всей Германии, заставляя Гогенцоллернов к отречению от престола, а немецкую армию — к отступлению за Рейн и перемирия; он не чувствовал, что уже распалась на части гордая империя Габсбургов, и что во всех странах среди хаоса случайностей поднимал голову провозглашаемый из Кремля коммунизм. Он уже смело звучал из уст Либкнехта и Розы Люксембург в Берлине; уже призывали к диктатуре пролетариата Лео Иогихес — Тышка в Мюнхене, Бела Кун — в Будапеште, Майша и Миллер — в Праге, но их голосов не слышал создатель и пророк воинствующего коммунизма. Он боролся со смертью. В редкие минуты сознания он боялся остаться один, а ночью, видя, что медсестру сморил сон, будил ее и умоляюще смотрел на нее, говоря только глазами, полными горячего, беспокойного блеска:

— Я боюсь… не спите, товарищ!

Внезапно приходя в сознание, но, не умея ничего сказать и пошевелить рукой, он дрожал и с безмерным страхом ожидал докучавших ему призраков. Они приходили к нему и становились по обеим сторонам кровати. Другие призраки выглядывали отовсюду, тряслись от злобного смеха, и украдкой исчезали бесследно в бездне бескрайней пустоты, начинающейся сразу же перед его зрачками и уходящей в космическую даль. Это были страшные призраки, самые страшные и жестокие. Красно-синий брат Александр с выпавшим распухшим и черным языком, с петлей, сжимающей его шею, маячил перед ним, как будто болтался на виселице и бросал непонятные, тяжелые и немилосердные слова. Он хрипел, с усилием шевеля опухшими губами и длинным жестким языком:

— Мы погибали на виселицах, в подземельях Шлюссельбурга, в шахтах Сибири… Пестель, Каховский, Рылеев, Бестужев, Желябов, Халтурин… Перовская… Кибальчич… я — брат твой… и сотни… тысячи мученников — мы умирали с радостной, гордой мыслью, что прокладываем нашему народу путь к счастью… Но вот пришел ты… и превратил нашу жертву в пыль, в ничто… Ты убил в нас радость и покой… Мы приготовили путь для тебя… предателя… палача… тирана… Будь ты проклят на веки вечные!.. Проклят!..

Грозным болезненным голосом ему вторила другая, стоявшая возле кровати, фигура… Ее седая голова тряслась, а впавшие глаза угрюмо блестели… ладонь ее со скрюченными как когти пальцами высоко поднималась.

— Опять старая еврейка Мина Фрумкин… — бьется под черепом мысль и парит бесшумно, как летучая мышь. Но призрак начинает говорить горячо и гневно:

— Тебя не обманешь!

— Напрасно! Ты должен узнать меня. Я мать твоя! Я учила тебя любви к у народу, подвигла тебя к тому, чтобы ты дал ему луч надежды. Я воспитывала в тебе веру в абсолютную мощь, которая является всем и вне которой нет ничего. Ты пролил море крови, разбудил дикую похоть темного народа, отправил его на преступления, поднял свою преступную руку на Бога. Безумец, не знаешь, что предначертаны судьбы людей и народов! Ничего не добьешься вопреки этому! Любое усилие гордыни сгинет в глубине веков, как песчинка в пустыне. После него останется черное воспоминание, а имя твое возненавидят и проклинать будут через поколения, пока ты не превратишься в безумное видение и не утонешь в небытие на веки веков. Будь проклят!

Он собирал всю волю, все силы, слабой оцепеневшей рукой сбрасывал со стола пузырьки и стаканы, будил дежуривших возле него людей и шипел:

— Не спите! Не спите! Они меня убьют… Брат… Мать… Елена… Дора… Селянинов… все, все поджидают меня! Не спите! Умоляю… приказываю!..

Медленно, ослабевая, горячка прошла. Вместе с ней исчезли и ночные видения, жестокие, безжалостные призраки. Ленин уже садился на кровати и просматривал газеты. Он узнал обо всем.

Война окончена! По миру бушует революция! Коммунизм усиливается и набирает мощь. Его мозг — отважная Роза Люксембург, его сердце — Карл Либкнехт и железная рука — Лео Иогихес действуют, разбивая ряды социалистических соглашателей и нанося удары перепуганным империалистам!

Что по сравнению с этими радостными событиями значили усилия Англии и Франции по поддержке контрреволюционных сил России запоздавшим и ненужным на фронте военным материалом? Европейский пролетариат восстанет и победит, а тогда…

— Прочь глупые, беспомощные призраки — продукты измученного горячкой мозга! — думал Ленин. — Как убого звучат ваши голоса, насколько беспомощны, бесплодны ваши угрозы и смешны проклятия, страшилки для малых неразумных детей!

Ленин забыл обо всем; он весь окунулся в события. Жил в них и для них. Собирал приятелей-комиссаров, советовал, наставлял, сомневающихся убеждал в необходимости новых действий, писал для них речи, планировал митинги, конгрессы, руководил всем. Он видел и понимал, что работа кипела, был уверен, что успехи «белых» армий должны вскоре закончиться. В них уже появлялись случаи предательства, бунтов и разложения. Кое-где контрреволюционные генералы уже опрометчиво поговаривали о возвращении к старому монархическому строю, пугая и настраивая против себя крестьян, рабочих, солдат и увеличивая трения между различными существовавшими в России территориальными правительствами.

Ленин тихо посмеивался, щурил глаза и потирал руки. Вскоре он начал ходить, еще неуверенно, шатаясь, спотыкаясь через шаг и останавливаясь, чтобы передохнуть, собрать едва тлеющие в его плечистом теле силы. К нему прибывали делегации, иногда — из удаленных населенных пунктов, чтобы собственными глазами посмотреть на диктатора, убедиться, что он жив, готов к борьбе и обороне замечательных завоеваний революции.

Его навещали группы рабочих, пробиравшихся украдкой от «белых» с юга, из угольных шахт и рудников, с металлургических заводов на Урале, из ткацких мастерских, расположенных в Московской области; приходили серьезные, обеспокоенные и сосредоточенные крестьяне из близких и далеких деревень. Ленин разговаривал со всеми по-дружески, как равный с равными. Он понимал каждую мысль и самое маленькое душевное волнение, внимательно расспрашивал, задавал неожиданные вопросы, объяснявшие то, чего делегаты не договаривали, или в чем не хотели признаться. Рабочие жаловались на изнуряющие принудительные работы, на плохое питание, отсутствие необходимых инструментов и строгие наказания.

— Даже раньше такого не было! — возмущенным голосом жаловался Ленину старый рабочий. — Мы работали 10 часов, ели досыта, могли купить, что хотели, а из-за плохого обращения устраивали скандалы, забастовки, бунты. А теперь мы имеем только гнилой хлеб с отрубями, сухую вонючую рыбу; никаких товаров; мы с женами ходим, как нищие, у детей ничего нет; наполовину голые, босые они не могут выйти из дома, ни в школу, ни во двор. Мы работаем по 12 часов, не считая дополнительной, общественной работы для государства в праздничные дни?! Если все посчитать, то выйдет по 14 часов в сутки! Если опоздаешь — комиссары оставят без хлеба, потянут в суд, а за повторное опоздание могут поставить к стенке.

Ленин слушал и щурил глаза, размышляя:

— Так можно руководить, пока идет война… А что будет, когда она закончится? Как мы поступим тогда?

Рабочим он отвечал с доброжелательной улыбкой:

— Что поделать, товарищи! Ваше государство, ваше правительство. Вы должны победить контрреволюцию, и тогда все будет иначе. Вскоре мы воссоединимся с западными товарищами. У вас будет все, что захотите, когда мы заглянем в карманы европейских буржуев! Они насобирали для нас несметные богатства! Потерпите! А пока — все для победы пролетариата! Не жалуйтесь, не теряйте желания, работайте изо всех сил, потому что конец уже близко! Верьте мне!

Они уходили с искрой надежды в сердцах, восхищенные простотой, откровенностью и пониманием «их Ильичем» переживаемых ими обид.

После их ухода Ленин записывал фамилии делегатов, а секретарь отправлял председателям Советов и в «чека» конфиденциальные письма, чтобы те обратили на недовольных рабочих пристальное внимание и решительно пресекали нарастающие протесты.

Крестьяне глухими голосами жаловались от «земли»:

— Мы не можем стерпеть распоясавшейся «бедноты», этих негодяев, портящих землю, обижающих настоящих землепашцев! Мы не узнаем деревню; нас преследует бесправие и городская мерзость! Это непорядок! Нельзя так поступать с крестьянством! Мы в поте лица гнем спины, работая, разбиваем в кровь руки и ноги, а тут приезжают бездельники в кожаных куртках и все забирают! Зачем же мы тогда работаем?! Это не по закону! Нет! Дать — дадим, но только, чтобы по справедливости. Видишь, Владимир Ильич, что творится! Крестьяне из Тамбовской губернии начали производить только столько, чтобы хватило прокормить семью! Но, куда там! Приехали комиссары, набрали заложников и пригрозили, что расстреляют их, если мужики не будут обрабатывать всю землю. «Земля» думала, что это только запугивание, а они 5-10 мужиков поставили к стенке, ну и покончили с ними! Не играйте так с нами, потому что это плохо закончится! Мы бы уже давно взялись за ружья и топоры, только нам война надоела, но и кровопускания хватило по горло! Мы еще терпим, но всему, Ильич, приходит конец! Всему! Скажи своим комиссарам, чтобы руководили по справедливости, забрали от нас негодяев и нищих, не то мы их вырежем, как сорняки в поле.

Ленин превратился в слух, кивал головой, выражал сочувствие, обещал сделать комиссарам замечание, чтобы те не обижали «землю». В душе он думал:

— Ага! Вылез буржуй… Мощный с миллионами голов… упрямый, бесконечно терпеливый, но и опасный, как апокалипсическое чудовище!

Он не осмеливался им угрожать и не доносил властям об отважных словах и бунтарских мыслях крестьян. Он хотел, чтобы они ему верили и безгранично доверяли — такого доступного в разговоре, с такими хитрыми, крестьянскими глазами и веселым лицом человека, который как будто вчера отошел от плуга, понимает все потребности, проблемы и обиды «земли».

С одной из крестьянских делегаций с Волги прибыл маленький, седой, невзрачный человечек, одетый как-то странно, смотрящий на Ленина загадочными, добрыми и проницательными глазами.

— Наверное, какой-то сектант, — подумал диктатор.

Мужики приходили с обычными жалобами. Эксплуатация, грабеж, бесправие, комиссары… эти слова они повторяли бесконечно, все время к ним возвращаясь.

Маленький человечек слушал нарекания крестьян, хитро улыбался и шептал:

— Гордыня все это!.. Все идет хорошо и по справедливости. Все образуется, соседи! Не грустите, не сейте печаль в сердце Владимира Ильича… Пускай к нему побыстрее здоровье возвращается!.. Ему еще большая работа предстоит… не законченная… большая, ой, большая!

Когда делегация прощалась с Лениным и выходила из комнаты, седой человечек подошел к диктатору и, пронзая его взглядом, шепнул:

— Разреши, Владимир Ильич, остаться и рассказать тебе с глазу на глаз о том, с чем пришел к тебе.

— Останьтесь товарищ! — сразу же согласился снисходительный к крестьянам Ленин, никогда не забывающий о «чудовище с миллионом голов», которые срубить не смогли бы все «чека» пролетарского государства.

Они остались вдвоем. Хитрая улыбка вдруг исчезла с лица гостя. Он выпрямился и сказал торжественным голосом:

— Давно не виделись, Владимир Ильич!

Ленин посмотрел на него вопрошающе.

— Давно! — продолжал человечек. — Мы встретились только однажды… В Кукушкино над Волгой… Я чай у вас пил… Меня твои родители пригласили… Порядочные были люди, добрые…

— Ах! — воскликнул Ленин и хлопнул в ладони. — Я вспомнил! Маленький, худой попик, который прибыл на похороны деревенской девушки…

— Да, да! Отец Виссарион Чернявин… — кивнул головой гость. — Я знал вашего брата… упокой, Господи, душу его…

— Чем теперь занимаетесь? — спросил Ленин, хмуря брови.

Чернявин улыбнулся:

— На старые годы пришлось заняться землепашеством, попы то у вас не в чести.

Он тихо и таинственно рассмеялся.

Они долго молчали, меряясь взглядом, замечая каждый блеск глаз, каждую рождающуюся мысль.

Первым прервал молчание поп:

— Я пришел выразить вам благодарность, Владимир Ильич! Благодарность от чистого сердца, познавшего любовь и носящего в себе глубокое понимание.

Сказав это, он внезапно встал на колени и низко поклонился, касаясь лбом пола.

— Благодарность мне? — разразился смехом Ленин. — Мы ваших епископов, попов и монахов-дармоедов потрепали и разогнали на все четыре стороны. Ха! Ха! Все, конец! Аминь! Вставайте с колен, я не икона…!

Виссарион Чернявин встал, хитро улыбнулся и прошептал:

— Ой, не конец! Ой, не конец! Это только начало… Как раз за него я хотел тебя поблагодарить и до земли поклониться…

— Бредишь, друг мой! — махнул рукой Ленин.

— Ты думаешь, что убил веру? — начал шептать поп. — Э-э, нет! Ты разрушил церковь греческую, которая была ползущим по земле, не имеющим орлиных крыльев и не могущим воспарить в небеса, земноводным. Так, как говорит наш Максим Горький: «Рожденный ползать — летать не может!» Ты понял позор и унижение настоящей веры и заставил ее начать жизнь с начала: от Христовых апостолов, от тайных собраний, мученичества и лампад первых христиан! Ты высвободил веру горячую, несгибаемую из пут услужливой церкви. За это приношу я тебе благодарность от себя и своей преданной паствы!

Ленин побледнел и напрасно силился что-то произнести дрожащими губами.

Поп, не замечая его возбуждения, говорил дальше:

— Ты думаешь, что переделал мужиков на тех, которые ходят покорным и немые стадом от самого рождения? Э-э, нет! Они поняли все! Они знают, как растет трава, слышат, о чем шепчет река! Они разговаривают теперь осмотрительно, осторожно, с подозрением, неспешно собирая силы. Когда они заговорят все вместе, одновременно, гром будет такой, что его услышит весь мир! Они заставят склонить перед ними головы, бунтом охваченных, ничего не ценящих, чужих по духу и крови рабочих и комиссаров! Темные мужики, которых ты просветил, возродил, возьмут жесткой, натруженной рукой жизнь родины и поведут ее по прямой дороге. За это благодарю тебя от себя — слуги Божьего, от «земли» и от души замученного за народ брата твоего, Александра Ульянова. Прими его, всемогущий, милосердный Господь в пристанище святых Твоих!

Ленин, делая страшное усилие, встал и оперся руками о стол. Его глаза были широко раскрыты, а в них метался дикий, безумный ужас.

Старый поп поднял глаза к верху и прошептал со страстным волнением:

— Мы умираем преследуемые, гонимые, замученные! Ах! Хорошо это, благородно и сладостно подвергаться ради суровой правды ненависти бесстыжих деспотов, угнетающих свободу во имя свободы, истязающих душу, чтобы познала она извечную мудрость!

— Прочь! — крикнул Ленин и покачнулся, словно был пьяный. — Прочь! — хрипло повторил еще раз и вдруг, скрежеща зубами, охваченный судорогами упал в кресло.

Что-то протяжно зазвенело, прошипело, лопнуло… Весь мир закружился по безумной спирали и устремился в возмущенную, кипящую бездну, по которой сновали и ползали, словно бледные змеи, черные струи дыма, блуждали в тумане и чертили в мраке запутанные, тайные зигзаги…

Маленький, седой человечек выскользнул из комнаты и, увидев медсестру, доброжелательно сказал ей:

— Идите к нему, сестра, знать, не совсем еще здоров наш Владимир Ильич…

Он вышел спокойный и улыбающийся.

Тяжелый и долгий приступ вновь лишил Ленина сил и сознания. Справившись с ним, он долго пребывал в задумчивости, никого не замечая и не отвечая на вопросы присутствующих. Одна и та же неотступная мысль буравила, мучила мозг:

— Неужели мои усилия привели народ к противоположному полюсу? Это было бы насмешкой судьбы…страшнейшим проклятием… Какие же тяжкие сомнения посеял в душе моей этот безумный поп! Нет! Никогда!

Он позвонил резко, нетерпеливо три раза. Вбежал секретарь.

— Товарищ, пишите! — возбужденным, хриплым голосом воскликнул Ленин. — В Москве находится поп Виссарион Чернявин. Схватить и расстрелять… сегодня же!..

Content

Ф. Оссендовский
Ленин. Шокирующая история

ГЛАВА ХХI

ГЛАВА ХХII

ГЛАВА ХХIII

ГЛАВА ХХIV

ГЛАВА ХХVI

ГЛАВА ХХVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА ХХIХ

ГЛАВА ХХХ