Сергей Юрьев

Нить неизбежности

Часть 1

Жизнь, судьба, предназначение — эти слова обретают изначальный смысл лишь после того, как жизнь осталась позади, судьба сделала своё дело, а предназначение стало добычей забвения.

Никола из Берда «Философия отчаянья», 2633 г. от основания Ромы

Глава 1

26 августа 17 621 г. от Начала Времён (2985 г. от основания Ромы), 12 ч. 26 мин.

Можно было не прислушиваться к тому, как шелестит мелкий гравий, которым играет волна ленивого прибоя… Можно было не слышать щебета двух девиц, которые справа — всего в паре аршин — раскинули под солнцем свои загорелые тела, как будто трудно было найти место побезлюдней. Частный пляж: двадцать пять гривен за вход, бутылка пива с доставкой — полторы, только пальцами щёлкни… Зато тихо. Если не считать шелеста гравия и щебета девиц, которые явно неспроста пристроились рядышком, хотя за такую цену могли бы поиметь пару сотен собственных квадратных аршин тишины и покоя. Но, кроме шелеста и щебета, есть ещё много такого, чего так не хочется замечать, о чём надо забыть, к чему нельзя возвращаться. Иногда начинают истошно вопить чайки, присевшие на волнолом, косящий под натуральный базальтовый риф, но на это и вовсе можно не обращать внимания — в этих воплях смысла даже несколько меньше, чем в щебете скучающих милашек и тем более в шуме волн. Волна ленивая, а девицы скучающие — в этом-то вся и разница… Сейчас главное — постараться расслабиться, ни о чём не думать, при этом не позволив себе заснуть. Сон — не отдых, душа во сне бодрствует и творит такое, чего наяву никогда бы себе не позволила. Здесь мир — там война, здесь ещё можно вообразить себе какое-то подобие покоя — там смятение, здесь всё давно прошло — там каждый раз начинается заново и никак не может завершиться. Пусть уж лучше щебечут, шелестят и вопят, но только не требуют к себе внимания. Ну, лежит человек, поджаривает на густом природном ультрафиолете свои бицепсы, которые никак не размякнут после трёхлетней расслабухи. Просто лежит — и всё! Ещё бы внутренний голос заткнулся навсегда, и было бы совсем хорошо — как раз на двадцать пять гривен за солнечное бельмо на небе от рассвета до заката и две бутылочки холодненького…

— …а с вами, поручик, разговор будет особый. — Полковник Дина Кедрач смотрела на него то ли с суровой жалостью, то ли с жалостливой суровостью. — И если бы не ваши прошлые заслуги, разговора не было бы вообще.

— Я разжалован?

— Это — как минимум. — Теперь она отвернулась и уже уходила в сторону высокой серой скалы, одиноко торчащей из густой зелёнки. Если смотреть со спины, то и не подумаешь, что Их Превосходительству уже под пятьдесят. Словно девочка скачет. Её загорелые ноги, обутые в армейские ботинки, сначала лишь по щиколотку погружались в непроходимые джунгли, но на сотом шагу листва уже сомкнулась над её головой.

Значит — как минимум… А как максимум, значит, к стенке? Только стенку ещё найти надо. Но если она ушла, не договорив, значит, ещё есть возможность что-то сделать, как-то оправдаться. Да, оправдаться можно перед кем угодно, только не перед самим собой. И перед теми, кого уже нет, тоже поздно оправдываться. Оставалось одно: уже в который раз вернуться туда, где на берегу, словно раненый кит, лежит развороченный ракетами десантный бот, а вокруг него разбросано полторы дюжины неподвижных тел — полувзвод спецназа Соборной Гардарики, ряженый в эверийскую форму из соображений секретности. Их как будто ждали, как будто заранее пристреляли место десантирования. Его самого спасло только то, что, вопреки инструкции, он первым покинул бот и побежал вперёд, чтобы осмотреться. В этот момент ракетный залп распахал полосу прибоя. Собственно, его вина состояла лишь в том, что он остался жив, а оправдаться был только один способ: пустить себе пулю в лоб и упасть между двумя половинками унтер-офицера Мельника, которого разорвало пополам.

Потом оказалось, что всё было известно заранее, что их всех просто подставили — положили на алтарь международной стабильности и стратегических интересов Великой Родины. Погибнуть не было подвигом, а выжить — означало совершить преступление, за которое как минимум можно лишиться погон.

— Поручик Соболь! — Полковник снова была здесь, как будто никуда и не уходила. — С вас подписка о неразглашении и можете катиться на все четыре с почестями и выходным пособием.

Это была неслыханная щедрость — свобода в обмен на молчание. Неплохо. Только на хрена, спрашивается, нужна после всего этого и свобода, и сама Великая Родина вместе со всеми её интересами… Пожизненное содержание 12 000 гривен в год, и гуляй, Вася. Занимайся чистым искусством ничегонеделанья. Пей нектар жизни, пока не сдохнешь. А как, спрашивается, катиться на все четыре одновременно, тем более что четыре — это далеко не всё… Даже триста шестьдесят — не всё богатство выбора. Вот за одну только мысль о том, чтобы когда-нибудь покинуть пределы ласковой отчизны, можно легко получить в утренний кофий щепоть чего-нибудь такого, от чего сердечный приступ или заворот кишок. Славно — если совсем прижмёт, незачем руки на себя накладывать — знающие люди позаботятся, учтут прошлые заслуги перед отечеством.

— Поручик Соболь. — Полковник стояла перед ним чуть ли не навытяжку, и на глаза её наворачивалась тягучая нитроглицериновая слеза. — Если захотите вернуться в строй, напишите рапорт на моё имя. Я постараюсь…

— А вот это вряд ли.

Умение молчать — учебная дисциплина № 3 после боевой подготовки и Устава Спецкорпуса. Ороговелости на кулаках никогда не рассосутся, и застарелая мозоль на указательном пальце правой руки останется навсегда. Разница между Превосходительством и Высокопревосходительством определяется количеством орлов на погонах и их размерами, что никак не противоречит принципам Соборности. Язык сразу же присыхает к нёбу, как только заходит речь о чём-нибудь из списка на шесть листов — подписка о неразглашении. А насчёт вернуться — это действительно вряд ли. Лучше уж здесь всю жизнь пролежать — по двадцать пять за сутки, не считая трёхразового питания, от которого хоть и с трудом, но отбиться можно, чтоб его…

Вокруг шелестели джунгли и щебетали попугаи, в общество которых затесалось несколько придурковатых чаек. Нужно было идти вперёд, с целью реализации какого-то национального интереса верховного командования. С каждым шагом листва над головой становилась всё гуще, а почва под ногами — всё ненадёжней и податливей. Но это ещё не сон… Сон начнётся после того, как ноги провалятся в густую чёрную жижу, а воистину спящим можно считать себя, лишь когда болотная вонь станет на уровне глаз и будет всё равно — дышать или смотреть. Интересно, каково здесь было бы идти строевым? Ать-два! Соловей, соловей, пташечка! Эх!

— …азимут 106, — булькает рация, пристроенная к поясу.

А вот это уже не сон — это просто бред какой-то. Посреди тухлого болота растёт сосна, от которой изо всех сил пахнет Родиной, — значит, это гуманитарная операция по спасению отечественных зелёных насаждений, которым угрожает деградация и гибель, связанная с невозможностью укорениться в земле басурманской. А вот теперь следует закрыть глаза, поскольку заранее известно, что за украшения появятся через мгновение на этих разлапистых ветвях. И почему азимут 106, а не 108, например? Тут куда ни иди, а всё равно на это дерево напорешься. Может, кому другому берёза милей, а отставного поручика Онисима Соболя так и тянет на сосну — может, на ней висеть удобнее? Но пробовать пока чего-то не хочется. Вон они — все восемнадцать. Висят и весело моргают, и у каждого на лице написано неутолимое желание услужить национальным интересам. И глаза закрывать бесполезно — они и так уже закрыты неоднократно.

— Поручик Соболь!

Это ещё кто? Кто смеет тревожить прославленного ветерана, когда душа его погрузилась в привычную жуть? Кто смеет…

— Да очнись ты!

Голос женский, но привык командовать, причём явно не только в пределах кухни. Кстати, пока тепло, можно отсюда вообще не уходить — плату-то только за вход берут, а если здесь и переночевать, считай, четвертак заработал. Кстати, щебет куда-то исчез — только волна шелестит, и чайки орут, твари…

— Поручик!

А вот это уже лишнее. Если сон начинает вести себя слишком вызывающе, надо сделать над собой усилие — подняться, добежать до того места, откуда шелестит, а потом окунуться в эти навязчиво нежные волны, в молчаливую утробу этой густой синевы.

— Глаза открой — споткнёшься. — Оказалось, что на том месте, где совсем недавно расслаблялись щебечущие красотки, теперь стоит сама полковник Кедрач в чёрном купальнике и без погон. — Ты что — решил весь остаток жизни проспать?

— Азимут 108. — Когда не знаешь, что ответить, следует ляпнуть что попало. — Перебежками до шестой сосны в двенадцатом ряду.

— Прекрати юродствовать!

— Ах, если б мог я быть блажен, то предавался бы блаженству. — Он медленно поднялся, намереваясь добрести-таки до шелеста волн, чтобы погрузиться в прохладную солёную тишину, но на плечо легла маленькая твёрдая ладонь.

— Поручик. — Теперь её голос звучал из-за спины. — Сегодня в 18:00 жду вас в уездной комендатуре. Форма одежды произвольная.

— В плавках можно?

— Это — как минимум.

Она исчезла вместе с голосом, и тащиться к воде сразу же расхотелось. И какой, спрашивается, леший её сюда принёс… Случись война, он был бы только рад геройски погибнуть, но такого роскошного повода для возвращения в строй не предвиделось. Впрочем, Спецкорпус Тайной Канцелярии всегда находится в состоянии войны, так что, может, и вправду стоит прервать затянувшийся отпуск. Сегодня в 18:00. Похоже, бывшее начальство в самом деле знает его лучше, чем он сам. Полковник Дина явилась сюда именно сегодня, когда он впервые за три последних года почувствовал, что уютное беспамятство перестало спасать от застарелой боли, когда сквозь безразличие ко всему начало проступать отвращение к себе самому. Впрочем, не всё ли равно, что будет… Значит, в 18:00, и бороду обрить.

26 августа, 16 ч. 26 мин., Пантика, уездная комендатура.

— Дина, а, собственно, почему вы так уверены, что он явится? — Генерал Сноп сидел в глубоком кресле, наблюдая за вращением собственного большого пальца правой руки вокруг такого же пальца руки левой. — И с чего вы взяли, будто он именно тот человек, который нам нужен?

— Это не я взяла. Это подтверждают данные тестирования. Я сама не сразу поверила, когда он оказался в списке.

— Но там ещё шесть сотен имён. Не понимаю я вашей настойчивости.

— Если честно, я сама не очень-то понимаю.

— А по-моему, всё вы прекрасно…

— Да, я думаю ещё и о нём. В конце концов, поручик пару раз спасал мне жизнь, и если он окажется не хуже прочих….

— Но даже если он согласится, во что я, кстати, не верю, пятьдесят процентов за то, что он погибнет, остальное — за то, что он просто не вернётся. Мы, голубушка, к сожалению, сами толком не знаем, какого результата хотим добиться и что, собственно, надо делать, чтобы достичь незнамо чего. — Генерал кисло улыбнулся, глядя на собеседницу из-под взлохмаченных седых бровей. — Хотя, с другой стороны, я вас вполне понимаю — терять парню нечего и деваться ему некуда. Но нам-то не о нём думать надо, а о деле.

— Но мы в любом случае ничем не рискуем, кроме жизни человека, которому нечего терять, как вы изволили выразиться.

— Нет, голубушка, весь риск в том и состоит, что не мы одни интересуемся этим, с позволения сказать, феноменом. — Генерал потянулся к стакану с остывшим чаем. — Может, в том и не будет ничего хорошего, если мы докопаемся до сути, с позволения сказать, явления. Но если Конфедерация или ромеи раньше нас сообразят, что к чему, — вот тогда и будет нам на орехи. Тогда последствия в лучшем случае ещё сотню лет расхлёбывать придётся, а в худшем — некому будет расхлёбывать.

На этот раз Дина не ответила, она лишь подошла к бару и налила себе стакан минералки со льдом. Генерал зачем-то затеял разговор о том, что давно, ещё месяц назад, было решено и расписано во всех подробностях. Чтобы попасть на остров, агент не должен иметь ни малейшего понятия, что он выполняет чьё-то задание — оно должно затаиться до времени где-то в глубинах подсознания и всплыть только в нужное время в нужном месте. Одним словом, поручик Онисим Соболь, списанный в резерв по причине нервного срыва, длительной депрессии и внезапно выявленной потенциальной политической неблагонадёжности, представлялся самой перспективной кандидатурой — если, конечно, знающие люди из отдела психотехники сумеют ему ненавязчиво внушить всё, что от него требуется. Но люди, находящиеся в его состоянии, обычно легко поддаются внушению. Вот только придёт ли он? На аркане его тащить бесполезно, а если и притащить, то ни разговора, ни дела не будет. Такой вот он, поручик первого резервного реестра…

— Ваше Высокопревосходительство… — На этот раз Дина выбрала подчёркнуто холодный официальный тон. — Главное преимущество кандидатуры Соболя в том, что ему не надо будет составлять легенды, она всегда при нём. Мы же знаем, что и альбийцы, и ромеи, и Конфедерация уже пытались внедрить туда своих агентов, и, по косвенным данным, никого из них уже нет в живых. Они даже до места не добрались. А ведь среди них были истинные мастера: Йен Марфи — «Долото», Лея Лусс — «Принцесса-2», Марк…

— Голубушка, не утруждайте себя перечислением, — прервал её генерал, усаживаясь поудобнее. — С материалами дела я знаком не хуже вашего. Даже лучше — у вас нет допуска к некоторым документам.

— ?

— Но для того, чтобы принять верное решение, информации у вас вполне достаточно. Приказ о назначении вас руководителем операции я уже подписал. Так что кому за всё отвечать, тот и решает. Только учтите, моя хорошая, что в случае неудачи ни прошлые награды, ни двадцать пять лет безупречной службы — ничто не послужит оправданием… Слишком уж ставки в этом деле высоки.

— И что может считаться неудачей?

— Скажу. Хотя, думаю, вы и сами догадываетесь. Разве непонятно: тот, кто овладел этим «незнамо чем», теоретически может получить мировое господство. Этот «кто-то» опять же теоретически его уже имеет. Самое страшное начнётся после того, как теория станет практикой и появятся массовые жертвы. Мир если не погибнет, то изменится так, что большинству людей делать в нём будет нечего.

— Если такое случится, что вы можете мне сделать? Разжаловать? В отставку отправить? — Дина нашла в себе силы улыбнуться.

— Если такое случится, боюсь, голубушка, уже не нам придётся решать, кого карать, а кого миловать. — Генерал захлопнул кожаную папку, лежащую на столе, и резким движением поднялся на ноги. — А вот разжаловать вас придётся — это уж как минимум. Может быть — сразу, пока не началось…

Входная дверь бесшумно отворилась, и он двинулся вперёд мимо стоявшего навытяжку адъютанта. Мимоходом глянув на себя в зеркало, генерал Сноп решил, что уже пора слегка подстричь бороду, а то седые завитки закрывают верхний ряд орденских планок.

26 августа, 16 ч. 30 мин., Пантика.

До назначенного времени оставалось ещё полтора часа, а до комендатуры — пятнадцать минут неторопливым шагом. Но всё, что он планировал, было уже сделано. Кудлатая тёмно-русая борода осталась на горячем асфальте возле ног уличного цирюльника, а вместо нечёсаных косм, свисающих на несколько вершков ниже плеч, образовался уставной чубчик и полувершковый ёжик, совершенно не скрывающий неровностей черепа. Пятно густого загара вокруг носа и глаз обрамлено совершенно белой кожей, обтягивающей подбородок и верхнюю часть лба. Цветная рубаха навыпуск, белые шорты до колен, сланцы и тёмные очки выброшены в мусорный бак, стоявший возле магазина, где по дешёвке удалось купить неходовой в это время года полувоенный френч, брюки из парусины и лёгкие кроссовки, которые хорошо если протянут хотя бы несколько дней. В общем, вид получился не менее причудливый и экстравагантный, чем был. Прошлый прикид оставлял больше возможностей затеряться в толпе, но смысла в этом уже не было. Когда-то он надеялся, что пройдёт совсем немного времени, и Тайная Канцелярия забудет о существовании своего блудного сына, но сегодняшнее явление полковника Дины на пляже, во-первых, прикончило эту надежду, а во-вторых, дало понять, что он не так уж и раздосадован неожиданным вниманием.

«Сегодня в 18:00 жду вас в уездной комендатуре…» — звучало как приказ, но на самом деле за этими словами скрывалось нечто более значительное. «У меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться», — вот такая фраза лучше бы отражала суть происходящего. Но зачем, спрашивается, Тайной Канцелярии понадобился отставник, страдающий тихим помешательством, который за три года ни разу не попытался хоть как-то примирить своё прошлое с текущим моментом существования, а самого себя — с естественным для всякого гражданина чувством долга.

Теперь он шёл в противоположную от комендатуры сторону, время от времени оглядывая бредущую по улице пёструю толпу, выискивая недремлющее око наружного наблюдения. Но либо слежка была организована слишком умело, либо её не было вообще.

Итак, ещё три часа назад он считал себя ходячим мертвецом, за которым повсюду таскается навязчивый кошмар, без спросу приходящий из прошлого. Казалось, что любое воспоминание о шести годах службы в Спецкорпусе может вызвать лишь всплеск отвращения; казалось, что нет такой силы, которая заставила бы его выбраться из той ямы забвения, куда он старательно погружался три последних года; казалось, что жизнь давно закончилась, что физическая смерть — лишь пустая формальность, которая не стоит даже того, чтобы к ней готовиться; казалось, что вечность, наполненная то ли покоем, то ли страданием, уже плещется у самых ног. И вот — только одна фраза, сказанная как бы невзначай, разрушила эту иллюзию. Только одна фраза, сказанная вовремя… Вдруг оказалось, что на самом деле уже нет ни той привычной ноющей боли, от которой всегда знаешь, где расположена душа, ни страхов, которые уже казались родными и домашними, — на самом деле они давным-давно отвязались, а он, видимо, просто проспал этот торжественный момент. То, что действительно было, — это заботливо взращенная жалость к самому себе.

А может быть, не ходить никуда? Борода отрастёт, одёжка поизносится, за место на пляже со счёта капает автоматом — до поздней осени крыши над головой не потребуется… А если вдруг станет совсем невмоготу, можно пуститься вплавь к ромейским берегам — всего-то полторы тысячи вёрст, а если вертолёт пограничной стражи углядит нарушителя священных рубежей, значит, и того ближе — до дна на шельфе не больше сотни аршин…

Он поймал себя на том, что уже несколько минут смотрит на щербатую каменную кладку стены акрополя древнего ахайского города Пантики, из-за которой торчит шпиль новенькой часовни Поминания Погребённых Водами. Шальная мысль возникла внезапно, и не было особых причин, чтобы ей противиться. Он продвинулся вперёд на несколько шагов и ощупал ладонями выступы изъеденного временем камня. Вспомнился ночной штурм форта Гранда-Брохо на Бандоро-Ико, где засели последние противники законного президента Рокко Маро. Штурма, по сути, и не было — рота Спецкорпуса ночью поднялась по такой же вот стеночке, а наутро ей осталось только изобразить почётный караул для мёртвых врагов и конвой для пленных.

Нет, всё-таки с головой в порядке далеко не всё… Онисим отвлёкся от воспоминаний, когда уже висел над землёй на высоте полутора десятков аршин, внизу собралась толпа зевак, а из узкого переулка выруливал экипаж Службы Спасения. Интересно, что или кого они собрались спасать — придурка, который полез на памятник архитектуры, или сам памятник, который, по слухам, за последние две тысячи лет и так успел выдержать более семидесяти штурмов? В самом деле, цепляешься за выбоину и не знаешь, от чего она возникла — то ли от булыжника, брошенного согдийской катапультой, то ли от ромейского чугунного ядра. Но в любом случае следует поторопиться — столько времени старательно избегал всякого внимания к собственной персоне и вот на тебе — выпендрился: устроил цирк перед курортной публикой, разве что шляпу для подношений внизу не оставил… А может быть, спасатели как раз для того и прибыли, чтобы спасти сборы от представления, а потом вычесть сумму податей и стоимость амортизации памятника архитектуры?

Нога соскользнула с уступа, и вниз покатился камушек двухтысячелетней давности. Зеваки уже были оттеснены за волчатник, но несколько осколков всё же зацепили толпу, и снизу раздался усиленный мегафоном окрик:

— Эй ты, чудик! Лезь аккуратнее.

Но теперь можно было не обращать внимания на крики — на пути попалась быстро расширяющаяся трещина, и остаток пути занял не более пары минут. На верхней галерее, откуда в былые времена храбрые ахаи лили на врага кипящую смолу, не было никого. Соболь посмотрел на свои содранные ладони и присел в тени каменного парапета. Теперь, пока не повязали, надо было добраться до часовни. Зачем? А просто так — чтобы весело было. В конце концов, почему бы бойцу Спецкорпуса, следуя к новому месту назначения, не заглянуть в храм — причаститься и исповедоваться на всякий случай?! Помнится, в последний раз эту процедуру над всем взводом проделывал отец Анфим, полковой капеллан — как раз перед отправкой на ту самую операцию. «Что, греховодники, — припёрлись?! Ужо благословлю, так благословлю. Мало не покажется!» — Батюшка сам отслужил в десанте лет пятнадцать, пока его не контузило. А ведь неспроста оно возникло — это желание лезть на стенку — только-только созрел план отправиться в плавание, которое могло закончиться на дне морском, как на глаза попался шпиль вот этой самой часовни — Поминания Погребённых Водами. Значит, то ли душа пока не желает расставаться с судьбой, то ли судьба эту душу от себя не отпускает раньше времени. К тому же, оказывается, не так уж плохо сознавать, что ты хоть кому-то нужен или просто понадобился — пусть даже Родине, которая однажды уже чуть не пустила его на пушечный фарш. Но сознавать что-то более конкретное ещё рано — до 18:00 ещё не меньше часа, и можно приятно удивить Их Превосходительство своевременным появлением.

По галерее неторопливо двигались два попика в чёрных рясах, без особого любопытства поглядывая на Онисима — как будто каждый день по дюжине паломников берёт приступом их мирную обитель.

— Эй, отцы! — окликнул их бывший поручик, поднимаясь. — Как тут у вас насчёт благословить?

— Ну что — благословим? — спросил один попик у другого, теребя жиденькую рыжую бородку.

— Отчего бы не благословить, — отозвался другой, стягивая с себя лозу, которая служила ему вместо пояса. — Всё-таки надрывался человек, такую крутизну осилил. Давай — ты держишь, я благословляю.

— Отцы, полегче. — Онисим, сообразив, в чём дело, принял боевую стойку. — В Писании сказано: не принимай на себя ношу непосильную.

— Ого! Он нас ещё Писанию учить будет! — В голосе рыженького прозвучал боевой задор. — Обожди-ка, брат. Негоже двоим инокам одного мирянина усмирять.

— Негоже… — Онисим ещё не решил, как именно ему следует возразить, а попик, чёрной молнии подобный, рванулся вперёд и уже через секунду сидел на нём верхом.

— Это тебе не в чужой сад за яблочками, — приговаривал он, со знанием дела выкручивая правую руку незваного прихожанина. — Ну, ничего-ничего — мы тебя сперва исповедуем, а потом и отблагословим по всей форме.

Вот так попик! Вывернуться не было никакой возможности — служитель культа действовал грамотно и быстро, и такую конфузию никак нельзя было объяснить ни случайностью, ни потерей боевых навыков из-за длительного перерыва в тренировках. Бывший чемпион бригады по рукопашному бою лежал кулём и не мог даже пошевелиться.

— Ну, хватит! — кричал он. — Отпусти, что ли! Ну, хочешь, обратно спущусь — некогда мне.

— Куда кого спускать — это отец-настоятель решать будет, — заявил смиренный инок и одним рывком поставил Онисима на ноги. — То ли тебя со стены, то ли штаны с тебя. — Он рассёк воздух лозой и подтолкнул пленного в сторону лестницы, ведущей вниз, прямо к воротам часовни.

Спускаться с заломленной за спину рукой было труднее, чем ползти вверх по отвесной стене. Дубовые перила сгнили не одну сотню лет назад, а высокие каменные ступени были не меньше полуаршина шириной. Знать бы заранее, что попик таким шустрым окажется, — всё закончилось бы совсем по-другому…

— Брат Ипат, отпустил бы ты его — того гляди, навернётся, — попытался увещевать чернявый инок рыжего собрата, но тот только хмыкнул, давая понять, что вполне уверен в устойчивости своего подопечного.

Значит, брат Ипат… Надо будет госпоже полковнику при встрече посоветовать набирать инструкторов по рукопашному бою в стенах монастырей. Только теперь не стоило слишком рассчитывать на то, что удастся своевременно явиться на аудиенцию, разве что настоятелю будет некогда точить лясы с психом, взявшим приступом тихую обитель. А может быть, стоит ему намекнуть, что некое весьма уважаемое учреждение бывает не слишком довольно, если вызванные граждане не успевают прибыть к указанному в повестке сроку. Только вот повестки никакой с собой нет — одна магнитная идентификационная карточка гражданина болтается на шее, словно амулет от сглаза. Глаз у рыжего инока-ратоборца и впрямь недобрый, только не видно его глаза-то — шея на сто восемьдесят не ворочается, особенно когда рука за спину заломлена. Ну вот и лестница кончилась. Идти по ровному куда приятнее, тем более если знаешь куда. Хотя нет, оказывается, надо двигаться не к часовне, а вдоль стены, туда, где стоит новенький двухэтажный барак, сложенный из бетонных плит, — судя по всему, времянка. Помнится, года полтора назад приёмник над ухом проворковал, что ахайская крепость в Пантике, памятник архитектуры 153-го века от Начала Времён, передан в вечное владение Единоверной Соборной Церкви Гардарики, и там основан монастырь Святого Мартына, поскольку место сие связано с такими-то и такими-то деяниями упомянутого святого. Так что — с новосельицем!

Он вдруг почувствовал, что хватка конвоира ослабла, а значит, поп утратил бдительность, и самое время его примерно наказать, а то подловил, понимаешь, пользуясь тем, что не ожидали от него такой прыти… Расслабить руку, насколько это возможно, а теперь резко наклониться и — левое плечо вперёд! Вот она — свобода! Вот только куда этот подевался? Удар левой под рёбра просвистел мимо, и чьи-то цепкие пальцы вцепились в запястье. Прошло целое мгновение, прежде чем каменные плиты вместе с пробивавшейся между ними редкой пожухлой травой растворились в яркой звенящей вспышке, за которой последовала темнота, густая, тёплая и мерзкая, как овсяный кисель.

27 августа, 00 ч. 09 мин., Монастырь Св. Мартына, келья № 6.

Боль в затылке была где-то далеко… Не дальше самого затылка, конечно, но где он — затылок? Где-то кто-то играл на мандолине, и каждый звук рассыпался снопом разноцветных искр, которые с шипением гасли в клубящемся сером тумане. Под туманом хлюпало болото, может быть, то самое, на котором произрастала сосна — азимут 108. Или 106? Полковник Кедрач была права: разжаловать — это как минимум. Психов в армии не держат, но дают им выходное пособие. Только до него тоже надо уметь добраться, продираясь сквозь золотые буквы на чёрных обелисках Аллеи Славы. Топать по болоту всё-таки лучше, чем маршировать на плацу. Вперёд, за взводом взвод… Труба, в общем. Рация на поясе молчит, потому что нет ни её самой, ни пояса. Нет ни рук, ни ног, ни головы… Но что же тогда хлюпает? Болото, если на него не наступать, хлюпать не будет… Да и болота-то никакого нет — далеко внизу плещется океан, накатываясь на берег, поросший раскидистыми пальмами. А над тем, что дальше побережья, и впрямь клубится туман — ничего не видно, и, главное, видеть не хочется. Не хочется — а придётся, только не сейчас, а в здравом уме и твёрдой памяти. Главное, не перестараться — от избытка здравого ума порой приключается немало вреда для здоровья и личного благополучия. Твёрдая память тоже нередко жить мешает. Ну кто, спрашивается, может парить над тропическими морями, раскинув, словно крылья, руки, которых нет? Только последний кретин, обременённый душевной травмой, а если учесть боль в затылке, которая с каждым мгновением становится всё ближе и роднее, то и физической.

Берег неумолимо приближался, невзирая на желание набрать высоту и раствориться в облаках, которых тоже не было. Вот так бывает, господин поручик, Ваше Благородие. Хотя какое там Благородие… 17-й кадетский корпус, треть набора — из юных аристократов по рекомендациям высших чинов и заслуженных ветеранов, треть — после зверского тестирования на предмет умственного и физического развития, а остальные — по разнарядке Департамента Казённого Попечения. Через шесть лет, когда кадетов производят в юнкера, все становятся одинаковы — по крайней мере, в строю. Но хватит лирики — пора заходить на посадку. Опускаться на песчаный пляж гораздо приятнее, чем на гальку, которой усыпан частный пляж в Пантике. Только песок имеет обыкновение прилипать к мокрому телу, но это не имеет значения, когда тела нет, ни мокрого, ни сухого.

— Привет. — На него с ленивой улыбочкой смотрит юная дева в незначительном купальнике. Ромейский язык, смягчённый галльским грассированием… На правом плече сквозь загар проступает татуировка — две змеи, сплетённые косичкой.

Но она его уже не видит. Теперь она думает, что ей показалось, будто рядом на песок упал симпатичный парень, намеревавшийся завести приятное знакомство. Его не видит никто — ни тот престарелый оборванец, бесцельно бредущий по колено в прибое, ни два бойца в старинных эверийских касках и ромейских тогах, вооружённые снайперскими винтовками, ни группа бездельников, развалившихся неподалёку.

Песок не держит. Тело, которого нет, медленно погружается в него, как в то болото, на котором сосна. Когда песок окажется на уровне глаз, можно будет считать, что бред плавно переходит в сон, который надо будет срочно забыть, едва сознание из субъективной реальности вернётся в объективную…

27 августа, 7 ч. 22 мин., Монастырь Св. Мартына, келья № 6.

Звук доносился со стороны ноющего запястья и тяжким эхом отдавался в затылке. Водонепроницаемые, противоударные, с автоподзаводом — офицерские часы отличаются от прочих чрезмерной массивностью и слишком громким тиканьем. Если полсотни лет модель не меняется, значит, она стала частью традиций, ритуалов, можно сказать — воинским знаком различия, всё равно что орлы на погонах. Лежать было хорошо. К тому же явственно ощущалось, что тело на месте и в ближайшее время никуда оно не денется, а боль в затылке и в запястье рано или поздно должна пройти.

— А тебя, сын мой, за подобную выходку надо бы мухам скормить. — Приглушённый голос был едва слышен, но чувствовалось, что тому, к кому он обращён, очень скоро не поздоровится.

— А если бы сбежал…

— Туда бы и дорога! — Густой гневный баритон, похоже, принадлежал тому самому отцу-настоятелю, которым брат Ипат стращал агрессора. — И не стал бы он сбегать, если бы ты его силком сюда не потащил.

На сей раз инок промолчал, видимо, демонстрируя пастырю раскаянье и смирение.

— Соберёшь огурцы на двадцати грядках и засолишь. Бочки и приправы у брата завхоза возьмёшь. После вечерней службы пятьсот поклонов кому-нибудь из мучеников — сам выберешь. А тебе, отрок Саул, сто поклонов за попустительство и с засолкой помочь.

Торопливый удаляющийся топот возвестил о том, что иноки, в полной мере осознавшие свою вину, отправились исполнять епитимью. Но то, что настоятель примерно наказал их за содеянное, вовсе не обязательно должно было означать, будто он считал их действия ошибкой. На всякий случай следовало оставаться в бессознательном состоянии, пока… А что, собственно, пока? В конце концов, не на вражеской территории, и если просто встать и уйти, никто, кроме околоточного надзирателя или квартального пристава, не имеет права на временное задержание, а их, похоже, здесь нет и не предвидится.

— Ну, рассказывай, бродяга, чего тебе в обители понадобилось?

Бродяга… Бродяги бродят, а тут лежишь себе в позе трупа, никого не трогаешь… Приходить в сознание пока не хочется, да и лежать здесь ничем не хуже, чем на пляже, по крайней мере, никто не щебечет над ухом, и чайки не орут. А 18:00, наверное, уже произошло, и торопиться больше некуда.

Шершавая ладонь легла на запястье, и послышалось невнятное бормотание. Неужто настоятель решил от нечего делать помолиться за здравие незваного гостя? А может, просто бесов отгоняет, зелёненьких таких? Полезное дело, если заняться больше нечем, например, огурцы собирать…

Боль в затылке неожиданно угасла, а внутри грудной клетки начало растекаться приятное тепло. Ну прямо-таки чудеса Святого Коста… И струпья с тела его осыпались, и хворь живота его иссякла… Может быть, исповедаться, пока не выгнали? Трудновато, конечно, будет — за последние три года едва ли хоть однажды приходилось произносить подряд более десятка слов. Отчаянье — темница духа, бесконечная белая стена, великий грех, поскольку приходит оно, когда душа попускает телесным скорбям. Так, кажется, если память не подводит… Но глаза, пожалуй, стоит открыть.

— Ну вот и всё. И хватит тебе за хворью своей гоняться. — Настоятель легонько похлопал его по плечу и, судя по скрипу табурета, присел рядом.

По низкому сводчатому потолку неторопливо полз солнечный зайчик. Он казался невообразимо ярким, но не было ни сил, ни желания отвести от него взгляд или зажмуриться. От него исходил покой, тот самый, до которого, казалось, существовал только один путь — сквозь проклятое видение, сквозь сосну на болоте, символ Родины, увешанный лицами павших. Надо было встать и уйти — если соблазн слишком навязчив, в нём наверняка скрывается подвох, червоточина, западня. Всё кончается, и это пройдёт…

Но было поздно. Золотистое сияние уже разлилось по потолку, теперь оно было повсюду. Стоило закрыть глаза, и оно просачивалось сквозь веки. Исчезли окна, потолок, стены, на которых только что красовались лики святых, деяниями которых, видимо, и было прославлено это место. Значит, надвигающееся безумие решило сменить личину, чтобы подкрасться незаметно… Невидимого внутреннего врага потянуло на разнообразие. Испытание ужасом и бессильной злостью прошло. Началось испытание покоем, который, едва успеешь к нему привыкнуть, обрушится и похоронит останки разума под своими руинами. В невообразимой высоте распускались лепестки звёзд, а под хрустальным сводом небес перешёптывались голоса.

Надо только найти в себе силы не прислушиваться — это та же самая трясина, и если позволить ей поглотить себя, обратного пути уже не будет. Нельзя отзываться, иначе станешь частью этой, этого… Чего? И об этом лучше не думать. Наконец-то случилось то, чего ещё недавно так хотелось — каждый день, каждый час, каждую секунду. Покой и забвение стоят на пороге и стучатся в дверь. Стоит только сказать, что не заперто, что можно войти, и тогда… Тогда всё будет кончено. Нет! Надо уцепиться за что-нибудь — пусть даже за самые горькие воспоминания, за боль, за тоску, за отчаянье. Их всех тогда предупредили, что вероятность выжить невелика, но на самом деле её не было совсем. Погибнуть — означало выполнить задание, уцелеть — значило всё провалить. Во всей команде не было ни одного бойца, у которого оставались бы близкие родственники, почти за всеми числились грешки разной степени тяжести, а трое вообще угодили в Спецкорпус, выбрав из двух зол меньшее — пять лет безупречной службы или десять каторги. Классическое пушечное мясо, расходный материал, у каждого не менее двух нагрудных знаков «За честь и мужество», гроза трёх континентов. Нет, надо зарываться глубже… «И из вселенской глубины святые смотрят лики, храня покой моей страны — Соборной Гардарики…» — это он сам произносит, громко, как ему кажется, с выражением, стоя на небольшом возвышении — воспитанники младшей группы сиротского приюта № 958 дают концерт перед попечителями. То, что было раньше, уже давно стёрлось из памяти, и это к лучшему.

В невообразимой высоте распускались лепестки звёзд, а голоса, перекликавшиеся под хрустальным сводом небес, слились в один.

— …И скорбь тебя иссушает, и обида тебя гложет, и тоска до тебя добралась. И всех этих сестричек ты сам к себе цепями приковал. Отпусти их и живи в радости. Судьба тебя к нам привела, и Господь её надоумил. Может, останешься? Здесь место благодатное — душу исцеляет.

Огурцы, значит, будем собирать и солить их бочками… Занятие ничем не хуже и не лучше других. Только непонятно, с чего вдруг такое гостеприимство… То руки за спину заворачивают, а то… Кстати, о руках — неплохо бы выяснить между делом, где это брат Ипат так наловчился. А полковник Кедрач пусть ищет бывшего подчинённого, если ей приспичило. Попы, похоже, нелюбопытны, им-то что — пришёл странник, ушёл…

Солнечный зайчик на потолке впитался в побелку, и можно было повернуть голову — посмотреть на того, кто сидит рядом. Но табуретка, которую только что занимал настоятель, была пуста. Может быть, и его голос был обрывком сна. Последним. И только теперь настало время пробуждения.

ПАПКА № 1

Документ 1

Остров Сето-Мегеро открыт адмиралом Виттором да Сиаром в 2154 году от основания Ромы. Общая площадь около 6500 кв. км. До 2917 года — колония Ромейского Союза, с 2917 по 2970 г. — спорная территория, на которую претендуют Республика Даунди, Республика Корран и Наследное Президентство Сен-Крю. С 2931 по 2939 г. и с 2949 по 2980 г. на острове велись военные действия. С 2981 г. формально считается протекторатом Конфедерации Эвери. 72 % территории покрыто джунглями, с севера на юг остров пересекает горный хребет, наивысшая точка — г. Сквокуксо (две вершины — 3633 и 3178 м над уровнем океана). По данным на 2982 г., местное население отсутствует.

Краткий справочник «Острова». Равени, 2984 г.

Документ 2

Мария, мне до сих пор очень жаль, что ты не захотела принять участие в нашей экспедиции. Едва ли в этом мире найдётся хоть один человек, который мог бы похвастаться тем, что ему улыбнулась такая удача, которая выпала на мою долю. Я сейчас нахожусь почти на вершине блаженства, и лишь то, что тебя нет рядом, не даёт мне возможности признать своё счастье абсолютным.

Мария, мы нашли его! Я, честно говоря, рассчитывал лишь на приключение, которое развлечёт, даст возможность отдохнуть душой от серых буден. Но эта карта, на которую я наткнулся в архивах Морского департамента, оказалась настоящим сокровищем. Нашли мы совсем не то, что искали, но ЭТО несравненно ценнее сокровищ затонувшего галеона, который, как выяснилось, в своё время обчистил-таки Френс Дерни, хотя в отчёте адмиралтейству он утверждал, будто приказал затопить золото вместе с вражеским кораблём, поскольку пришлось принять бой с тремя ромейскими каперами. Каков хитрец! Потомки знаменитого корсара наверняка давно вложили эти денежки в акции, недвижимость и милые безделушки.

Но с тем золотом было бы больше хлопот, чем прибыли, и я, честно говоря, даже испытал некоторое облегчение от того, что его не оказалось на месте. Но то, что мы нашли, не снилось никакому Френсу Дерни! Когда это письмо доберётся до тебя, я, возможно, буду уже на полпути к дому, так что нет большого смысла доверять бумаге, которую будут лапать почтовые клерки, нашу с тобой тайну. Но когда я вернусь, ты узнаешь всё и, я уверен, будешь в восторге от тех перемен, которые сулит нашей жизни моя удивительная находка.

Навеки твой, Крис. 1 августа 2946 г.

Документ 3

Департамент Морского Транспорта Королевства Альби.

Марии Боолди, идентификационная карта № 36 876 980.

Ответ на запрос от 9-го сентября 2946 г.

Настоящим сообщается, что паровая яхта «Принцесса Кэтлин» (регистрационный № 34 777, порт приписки Камелот) 30 июля текущего года заходила в порт Сальви (Республика Сиар) и, приняв на борт запасы пресной воды, продовольствия и топлива, в тот же день взяла курс на Новую Александрию (Конфедерация Эвери). В указанном порту данная яхта не появилась. Сигналов бедствия с борта «Принцессы Кэтлин» не зафиксировано, предпринятые поиски результатов не дали. Постановлением Реестровой Комиссии Департамента Морского Транспорта от 31-го августа сего года № 2789 решено считать данное судно, а также весь экипаж и пассажиров без вести пропавшими.

Секретарь Реестровой Комиссии Стив Кросс.

Документ 4

Шплинт — Батону, 16 мая, 19–35.

10-го мая 2980 г. воинские подразделения Республики Корран (две мотострелковых бригады, батальон связи, сапёрный батальон, четыре артиллерийских дивизиона, две танковых роты) спешно покинули остров Сето-Мегеро, бросив в связи с недостатком плавсредств большую часть техники и вооружений. Накануне ни по агентурным, ни по дипломатическим каналам сведений о возможной эвакуации с острова Корранского воинского контингента не поступало. Более того, в период с начала апреля по 5-е мая Корранские войска практически завершили разгром полукомплектной парашютно-десантной дивизии НП Сен-Крю и вели успешные боевые действия против дуандийских диверсионных групп. По косвенным данным, причиной эвакуации стали слухи о том, что вулкан Сквокуксо может в ближайшее время проснуться.

Шифровальщик № 33.

Батон, передайте Шплинту, чтобы не занимался ерундой и предоставлял сведения только в рамках своего задания.

Зам. начальника 6-го сектора ЦАЦ[1] Тайной Канцелярии подполковник Ряба.

Документ 5

Расшифровка аудиозаписи показаний Анфима Кречета, младшего помощника штурмана сухогруза «Гремислав». 11.06.2980 г.:

«В ночь на 11-е мая загрузились мы в Сальви кофейным зерном под завязку, а наутро двинулись домой. Капитан ещё, помнится, трюмной команде пообещал премию выписать, если обеспечат 15 узлов вместо 14-ти с половиной.

Ну, короче — так короче… В общем, для краткости решили мы слегка зацепить Корранские территориальные воды, но там нас сторожевик шугнул. Отродясь там никаких сторожевиков не было, и на тебе.

Ну, по делу — так по делу… В общем, пришлось нам шлёпать мимо этого самого острова милях этак в семи. Я как раз с вахты сменился и вдруг слышу звон — стоп машина, а потом топот, аврал свистят, всех наверх, значит. Ну, я, как полагается, тоже наверх… А в море — кто на чём. Кто на доске, кто на пенопласте верхом, пара лодок тростниковых, а некоторые просто вплавь, как только акулы им ничего не отъели… В общем, приняли мы на борт человек этак сто, если не больше — это вам лучше знать, капитан их считал и уж доложил, наверное.

Ну, конкретней — так конкретней… В общем, там всякие были — и солдаты, но мы им, прежде чем на борт, приказали оружие выбросить, у кого было; и оборванцы какие-то, но у одного тоже пару гранат отобрали. Скажу по секрету: их матрос Кошка себе забрал, видно, рыбу глушить задумал, браконьер проклятый. И ещё там были эти — круглолицые плосконосые, коренные островитяне с бусами из ракушек. В общем, по-нашему из них никто ни слова, ни бум-бум. Только эти плосконосые все за борт попрыгали, когда мы мимо соседнего острова двигали. А что — привязывать их, что ли? Верёвки не напасёшься. Только одного удержать успели, потому как, по морскому кодексу, спасать положено без приказа, а чтобы за борт отпускать — тут без вышестоящего распоряжения никак…

Ну, не рассуждать — так не рассуждать… А настроение у них у всех так себе было. Они так и не ели ничего, аппетиту не было, пока мы их обратно в Сальви не доставили — только время потеряли. А того аборигена плосконосого капитан приказал запереть, видно, указание какое получил. Так что доставили мы его как положено, никто не проболтался. А нам тоже возле того острова не по себе как-то было, место порченое. Я, как до Новаграда дошлёпали, с таможни прямо в церковь пошёл, Святому Савве-Мореходу свечу за две гривны поставил…»

Документ 6

Выписка из отчёта сектора этнологии ЦАЦ ТК СГ от 17.06.2980 г. по делу № 821/177, гриф «Секретно»:

«…диалект, на котором изъясняется испытуемый, определён как разновидность нямри-урду-ученга (язык повелителей людей), на котором говорит большая часть коренного населения северо-западной части Южной Лемуриды. Имя испытуемого — Ляльялочеруппачакка (Временно Притихший Небесный Гром), принадлежит к племени Тахха-урду (Люди Зарослей). О сути явления сообщил следующее:

Бородатый человек, сошедший с большой лодки, поселился на склоне малой куксо (вероятно, груди) великой скво (женщины), плоть которой есть земля. Он построил хижину возле грохочущего молока великой скво (возможно, горной реки), и все урду (люди) поразились его бесстрашию. У него было много «затаившихся раскатов разящих молний» (вероятно, автоматических винтовок) и других диковинных вещей. Он помогал добрым урду против злых урду с железными головами, обтянутых зелёной пятнистой кожей (вероятно, солдат в касках и «хаки»). Однажды он бродил по каменоломням древних урду и разбудил сурового (злого, могущественного) духа Тлаа, и тот покорился ему. Потом этот человек стал стар и немощен, а потом умер, и пробуждённый дух Тлаа стал свободен (пуст, неприкаян). Нельзя жить на той земле, где есть дух, который могуч и пуст (неприкаян, свободен). И большим лодкам нельзя приближаться к земле великой скво, потому что неминуемая гибель настигнет тех, кто незваным ступил на этот берег, и разрушены будут их хижины в далёкой земле, и всех их близких ждут великие несчастья. На эту землю дух Тлаа допустит лишь тех, кто наполнит (пленит, утешит) его».

Глава 2

31 августа, 18 ч. 10 мин., Монастырь Св. Мартына.

— Значит, слушай, что тебе отец-настоятель передать велел. — Саул присел рядом на корточки возле корзины, наполненной только что собранным виноградом. — Сначала выслушай, а потом поступай как знаешь.

Онисим не ответил. Он сорвал с куста последнюю гроздь, начал отщипывать от неё по ягодке и отправлять в рот. Видения его не посещали уже третьи сутки, даже во сне. Больше всего он опасался, что вот сейчас ему укажут на ворота и надо будет куда-нибудь идти — то ли обратно на пляж, то ли в комендатуру, где его уже, наверное, не ждут, то ли просто куда подальше.

— Слушаешь, что ли? — Вопрос был не лишним. Бывший поручик уже давно заметил за собой, что приступы глубокой задумчивости временами начисто отключают его от внешних раздражителей.

— Говори, слушаю.

— Здесь тебе нельзя оставаться. Ещё день-два, и придут за тобой.

— А вам-то какое дело? — поинтересовался Онисим, разминая языком очередную ягоду. — И что будет? Я не прятался.

— Не прятался, а надо бы… — Саул с опаской огляделся. Виноградник одной стороной примыкал к стене акрополя и был огорожен шатким заборчиком, за которым проходила тропинка, а по ней к морю спускались «дикие» отдыхающие. — Отец Фрол зря говорить не будет. Так и сказал: доли своей ему не миновать, только за казённый счёт такие дела не делаются.

— Какие дела?

— Вот сам сходил бы и спросил, — с лёгкой обидой в голосе отозвался монах. — Ты и не ведаешь, к кому тебя Господь привёл. Благодать на нём, на отце-настоятеле. Третьего дня к нам сам епископ всея Таврийского уезда приезжал перед Малым Собором, так с отцом Фролом часа три говорил в келье, советовался о чём-то. Ты давай сходи-ка правда к нему, а я корзинку твою отнесу.

Саул, явно старавшийся избежать новых вопросов, схватил корзину и шустро понёс её к давильне.

Значит, и у этих вдруг возник странный интерес к бродяге с трёхлетним стажем… И епископ, похоже, не зря приезжал. Всё чаще спина чувствует любопытные взгляды, а уши слышат торопливое перешёптывание братии. Так, корзина уже убежала, ягоды на кусту кончились, значит — свободен… А вон и брат Ипат стоит возле открытой железной калитки и рукой машет — подзывает. Ну, с этим братом лучше не расслабляться. Шагов пятьдесят до него. Надо его как-нибудь проучить, когда будет не при исполнении. Только они всегда при исполнении, даже когда спят, им, наверное, трубящие ангелочки снятся. Благодать оптом и в розницу. Святая водица в посуду клиента… А теперь — рысью! Не стоит утомлять ожиданием ближнего своего. Кстати, как это кроссовки до сих пор не развалились? Как будто их тоже благодатью зацепило.

— Иди за мной, — чуть ли не приказал рыженький Ипат и, повернувшись к Онисиму спиной, двинулся по дорожке, посыпанной мелким гравием.

— Куда? — Онисим не сдвинулся с места, надеясь, что монах попробует повторить свой подвиг недельной давности. — Если к настоятелю, я и сам дорогу найду, а если на выход — тем более.

— Иди куда хочешь, только за мной, — отозвался Ипат, не оборачиваясь, и можно было представить, как прячет он в своей реденькой бородке кривую усмешку.

Впрочем, не всё ли равно, куда идти, что делать, с кем беседовать… Вроде бы болячки на поверхности души начали подсыхать, и надо этому тихо радоваться, наплевав на всё остальное — и на прошлое, и на будущее, и на спину рыжего брата Ипата, за которой надо следовать, хоть она и загораживает почти всё видимое пространство.

— Эй, брат Ипат, а скажи, пока идём, где ты так драться научился? — Онисиму внезапно захотелось слегка подразнить своего «конвоира». — Ты не из наших?

— Из каких это ваших? — Монах остановился так резко, что Онисим чуть было не наткнулся на него.

— Из отставных бойцов спецназа.

— Нам, смиренным инокам монашеское звание издревле не позволяет носить оружие, кроме как по особому разрешению Малого Собора в случае угрозы Церкви или стране, — охотно начал объяснять Ипат. — Но не можем же мы быть беззащитны. В любой семинарии, пока монастырское единоборие не освоишь, сана не получишь.

Вот как, значит! Раззудись, плечо! Эх ты, удаль монастырская…

— А монахини — тоже?

— А сестры — особо.

Интересно люди живут, не то что некоторые… Но расспрашивать далее почему-то не хотелось, да и дверь в покои настоятеля была уже рядом, а брат Ипат куда-то исчез, словно в воздухе растворился.

Постучаться или не надо? А то явится отцу-настоятелю вместо благодати этакая рожа с четырёхдневной щетиной на красном обожженном подбородке…

Но дубовая дверь вдруг отворилась сама, изнутри пахнуло приятной прохладой, слегка сдобренной какими-то тонкими благовониями. Автоматика у них, что ли? Или сам настоятель на расстоянии предметы двигает одною только силою духа? Но надо идти, раз уж зовут. Переступить каменную ступеньку — и вперёд по длинному коридору сквозь строй одинаковых дверей с низкой притолокой, не поклонившись — не войдёшь… Только вот за какой из них та самая келья? Хоть бы встретился кто-нибудь, указал… Нужная дверь распахнулась сама, без посторонней помощи, едва он оказался рядом, и поперёк полутёмного коридора лёгла полоса солнечного блика. Оставалось только войти.

Отец Фрол стоял возле конторки и что-то писал перьевой ручкой в толстой тетради. Во время их первой встречи Онисим так и не разглядел его, и теперь было как-то странно видеть этого высокого, худого, как щепка, старика с юношеской осанкой. Настоятель смотрел прямо перед собой, не опуская глаз, а рука как бы сама по себе продолжала выводить на бумаге какие-то знаки. Солнечный луч, пробиваясь в узкое не застеклённое окно, падал ему прямо на лицо, но он не щурился, а огромные чёрные зрачки были неподвижны. Отец Фрол был слеп. Его глаза ничего не видели, и значит, можно было не бояться удивить его видом своим.

— Сядь пока и о душе подумай, — не отрываясь от дела, сказал священник. — Я скоро.

Сесть — это можно, а вот подумать — это сложнее. О душе, значит… О нематериальной субстанции… А вот интересно — у крупнокалиберного пулемёта ПК-66 есть душа? Ведь говорят, создатель в любое создание душу вкладывает. А вещь душевная — пятимиллиметровую сталь с полутора вёрст прошьёт и не заметит, по сравнению с ним эверийский SZ-17 — просто пугач, пукалка бестолковая. Хотя теперь какая разница… Сказал бы уж лучше этот занятой, зачем звал и для чего о душе думать… Душа бродит где ни попадя, и иной раз лучше не чуять того, чего она касается. Зачем только покоем поманили? Надо было вовремя выполнять свой воинский долг до конца и лечь на том берегу рядом со всеми. Тогда было бы всё ясно — тело в земле, душа на свободе, то ли в Кущах, то ли в Пекле — всё едино. А сейчас сидит она внутри, под рёбрами — горит и не сгорает, только корчится. Спокойно, спокойно… Почему надо думать о том, что сказал этот старик? Почему вообще надо о чём-то думать? Можно просто сидеть на этой твёрдой грубо сколоченной лавке и смотреть в стену, на которой ни трещинки, ни щербинки — ничего такого, за что мог бы зацепиться взгляд. Только какое-то перо скребёт по какой-то бумаге, но звук размеренный и спокойный — он не отвлекает от созерцания белой стены, за которой ничего нет. Отчаянье, темница духа, белая стена… Нет, никакого отчаянья — только молчание, которое внутри, которое не перекричит никакой внутренний голос.

— Что — видения, значит, тебя больше не мучают, а жить легче не стало? — Голос настоятеля ворвался в сознание так неожиданно и резко, что показалось, будто стена мгновенно покрылась густой паутиной едва заметных трещин.

Это уже было, и не раз — он даже сам себе порой признавался в этом, но уцепиться было не за что — не было того спасительного деревца, растущего на самом краю трясины. Родина однажды отправила его на убой; те, кого он считал друзьями, погибли; родителей не было никогда; Бог слишком далеко, и у него свои забавы — ничто не дорого, ничто не свято. Жить незачем, даже если и хотелось бы, а умереть — лень, да и тоже лишние хлопоты. И всё-таки старик прав — в таком состоянии что-то есть.

— А не желаешь ли ты зла виновным в том, что с тобой совершилось?

А вот этот вопрос попал в точку. Несколько суток, что пришлось скрываться в джунглях в компании змей и макак, он люто ненавидел того сиарского капитана, который визгливо командовал солдатами, грузившими на вонючий чихающий грузовик то, что осталось от его команды. Потом, умирая от жажды на рыбацкой лодчонке посреди океана, он возненавидел воду за то, что она солона, и скрывшийся за горизонтом берег — за то, что он чужой. В следственном изоляторе, куда его поместили, как только под ногами оказалась Родина, он ненавидел четверых дознавателей, которые, сменяя друг друга, целыми днями задавали одни и те же идиотские вопросы. А командование Спецкорпуса, как потом выяснилось, тем временем решало — отправить его в психушку, поставить к стенке или дать орден и с миром отпустить под надзор какого-нибудь уездного пристава. Но мучительней всего были короткие вспышки ненависти к госпоже полковнику Кедрач, стараниями которой он остался, во-первых, в живых, во-вторых, при выходном пособии. Потом, пытаясь объяснить, почему всё так получилось, она открыла ему часть запретной правды — вполне достаточно, чтобы понять всё остальное и перестать понимать, зачем надо жить. Лучше бы молчала. Если однажды вдруг окажется, что он исцелился от ставшего привычным ощущения, будто смотришь на мир со стороны, а не живёшь в нём, то возникшую пустоту тут же заполнит ненависть. Ненависть и страх…

— А глазоньки-то у тебя разгорелись. — Отец Фрол, казалось, был разочарован — в голосе прозвучала едва заметная тень досады.

И как это определил, что там у кого разгорелось? Онисим вдруг сообразил, что он ни в первую встречу с настоятелем, ни сейчас не сказал ни слова, а чувство было такое, будто старик знает о нём всё или даже несколько больше.

— … твоя же гордыня тебя и мучает…

Гордыня? Ну это уж слишком! Если человек хочет только одного — чтобы от него все отвязались — это гордыня? Всё-таки лучше отсюда уйти, и чем быстрее, тем лучше.

— …и в том она, что тоску свою превозносишь выше всех прочих скорбей, которыми мир полон, и выше благодати…

Нет никакой тоски! Просто разменял жизнь — получи сдачу.

— …и всяк гордыню свою по-своему нянчит. Вон ромеи взялись лета считать от основания града своего, как будто Начала Времён не было…

Ну и что?

— Ладно… Не о том я с тобой говорить хотел. — И снова показалось, что настоятель не то чтобы прочёл мысли, но точно знал, каков был бы ответ, если бы был произнесён вслух. — Хоть и влез ты сюда без спросу, но кто знает, может, сам Господь надоумил тебя мимо храма не пройти.

А действительно — зачем было на стенку лезть? А так — просто шёл, увидел, не пожелал пройти мимо. Есть такая работа — искать во всём высший смысл. Кесарю — кесарево, а хезарю — хезарево…

— …и перестань болтать сам с собой — нездорово это.

А похоже, этот поп и вправду мысли читает… Только лучше бы он этого не делал — к чему лезть в чужой котёл, когда бес под ним уже угли раздувает. Это уж точно нездорово. Вот если бы точно знать, что там, после жизни, и в самом деле тот самый покой, которым обернулся однажды солнечный зайчик на потолке, то ради этого можно ещё разок в атаку сходить. Но так, чтобы уж наверняка — в последнюю…

— Искали тебя по всему городу, только вчера унялись. И городовые весь берег от Фарха до Евпатии прочесали, и сыскари к пляжным бездельникам приставали — фотографию твою показывали. По-хорошему, надо было бы выяснить, что ты за птица…

Самому бы знать… И с чего вдруг такая забота? Отправить за ворота ко всеобщему удовольствию — вот и всем хлопотам конец. Значит, и у этих есть какой-то интерес к отставному поручику, который и себе самому не очень-то нужен.

— На днях, если пожелаешь, отправим тебя в Беловодскую обитель. И никто тебя там искать не будет, и места посетишь чудодейственные. И вернётся к тебе былая крепость духа.

Как же, вернётся… И зачем она нужна — былая? Но всё равно хотелось верить, что так оно и будет. Будет… Будет… Самое время вздремнуть. Пока есть возможность спать и не видеть навязчивых кошмаров — надо пользоваться, тем более если завтра в поход. Но почему так хочется верить, что этот старик действительно хочет помочь, и совсем не хочется знать — почему…

— Вот и славно. Хочешь верить — верь, не откажи себе хотя бы в этом…

2 сентября, 11 ч. 15 мин., Новаград, Южное Подворье, Главный штаб Спецкорпуса.

— Я полагаю, мы пришли к одним и тем же выводам. И то, что мы их по-разному формулируем, не должно стать препятствием нашим совместным действиям. — Дина подарила ещё не старому, лет сорока, епископу белозубую улыбку и сделала какую-то пометку в блокноте.

— То-то и оно, что вместе делать-то нам ничего не придётся, — отозвался епископ, взяв с подноса четвёртый бокал с кокосовым коктейлем оборотов на тридцать пять. — Я вас разве что благословить могу на это дело, а дальше — только и осталось, что молиться за здравие посланца нашего и за избавление всех нас от бед.

— Собственно, на первом этапе операции у нас единственная цель — понять, что же там происходит, и только потом можно будет действовать. — Дина позвонила в колокольчик, и бесшумный официант доставил гостю пятый бокал. — Если предположения наших аналитиков не во всех деталях совпадают с тем, что утверждают ваши старцы, это вовсе не значит, что мы не понимаем друг друга и всей серьёзности положения.

— Да нет, не понимаете, — прервал её епископ. — Мы и сами-то не понимаем, а вы и подавно. Но нам и понимать не надо — у нас Писание есть, Священные Скрижали и Пророчества, и толковать их нам ни к чему — там всё ясно написано.

— И что — там упоминается что-то похожее? — Дина постаралась не выдать удивления, но голос её слегка дрогнул.

— А как же! — Епископ одним глотком опорожнил очередной бокал и, не поморщившись, проглотил дольку лимона. — У нас в каждом храме со дня основания летопись ведётся. И последний раз такое было лет назад этак четыреста сорок шесть… Интересно?

— Буду весьма признательна.

— Вот это правильно. — Он изобразил глубокую задумчивость, как бы перебирая в памяти подробности давнего свидетельства, но потом потянулся к баулу, стоявшему на полу рядом с креслом, извлёк оттуда здоровенный том в чёрном переплёте и начал читать: — Так вот… Лета 17 175-го от Начала Времён в Мынты-Кульском (язык сломаешь) уезде, что в пограничье с Белыми Урукхами, начали пропадать люди, вещи и домашняя скотина, а шестого дня месяца Опадня, (сентября, значит) из храма в Усь-Мекташе прямо во время службы у всех на глазах исчезла дароносица. Местные инородцы, обращённые в веру Господню, после того перестали в храм ходить, утверждая, что шаманы их пугают пробудившимся и осиротевшим духом Длала (бесовское имя), которому нужны обильные жертвы, чтобы он утихомирился. По приказу уездного воеводы Кулеша два стрелецких куреня отправились в тайгу, дабы разорить капище, а шаманов зловредных вразумить плетьми. Но как только углубились они в тайгу на три версты, начался обильный снегопад, хлопьями с ворону (в сентябре-то). Вскоре снега стало по пояс, и двигаться дальше не было никакой возможности. Обратно стрельцы выбирались четверо суток (у инородцев, поди, по бабам шастали), а иные, числом девять, не вернулись совсем. А тем временем сам по себе сгорел терем воеводы со всем достатком, а сам воевода Спиридон Верба слёг с недержанием живота (с горшка, значит, не слезал). Кочевые инородцы — тунгуры, йоксы и замирённые хунны — сняли становища из окрестностей Усь-Мекташа и подались на север, как только снега потаяли. Да вы сами почитайте, а то ещё скажете, что мне книжку жалко дать. — Епископ отчеркнул ногтем нужное место и протянул книгу Дине.

Она, прежде чем положить себе на колени тяжёлый том, глянула на обложку. «Козни и благодать. Свод свидетельств (т. 67, 17 000–17 220 гг.). Адаптированное издание. Одобрено Малым Собором». И ниже мелким шрифтом — «Только для священнослужителей». Судя по номеру и весу тома, церковь располагала более полной информацией об аномальных явлениях, чем соответствующее ведомство Тайной Канцелярии. Борозда от ногтя епископа едва не протёрла насквозь дорогую, выделанную под пергамент, бумагу.

«…снега потаяли. И никакие увещевания, подарки старейшинам и угрозы не могли их остановить. Они ушли от острогов и откочевали на три сотни вёрст севернее. В то же время и среди поселенцев прошёл слух, будто тунгурский идол Длала привечает не только своих тунгуров, но и людей всякого племени, лишь бы те не замышляли против него злого. Некий расстрига Олгер, из варягов, начал проповедовать ересь, утверждая, что Господь Единый сразу не принимает рабов своих в Царствие Небесное, а иные должны при жизни пройти очищение в горниле веры идольской, и только познав малую истину, можно познать великую, а через идола можно получить благодать Господню, а явление духа Длала, взявшего из храма дароносицу, есть знамение того. Поскольку среди поселенцев большинство было подлого народу, проповедь его имела успех, и многие [люди] отправились в тайгу на поиски капища, дабы поклониться демону и снискать его милости. Многие из них пропали бесследно, других казаки нашли в тайге мёртвыми, а иные вернулись, но повредились умом. В начале месяца Ливня [ноября] из Усь-Мекташа [ныне Лисья Застава] исчезло несколько домов, а затем — возведённый за казённый счёт каменный храм. После сего воевода Кулеш приказал всем стрельцам, казакам и прочим поселенцам, кто ещё остался в вере Господней, уходить в Мынты-Куль [ныне Витязь-Град].

Св. Оладий [в то время епископ Нижнечуламский и Мынты-Кульский] особой грамотой установил под страхом анафемы запрет всякого звания [людям] пересекать реку Малая Тужина, который был отменён Малым Собором только через 64 года. Когда юго-восточные земли были вновь присоединены к Мынты-Кульскому уезду, там были обнаружены племена Белых Урукхов, которые частью были вскоре замирены, а остальные вернулись в свои исконные земли. О духе Длала никто с тех пор не слышал, а упоминания имени его стали избегать даже шаманы местных инородцев».

— Святой отец, вы позволите нам снять копию с этого текста? — спросила Дина, закончив чтение.

— Никак не можно. — Епископ торопливо дожевал бутерброд с чёрной икрой. — Эти книги, как это у вас принято называть, для служебного пользования. Да и толку от этого свидетельства негусто.

— Но ведь теперь мы знаем, что подобные явления уже случались, и ни к чему катастрофическому это не привело. — Полковник Кедрач уже представила себе большой восклицательный знак в конце своего отчёта о беседе с церковным иерархом, который неожиданно легко пошёл на контакт и чуть ли не сам предложил сотрудничество. — Только один вопрос: в какой мере эту информацию можно считать достоверной?

— В свод включены только те свидетельства, истинность которых несомненна. — Епископ сделал вид, что слегка обижен. — Все они признаны отцами Церкви, и подвергать сомнению хоть одну букву — почти богохульство.

— Можете считать мой последний вопрос чистой формальностью, — поспешно сказала Дина, закрывая книгу. Прочитанный текст почти дословно отпечатался в памяти, но изложить его на бумаге стоило сразу же после окончания беседы.

— Могу считать, а могу и не считать, — задумчиво протянул епископ, с тоской глядя вслед официанту, который катил прочь столик с остатками трапезы. — Только там, в книге этой, не всё написано. Вам интересно?

— Нам крайне интересно всё, что может пролить свет на интересующее нас явление. — Дина в который раз пыталась понять, почему гость так охотно делится информацией — уж не в благодарность же за роскошный ужин.

— Отец Фрол, настоятель Пантикской обители, в своё время изучил немало документов из Всеславского Епархиального архива.

— Но ведь он, насколько нам известно, слеп.

— Отец Фрол сам по себе, как вы это называете, явление. Он рукой читает, причём может понять тексты, написанные на любом языке, даже если он ему неведом. И давайте возблагодарим Господа за то, что сей настоятель не слышит, о чём мы тут с вами беседуем и какие планы строим.

— Но мы пока никаких планов…

— А вот за этим не станет. — Епископ икнул и погладил себя по животу. — Не затем же я сюда пришёл, чтобы пищу от щедрот ваших вкушать и лясы бездельные точить. — Он сделал паузу, которая, как ему казалось, придала значительности тому, что он собирался сообщить. — А теперь самое главное… Вы ведь, поди, никак в ум не возьмёте, чего это Их Преподобие, то есть я, напросилось в казённый дом и без умолку даёт, как это у вас называется, показания.

— Признаюсь…

— Да можно и не признаваться — и так всё ясно. Нас не меньше вашего беспокоит, как это вы говорите, явление, которое на острове…

— Сето-Мегеро, — подсказала Дина.

— …и Малый Собор этим немало обеспокоен, поскольку не так уж часто Лукавый искушает нас ложными чудесами, а если искушает, значит, на что-то надеется, собака.

— Зачем же собак обижать такими сравнениям?

— Верно, прости Господи, не стоит. — Темп выступления был сбит, и епископ на несколько мгновений умолк, сосредотачиваясь. — Ну так вот… В памяти отца Фрола сохранилось письмо святого Оладия архипрестольному диакону Луке Тихому, в котором написано, что через шесть лет после исхода за Малую Тужину расстрига, богоотступник Ольгер, который длалову ересь проповедовал, явился к нему с покаянием, заявив, что ересь сию он решил от себя отринуть, и просил просветлить сердце его, дабы оно вновь приняло Господа Единого и Церковь Его. И Оладий ответил ему, что сердце своё, полное смятения, каждый только сам просветлить может, когда разум его от сует избавится. В общем, этот самый Ольгер, не найдя успокоения, всеми отвергнутый, отправился в логово поганого духа, а ещё через год инородцы, которым грамота епископская нипочём, начали потихоньку возвращаться в свои урочища, а один шаман, напившись в кабаке, проболтался, что некий бледнокудрый человек именем Ольгер вошёл в золотую хижину Длалы, дух принял жертву и тем удовлетворился. И до сих пор, кстати, тунгурские шаманы, когда камлают, рядом с Солнцем, Луной, Ветром и духами предков поминают какого-то Ольгера, который увёл с их земель бесприютного духа в невозвратные пределы. А рассказал я всё это вот к чему: если вы и хотите послать своего человека на этот остров, он, во-первых, не должен знать, что его кто-то послал, во-вторых — чтобы не осталось в этом мире ничего такого, что ему дорого, за что бы душа его цеплялась…

— А почему вы так уверены, что у нас есть именно такой человек? — Дина поймала себя на том, что повторяет вопрос генерала Снопа, адресованный недавно ей самой.

— Таких людей немало, а уж вы-то, с вашими возможностями, найдёте…

— А почему вы не хотите поставить в известность о наших планах отца Фрола? Вы же утверждаете, что лучше него в таких вещах никто не разбирается…

— А потому! Вы думаете, почему я епископ, а он всего-навсего настоятель? Он ведь и старше меня лет на тридцать, и подвижник, чем я, как бы ни хотел, похвастаться не могу, и благодать от него исходит. А потому, что уже лет триста, как в Церкви утвердилось негласное правило — подвижников, которые готовы за каждый «аз» удавиться, высоко не пускать. Таким в настоятелях самое место. Прямолинейны они, как меч архангельский, а оттого им никакое благое дело до конца довести не можно. Нам-то ведь что нужно? Чтобы человек покинул сей мир и не угодил ни в Пекло, ни в Кущи, а унёс с собою этого Длалу куда подальше — за пределы мира нашего… Нет, отец Фрол не допустил бы, чтоб душа человеческая предначертанного пути миновала. Он не допустил бы, а я вот могу…

— Ну хорошо. — Дина почувствовала лёгкое утомление от продолжительной беседы, к тому же информации для первого раза было получено уже достаточно. Теперь надо было всё обдумать и быстро, очень быстро принять единственно верное решение. Где б его взять — единственно верное… — Последний вопрос: в какой мере Малый Собор осведомлён о вашем намерении сотрудничать с нами?

— А в какой мере Тайная Канцелярия осведомлена об этой вашей, как у вас называют, операции? — Епископ едва заметно усмехнулся. — В Малом Соборе более сотни иерархов — одни из них осведомлены, другие — не очень. Разве в этом дело?

Действительно, об этом спрашивать не следовало. Малый Собор — такая же контора, такое же ведомство, как и все прочие, чиновник в рясе, по сути, ничем не отличается от чиновника в вицмундире. Теперь надо выразить надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество и встать, давая понять, что аудиенция закончена и её, полковника Тайной Канцелярии, ждут неотложные дела. Но епископ поднялся первым.

— Так что сказать мне больше нечего, но и вы, надеюсь, долго думать не будете.

3 сентября, 1 ч. 44 мин., 4 версты восточнее Пантики, подножие скалы Орлиный Клюв.

— Да благословит Всевышний твоё одиночество, брат. — Пришедший был низкоросл и широк в кости, а на лицо его падала тень от головной накидки, которую отбрасывала ополовиненная луна, висящая над морем. Но видеть лица было совершенно не обязательно — достаточно было услышать верный пароль.

— Господь на небе, а я на земле. — Бессмыслица, но что поделаешь… Посланник должен услышать именно то, чего ожидает.

— Тебя не хватятся, брат Ипат?

А вот это было странно — обычно посланники не знают имён тех, к кому пришли.

— Нет, я сказал, что ушёл на всю ночь — молиться у скалы святого Иво, — Ипат умолк, ожидая, что скажет посланник, но тот присел рядом, уставился на луну и начал невнятно шептать какую-то молитву. Значит, должен сказать что-то действительно важное, если сначала решил обратиться к Господу.

— Хочешь ли ты пройти испытание и принять Посвящение в рыцари Второго Омовения?

Предложение действительно было совершенно неожиданным — Ипат полагал, что сможет удостоиться такой чести лет через семь, не раньше.

— Скажи, на что ты готов ради этого?

Значит, предстоит совершить нечто слишком опасное, либо пожертвовать чем-то очень дорогим, либо покрыть своё имя позором в глазах ближних своих. Что ж, если Ордену нужна его жизнь, он и ею готов пожертвовать.

— Я готов на всё, посланник. — Да, он был готов на всё, хотя вполне представлял, что может крыться за этим «всё».

— Тогда ты должен расстричься и вступить в секту еретиков. Завтра же.

— Завтра же расстричься или завтра же вступить? — Ирония была неуместна, но Ипат не смог сдержаться. Это был действительно удар. Но, с другой стороны, пояс рыцаря Второго Омовения… Минуя Первое! Это уже не просто быть каким-то Послушником Ордена.

— Завтра же начать действовать. Но не стоит слишком спешить. Но главное — ты должен увести с собой того скалолаза.

— Онисима?

— Да.

— Но как я смогу его в чём-то убедить? Его даже отец Фрол пронять не может.

— А это уже твоя забота. Орден не ставит перед своими солдатами лёгких задач.

Посланник возложил десницу на темя Ипата, скороговоркой прочёл краткий чин благословения и бесшумно удалился — так, что ни один камушек не звякнул под его башмаками.

ПАПКА № 2

Документ 1

Общественный Центр исследований аномальных явлений.

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико.

Глубокоуважаемый господин Гресс!

Никогда не посмел бы обратиться к Вам лично, но все нижестоящие инстанции так и не дали вразумительного ответа на наш запрос от 13-го декабря по поводу разрешения провести силами нашего Центра исследовательскую экспедицию на острове Сето-Мегеро, который, насколько нам известно, провозглашён подопечной территорией Конфедерации.

По нашим данным, на указанном острове в течение последних четырёхсот лет происходили различные аномальные явления, которые являются основным предметом нашего научного интереса. Пока на острове шли военные действия и он являлся спорной территорией, населённой к тому же дикими племенами, мы не имели возможности проводить там наши исследования в полном объёме из-за того, что не считали себя вправе подвергать опасности жизни и здоровье граждан Конфедерации. Теперь, насколько нам известно, ситуация кардинально изменилась. Десятки заинтересованных лиц, в том числе весьма влиятельные люди, уже выразили готовность вложить в это предприятие средства, достаточные для его осуществления, и дело осталось за малым — получить официальное разрешение от Управления Подопечными Территориями. Но там такого разрешения не дают, ссылаясь на то, что пока на указанном острове не будет восстановлен правопорядок и не начнёт функционировать гражданская администрация, он находится в ведении Департамента Безопасности. Настоятельно прошу Вас либо дать нам указанное разрешение, либо предоставить аргументированный отказ.

С уважением, Сид Метро, директор-администратор ОЦИАЯ.

Наискосок в правом верхнем углу: «Барди, не стоит беспокоить шефа этой ерундой. Я навёл справки. Этот ОЦИАЯ — всего-навсего контора по экстремальному туризму, причём абсолютно шарлатанская. А вывеска общественного объединения — чтобы налогов меньше платить. Отпиши им что-нибудь насчёт сейсмической активности или недобитых партизан.

Т. Брасс, делопроизводитель № 543».

Документ 2

«2.2. Послушник Ордена Святого Причастия имеет те же обязанности перед Орденом, что и рыцари всех Трёх Омовений, те же, что и сам Магистр Ордена. Воля Ордена для него должна быть превыше воли любой духовной или светской власти, превыше родственных связей, превыше всех прочих привязанностей, превыше жалости и страха.

2.3. Послушник Ордена Святого Причастия обязан безоговорочно подчиняться приказам старшего по степени Посвящения, даже если ему не ясны их цели и смысл. Слово старшего для него — всё равно что слово Господа.

2.4. Послушнику Ордена Святого Причастия отпускается любой грех, если он совершён во Славу Ордена.

2.5. Послушник Ордена Святого Причастия есть плоть и кровь Господня. Господь Единый не жалеет крови своей ради чад своих возлюбленных».

Из Устава Ордена Святого Причастия.

Документ 3

Служебная характеристика на командира 1-го взвода 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии подпоручика Соболя Онисима.

Подпоручик Соболь Онисим зачислен в Спецкорпус в сентябре 2976 г. после прохождения трёхгодичной стажировки в общевойсковых частях. За полтора года службы в Спецкорпусе проявил себя как мужественный, думающий, инициативный, дисциплинированный офицер. Участвовал в 19-ти боевых, диверсионных и разведывательных операциях в Сиаре, Даунди, Бандоро-Ико, в течение трёх месяцев работал военным инструктором при штабе повстанческих отрядов в хуннской провинции Шао-Лю. Награждён орденом «Боевая Слава» и двумя медалями «За отвагу». Имеет опыт агентурной работы (дважды направлялся в Конфедерацию Эвери в качестве связного). Свободно владеет ромейским и альбо-эверийским языками. Прекрасный спортсмен, чемпион бригады по рукопашному бою, увлекается также горными лыжами и верховой ездой. Общителен, пользуется авторитетом среди офицеров. Во вверенном ему подразделении дисциплина, боевая подготовка и моральный климат поддерживаются на должном уровне.

Взыскания: два выговора от непосредственного начальства за нарушение формы одежды и устное замечание от интендант-полковника Могилы за «панибратство с подчинёнными».

Характеристика дана для предоставления в аттестационную комиссию Тайной Канцелярии Посольского Приказа для присвоения Соболю Онисиму очередного воинского звания — поручик.

Резидент Спецкорпуса по Юго-Западному региону подполковник Кедрач.

Документ 4

«Братья и сестры! Души ваши жаждут полёта, а сердца стосковались по чуду Господню, иссушены бесплодным ожиданием Благодати Небесной. С амвонов вам говорят о терпении, смирении и жизни вечной — той самой, которая воздаст нам вечным благоденствием за краткие скорби земные. На словах ваши пастыри склоняются перед величием Единого, а на деле анафематствуют каждого истинного свидетеля чуда Господня и Благодати, ниспосланной в сердца истинно верующих.

Четыре с половиною столетия назад блаженный Олгер вошёл прижизненно в Царствие Господне, но тупые ортодоксы, заседающие в Малом Соборе, несмотря на очевидность подвига его, объявили, что чудо Витязьградское — не что иное, как козни Лукавого, и корень их скрывается в Пекле. Тогда Врата Небесные закрылись, успев принять лишь немногих, и Господь отвернулся от чад своих, поскольку мир, погрязший в жестокости и несправедливости, устами духовников своих отверг Спасение. Прошли века, и вновь, пусть на ином краю земли, Врата, слава Господу, открываются снова.

Братья и сестры! Не убоимся же козней и препон, которые станут на пути! Не убоимся анафем лжепастырей, которые заполонили храмы! Не убоимся собственных страхов и сомнений! И тогда Врата отворятся перед всяким, кто преодолел невзгоды и расстояния, двигаясь к цели заветной, перед теми, кто не поскупился, уходя в паломничество, отписать своё имущество на сохранение Катакомбной Церкви…»

Расшифровка аудиозаписи проповеди преподобного Зосимы (в миру Маркел Сорока, 52 года, трижды судим за квартирные кражи и мошенничество), предстоятеля Катакомбной Церкви Свидетелей Чуда Господня. Архив Тайной Канцелярии.

Документ 5

Начальнику Финансового Управления Западного Пограничного Округа подполковнику Кулику.

За семь месяцев текущего года на участке границы с Угоро-Моравской Федерацией, охраняемом 512-м отрядом Пограничной Стражи (76 вёрст, три пропускных пункта), отмечен рост на 12 % попыток нелегального перехода границы и на 9,2 % — попыток выехать из страны по подложным документам или фальшивым визам. Почти вдвое увеличилось количество граждан, выехавших за рубеж по туристическим визам и не вернувшихся обратно в указанные строки (за соответствующий период прошлого года — 9, за семь месяцев текущего — 17). Более половины задержанных за нелегальный переход было отправлено органами дознания в гарнизонную психиатрическую лечебницу — практически у всех обнаружилась запущенная форма шизофрении и другие психические заболевания. Это вполне понятно — пытаться покинуть такую замечательную страну, как наша, могут только психи. Но тем не менее смею просить командование о выделении нашему подразделению дополнительного финансирования на укрепление границы, закупку сорока двух приборов ночного видения, тридцати собак, а также на строительство сауны для пограничных нарядов, вернувшихся с дежурства.

Начальник штаба 512-го отряда Пограничной Стражи майор Разводяга.

Документ 6

Мамочка! Прости меня, пожалуйста, что уехала, не попрощавшись. Я сейчас нахожусь в лагере для перемещённых лиц в Республике Корран — это в Южной Лемуриде. Как я сюда угодила — лучше не спрашивай. Мне здесь плохо. Хорошо, хоть паспорт у меня сохранился. Тем, которые без паспорта, даже домой написать не разрешают. Кормят ужасно, а отправлять назад бесплатно не хотят. У нас, говорят, расходов на таких голодранок сметой не предусмотрено. Мама, пришли, пожалуйста, денег — нужно 60 тысяч корранских песетос — это примерно 4 тысячи гривен. 2 тысячи надо на дорогу, а остальное — чтобы отпустили. Будь я проклята, если ещё раз послушаюсь каких-нибудь проповедников. Очень хочу домой. Обещаю — если мне удастся отсюда выбраться, то я и школу закончу, и без твоего разрешения вообще ничего делать не буду. Только очень тебя прошу: не обращайся в Посольский Приказ, а то меня могут отправить на принудительные работы лет на пять. Так мне господин Кордас сказал, начальник лагеря, а я ему верю. У него так: сказано — сделано. Жду с нетерпением. Только папе ничего не говори, если можно. Я сама чего-нибудь придумаю.

Твоя любящая дочь Милана.

Глава 3

3 сентября, 23 ч. 40 мин., Монастырь Св. Мартына, келья № 6.

Тепло, которое накапливается под одеялом, — совсем не то, что пляжная жара. Оно своё, оно родное… Можно лежать вот так и ни о чём не думать — только смотреть вон на ту звезду, которая за окном. Хотя не звезда это, а планета, но какая разница… Скоро придёт сон без сновидений, и только ради этого стоило бы здесь остаться. Здесь или в Беловодье, куда отец Фрол всё-таки упорно хочет его сплавить. Настоятеля, наверное, понять можно, только к чему старанья… Интересно, какой пользы он хочет добиться от отставного поручика без определённых занятий и места жительства? Странно — нет никакой связи между тем, что говорит этот настоятель, и тем, что при этом чувствуешь. Значит, смысл сказанного заложен не в словах и даже не между ними. И ещё — уходя, он явственно ощущал спиной взгляд его невидящих глаз. Взгляд, который чует спина, — это всегда угроза, знак опасности, сигнал быть настороже. Так было всегда — и в приюте, и в кадетском корпусе, и в юнкерском училище, и там — в Сиаре, на Бандоро-Ико, особенно в Шао-Лю, где любая чашка чая, поданная с поклоном узкоглазой служанкой, могла стать последней. Яд — любимое оружие хуннов. Стоп! Не стоит зарываться так глубоко в воспоминания. Есть тепло под одеялом, и жёсткая монастырская лежанка надёжно прикрывает спину от дурных взглядов, и звезда сияет за окном, далёкая и безопасная. А если судьба и готовит перемены, то всё равно заведут они не дальше смерти.

В коридоре раздались осторожные шаги, а потом кто-то застенчиво постучался в дверь. Что сказать? Да-да? Не заперто? И так все знают, что не заперто. Тут ни на одной двери нет ни замков, ни засовов. Братьям нечего скрывать друг от друга, и перед тем как войти, здесь вообще не принято стучаться.

Стук повторился, на этот раз громче, но Онисим только шумно вздохнул в ответ. Дверь медленно приоткрылась, и в келью вплыла свеча на подставке, похожей на лодочку с ручкой.

— Спишь? Эй, Онисим… — Это был рыжий брат Ипат, и чего только ему не спится. Может, зарезать пришёл ближнего своего. Хотя нет — смиренным инокам не полагается прикасаться к оружию без особого благословения от большого начальства. Тогда, наверное, задушить…

— Онисим.

— Чего тебе?

— Ты, помнится, как-то интересовался монастырским единоборием…

Вот оно что. Значит, решено-таки взбодрить незваного, но почему-то дорогого гостя любой ценой. Не мытьём, так катаньем выдрать из скорлупы — как морской енот ленивую устрицу.

— И что?

— Да так… За неустанною прополкой огурцов форму теряю, — пожаловался Ипат. — И соперника тут нет достойного, чтоб размяться иной раз. Не поможешь?

Вот так, значит. Не для душеполезных разговоров, значит, пришёл инок среди ночи, а помощи просить. Спарринг-партнёр ему понадобился! Селёдка по-монастырски. Мальчик для битья. Победа жаждет продолженья…

— Прямо сейчас?

— Как изволишь. Можно и сейчас, а можно и завтра, как стемнеет. После вечерней службы. — Ипат поставил свечку на стол, а сам присел на табурет. — Днём-то недосуг.

— Огурцы пропалывать надо?

— И огурцы, и репу… — в полумраке было явственно слышно, как монах скрипнул зубами. Не нравится ему, значит, сельское хозяйство. Смирения не хватает. — И службу нести, как велит Устав…

И здесь Устав, и здесь служба — почти забытые и когда-то милые сердцу слова, век бы их не слышать. Умиротворение, вызванное созерцанием заоконной звезды, куда-то испарилось, и на смену ему пришло давно забытое чувство здоровой злости: рыжего попика всё-таки стоит поставить на место, насовать ему по бокам, так чтобы мало не показалось. Главное — не расслабляться, как в прошлый раз, держаться настороже…

— Давай сейчас, — сказал Онисим, приподнимаясь на локте. — Да, сейчас. Чего тянуть… Время есть. Девать некуда. Вся жизнь впереди. Сегодня особенно…

Стоп! Пора прикусить язык. Это называется — понесло. Сказал «да» — и довольно. Надо только обговорить место и условия — до смерти, до первой крови или до последнего «сдаюсь».

— Поднимайся на башню, ту, что поцелее, — предложил Ипат. — Там наверху площадка есть. Только с лестницы не сорвись — там кое-где ступени обвалились. И давай без этих звериных рыков — нам ведь братьев будить ни к чему.

Ипат ушёл, оставив на столе горящую свечу вместе с «лодочкой» и противника в недоумении — к чему все эти хитрости, как будто всё происходит в каком-то скверном фильме. Только зашнуровывая кроссовки, Онисим сообразил, что гонг уже прозвучал и поединок уже начался. С этого момента нападения следует ждать в любой момент — и здесь, в келье, и во внутреннем дворе, и на полуразрушенной лестнице. Нет, монах вовсе не хочет его убивать, просто парню, похоже, надоело однообразное существование посреди монастырских стен, и он, борясь с иными искушениями и соблазнами, решил сыграть в войнушку. Что ж, сыграем, только шнурки надо завязать как следует. А то — последнее дело, если в самый разгар схватки наступишь на собственный шнурок.

Всё! Значит, единственное условие — не поднимать шума, чтобы отец-настоятель пребывал в счастливом заблуждении, будто вся братия вверенного ему культового учреждения смотрит ангелов во сне. Может быть, стоит только открыть дверь, как на сближение с переносицей стремительно пойдёт твердокаменная монашеская пятка…

Он задул свечу, лёг на пол, распахнул дверь и прислушался. В коридоре было тихо, если не считать сопения, и сдержанного храпа, доносившегося из соседних келий, и треска кузнечиков с улицы. Но неизвестно какое по счёту чувство, которое сумело-таки своевременно пробудиться, подсказывало, что противника в радиусе сотни метров нет. Может, и впрямь на башне поджидает, чтобы было откуда падать? Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать. А кто не спрятался — хуже будет. Только вот какая из трёх башен целее остальных? Может, внутри там степень разрушения и разная, а снаружи они выглядят совершенно одинаковыми. Хотя нет… Помнится, если на них смотреть со стороны проезжей части, то в двух из них проломы как раз, чтобы на паровозе заехать. Но отсюда всё равно не видно… Хотя можно обшарить их все, одну за другой, — до рассвета времени достаточно.

Стремительная бесшумная тень промелькнула в полосе лунного света и скрылась за часовней, но через мгновение оттуда донёсся звук хлопающих крыльев — какая-то ворона решила размяться перед сном. Играть в прятки-догонялки сразу как-то наскучило, и Онисим, уже не таясь, двинулся через двор наискосок, стараясь всем своим видом показать, что не обращает внимания ни на заросли колючего кустарника, за которыми находится огуречная плантация, ни на густые тени от нескольких кипарисов, которые могли бы служить укрытием для притаившегося врага. Нет, внезапного нападения не получится — не прилетит же брат Ипат по воздуху, не вылезет из-под земли… Шаги всегда можно различить, даже среди треска кузнечиков.

Оказалось, что лестница, ведущая вверх, сохранилась только у одной из башен, а значит, её и следовало считать той самой наиболее целой, на которую и надлежало взбираться. Подъём занял не меньше четверти часа. Он замирал после каждого шага, но и теперь никаких подозрительных звуков ниоткуда не доносилось. И вдруг внутри распрямилась пружина — ещё не уяснив разумом, что произошло, Онисим одним прыжком преодолел три последних ступени, которых почти не было, приземлился на кувырок и резко поднялся, прижавшись спиной к булыжному парапету. Мгновение назад та самая пятка, которой он желал скорейшего вывиха, просвистела в вершке от его щеки, и, казалось, поднятый ею ветер ещё не стих. Но теперь рядом снова никого не было — не было слышно ни шорохов, ни дыхания.

Монах будто вылупился из сгустка темноты, которая растекалась по каменному полу вокруг лестничного лаза. Первая его атака была явно рассчитана на успех, полный и безоговорочный, и сразу же развеяла всякие иллюзии о том, что брат Ипат решил просто размяться и восстановить форму. Онисим даже не сразу понял, что заставило его упасть на каменный пол и резво откатиться в сторону. Когда он вскочил на ноги, смиренный инок, прикусив губу, одним глазом рассматривал кулак с разбитыми костяшками, а другим отслеживал перемещения противника. Если бы голова осталась там, куда этот кулак ударил, то челюсть наверняка была бы сломана, а в затылке могла образоваться вмятина недели на две постельного режима.

Ну, всё! Теперь главное не создавать шума — условия есть условия… Тем более что первая кровь, казавшаяся в лунном свете совершенно чёрной, уже пролилась, и теперь схватка пошла как-то не по-монастырски…

4 сентября, 8 ч. 15 мин., Новаград, Гостиная Слобода, строение № 512.

— Ну, нет! Вот завтра с утра он позвонит, и скажи, что меня нет и не будет три… Нет, лучше пять дней. — Серафим Ступа, владелец посреднической конторы «Туда-сюда», счастливый обладатель лицензии на внешнеэкономическую деятельность по тридцати восьми позициям, друг семьи уездного посадника, депутат уездного вече, № 17 в книге почётных прихожан Собора Святого Саввы-Мореплавателя, попечитель двух детских приютов и одного дома ветеранов, отключил переговорное устройство, торопливо сложил скопившиеся на столе бумаги в одну стопу и вышел из кабинета, тут же продолжив разговор с секретаршей уже без помощи технических средств: — Текущие сделки пусть ведёт Крот. — Он кивнул на дверь кабинета своего зама. — Новые заявки — мне на стол, а я в отпуске, и я опаздываю.

— Машина уже у подъезда. — Секретарша понимающе улыбнулась, хотя не имела ни малейшего понятия, куда это собрался шеф в такую рань, даже не допив свой утренний кофе. — Если будут спрашивать…

— Если будут спрашивать — я в отпуске! — Он даже слегка повысил голос, что делал крайне редко. — А для того типа из Гельсингхомма я в отпуске навсегда. Всё ясно?

— Да, шеф.

Последнее слово она сказала уже под хлопок входной двери. Через полминуты господин Ступа плюхнулся на заднее сиденье новенькой серебристо-серой «Лады».

— Домой, — распорядился он, хотя это было уже лишним — водитель уже давно научился по выражению лица дорогого шефа определять, куда тот изволит направляться.

Машина тут же сорвалась с места, так что какой-то не в меру ретивый проситель чуть было не попал под колёса, а городовой, стоявший у входа, не успел как следует щёлкнуть каблуками.

Попетляв по лабиринту узких улочек среди однообразных серых высоток Гостиной Слободы, «Лада» вырулила на проспект Посадника Николы Хоря и затерялась в потоке пятирядного движения.

— А побыстрей нельзя? — нервно поинтересовался господин Ступа, глядя, как мимо медленно и величественно проплывает памятник Олаву Безусому, словно регулировщик, стоящий на дорожной развязке.

— Пока никак нельзя-с, — услужливо отозвался водитель. — Штраф за превышение — двадцать пять гривен на ассигнации.

— Плевать.

— А если у меня права отымут?!

— Новые куплю.

— Воля ваша. — Водитель надавил на газ, и «Лада» начала резво, одну за другой, обходить машины, идущие параллельным курсом.

Через полчаса громады городских строений остались позади, и по обочинам замелькали стройные ряды аккуратных коттеджей. «Лада» подкатила к фигурным кованым воротам, за которыми возвышался трёхэтажный особняк в позднеахайском стиле.

— Жди здесь, — приказал хозяин своему кучеру и, не дожидаясь, пока откроются ворота, вышел из машины, приложил ладонь к распознающему устройству. Пока устройство думало, он нервно притопывал, а как только щёлкнул магнитный замок и калитка распахнулась, широкими торопливыми шагами направился к дому.

— Серафим! — крикнул он, едва войдя в сени. — Бегом сюда, бездельник.

Одна из дверей, ведущих на половину прислуги, распахнулась, и на пороге появился заспанный человек, похожий на хозяина, словно брат-близнец.

— Чего — опять на презентацию? — подавив зевок, спросил двойник, которого на самом деле звали вовсе не Серафимом, а просто в его обязанности входило откликаться на хозяйское имя.

— Нет! На Бергамы. Или ещё куда-нибудь. Лишь бы на курорт. И чтоб был всё время на виду.

— И когда? — Ему явно не хотелось никуда ехать, даже на курорт.

— Сейчас! — Настоящий Серафим уже начал подниматься по лестнице вверх, на ходу сбрасывая с себя одежду. — Одевайся в моё и пшёл вон в аэропорт! Машина у ворот. И чтоб пять дён честно отдыхал: валяйся на пляже, пиво пей и за бабами ухлёстывай. На! — Он протянул двойнику свою идентификационную карточку. — Тут двадцать тысяч на личном счету.

— Маловато будет, — попытался возразить двойник, но хозяин так глянул на него, что тот начал торопливо собирать в охапку разбросанные по лестнице брюки, жилетку, пиджак и ботинки.

— И чтоб не смел больше ублюдков плодить! — рявкнул на двойника Ступа, стоя на верхней ступеньке уже в одних носках и цветных трусах до колен. — Ты резвишься, а я их корми потом.

Через четверть часа Серафим Ступа, владелец посреднической конторы «Туда-сюда», счастливый обладатель лицензии на внешнеэкономическую деятельность по тридцати восьми позициям, друг семьи уездного посадника, депутат уездного вече, № 17 в книге почётных прихожан Собора Святого Саввы-Мореплавателя, попечитель двух детских приютов и одного дома ветеранов, вышел из собственного особняка, сел в собственный автомобиль и отправился во Внукодедово, аэропорт, 3,2 % акций которого принадлежали тоже ему.

А ещё через десять минут с чёрного хода того же особняка вышел слесарь-сантехник в синей униформе и висящей на плече сумкой с инструментом. От хозяина конторы «Туда-сюда» его отличали пара свежих морщинок над переносицей, накладные усы и отсутствие проседей на шевелюре. Он запер дверь собственным ключом на три оборота и направился к остановке рейсового автобуса, которая располагалась в полутора верстах — за лесопарковой зоной, чтобы бензиновая гарь и рёв моторов не беспокоили счастливых обладателей лимузинов и загородных вилл.

4 сентября, 19 ч. 05 мин., платформа 112 км.

Человек, одетый в потёртые парусиновые брюки и футболку, вышел из вагона пригородного поезда «Новаград — Курочки», ступил на платформу, имеющую название лишь по номеру версты, отсчитанной от начального пункта, и направился по узкой тропинке в лес мимо одиноко стоящей будки обходчика. Шёл он долго, и лишь когда почти стемнело, тропинка упёрлась в дубовые ворота, за которыми, бросая отблески на листву высоких деревьев, пылало пламя большого костра.

— Эй! — Он ударил стальным костылём по медному тазу, подвешенному на верёвочке. — Отворяйте, а то уйду.

В узкой прорези появились два глаза, едва заметно светящихся в темноте.

— Сер, ты, что ли? — хриплый надтреснутый голос прозвучал не вполне уверенно, и свечение глаз стало чуть ярче.

— А кто же, Буй-Котяра! Кого ещё сюда принесёт на ночь глядя!

— Тс-с, тихо! — Вместо глаз в прорези показался большой губастый рот, со всех сторон обросший кудлатыми волосами. — Нельзя пока. Кудесник жертву приносит, а ты припоздал малость. Жди теперь, пока не закончит.

— Ну вот… — хотел было возмутиться Серафим, но вовремя осёкся, вспомнив, что то положение в обществе, которым сейчас на всю катушку пользуется его двойник, здесь не даёт никаких привилегий. — А ты пропусти меня по тихому, петли-то у тебя, поди, смазаны — не скрипнут.

Буй-Котяра глянул в глубину двора, где проходил ритуал, а потом осторожно отодвинул засов и приоткрыл калитку, как раз настолько, чтобы Серафим мог протиснуться вовнутрь.

Две дюжины волхвов, взявшись за руки, стояли полукругом напротив кумиров, освещённых мерцающим пламенем жертвенного костра. Сёстры-близнецы Жива и Навь, одна — дающая жизнь, другая — отпускающая из жизни, Даж, Прах, Чур и Волос — владыки четырёх стихий и Род — владыка времени и продолжения жизни — вся Седьмица отогревалась сейчас у этого огня, и на лицах богов, казалось, застыло удивление. Народу на таинство собралось немного — с полсотни, большей частью молодёжь, и некоторых Сер видел впервые. Они толпились за спинами волхвов, задирая вверх подбородки, стараясь смотреть на кумиров поверх голов.

Волхвы пели гимн, в котором не было слов, а звучало лишь завывание ветра, шум дождя, шелест листьев и сияние звёзд. Молоденькая берегиня, девчонка лет двенадцати, держала перед Кудесником поднос, на котором грудой лежали скомканные купюры достоинством от сотни гривен и выше.

— Прими, Даж златокудрый, долю от пищи нашей, и от добычи нашей, и от трудов наших. — Кудесник бросал в огонь ассигнации одну за другой, и каждый раз бумага вспыхивала весёлым ярким пламенем. — Дари нам тепло своё, но не иссушай земли-кормилицы. Дай жизнь траве и дереву, зверю и птице, и нас, малых детей своих, не обдели теплом, светом и радостию.

Кудесник то повышал голос, то говорил почти шёпотом, и тогда за хором волхвов невозможно было разобрать слов. Но вскоре надобности в этом уже не стало — едва заметно задрожала земля под ногами, послышался серебряный звон колокольцев — голос самих звёзд небесных; дубовые изваяния богов, казалось, пошевелились, и теперь они смотрели живыми изумрудными глазами на тех немногих, кто ещё сохранил веру далёких предков, кто ещё верил, что живы и земля под ногами, и небо над головой, и каждое дерево, и каждая травинка, и каждая капля росы…

Беспечальные дети Дажа и Живы, взявшись за руки, вытягивались в цепочку. Когда хоровод сомкнётся, радость наполнит сердце каждого, а когда последняя бумажка, заменяющая ныне жертвенных телков, окунётся в пламя, можно будет, срывая с себя одежды, бежать к реке, где на берегу уже разведены костры и стоят открытые бочонки с золотистым вином. И будет трепетный восторг гулять по жилам, и это небо расцветёт алмазным блеском, и воды медленной реки запахнут мёдом, и шёпот травы обернётся словами нежности.

Вдруг чьи-то жёсткие пальцы вцепились в плечо и вырвали его из хоровода счастливых лиц, и звёздный перезвон начал стихать вместе с удаляющимся многоголосым смехом.

— Сер, останься. — Буй-Котяра, скитский сторож, уже держал его обеими руками, не давая броситься вдогонку за убегающими наядами. — Сер, останься — Кудесник велел. Успеешь ещё порезвиться.

Пространство вокруг богов опустело, погас изумрудный блеск в их глазах, и только всплески воды и голоса, доносящиеся со стороны реки, напоминали о том, что где-то происходит празднество в честь солнечного божества.

— Иди в дом. Кудесник ждёт. — Буй-Котяра наконец-то отпустил его, напоследок развернув лицом к высокому крыльцу, на которое медленно поднимался Кудесник. Теперь оставалось лишь идти за ним, с трудом переставляя негнущиеся ноги. — Явился бы ты пораньше, успел бы он с тобой поговорить, пока не началось, а теперь уж изволь… Не всякому такая честь, такая радость — с самим с глазу на глаз…

Когда Серафим дошёл до крыльца, оцепенение наконец-то покинуло его. Подняться вверх по ступеням и перешагнуть порог уже не составило труда. Спина ощутила дуновение ветра — это Буй-Котяра захлопнул за ним входную дверь. Значит, наедине… Значит, с глазу на глаз…

— Да ты присядь, Сер-Белорыб, не робей. — Кудесник сидел, поджав под себя ноги, на волчьей шкуре, а маленькая берегиня, та, что держала поднос с жертвенными деньгами, стояла за его спиной и расчёсывала длинные седые волосы старца деревянным гребнем, украшенным химерами и грифонами. — Разговор у нас будет недолгий. Можно было бы и опосля, да только неспокойно мне будет, пока не дашь ты мне ответа.

Ох, неспроста Кудесник назвал его тайным именем. Значит, не о деньгах речь пойдёт и не о том, чтоб пристроить какого-нибудь лишенца, за веру предков пострадавшего. Для таких дел телефон в конторе есть.

Серафим осторожно опустился на голый пол, стараясь не брякнуть коленями о половицы. От того, что в нём такая нужда, что даже Кудеснику не терпится, на душе было и приятно, и тревожно.

— Расскажи-ка, Сер-Белорыб, что у тебя за дела в Сиаре, — спросил Кудесник, давая знак берегине, чтоб отставила свой гребень.

— Поставки вычислительной техники и средств связи, — с готовностью ответил Серафим, хотя такой вопрос в устах Кудесника показался ему более чем странным. — С одобрения Посольского Приказа.

— Ну как же, попробовал бы ты без одобрения, — усмехнулся Кудесник. — А как доставляешь?

— Самолётами. Прикупил у военных парочку старых бомбовозов. У них отлетали, а мне ещё сгодятся. — Почему-то было совершенно ясно, что Кудеснику заранее известны все ответы, и тем сильнее хотелось понять, куда он клонит. — Дешевле получается, чем арендовать.

— А как летаешь — востоком или западом?

— Западом ближе. Не намного, но керосин нынче дорогой. Только сам я не летаю.

— А востоком — никак?

Чем дальше в лес, тем круче мухоморы! Да что ж ему надо-то?

— Можно и востоком, если склады в Соборной Гавани завести.

Казалось, Кудесник погрузился в глубокую задумчивость, и Серафиму даже подумалось, что он просчитывает экономическую целесообразность смены маршрута. В конце концов, чем богаче становятся дети Дажа и Живы, тем полнее казна Потаённой Верви.

— Знаешь ли ты, Сер-Белорыб, что наши боги мертвы? — Чувствовалось, что теперь каждое слово даётся Кудеснику с трудом. — Наши боги мертвы. Не только человек жив верой своей, но и боги живы его верой. Было время, когда Владыки запросто входили в избы, садились за стол вместе с детьми своими. Жива сама порой принимала младенцев у рожениц, а Навь сама поджигала хворост погребальных костров. Потом пришли ромейские проповедники, и многие, поддавшись их льстивым речам, коварным посулам и посмертным страхам, начали поклоняться Безымянному, невидимому, а потому страшному. Многие, поверив в свою ничтожность, отреклись от веры пращуров, начали вырубать священные рощи, изгонять волхвов из селений, жечь капища. Брат пошёл на брата, сын на отца, род — на род. И боги во гневе обрушили на неверных чад своих голод и мор, а потом начались буйства стихий — воды вышли из берегов, ветры валили деревья и рушили дома, солнце упало на землю, и твердь земная превратилась в зыбь. Знаешь ли ты об этом, Сер-Белорыб?

Да, он знал. Знал о великих бедствиях двухтысячелетней давности, но одно было для него ново в словах Кудесника — то, что боги мертвы.

— Да, боги мертвы, но смерть их подобна сну. Пока жив хотя бы один из детей Дажа и Живы, есть надежда, что боги воскреснут, — продолжил Кудесник, не дождавшись ответа. — Их бесприютные тени бродят по земле, даруя нам радость и надежду. А теперь слушай, Сер-Белорыб, я скажу тебе самое главное: возможно, приближается тот великий день, когда боги воскреснут и обретут былую силу. И мы снова будем ходить по живой земле, и живое небо будет сиять над нашими головами, и снова можно будет беседовать с огнём в очаге, и богатою жертвой можно будет призвать снисхождение вод небесных. Но! — Кудесник слегка повысил голос. — Для того, чтобы стало посему, мало хороводы водить да в жертвенном костре бумагу палить.

Серафим вдруг почувствовал, будто у него внутри всё холодеет. Неужто Кудесник задумал принести богам, как бывало встарь, человеческую жертву? И кто же это будет? Девица непорочная? Какой-нибудь беглый каторжник, из тех, что порою набредают на таёжные скиты? А может быть, это он сам — Серафим Ступа, владелец посреднической конторы «Туда-сюда», счастливый обладатель лицензии… Может быть, жертва должна сама войти в огонь, и чтобы человек был не последний из детей Дажа? Вот и дождался праздничка…

Он не сразу сообразил, что за звуки до него доносятся. Оказалось, что это Кудесник смеётся. Смеётся взахлёб, как будто только что выкушал целую братину густого отвара корней беспечальника.

— Ты уж никому не рассказывай, какие мысли тебя тут одолели, — сказал наконец Кудесник, смахивая со щеки слезу радости. — Я и сам-то хорош — сказал, не подумавши.

— Так и что же делать надо? — спросил Серафим, решив, что о своих недавних страхах и Кудеснику говорить не стоит. — И я чем могу…

— А твоё дело маленькое. — Кудесник снова стал серьёзен. — Ты самолёты-то свои застраховал?

Дались ему эти самолёты! Гробы летающие. Обноски Военного Приказа. Кто ж их страховать будет!

— Нет.

— Значит, придётся один из них забесплатно разбить во славу Рода.

На Собор Святого Саввы-Мореплавателя уронить, что ли?! А фиг ли толку?

— Значит, если востоком лететь до Сиара твоего, там по пути островок будет вёрст этак в сотню длиной. Туда надобно волхвов доставить.

— А по-другому никак? — Серафим по привычке попытался торговаться.

— А по-другому никак. Пытались уже. — Кудесник слегка подался вперёд и заговорил почему-то шёпотом: — Сила там пробуждается. Сила древняя, бесприютная… И кто первее прочих ею овладеет, тот и прав окажется перед жизнью земною, перед прошлым и будущим. Если наши люди принесут нашу веру в джунгли басурманские, боги воскреснут и воцарятся навеки. Такое нечасто случается. Может, в последний раз… Только многие лапы свои туда тянут. Вокруг три дюжины кораблей шастают и воду и небо под прицелом держат. Так что никак по другому, никак… А пилотов мы тебе своих пришлём. Прежних рассчитай. Я слышал — ты мастак придраться к трудящему человеку. Ну?

Сер-Белорыб смотрел в глаза Кудеснику и едва заметно улыбался. Чтобы ответить, не надо было слов — достаточно того, что сердце наполняется тихой радостью, а душа трепетным восторгом, какого он ни разу не испытывал даже в хороводе, кружащем неразрывной вервью перед взорами Владык, которые, оказывается, давно мертвы или спят мертвецки. Да! Да! Да! Всё что угодно! Пусть боги воскреснут. Пусть вода речная пахнет мёдом. Пусть обретёт свой голос каждый лист из священной дубравы. Пусть серебряный перезвон звёзд каждую ночь звучит под чёрным куполом неба. И чтоб можно было жить одной жизнью, а не двумя.

— А ежели чего, ты здесь ни при чём. — Голос Кудесника вернул его к действительности. — Ничего не знаешь, а язычников в пилоты нанял, потому что на дешевизну позарился.

Это верно, тем, кто к приходам не приписан, можно вдвое, а то и втрое меньше платить. И развалюхи с крыльями, раз такое дело, неплохо бы всё-таки застраховать. Если агенту сверху тыщонок пять накинуть, то, глядишь, и в убытке не останешься.

4 сентября, 21 ч. 54 мин., Новаград, Южное Подворье, Главный штаб Спецкорпуса.

— Дина, голубушка, присядь пока, а я доклад дочитаю, уж больно занимательно пишет этот триста семнадцатый. — Генерал Сноп углубился в чтение шестого листа из двенадцати, рассеянно помешивая ложечкой в стакане, хотя сахар давно уже растворился, а чай, скорее всего, остыл ещё четверть часа назад.

Она присела на высокий жёсткий стул с высокой прямой спинкой. Мебель, кроме хозяйского кресла, в собственном кабинете начальника Тайной Канцелярии была нарочито неудобной — видимо, чтобы замы не слишком засиживались и не докучали начальству полномасштабным изложением фундаментальных стратегических разработок. Доклады агентов тоже нечасто попадали генералу на стол — статс-резидент старался изредка подбрасывать ему только то, что могло позабавить старика.

— Вот шельмец! — не сдержался генерал. — Ну ты подумай! Девять лет, как этого парня внедрили младшим инспектором уголовной полиции в Равенни, так он уже пробился в окружные комиссары и просит разрешения баллотироваться в Ромейский сенат.

— Ну и как? Позволите?

— А вот фиг ему! Карьерист несчастный. На самом деле толку от него — чуть. Правда, и расходов почти никаких — сам зарабатывает, взятки берёт. — Генерал пробежал глазами по последним строчкам и сунул бумаги в кромсатель. — С чем пришла?

— С докладом. — Дина постаралась сесть ещё прямее, чтобы подчеркнуть всю серьёзность своих намерений. — Обстоятельства требуют моего непосредственного участия в операции «Тлаа-Длала».

— А это ещё зачем?! — Генерал, казалось, слегка опешил.

— Эверийцы опять усилили блокаду острова. Вчера туда отправился почти весь шестой флот Конфедерации. Без активного неофициального содействия властей Сиара туда никому не проникнуть.

— А чем они, интересно, могут посодействовать? И ради чего?

— Да хотя бы чтобы досадить Конфедерации. А чем — это только на месте можно выяснить.

— У нас что, своих средств доставки не хватает?!

— С сегодняшнего утра действует приказ главы Морского Департамента Конфедерации — в любого, кто приблизится к двенадцатимильной зоне, стрелять на поражение. Любая подводная, надводная или воздушная цель уничтожается всеми имеющимися средствами. А средств у них хватает.

— И с чего это они так разбушевались?

— За последний месяц — в среднем более сорока попыток в день. Плоты, каноэ, надувные матрацы, лёгкие самолёты, один прогулочный теплоход, до отказа набитый цыганами, воздушные шары, акваланги. Некоторые даже просочились. Сектанты всяческих мастей, психи, кликуши, террористы, просто отчаявшиеся люди — все туда ломятся, не жалея жизни и здоровья.

— Ну и раньше было то же самое.

— Раньше такого не было. Какой-то кретин разместил в информационной сети сообщение, что дух Тлаа примет всякого, кто ему приглянется, и тот ни в чём не будет знать отказа. Немедленное удовлетворение любого желания гарантируется.

— Кем гарантируется?

— Духом, Ваше Высокопревосходительство! Свободным, пустым и неприкаянным духом Тлаа, которого почему-то хуже смерти боятся тамошние аборигены. — Дина даже слегка привстала, упёршись ладоням в генеральский стол. — И будьте спокойны, найдутся и такие, кого никакая эверийская военная мощь не остановит. Никакой огонь на поражение.

— Эх, руки бы тому умельцу пообрывать за такие шутки. — Генерал залпом выпил свой остывший чай и откинулся на спинку кресла, погрузившись в глубокую задумчивость.

ПАПКА № 3

Документ 1

«Была белая пустыня без конца и без края. Она была холодной, и в ней не росли деревья, не было там белок, и лисиц, и лосей, и медведей. Людей там [тоже] не было. Длала сидел на холодном сугробе и совсем не знал, где он, кто он и куда [он] попал. Он знал только, что шибко наказан кем-то большим и сильным, которого больше [никогда] не увидит.

Потом он бродил по белой пустыне, но она [везде] была одинаковой, и Длала перестал. Потом он стал копать белое внизу, но дна ему не было, и Длала перестал. Потом он начал громко кричать, но никто не отозвался, и Длала перестал. Потом он стал ждать, но там не было края неба, куда уходит костёр великих духов, и никак нельзя было считать дни, потому что не было ночей, и Длала перестал.

И [тогда] вокруг ничего не стало, и Длала [точно] не знал, есть ли он [сам]. Но [однажды] Длала решил, что [если] он думает, значит, он есть. Он понял, что Длала есть, но не знал зачем, и это [его] мучило. И эта мука стала движением, криком и ожиданием, которые были [на самом деле], а не думались ему. И нашёлся человек, который его услышал и пришёл к нему. Человек знал, что есть деревья, белки, лисицы, лоси и медведи, и они стали. Человек знал, что есть женщина, и она стала. Человек знал, что есть мир, и он стал.

С тех пор никто не слышал Длала, потому что его мука кончилась, и он перестал кричать».

Ефим Кавун «Мифология и фольклор йоксов», издание АН СГ, Новаград — 17 613 г. от Н. В., стр. 298.

Документ 2

Статья 2. Общество и государство Соборной Гардарики.

2.1. Верховная власть в Соборной Гардарике принадлежит народу.

2.2 Народ осуществляет свою власть через волостные, уездные Вече и Верховное Вече, избираемые прямым тайным голосованием на срок 10 лет, а также волостных, уездных посадников и Верховного Посадника, назначаемых Вече соответствующего уровня на срок своих полномочий.

2.3. Право избираться и быть избранными в Вече всех уровней имеют граждане СГ, достигшие возраста 21 год.

2.4. Руководящей и направляющей силой общества СГ, хранящей его нравственные устои, моральные принципы и духовные ценности, является Единоверная Соборная Церковь Всея Гардарики.

Статья 3. Граждане и жители Соборной Гардарики.

3.1. Гражданином Соборной Гардарики считается:

— любой человек, если его родители являются гражданами СГ, независимо от того, рождён он на Родине или на территории любого другого государства, приписанный к одному из приходов ЕСЦГ;

— любой житель СГ, заявивший о своём намерении стать гражданином, получивший на это дозволение волостного Вече, приписанный к одному из приходов ЕСЦГ, предоставивший справку о Причастии от приходского священника;

— любой приезжий из-за рубежа, высказавший намерение постоянно проживать в СГ, получивший на то дозволение Верховного Вече и приписанный к одному из приходов ЕСЦГ.

3.2. Жителем Соборной Гардарики считается:

— любой человек, если его родители являются жителями СГ, независимо от того, рождён он на Родине или на территории любого другого государства;

— любой приезжий из-за рубежа, высказавший намерение жить в СГ, получивший на то дозволение Верховного Вече.

3.3. Жители Соборной Гардарики равны гражданам перед Законом, имеют те же имущественные и прочие права, кроме:

— права избираться и быть избранными в представительные органы власти;

— права занимать руководящие посты в структурах исполнительной власти;

— права занимать командные посты выше 4-го разряда в вооружённых силах, любых ведомствах, имеющих силовые структуры, а также административных органах исполнительной власти.

3.4. Жители Соборной Гардарики пользуются свободой вероисповедания и могут с дозволения волостных Вече создавать свои религиозные общины, которые подлежат обязательной регистрации.

Из Уложения (Основного Закона) Соборной Гардарики.

Документ 3

Коллегия Иностранных Дел Республики Сиар Президенту Конфедерации Эвери Индо Кучеру. № 12 от 15 августа 2985 г.

Господин Президент!

Правительство и народ Республики Сиар обеспокоены возросшей в последнее время активностью Военно-Морских сил Конфедерации в непосредственной близости от берегов Сиара. По нашим сведениям, в районе о. Сето-Мегеро, который расположен всего в 46 милях от наших территориальных вод, сосредоточено более четверти всех боевых и вспомогательных кораблей ВМФ Конфедерации.

Обращаем Ваше внимание на то, что соответствующие ведомства Республики Сиар не были предварительно осведомлены в установленном порядке ни о целях данной операции, ни о самом факте военного присутствия.

Заявление Командования ВМФ КЭ об объявлении соответствующего сектора запретной зоной было выдержано в грубых и безапелляционных тонах, что ни в коей мере не соответствует общепринятым в международных отношениях нормам и не способствует дальнейшему развитию добрососедских отношений между нашими странами.

Правительство и народ Республики Сиар требуют либо ограничить данное военное присутствие, которое вынуждает нас предпринять адекватные ответные действия, либо дать ему удовлетворительные объяснения.

С уважением, Глава Коллегии Иностранных Дел Республики Сиар, пожизненный консул Дуче Барсето.

Документ 4.

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико, лично, секретно.

Шеф! За истекшую неделю, к сожалению, не произошло ничего утешительного и ничего такого, что могло бы хоть в ничтожной мере пролить свет на суть и причины происходящего.

Визуальные наблюдения позволяют судить о том, что на острове в данный момент находится не менее пятнадцати человек. Личности десяти из них установлены:

1. Тана Кордо, гражданка Конфедерации, 31 год. Проживала в Новой Александрии, работала секретаршей в фирме по торговле недвижимостью.

2. Зуко Дюппа, гражданин Конфедерации, 46 лет, по образованию инженер-кораблестроитель. Проживал в Харди-Хоме, последние 6 лет — безработный, кроме пособия, имел значительные доходы не установленного происхождения.

3. Патрик Бру, гражданин Конфедерации, 24 года, художник-дезаэкспрессионист, 6 персональных выставок в Бонди-Хоме, Н. Александрии и Лютеции, наиболее известная работа «Темя и Вымя» куплена медиамагнатом Тедом Хермером за 200 000 фунтов. Последний год числится среди пропавших без вести.

4. Лида Страто, гражданка Ромейского Союза, 16 лет, подружка погибшего при попытке прорваться на остров Ромена Кариса, боевика и одного из идеологов террористической организации «Свободная Галлия».

5. Адриан Клити, 33 года, гражданин Ромейского Союза. Служил командиром взвода карабинеров в г. Равенни (провинция Лацо), уволен со службы за неоправданное применение оружия.

6. Анжел Клити, 29 лет (младший брат Адриана Клити), гражданин Ромейского Союза. Проживал в Роме, известен как криминальный авторитет. Бежал из тюрьмы в г. Пирсе, где отбывал пожизненное заключение.

7. Рано Портек, 30 лет, гражданин Угоро-Моравской Федерации. Последние несколько лет проживал в Равенни, выехав в Ромейский Союз по долгосрочной туристической визе после того, как получил по завещанию какой-то дальней родственницы пожизненную ренту. Не имеет ни профессии, ни образования. Страдает алкоголизмом.

8. Свен Самборг, 36 лет, гражданин Конунгата Копенхальм, профессиональный военный, участвовал в гражданской войне в Сиаре на стороне Директории, а также в военных действиях на территории Империи Хунну, Южной Ливии, Республики Даунди и др. За последние пять лет написал несколько книг (боевики), из которых одна («Пьяная Маруся с пулемётом») была издана им за свой счёт.

9. Мария Боолди, 77 лет, гражданка Королевства Альби, вдова профессора Криса Боолди, пропавшего без вести 39 лет назад, предположительно в этих же местах.

10. Сирена Прода, 21 год, гражданка Республики Корран. Проживала в г. Порт-Массор, занималась проституцией.

На данный момент в лагерях для перемещённых лиц, организованных нами на корранской территории, содержится 4846 человек, задержанных при попытках проникнуть на остров, — граждан 86 государств, а также лиц, не имеющих гражданства. За время блокады 36 лиц, оказавших сопротивление при задержании, было убито. Также обнаружено 112 тел погибших при невыясненных обстоятельствах.

Обращает на себя внимание тот факт, что «явление» избирательно само препятствует проникновению на остров. Вахтенный офицер корвета «Майор Зекк» докладывал, что на один из просочившихся к берегу плотов при полном безветрии со стороны острова обрушилась волна и гнала его не менее 12 миль прямо к борту патрульного корабля.

13 августа, согласно Вашей рекомендации, по острову были проведены пробные стрельбы. После первого залпа носовой башни крейсера «Бонди-Хом» были зафиксированы разрывы юго-восточнее горы Скво-Куксо, после чего замки орудий заклинило, а при детальном рассмотрении обнаружилось, что казённые части артсистем оплавлены, хотя никакого заметного повышения температуры в помещении боевого расчёта замечено не было.

В свете всего вышесказанного предлагаю отодвинуть зону патрулирования от берегов острова хотя бы на 30 миль, отправить на базу большую часть крупных кораблей и усилить эскадру 35 противолодочными катерами, 20 тральщиками и госпитальным судном.

Сид Батрак, полномочный представитель Департамента Безопасности при штабе операции «Морской Конёк», главный резидент ДБ по странам Южной Лемуриды. 21 августа, 17 ч. 00 мин.

Документ 5

«А здесь, кстати, не хреново!»

Записка из бутылки, обнаруженной с борта тральщика «Жнец» в 14 милях от острова Сето-Мегеро. Бутылка, кстати, была из-под галлийского арманьяка пятидесятилетней выдержки, стоимостью от 400 до 700 эверийских фунтов, смотря где покупать.

Глава 4

6 сентября, 21 ч. 35 мин., Лазарет монастыря Св. Мартына.

Теперь они лежали на соседних койках. У брата Ипата левая рука была по локоть в гипсе и ныли два сломанных ребра, а Онисим маялся головной болью от сотрясения мозга. Голова отказывалась принимать какие-либо мысли, а желудок — какую-либо пищу. Ночная разминка закончилась вничью.

Двое суток они лежали молча, будто сговорились, даже не отвечая маленькому лысенькому доктору на вопросы о том, у кого чего болит и как это они сподобились так друг над другом постараться…

На третью ночь постельного режима Онисим, впав в привычное забытьё, наблюдал лохмотья серого тумана, под которым скрывалось то самое болото, где должна была произрастать та самая сосна. Но почему-то идти по указанному азимуту не было ни сил, ни желания, а значит, привычный кошмар на этот раз не мог повториться. Откуда-то извне пробивалась тупая боль в затылке, и чей-то голос сочился из-под земли вместе с урчанием пузырьков болотного газа. У доносящихся фраз были такие же рваные края, как у тех клочьев тумана, что стелился под ногами:

— …если сказать нечего, это не значит, что надо обязательно молчать…..монах спит — служба идёт — всенощная или обедня, например…..а если подумать: Благодать-то — не картошка, и как её культивировать…..вот, например, почему, если к Небесам обращаешься, надо непременно башкой об пол стучаться… — Постепенно текст стал относительно связным, и даже голос начал казаться знакомым. — …и вот однажды оказывается, что вся жизнь — псу под хвост. А всё с того начинается, что каждому во что-то верить надо. Во что-то или хотя бы кому-то… Ждёшь одного, а получается совсем другое. Вот был у нас в семинарии отец Софрон, риторику вёл. Так он так и говорил: если не чуешь в себе сил верить каждой букве Писания, даже вопреки логике, здравому смыслу и научному знанию, иди в слесаря и посещай храм по пятницам, как все добрые граждане, — через раз. Ну а кому хочется, чтобы как все… Я уж не первый год в Писании копался. Только ничего нерукотворного там не откопал почему-то. Но думал: если уж есть логика, которая против, найдётся и другая — которая за, что не всякий смысл здравостью красен, а что до науки, то Господь нарочно нам испытание подбросил — вместе с миром сотворил ему прошлое, которого на самом деле не было. Однажды попробовал кафедральному левиту изложить насчёт этого, так он мне сразу велел заткнуться, потом начал выспрашивать, с кем из сокурсников успел я подобные вредоносные мнения обсудить, а потом отправил к коридорному смотрителю — на дюжину плетей, чтоб не пытался разумом постичь основы веры. Ну сходил я, своё получил, а наутро забрал из канцелярии карточку свою и ушёл в чём был. Вот так. Потом года три с половиной мыкался где попало, даже во Внутреннюю Стражу на два года завербовался — тут уж пришлось контракт оттрубить от и до, но тех лет мне как раз и не жалко. Там-то меня смирению и научили, спасибо старшине Зубу. И мысли свои держать при себе, делать, что надо и когда полагается.

Онисим вдруг понял, что не спит и нет никакого тумана перед глазами, а есть низкий потолок, на котором, покачиваясь от сквозняка, висит шарообразный матовый плафон, на который падает пробивающийся в окно лунный свет. Он повернул голову и обнаружил, что брат Ипат сидит на своей койке с закрытыми глазами и говорит, говорит, говорит…

— А сюда я пёхом пришёл. От Большой Засеки пять тыщ вёрст оттопал. А знаешь почему? Спешить было некуда. Рассудил, что если идти куда глаза глядят, рано или поздно суета разума в ноги уйдёт, и станет тогда разум чист и для веры открыт. А когда досюда добрался, пребывал я уже в счастливом заблуждении, что готов отныне посвятить остаток жизни служению Господу, посту, молитве и трудам праведным, не рассуждая в сердце своём, почему ящеры передохли за миллионы лет до Начала Времён. Отец Фрол меня даже расспрашивать ни о чём не стал и другим, похоже, не велел. Ему и вправду стоит только голос услышать или ещё как, и он о человеке сразу много чего понимает — что-то такое, чего самому лучше не знать. А мне он так и сказал — ты, говорит, к нам вряд ли надолго, потому как вера твоя — от томления духа и смирение твоё от ума идёт. Вот так. Насквозь видит, хоть и слепец, а в постриге не отказал. Значит, прикинул, что от меня тут польза какая-то будет, а может, ему план из епархии спускают по монашескому поголовью — не знаю… Только одно понятно: всюду лицемерие, корысть, трусость, а истину никто не хочет ни видеть, ни слышать, даже если она сама в глаза и уши лезет. Даже здесь.

— А что такое истина? — Онисим сам не ожидал, что такой вопрос может у него возникнуть и тем более что он произнесёт его вслух, причём вместе с ответом. — Для меня вот нет ничего важнее ночного бреда — значит, он и есть истина.

— Да ты не спишь. — Брат Ипат открыл глаза. — Ты не спишь, а я болтаю. Прости, брат, что побеспокоил.

— Ты меня побеспокоил, когда башкой о стенку шваркнул. А теперь-то чего извиняться… — Онисим вновь удивился собственной многословности. Впрочем, тому были оправдания: во-первых, боль в затылке заметно поутихла, а тошнота сменилась лёгким чувством голода.

— А вот это ты сам нарвался, — отозвался монах, едва заметно улыбнувшись. — Иначе ты бы мне вообще все кости переломал, вояка хренов. В десанте, что ли, служил?

— Да.

— Офицером.

— Да.

— Оно и видно. Удержу не знаешь. — Ипат попытался почесать через гипс сломанное запястье. — Старшина Зуб тоже как-то попытался на мне перед строем крутизну свою показать. Пока я его на неделю в санчасть не определил, не успокоился, бедолага.

— И как тебя на губе не сгноили за такое?

— За какое за такое?! Там всё строго по уставу было. Учебный поединок, обстановка, приближенная к боевой. Мне даже благодарность объявили за успехи в боевой подготовке и премию в размере месячного жалованья. Меня потом перевели инструктором по рукопашному бою в учебную бригаду Внутренней Стражи.

— Это которая каторжников ловит?

— Ага. Не только ловит, но и охраняет. А ловят больше диких старателей и браконьеров. Там, в Восточной Тайге, и сейчас ещё посадник местный власть имеет только в Большой Засеке, ну и ещё в округе вёрст на сто. Дальше всё на Страже держится. — Чувствовалось, что военная служба оставила у монаха не одни только горестные воспоминания, которым он предавался, думая, что разговаривает со спящим. — А тебя-то как сюда занесло? От хорошей жизни на стенку не полезешь.

От хорошей жизни! Интересное замечание. Жизнь может быть хорошей и плохой — это смотря как к ней относиться. А что делать, если жизни вообще нет? Была, и нету… Как можно с кем-то поделиться тем, чего нет? Как?

Язык вырвался на волю, начисто забыв о документе на шесть листов — подписке о неразглашении. Зачем скрывать то, чего не было? Почему-то захотелось довериться этому странному монаху, который если с кем-то и мог поговорить откровенно, то только со спящим.

Через час, когда небо посветлело, предчувствуя близость рассвета, брат Ипат знал о бывшем поручике Спецкорпуса Онисиме Соболе почти всё. Всё, кроме мелочей, которых тот не помнил или не придавал им значения, и ещё того, чего он не мог знать о себе сам.

6 сентября, 21 ч. 35 мин., Плёсский уезд, 14 вёрст южнее станицы Питьевой.

— …и каждый из вас вправе спросить меня: а сам-то ты, отец Зосима, чем заслужил благосклонность Господа и судьбы? И я отвечу каждому: не постом и не молитвой, не только смирением и не одним лишь терпением. Да, на меня снизошло знание, рядом с которым меркнет самая истовая вера! А чем я это заслужил? И я отвечу: ничем. Нет моей заслуги в том, что чудеса Господни, и не единожды, свершились у меня на глазах, но в тот миг, когда услышал я Глас Небес, меня, того, кем был я до того дня, не стало, а стал я, которого не было ранее. Значит, я — дважды рождённый, и это тоже чудо. В моей ладони — свет, в моих очах — радость, что я вижу вас, внимающих мне, на моём челе — скорбь о тех, кто не открыл свой слух проповеди моей, ибо их уделом остаётся блуждание во тьме. — Голос, доносящийся из небольшого репродуктора, установленного на приборной панели, звучал всё громче, и невзрачный капитан Внутренней Стражи убавил уровень звука.

— Ваш Превосходительство, не пора ещё? — с плотоядной надеждой в голосе спросил он, оглянувшись на полковника Кедрач, которая сидела тут же, в аппаратной, за его спиной.

— Нет. Во-первых, этот жулик наверняка скажет ещё что-нибудь ценное, — отозвалась Дина, неторопливо разглядывая мигающие лампочки на приборной панели. — А во-вторых, нам ни к чему лишний шум. Пусть сначала паства разойдётся.

— Мы его слушаем уже второй месяц. — Капитан будто выдавливал из себя каждое слово — внезапное вмешательство Спецкорпуса в дело, которое он лично практически довёл до победного конца, могло бы кого угодно довести до белого каления. Но приказ есть приказ. — Мы бы ещё на прошлой неделе эту лавочку прикрыли, а по этому «преподобному» уже давно вечная каторга плачет.

— Мне не интересно, капитан, кто по нему плачет, — сказала Дина с металлом в голосе. — Вам разве не сообщили, что наша операция идёт по категории «аз»?

— Воля ваша… — Капитан вернул голосу проповедника прежнюю громкость. — Только он может и до утра не угомониться.

— …причиною всех скорбей. Но каждый из вас может не только повторить мой путь, но и пойти дальше — к истинному свету, к истинному чуду, к истинной благодати. И среди вас уже сейчас есть те, кто доказал, что достоин вступить в Царствие Света и Радости. Путь не близок и опасен. Возможно, кто-то войдёт в это Царствие через собственную гибель, но наверняка будут и те, кто войдёт из жизни земной в жизнь вечную, минуя телесную смерть. И Глас Небесный назвал мне имена тех, кто может и должен ступить на этот путь уже сегодня. Лейла и Андрон! Пусть все братья и сестры восславят ваши имена пред ликом Господа!

Послышался струнный перебор, потом вступили аккордеон, ударник и саксофон. Дюжины три голосов постепенно подхватили слегка приблатнённый мотивчик, который вполне сгодился бы для сельской дискотеки.

Мы перед тобой, Отец Небесный, —

Не людская пыль, а зёрна света!

Пусть глупцы ещё не верят в это,

Мы Тебя восславим этой песней.

Мы перед тобой, Господь Единый, —

Навсегда едины в нашей вере,

И у нас всегда открыты двери

Всякому, кто душ растопит льдины.

Мы перед тобой, Всевышний Пастырь, —

Радостны, как дети, и смиренны.

Не страшны судьбы нам перемены,

Чудо заслонит нас от несчастья.

Мы перед тобой…

Капитан негромко, но явственно заскрипел зубами. За время проповеди прихожане пели эту жизнерадостную муть о двенадцати куплетах уже в шестой или седьмой раз, и будь его воля, он уже давно швырнул бы в тот бревенчатый барак, где происходило действо, противотанковую гранату.

— Кто такие Лейла и Андрон? — спросила Дина спокойно и по-деловому.

— Андрон Ливень, сын оптового торговца мылом, несовершеннолетний. Этакий юноша бледный со взором горящим, — отозвался капитан, мельком заглянув в тетрадь, исписанную аккуратным мелким почерком. — Лейла Кунь — наш агент, внедрена шесть месяцев назад. У неё и жучок в лифчике.

— А как до сих пор ваш подследственный не заподозрил, что за ним слежка? — поинтересовалась Дина. — Он ведь не мог не заметить, что больше половины его засланцев не могут получить выездные документы, остальные тоже, как правило, дальше Угора не добираются.

— Извиняюсь, конечно, Ваш Превство, но в вашей Тайной Канцелярии нашу Внутреннюю Стражу, по-моему, за дурачков держат. — Капитан, казалось, всерьёз обиделся за родное ведомство. — А мы ведь работаем с каждым клиентом этого негодяя, которого выводим из игры. И вся информация идёт к нему через нас.

— Вы же считаете его обыкновенным аферистом. Не много ли внимания?

— А это не просто афёра, это афёра с особо тяжкими последствиями. Мало того, что он людям мозги парит, чтобы они сами себе карманы выворачивали. Вы понимаете, что любой, кто переступил порог этого вертепа, рискует лишиться гражданства, а это пятно на всей семье! А он ведь, гнида, заманивает к себе молодёжь и старается, чтобы из весьма уважаемых семейств.

— Брат Андрон и сестра Лейла! — Хоровое пение наконец-то закончилось, и снова зазвучал голос «отца-предстоятеля». — Я горжусь вами. Не я выбрал вас, но Господь! А теперь, братья и сестры, попрощайтесь с Андроном и Лейлой, ибо встретитесь вы теперь только там, в жизни вечной. Но и ныне прикосновение к ним дарует благодать. Прикоснитесь каждый к нашим избранникам и проваливайте отсюда по очереди. Следующая служба через неделю в Бердском лесу, возле лесоустроительного столба 34/12. Сбор в 17:00, а тем, кто приведёт новообращённых, — на час раньше. И не опаздывать, сукины дети!

— Не сукины дети, а дети Господни, — напомнил проповеднику приятный женский голос, но его заглушил громкий чмок. Видимо, Зосима облобызал Лейлу где-то в районе спрятанного жучка.

— Ох, и пропишу я этому «святому» при задержании, — плотоядно заявил капитан.

— А эта самая Лейла вам не родственница? — Дина решила проверить собственную наблюдательность.

— Да. Племянница. — Капитан щёлкнул переключателем, и на экране появилось изображение барака, где происходило сборище. Люди выходили по одному или парами, направляясь к обочине узкой щербатой дороги, возле которой выстроились десятка два автомобилей.

— А вам, дети мои, предстоит увидеть истинное чудо. И не только увидеть, а стать частью его. — Жучок снова начал выдавать информацию. — Честно говоря, никакого голоса свыше мне не было, но я указал на вас, потому что увидел в вас искреннее стремление расстаться со всяческими суетами. Тебе, Андрюша, папаша на новое авто отвалил 14 тысяч, а ты двенадцать сюда принёс. Значит, веришь, что тебе тачка уже не понадобится. А ты, Лейлочка, мне просто нравишься, персик, тыковка. Так что вам честь великая улыбнулась во все тридцать два или сколько там у неё… В общем, не надо вам будет через границы перебираться и каждому стражнику доказывать, что вы тут просто гуляете.

— Вау-у-у! — Прихожанка Лейла, судя по всему, начала подпрыгивать и хлопать в ладоши. — У меня что, крылышки вырастут?

— Нет, ангелочек мой. Крылышки не вырастут, а врата откроются — так что прямо туда шагнёте. Наши братья, которые уже там, изнутри их для вас отворят и к себе возьмут. Мне видение было, что так и случится. Сегодня, сейчас. А ты, Андрюша, чего побледнел так?

— С-страшно. Б-боязно.

— А ты не бойся. Там тебя — как родного…

— Ну всё! Теперь-то уж точно пора! — Капитан схватил короткоствольный автомат, лежавший под приборной панелью. — Давайте-ка брать его, а то мало ли что ему в башку взбредёт.

Дина глянула на боковой монитор, где последняя машина с прихожанами, спотыкаясь о колдобины, уезжала прочь и уже вот-вот должна была скрыться за поворотом.

— Сначала я войду, а через тридцать секунд командуйте. — Она, не оставив капитану времени на возражения, вышла из аппаратной, замаскированной под хлебный фургон, и неторопливо направилась к бараку, до которого было не более трёхсот аршин.

Когда половина пути была уже позади, в единственном окне мелькнула яркая вспышка, и казалось, будто оттуда вырвался луч солнечного света. Закопчённые стёкла треснули и со звоном осыпались на широкую завалинку, а изнутри донеслись звуки какой-то возни, топот и невнятные голоса. Дина побежала, не обращая внимания на колючую цепкую траву, которая поднималась до колен, вынимая из сумочки маленький дамский пистолет. Было очевидно, что внутри происходит что-то странное, страшное и совершенно непредвиденное.

Дверь распахнулась перед ней сама, будто от резкого порыва сквозняка, и на неё пахнуло горячим влажным воздухом. Миновав захламлённую прихожую, она попыталась протиснуться в молельный зал, но несколько секунд пришлось уделить борьбе со встречным ветром, который мгновенно растрепал ей причёску и раздул колоколом лёгкое ситцевое платье. Впереди маячили три сплетённые тени — Лейла и подследственный пытались удержать брата Андрона, который упорно ломился к выходу, крича, что он всё отдаст, если его отсюда выпустят. За ними дощатый обшарпанный пол кончался и переходил в песчаный пляж, а дальше было ослепительно синее море, покрытое мелкой рябью.

— Стой, стрелять буду! — крикнула Дина и пальнула в потолок, которого не было, но от невидимой потолочной балки отлетели крупные щепки, и одна из них попала проповеднику прямо в глаз.

— Изыди! — взвизгнул он, отпуская «счастливца», которого только что пытался насильно затащить в рай, но, увидев наставленный на него пистолет, сам бросился навстречу набегающим на берег волнам.

Агент Лейла попыталась ухватить его за рясу, но он даже не заметил этого. Через мгновение ноги его по щиколотку утонули в песке, и он, оглядываясь и показывая язык, побежал зигзагами навстречу прибою.

Андрон на четвереньках рванулся к выходу, и в дверях об него споткнулся капитан Внутренней Стражи, который, растянувшись на полу, начал стрелять длинными очередями по беглецу.

— Прекратить! — Дина схватила автомат за ствол и отшвырнула его в дальний угол. — Видеокамеру сюда.

Боец с видеокамерой уже стоял слева от входа, прижавшись спиной к стене, и вёл оперативную съёмку. Только руки у него почему-то тряслись крупной дрожью.

— Не врал, значит, отец Зосима, — пробормотала Лейла, даже не пытаясь подняться с пола. — А вы, дядя, говорили — жулик, шарлатан…

Но беглецу так и не суждено было уйти слишком далеко. Две давно небритых личности в белых шортах и рубахах, завязанных на пупе, преградили ему путь, и тот, что оказался ближе, без предупреждения заехал ему в ухо.

— Что, хрен собачий, попался, скотина! — поприветствовал он Зосиму, который начал неуверенно пятиться назад. — Я те покажу щас такое чудо Господне, что будет тебе мигрень с подагрой на всю оставшуюся жизнь.

— Я… Братья… Того…

Но его никто не слушал, а второй из встречающих заехал «предстоятелю» ногой в живот.

— Вы чего как эти? — попытался возмутиться Зосима и, не дожидаясь ответа, в полусогнутом виде, держась обеими руками за живот, помчался назад. Погони не было — только свист и две горсти песка метнулись вслед убегающему. Когда нога «чудотворца» вновь ступила на пол заброшенного барака, его тут же встретила Лейла, поставив подножку и завернув ему руку за спину выше лопатки.

— Ай! Во имя Господа. Отпустите, падлы! — взмолился задержанный и попытался вырваться, но на помощь племяннице пришёл дядя.

Дина успела заметить валяющийся на полу диск, покрытый руническими письменами. Похоже, он был из красного дерева, и от него в сторону видения, высвечивая пыльную взвесь, тянулся луч, как от кинопроектора. Она нагнулась, чтобы поднять этот странный предмет, но капитан в пылу борьбы зацепил его ногой. Диск, прокатившись пару аршин по полу, застрял в песке, и видение сразу скособочилось, покрывшись диагональной рябью. Белые гребни волн помчались по песку, разрастаясь с каждым мгновением, и в тот момент, когда их невнятные очертания уже готовы были обрушиться на дядю с племянницей, прижимавших к полу Зосиму, который всё ещё норовил вырваться, всё исчезло. Видение растворилось, как будто кто-то выключил огромный телевизор.

— Вставай, сволочь. — Капитан выпустил руку задержанного, жестом приказав племяннице сделать то же самое. — Права свои знаешь или зачитать тебе?

Вместо ответа преподобный Зосима, в миру Маркел Сорока, 52 лет, трижды судимый за квартирные кражи и мошенничество, начал беспорядочно всхлипывать и слепо шарить ладонями по полу.

— Где? Ну где же оно? А? Ты не видела? — обратился он к Лейле, но тут же изменился в лице. — Сгинь, мерзавка! Ты! Всё ты!

Он потянулся к ней обеими руками, но капитан с размаху заехал ему по маковке кулаками, сцепленными в замок.

— Капитан, в своём отчёте об операции упомяните, что считаете всё произошедшее результатом гипнотического внушения. — Дина продолжала смотреть туда, где меньше минуты назад проходила линия горизонта, а теперь была лишь бревенчатая стена, освещённая несколькими керосиновыми лампами.

— А я так и думаю, — совершенно серьёзно ответил капитан.

— А чтобы вам так думалось ещё легче, прикажите вашему человеку отдать мне кассету с записью.

7 сентября, 16 ч. 20 мин., Новаград, Южное Подворье, Главный штаб Спецкорпуса.

— Интересы Ордена, церкви и государства в данном случае полностью совпадают. Впрочем, нам всем доподлинно известно, что иначе и быть не может. Очевидно, что любые попытки использовать феномен в каких бы то ни было целях слишком опасны, и последствия таких попыток совершенно непредсказуемы. Но, с другой стороны, мы должны пытаться всемерно пресекать подобные действия, предпринимаемые иностранными государствами — до тех пор, пока не будут заключены соответствующие международные соглашения. Тем более недопустимы попытки проникновения на остров частных лиц и представителей любых организаций — хоть благотворительных, хоть террористических. Замечу, что позиция властей Конфедерации Эвери по данному вопросу нам представляется достаточно взвешенной и дальновидной. Блокада — это лучшее, что они могли придумать. Не исключено, что тот, кто захочет воспользоваться силой, затаившейся на острове, в исключительно благих целях, навлечёт на нас (я имею в виду всё человечество) ещё более катастрофичные последствия, чем террорист, уголовник или религиозный фанатик. И прежде чем наша операция вступит в решающую стадию, мы должны дать друг другу хотя бы устные гарантии, что ни одна из договаривающихся сторон не будет делать попыток предпринимать самостоятельных, не согласованных с остальными сторонами действий и ни в коем случае не будет ставить перед собой задач по изучению феномена. Главное — все мы должны официально признать, что любые попытки использовать данное явление в личных, групповых или государственных интересах оцениваются как одно из самых тяжких преступлений. Я закончил. — Человек в красной мантии с капюшоном, закрывающим половину лица, сел на своё место, предварительно погасив крохотный светильник, стоящий возле него на столе.

Следующим поднялся архиепископ Савва Молот, временный глава Малого Собора.

— Нам эти словесные изыски ни к чему. Много чего такого есть, что люди хоть и считают преступлением, но всё равно делают, то есть совершают. Малый Собор полагает, что если что-то недоступно нашему пониманию, значит надо довериться Господу и не совершать действий, в полезности коих у нас нет уверенности. Так бы мы и поступили, но старцы в наших пустынях и прочих обителях в один голос утверждают, что в этом разе такое вот бездействие было бы гибельно. Но и с тем, что предлагает господин посланник Ордена, нам трудно согласиться. Насколько я знаю, на словах главная задача Ордена — сохранение чистоты веры и забота о благе нашего соборного государства, а то, что ты, Семеон, изволил здесь изложить, похоже на самую отъявленную ересь. Я бы даже сказал — на язычество это смахивает.

— Мы здесь не для богословских споров, — прервал его Семеон Пахарь, который на самом деле был не посланником, а пресс-секретарём, единственной публичной фигурой во всём Ордене. — Я не уполномочен вести вообще какую-либо дискуссию. Мы предложили решение, и нам следует его принять, поскольку никто ничего лучшего предложить не может.

За последние пятьсот лет несколько раз уже случалось так, что и Малый Собор, и Верховное Вече запрещали деятельность Ордена, и он, казалось, исчезал без следа, иногда — на многие десятилетия. Проходило время, и неожиданно выяснялось, что адепты Ордена занимают ряд важных государственных постов, а многие из них стали высокопоставленными иерархами Церкви. И часто оказывалось, что порой только Орден знает, как решить проблемы, перед которыми терялись и светские, и церковные власти. Спор действительно не имел смысла, и архиепископ понимал, что если они сейчас не придут к соглашению, то и Малый Собор, и Тайная Канцелярия рискуют остаться на обочине событий.

— Ну что вы, в самом деле, спорите, — вмешался в разговор генерал Сноп, добродушно поглаживая бороду. — Мне вот лично вы оба не сильно нравитесь, но я понимаю, что Церковь — духовная опора государства, а Орден — его, можно сказать, талисман, хранитель устоев. Моя работа, например, — никому не верить, а вам я верю. Точнее, верю в искренность ваших намерений сделать всё наилучшим образом. Но этого мало, голубчики, мало… Каждый из нас должен знать о деле всё то, что знают другие. Так что давайте делиться информацией, ничего не скрывая. Ни-че-го.

— А мне и скрывать нечего, — заметил архиепископ. — Так что вы и делитесь между собой, а я послушаю.

— Ну, тогда начнём с меня, — сказал генерал, взял саквояж, стоявший на полу возле его кресла, и извлёк из него видеокассету. — На-ка, Семеон, ты помоложе — поставь, а мы посмотрим.

Посланнику Ордена и в самом деле было чуть больше тридцати, и он с готовностью выполнил просьбу командующего Спецкорпусом, хотя для этого ему пришлось обойти круглый стол аршин пять в диаметре. Потом все трое, даже генерал, хотя он уже видел этот материал, с любопытством уставились на огромный, в полстены, экран.

— Материалы по вчерашней операции, — начал комментировать генерал, как только на экране замелькали неясные тени. — Задержание гражданина Маркела Сороки, подозреваемого в крупном мошенничестве, проживании по фальшивым документам, незаконном хранении оружия, создании незарегистрированной секты, применении психотропных средств без лицензии…

Человек с блестящей на солнце розовой лысиной и короткой всклокоченной бородой бежал зигзагами по песчаному пляжу, и у него под ногами поднимались фонтанчики песка от автоматных очередей.

— …смею заметить, что всё это он выделывает, не выходя из своего притона, который находился на заброшенной ферме в шести верстах от волостного центра Вязы. А вон та штука на горизонте, — он нажал несколько кнопок на дистанционном пульте, и многократное увеличение позволило разглядеть крупный военный корабль, — по мнению наших экспертов, фрегат «Хек» эверийских ВМС.

Когда изображение вернулось к обычному масштабу, объект задержания уже бежал назад под улюлюканье и обезьяньи ужимки двух небритых типов, которые явно получали удовольствие от такого зрелища, а потом произошёл сам захват.

— …при этом присутствовали люди, заслуживающие безусловного доверия, и, по их свидетельствам, в данной съёмке нет никаких спецэффектов, а значит, она может считаться документальной.

— Стоп! — неожиданно для окружающих закричал посланник Ордена. — Стоп. Что это там?

— Что — это? — осведомился генерал, заставив изображение замереть.

— Вон — у левой ноги.

Фрагмент увеличился, и рядом с армейским ботинком обнаружился деревянный диск, покрытый руническими письменами.

— Неужели… — Казалось, что посланник Ордена вот-вот потеряет дар речи. — Как это возможно? Быть не может.

— Что это, брат Семеон? — спросил архиепископ с некоторой тревогой в голосе.

— Вы всё равно не поверите. — Семеон начал ощупывать экран, как будто надеялся вытащить из-под стекла предмет, настолько поразивший его воображение. — Куда он делся? Приобщили?

Вместо ответа генерал вернул изображению подвижность, а когда диск от чьей-то ноги покатился по песку и сквозь смятый пейзаж с морем и пальмами начала проглядывать бревенчатая стена, посланник упал на колени и со сдавленным стоном схватился за голову.

— Ну, мы ждём объяснений. — Архиепископ старательно изображал спокойствие, но чувствовалось, что и ему не по себе.

— Вы всё равно не поверите.

— А как же полное доверие? — поинтересовался генерал.

— Доверие… — словно эхо, отозвался посланник. — Если я скажу, преподобный Савва ответит, что всё это ересь, а вы, генерал, наверняка решите, что я несу мистическую чушь.

— После такого, — генерал показал в сторону застывшего на экране изображения, — я могу во многое поверить, даже в чёрта с рогами.

— Ну это как раз проще всего, — заметил архиепископ. — Жизнь такова, что в чёрта верить гораздо легче, чем в Бога.

— Вы не понимаете, что случилось. — Семеон сидел на полу, и казалось, у него уже нет сил, чтобы подняться. — Если это там кто-нибудь найдёт… Это катастрофа. Это может оказаться страшнее атомной войны.

— Ну, голубчик, хватит загадок. — Генерал почувствовал, что начинает терять терпение. — Говорите, что это такое и чем нам это всё грозит.

— Сегодня… Сегодня ближе к вечеру я пришлю вам полную информацию. — Посланник Ордена поднялся с пола и, волоча ноги, направился к выходу мимо своего кресла. — Сейчас не могу. Я всего лишь посланник. У нас есть люди, которые лучше знают.

Когда он скрылся за дверью, генерал посмотрел на архиепископа и после минуты тягостного молчания спросил:

— Святой отец… Голубчик… Не позволите исповедаться? Прямо сейчас. А то, знаете ли, уже лет тридцать, как некогда. Всё дела, дела…

ПАПКА № 4

Документ 1

Выдержка из стенограммы протокола допроса гражданина Маркела Сороки, 52 лет, подозреваемого в крупном мошенничестве, проживании по фальшивым документам, незаконном хранении оружия, создании незарегистрированной секты, применении психотропных средств без лицензии.

Дознаватель: Во-первых, гражданин Сорока, вы должны дать подписку о неразглашении содержания данного допроса в следственных органах, которые будут вести ваше дело о мошенничестве, а также вообще где бы то ни было…

Подозреваемый: Иди на хрен, начальник.

Дознаватель: В случае отказа от подписки никакого дела о мошенничестве не будет в соответствии со статьёй 2 (пункт 3) Уголовного Уложения, согласно которому в случае предъявления обвинения, грозящего высшей мерой наказания, все прочие уголовные дела, заведённые на данного подозреваемого, прекращаются. Вас, гражданин Сорока, будут судить за государственную измену, а это верная «вышка».

Подозреваемый: Что ж вы, суки, делаете…

Дознаватель: Я в данном случае делаю всё, чтобы спасти вашу жизнь.

Подозреваемый: А если я чего ляпну где, не подумав?

Дознаватель: Любое разглашение подписки также рассматривается как государственная измена.

Подозреваемый: Ладно, начальник, давай бумагу.

(Оформлена подписка о неразглашении содержания допроса № 4567 от 7 сентября 17621 года, заверена штатным нотариусом следственного изолятора № 26 Тайной Канцелярии.)

Дознаватель: А теперь у меня единственный вопрос: сообщите всё, что вам известно о вещественном доказательстве № 22 по вашему делу, которое было утрачено во время вашего задержания.

Подозреваемый: Это об этой штуковине, что ли? Которая деревяшка? Ну, досталась она мне на зоне. Я её в картишки взял — у Бородавки. Он за браконьерство пятёрку мотал, но не повезло ему.

Дознаватель: Кто такой Бородавка?

Подозреваемый: Ну это вы сами выясняйте. Как его по-настоящему зовут, я не знаю. Он только говорил, что родом из белых урукхов, в общем, узкоглазый. Ну так вот — он уже и пайку на пять дней вперёд просадил, и портянки тёплые, и чаю две пачки. Ну а как до зубов дело дошло, он сразу эту штуку достал. Это, говорит, древний талисман, на нём, говорит, письмена какого-то бога — он называл, но я не помню, и всякого, кто им владеет, хранят великие духи. Я сперва отказался от этой хрени, но он сказал, что вещь страшно дорогая и любой коллекционер за неё последние штаны отдаст. Ну, в общем, не повезло ему. А через полгода по моей статье амнистия вышла — в честь трёхсотлетия добровольного присоединения Восточной Тайги к Соборной Гардарике. Доехал я в мягком вагоне до станции Сыч, а тут у меня и кончилось выходное пособие. Ведь специально, гады, мало дают — чтобы люди с Востока уехать не могли, а прямо на месте устраивались, народонаселение множили.

Дознаватель: Гражданин Сорока, не отвлекайтесь.

Подследственный: Ну, я и говорю — решил, значит, эту самую штуку загнать, хоть за треть цены. Думал, полкуска сторгую, мне и хватит до Новаграда пропереть. Спросил у станционного смотрителя, нет ли тут какого историка-краеведа побогаче, а тот, падла, пригрозил меня городовому сдать.

Дознаватель: Гражданин Сорока, не надо передо мной урку изображать. Я прекрасно знаю, что в своё время вы с отличием закончили классическую гимназию, у вас полтора заочных высших образования, а двенадцать лет назад вы прослушали народные курсы «Примерный прихожанин», и если бы не пометка о судимости, ритор рекомендовал бы вас в семинарию.

Подозреваемый: Ну, хорошо, хорошо… На станцию Сыч я прибыл, чтобы навестить своего старого приятеля Харитона Стругача. В своё время у нас дела были по хуннскому антиквариату. Насчёт интересующего нас предмета он сообщил, что он не из дерева, а из кости вымершей породы моржа, сделан более тысячи семисот лет назад, надписи на нём представляют из себя северогалльское руническое письмо, а знак в центре — некий магический символ. В Восточную Тайгу, к урукхам, данный раритет мог попасть в 16 312 году вместе с войсками варяжских конунгов, принимавших участие в совместном с дружинами боляр Гардарики походе против хунну. Примерная рыночная стоимость — от четырёхсот тысяч гривен. Он мне сразу предложил продать его за полцены, но я не согласился — двести кусков, сами понимаете, гражданин дознаватель, на дороге не валяются. Ночевал я тогда у него в мансарде. Но в первую же ночь как-то неспокойно мне стало. Сон дурной приснился. В общем, проснулся я среди ночи, гляжу, а саквояж мой из-под кровати выдвинут и открыт. При более внимательном рассмотрении я обнаружил, что моего сокровища, можно сказать, билета в жизнь с чистой совестью, на месте нет. В доме никого, кроме меня и Харитона, быть не могло, поэтому понятно, кого я заподозрил. Спустившись вниз, я обнаружил, что в гостиной никого нет, равно как и нет половины самой гостиной. А вместо неё — то же самое, что наблюдалось группой захвата в моём храме. Извиняюсь — на месте моего преступления. Интересующий нас раритет лежал на столе в целости и сохранности, а рядом с ним обложкой вверх лежала раскрытая книга «Магия древних галлов» некоего Жю де Овре. Она приобщена к делу как вещественное доказательство № 9. В общем, спрятал я свою вещь в карман пижамы, а потом услышал вопль хозяина дома. Харитон бежал в мою сторону по песку, размахивал руками и что-то кричал. Но он не успел. Картинка пропала вместе с ним, и с тех пор я его не видел до позавчерашнего дня, когда он меня, извините, ногой в живот саданул. В общем, всё оказалось просто — в книжке было что-то вроде заклинания, которое приводило в действие эту штуку, и я подумал, а почему бы мне самому такой полезной вещицей не попользоваться. Вот и пришлось создавать Катакомбную Церковь Свидетелей Чуда Господня, благо и чудо всегда под рукой, и образования хватает, чтобы его истолковать ко всеобщему удовольствию.

Документ 2

Магистру Ордена Святого Причастия, срочно, секретно.

Высокий Брат! Ситуация, сложившаяся в деле «Неприкаянный дух», стала угрожающей. Обнаружился подлинник так называемого «Путеводного диска конунга Олава Безусого», который именуется также Печатью Нечистого, и есть косвенные доказательства того, что данный магический предмет теперь находится на острове. Единственное, что вселяет надежду, — он, скорее всего, пока никем не обнаружен. К сожалению, в оккультной литературе встречаются утверждения, что его обладатель может получить возможность не только пользоваться благоволением пробуждённого духа Длалы (или Тлаа), но и подчинить его себе. Мы же прекрасно знаем, чем может обернуться подобное заблуждение.

На данный момент местонахождение диска определено с точностью до одной квадратной версты. Необходимо принять меры к тому, чтобы упомянутый диск был найден нашими людьми и незамедлительно удалён с острова.

Посланник Ордена Святого Причастия при Малом Соборе Единоверной Церкви, рыцарь Второго Омовения Семеон Пахарь.

Документ 3

«Прежде чем открыть эту книгу, подумай, достаточно ли ты крепок сердцем и разумом, чтобы без страха и сомнений заглянуть в Бездну». Так в V веке до основания Ромы писал Дион из Архосса на форзаце рукописного свода, где излагалось краткое содержание трактатов по магии, алхимии, метафизике и философии, созданных ещё более древними авторами. Некоторые богословы утверждают: великое счастье всех ныне живущих состоит в том, что все прочие страницы этого сборника были безвозвратно утрачены ещё в глубокой древности.

Корнелий Дракар, из трактата «Эпитафия смыслу», Рома — 2576 г.

Документ 4

Всякий, кто страдает избыточной цельностью мировоззрения, не обладая при этом восприимчивостью и гибкостью ума, никогда не упустит возможности навязать это мировоззрение другим. Во все эпохи философские идеи, религиозные догмы и социальные теории были причиной куда более страшного кровопролития, чем политика, корысть, страх. Любая идея, почувствовав за собой силу, стремится заполнить собой бесконечность.

Из Манифеста международного общества «Зеленый мир». Равенни — 2963 г.

Документ 5

Первой под сводами Пекла проплывает Каменная Луна, и плоть всякого, кто видит её восход, обращается в камень, и это есть страдание; второй поднимается Чёрная Луна, душа всякого, кто видит её восход, теряет зрение, и это есть страдание; когда наступает черёд Серой Луны, всё вокруг становится серым, и это есть страдание; Белая Луна дарует мученикам Пекла забвение, но тем страшнее страдания, которые приходят с Бледной Луной, которая и есть боль; восход Медной Луны наполняет пространство протяжным стоном, которое есть страдание для всякого, кто слышит его; Вчерашняя Луна заставляет всякого, кто видит её восход, вспомнить о желанном и невозвратном, и это есть страдание; Рыжая Луна обжигает души едким пламенем, а Холодная Луна — холодом пустого пространства, и это есть страдание; Кровавая Луна предшествует Железной Луне, поскольку соседство железа и крови порождает страдание; вслед за ними восходит Огорчённая Луна, она сама есть страдание; Последняя Луна даёт знак всем, кто видит её восход, что впереди их ничто не ждёт, кроме страдания…

Тринадцать Лун Пекла сменяют друг друга, а потом всё начинается заново.

Стефан Маласта «Видения медиума», книга 1-я «Мир без надежды и радости», Рома — 2766 г.

Глава 5

8 сентября, 4 ч. 45 мин., Лазарет монастыря Св. Мартына.

— Вставай, брат Онисим. — Ипат толкнул его в бок загипсованной рукой. — Вставай, пока не началось…

— Что? — Пробуждение было смерти подобно. Впервые за последние годы пришёл сон, с которым не хотелось расставаться, сон, в котором не было ни тумана, ни болота, ни сосны, ни оживших мертвецов. Там были искрящиеся на солнце брызги водопада, далёкое каменистое дно под прозрачной водой, и ещё там была женщина, которой он раньше не мог видеть никогда, потому что таких не бывает вообще. — Отвали, брат Ипат, некогда мне с тобой.

— Вставай, рассвет проспишь! — Рыжий попик, друг дорогой, был настойчив. — Дело у меня к тебе есть.

Дело… Какое дело? Какие могут быть дела среди ночи, если и днём-то одна забота — найти для головы такое место на подушке, чтобы затылок меньше ломило. Впрочем, в последний день и головная боль почти перестала беспокоить, и Онисим начал слегка волноваться о том, не вернётся ли с уходом боли телесной боль душевная…

— Вставай-подымайся! — Ипат проявлял необычайное упорство, хотя небо за окном едва начало светлеть.

— Ну, и чего ты от меня хочешь? — Онисим осознал, что сон всё равно ушёл, и уже нет особого смысла сопротивляться. — Опять поговорить приспичило?

— Доктор считает, что ты уже оклемался, — сообщил Ипат. — И я боюсь, что завтра тебя отец-настоятель решит куда-нибудь перепрятать — в то же Беловодье, например.

— И что?

— А то! Тамошние старцы за тебя могут так взяться, что от тебя вообще ничего не останется. Забудешь, кто ты есть и зачем живёшь на свете.

— А меня и так почти что нет, а зачем я живу, я и так не знаю. — Бывший поручик почувствовал, что слегка лукавит перед самим собой, но только слегка, самую малость… — Ну, и что ты предлагаешь?

— Уходить тебе надо. Для тебя было бы лучше бомжевать, как раньше, а иначе сделают из тебя машину для отбивания поклонов.

— Из меня?

— Знаешь, как в психушках от депрессии лечат?

— Не знаю, не лечился.

— В общем, депрессия — это когда ничто тебе не дорого, ничто не свято и кажется, что жить незачем. Так вот, добрый доктор сначала изучит твою биографию, прикинет твои финансовые возможности и прежние привязанности, а потом проводит несколько сеансов гипноза. И после этого у тебя в голове застревает навязчивая идея, что нет большей радости в жизни, чем коллекционирование бабочек, например. А чтобы удовлетворить себя в этой пламенной страсти и иметь возможность денёк в неделю побегать с сачком по зелёной травке, надо радостно трудиться на благо родины и быть примерным гражданином. В результате всем хорошо: и самому пациенту, и родственникам, и государству.

Онисиму вдруг вспомнилось золотое сияние, которое сочилось сквозь опущенные веки и растекалось по низкому сводчатому потолку кельи настоятеля, от которого исходил первозданный покой. Навязчивый соблазн, навстречу которому тянулась душа…

— В общем, уходить тебе отсюда надо. Прямо сейчас, а то поздно будет. — Ипат стянул с Онисима простыню, достал из-за тумбочки пакет и вытряхнул из него лёгкие парусиновые брюки, футболку с надписью: «Приезжайте в Пантику» и комплект нательного белья.

— Откуда? — Онисим не мог припомнить, чтобы его приятель по задушевным беседам куда-либо уходил.

— От верблюда! Какая разница…

Разницы действительно никакой не было, как не было и ясности, зачем, а главное, куда бежать.

— Вместе пойдём, — сообщил Ипат, доставая из-за тумбочки второй пакет. — Всё, хватит и мне здешней пылью дышать. Пост, молитва, огурцы — надоело.

— А как же… — спросил было Онисим, но не смог сформулировать вопроса.

— А вот так. Не хочу твои раны бередить, но ты же сам говорил, что после того как родина тебя подставила, ты утратил чувство долга перед ней, Соборной.

— Не совсем. Это я тогда считал, что утратил. А теперь думаю, что чувство-то у меня есть, только следовать ему надо не по приказу штабной сволочи, а по собственному разумению.

— Вот-вот! — Ипат, казалось, чему-то обрадовался. — И я вот точно так же однажды отделил в сердце своём церковь от Господа. Ты бы присмотрелся к местной братии. Одни почему-то думают, что чем больше огурцов собрал, тем благостнее жизнь твоя стала, другие карьеру делают по духовной части, третьим просто податься больше некуда, потому как ничего толком не умеют, четвёртые, как брат Саул, например, считают, что аскезою своей самому Господу доставляют радость великую, и оттого легче прощать Ему грехи человеческие. В общем, всё это — либо от слабости, либо от темноты и невежества. А мне тесно здесь. Тесно и душно. Вот если бы все отцы церкви у нас были такие, как наш настоятель, тогда бы другое дело. От него за версту чудом веет. Чудом и Благодатью. И ведь открыто ему наверняка такое, чего ни один из иноков никогда не узнает, будь он хоть вечным постником. В общем, решай сам. Либо сейчас, либо никогда.

— Почему никогда?

— Да потому, что стоит тебе ещё раз с отцом Фролом побеседовать, и ты весь будешь в его власти, — Ипат перешёл на едва слышный шёпот. — А ты зачем-то нужен кому-то в Малом Соборе. Может быть, за тем же, зачем твоё бывшее начальство тебя ищет… А мне тоже не резон здесь оставаться. Я вчера ввечеру на прогулку выходил, и брат Саул мне шепнул, будто вчера, когда в кельях прибирались, у меня из-под матраца тетрадь выпала, где я мысли свои записывал о расширении сознания и сути тайных учений.

— Каких учений?

— Неважно. Потом расскажу, если дальше нам с тобой по пути. Так я точно знаю — завтра отец Фрол их прочтёт, и меня либо выгонят с треском отсюда, либо сошлют в какую-нибудь глушь, если окажется, что мои измышления не просто ересь, а докопался я до чего-то такого, что от нас, простых иноков, должно оставаться тайною за семью печатями.

— Например?

— Некогда нам. Через полчаса уже на утреннюю молитву вставать.

— Ну а ты покороче. — Онисим уже сбрасывал с себя пижаму, похожую на арестантскую робу. — Пока одеваюсь, говори. А потом тебе помогу, — он кивнул на загипсованное запястье.

— Ну смотри… — Ипат взял здоровой рукой зелёное яблоко, из тех, что ещё позавчера принёс брат Саул. — Смотри…

Он поднёс яблоко к губам, прошептал что-то совершенно неразборчивое, а потом отпустил руку. Яблоко осталось висеть в воздухе, и по зелёной кожуре пробежали едва заметные голубые искорки. Оно провисело несколько секунд, медленно вращаясь, но потом со стуком упало на пол и закатилось под кровать.

— Рядом с часовней эти вещи слабо действуют.

— Где научился? — невозмутимо спросил Онисим.

— Когда во Внутренней Страже служил. Один каторжник за лишнюю миску овсянки обучил кой-чему. Но это всё так — цветочки.

— Как пойдём? — спросил Онисим, помогая Ипату натянуть футболку. — Ворота-то на ночь запирают.

— А вот как ты залез, так и выберемся. У меня прямо на стене под камушком верёвка припасена.

— А ты просто так уйти не мог, что ли?

— Мог. Только одному скучно. Я-то мог, а вот тебя за просто так никто отсюда не выпустит. И мне тоже хотелось бы знать, с чего это к тебе такой почёт и уважение.

8 сентября, 11 ч. 10 мин., Витязь-Град.

Экспресс «Белая Молния», следующий из Новаграда до Соборной Гавани с пятью остановками на двенадцать тысяч вёрст, не имел ни малейшего представления о существовании станции Сыч, поэтому полковнику Кедрач пришлось выйти в Витязь-Граде, где её поджидал на вокзале серый представительский «Лось-купе», укомплектованный двумя чинами в штатском из местного управления Тайной Канцелярии.

— Штаб-майор Проня, — представился тот, что был постарше и ниже ростом. — Дождались наконец-то! А то вторые сутки, знаете ли, только и делаем, что теряемся в догадках.

— Было бы в чём теряться. Нет у нас догадок никаких и быть не может, — заметил второй, помоложе, повыше ростом, но явно пониже по званию. — Капитан Сохатый к вашим услугам. На меня это дело и повесили, а у меня в роду, знаете ли, ни колдунов, ни ясновидцев не было.

— Отдохнуть с дороги желаете или прикажете прямо на место происшествия? — осведомился штаб-майор, не давая договорить подчинённому.

— Отдыхать нам некогда, — заявила Дина, усаживаясь на переднее сиденье рядом с угрюмым шкафообразным водителем. — Заодно, пока едем, сообщите, что накопали за последние семь часов.

— А нет ничего нового. Всё в докладе изложено — вы, наверное, уже ознакомились. — Штаб-майор похлопал водителя по плечу, и автомобиль, пятясь, выехал со стоянки.

Доклад из Витязь-Града, который с пометкой «весьма срочно» вчерашним утром лёг на стол генерала Снопа, был выдержан в сдержанно-панических тонах, и на первый взгляд могло показаться, что его авторы либо повредились умом, либо стали жертвой странной и дорогостоящей мистификации. Оказалось, что тем же вечером, когда происходило задержание Маркела Сороки, в посёлке Сыч, прилегающем к одноимённой станции, исчез особняк некоего Харитона Стругача, пропавшего без вести около года назад при невыясненных обстоятельствах.

Дом исчез среди бела дня, причём это не сопровождалось никакими световыми или звуковыми эффектами. Всё произошло настолько тихо и незаметно, что даже соседи поначалу не обратили внимания на отсутствие двухэтажного строения из красного кирпича под черепичной крышей. Впрочем, забор и одичавшая за год растительность на участке остались в неприкосновенности, а на месте самого дома образовались аккуратные траншеи и ямы, повторяющие форму фундамента и погребов.

— Какие данные есть по хозяину дома? — подчёркнуто официально спросила полковник Кедрач, как только машина выехала из города на широкое шоссе, по обочинам которого стеной стояла тайга.

— Капитан… — переадресовал вопрос подчинённому штаб-майор.

— Да, и это дело тоже на мне висит, поэтому до сих пор и капитан, — недовольно проворчал тот, прежде чем дать справку. — Стругач Харитон, 34 года (было на момент исчезновения), холост (тут мужики редко раньше сорока женятся), владел лесным наделом в полтораста квадратных вёрст и двумя лесопильнями. Сам ничего не нажил — всё наследство. Пять лет назад приговорён судом к принудительной продаже надела в казну за нарушение правил природопользования. В последнее время жил в своё удовольствие на проценты с капитала, который ему всучили. Меня бы кто так наказал. В перерывах между загулами скупал хуннскую керамику не моложе трёхсот лет и арендовал бабёнок не старше двадцати.

— Куда делась коллекция? — спросила Дина.

— Как куда! В доме и осталась. Поскольку дело не закрыто и пострадавший официально не признан погибшим, имущество оставлено в неприкосновенности. Было… — Казалось, что капитан несколько удивлён вопросом. — А если вы думаете, что здесь можно что-нибудь спереть, то это вы зря. Тут в малых посёлках даже приставов не держат, потому как чего зря казённые деньги переводить. В Витязь-Граде, бывает, шалят, а там — ни-ни. Тут даже бывшие каторжники, которые на поселении, и те знают: чуть что — на них первых подумают. Ну так вот… Ближайшие родственники, двоюродные братья, сестра, дядья, не общались с пропавшим несколько лет, поскольку были в ссоре из-за имущества, считают родственничка своего проходимцем, хамом и свиньёй (их собственные слова) и знаться с ним не желают. Соседи говорят, что дома он почти не жил — то в столицу на полгода уедет, то в Витязь-Граде пропадает. Там у него тоже квартира была, но она на месте, никуда не делась.

— Обыск делали?

— А как же. Ещё когда он сам пропал. Только без толку — ничего, проливающего свет. В общем, я ещё тогда подумал, что дело здесь нечисто, а теперь уж точно уверен, что без колдовства тут не обошлось.

— Прекрати чушь нести! — вмешался штаб-майор. — Знал бы, что ты начальства не постесняешься…

— Продолжайте, капитан, — потребовала Дина.

— А всё. И сказать мне больше нечего. Тут бы ещё шамана допросить.

— Какого шамана?

— Да какого-нибудь. И половина местных урукхов, йоксов и тунгуров причастия церковного не принимало, и почти в каждом их посёлке или стойбище свой шаман имеется. Только мне всяческие мистические версии не велено было во внимание принимать. А что, спрашивается, делать, если больше никаких зацепок…

Капитан умолк, полагая, что полностью отчитался о проделанной работе, и Дина не нашлась, о чём его можно ещё спросить, не давая повода для подозрений, что именно мистический след её интересует гораздо больше, чем всё остальное вместе взятое. Получалось так, что события развивались именно так, как четыре с половиной сотни лет назад, — тогда пропадали и люди, и дома, вот только инородцы в те времена спешно покинули места, показавшиеся им опасными, если верить свидетельству Святого Оладия. Сейчас, судя по всему, представители коренных народностей не проявили какого-либо беспокойства — даже те, что проживали в непосредственной близости от посёлка Сыч.

Примерно через час после старта машина въехала на полуверстовый мост через Малую Тужину, а когда река осталась позади, свернула с трассы на более узкую, но не менее прямую дорогу.

— Ну, считай, приехали, — впервые за всё время проронил слово водитель. — Сперва к старосте или сразу на место? — спросил он, не поворачивая головы.

— На место, — коротко скомандовал штаб-майор, и тайга расступилась от обочин дороги.

Посёлок состоял из полусотни добротных домов, выстроившихся двумя улицами вдоль прозрачной мелкой речушки с каменистым дном. У въезда на пятачке, где, вероятно, разворачивался рейсовый автобус, стоял вертолёт с эмблемой Внутренней Стражи на борту, а наперерез машине выдвинулись два бойца в полевой форме, не доставая, впрочем, автоматов из-за спин. Водитель замедлил скорость, и один из караульных, мельком заглянув в салон, небрежно взял под козырёк и, не опуская руки, дал разрешающую отмашку. Прежде чем впереди показались ворота, охраняемые ещё двумя бойцами, и наспех сколоченная караульная будка, пришлось притормозить ещё раз — уступая дорогу утиному семейству, неторопливо пересекающему проезжую часть.

— Ваш Высокиблаародие, — доложил бравый унтер-офицер штаб-майору, который первым вышел из машины. — За время несения караульной службы вверенным мне подразделением попыток проникнуть на территорию охраняемого объекта не зафиксировано. Глазеют только. — Он кивнул на трёх старушек, занимающих лавку у забора на противоположной стороне улицы.

— Вольно и посторонись, — приказал часовому капитан Сохатый, открывая переднюю дверцу и подавая руку даме, сидящей рядом с водителем. — Сейчас мимо тебя полковник пройдёт. Действуй строго по уставу.

Пока тот непонимающим взглядом провожал вполне изящную дамочку в сером деловом костюме, штаб-майор уже отворил калитку, состязаясь с капитаном в неуставной галантности. Дина шагнула вперёд, не сказав ни слова, жестом дав понять штаб-майору, что следовать за ней не надо. Дорожка, выложенная фигурной керамической плиткой, вела мимо поросших сорняком розовых кустов к отпечатку фундамента. Это был действительно отпечаток. Влажная глинистая почва образовавшихся траншей и ям в точности повторяла рельеф каждой неровности бетонных блоков, служивших опорой пропавшему особняку. Его никто не вырывал с корнем из земли, иначе следы выглядели бы совсем по-другому — он просто исчез, растаял, впитался в землю, стал воздухом.

Собственно, и смотреть тут больше было не на что. Наверняка дом стоял теперь где-нибудь среди пальм с видом на океан, и его хозяин, возможно, пил чай на веранде, разглядывая эверийские корабли, маячащие на горизонте. Ничего нового. Можно было и не приезжать.

На всякий случай она решила обойти отпечаток фундамента по периметру, и вдруг взгляд её упал на костяную бляшку, лежавшую прямо на бывшем углу бывшего дома. На неё смотрело одноглазое солнце, выскобленное тонким резцом, с улыбкой до ушей, которых не было. Дина торопливыми шагами прошла до следующего угла, проверяя внезапную догадку, и точно — там лежало такое же костяное солнышко. Охранительные талисманы наверняка лежали и по двум оставшимся углам, но в отчёте, который он прочла по дороге, упоминания о них не было, а значит, они появились здесь этой ночью. Вот, значит, как — «за время несения караульной службы попыток проникнуть на территорию охраняемого объекта не зафиксировано…» — наверное, стоит потрясти унтера, но это, скорее всего, бесполезно.

Дина подняла с земли одно из «солнышек», осторожно взяв его за края, и двинулась к калитке, через которую в четыре глаза наблюдали за ней коллеги.

— Это что? — Она сунула амулет под нос штаб-майору. У того стремительно побледнел кончик носа, и он молча двинулся к начальнику караула, которому, похоже, предстояла тщательная проработка с последующим понижением в звании.

— Позвольте. — Капитан вскользь глянул на её находку и вдруг тоже слегка побледнел. — Конечно, вам решать, но я бы на вашем месте положил это на место.

— Зачем?

— Я, конечно, не суеверен, но мало ли что… — он перешёл на шёпот: — Положите, а мы потом навестим того, кто это сделал.

— Вы знаете?

— Я знаю, кто может знать.

Так. Похоже, у капитана в голове информации несколько больше, чем он считает нужным отражать в отчётах. Впрочем, мистический след ему было не велено принимать во внимание… Кем не велено?

— Хорошо. — Дина прошла обратно во двор, запоздало подумав о том, что неплохо бы попытаться снять с амулета отпечатки пальцев. Но то, что она увидела через несколько секунд, заставило её начисто забыть о всякой криминалистике. На том месте, где недавно лежало «солнышко», уже вырос лопух странного ядовито-зелёного цвета с фиолетовой каймой по зазубренным краям, а сухая земля рядом с ним мелко вздрагивала, и из неё фонтанчиками вырывались струйки белого песка. Дина торопливо положила амулет на место. Подземная дрожь почти сразу же прекратилась, а нездешний лопух остановил свой рост и как будто начал слегка увядать.

— Вот те на… — Капитан Сохатый уже стоял рядом и тоже наблюдал явление. — Сказал бы кто — не поверил бы. — Он натянул на руки тонкие матерчатые перчатки и достал из кармана перочинный ножик. — А вам бы лучше отойти, а то мало ли чего оно ещё отчебучит.

«Солнышко» лежало на месте, и Дина поймала себя на том, что только благодаря этому к ней вернулось обычное самообладание. Капитан тем временем срезал лопушок и начал его рассматривать.

— Как хотите, а в наших краях ничего похожего не произрастает. — Он осторожно надкусил стебель, задумчиво пожевал мякоть растения, а потом лицо его исказилось гримасой отвращения, и он сплюнул фиолетовую кашицу, заботясь лишь о том, чтобы не попасть даме на туфли. — Вот ведь мерзопакость какая. Простите, сударыня, но я всё на зуб пробую — так вернее.

— Ну, так и чья это работа? — задала Дина вопрос, который давно вертелся у нее на языке. — Я требую полного отчёта — в том числе и о ваших непроверенных подозрениях.

— Вот заодно и проверим, — обрадовался капитан. — Только одна просьба — господина штаб-майора отправьте куда-нибудь подальше с заданием, срочным и неотложным.

— Хорошо. — Дина едва заметно улыбнулась. То, о чём просил капитан, вполне вязалось с её собственными соображениями.

Через пару минут штаб-майор Проня уже торопился в сторону вертолёта, чтобы срочно доставить в Витязь-Град образец неизвестной растительности с целью её консервации и идентификации, а также решить вопросы по усилению охраны места происшествия и организации, помимо наружного патрулирования, внутренних постов, круглосуточного визуального наблюдения за объектом и его непрерывной видеосъёмки.

— Тут недалеко, — загадочно сообщил капитан Сохатый, приказав водителю уступить ему место за рулём и дожидаться в караульном помещении. — Только вы уж постарайтесь, чтобы ни-ни…

— Чего ни-ни?

— Чтобы моё начальство узнало о наших, как бы это назвать, следственных действиях как можно меньше. Меня и так тут считают парнем с лёгким сдвигом.

Он, не дожидаясь ответа, включил зажигание, и через минуту посёлок остался позади, а по боковым стёклам начали хлестать лапы елей. Теперь дорога стала узкой, извилистой, слегка присыпанной мелким гравием.

— Тут с полторы версты — не более. Становище йоксов. Только вы молчите — я сам с ними говорить буду, а то ни слова от них не добьётесь, — заявил капитан, когда машина, переваливаясь с боку на бок, преодолела вброд ручей.

На просторной поляне посреди беспорядочно расставленных войлочных хибар возвышался двухэтажный бревенчатый особняк с резными ставнями и высоким крыльцом. Как ни странно, никто не проявил повышенного интереса к гостям, приехавшим на роскошной машине, — детишки продолжали как ни в чём не бывало купаться в небольшом пруду, старушки продолжали о чём-то беседовать, расположившись на коврах, расстеленных прямо на земле.

Капитан высунулся из окна и выдал какой-то набор квакающих звуков, обращаясь к проходящей мимо одетой по-городскому девице.

— Не знаю, — ответила она, не останавливаясь. — У Альчи-Тулан, может…

— В машине подождите, — обратился капитан к Дине и направился к одной из хибар. За войлочным пологом он пропал почти на полчаса, и Дина хотела уже посигналить, когда его голова высунулась наружу.

— Идёмте сюда, — позвал он, и Дине ничего не оставалось, кроме как пойти на зов.

— Я извиняюсь, выйти никак нельзя, а то хозяйке снова придётся весь ритуал встречи повторять с угощением и чаепитием, — сказал он, когда расстояние между ними уменьшилось до пары аршин. — В общем, шаман говорит, что сам удивляется. Эти амулеты у него вчера пропали, но человек взять не мог. Он говорит, что это Хой-Маллай взял.

— Кто такой Хой-Маллай?

— Местное божество, переводится примерно как Соль Земли. Шаман сказал, что Хой-Маллай взял тати, чтобы не пустить сюда Тлаа, потому что если сюда дотянулся, место ещё три дня тёплое.

— Что такое тати?

— Это так у них обереги называются. Так вот. Как насчёт того, чтобы объявить в розыск эту самую Соль Земли, назначить вознаграждение? А?

— Не паясничайте, капитан, вам не идёт. А мне можно пройти?

— Пройти-то можно… Только учтите, что я для них обычный гость, а вы будете большим гостем. Это значит, что раньше чем через двое суток они вас не отпустят, а если попробуете уйти — смертельная обида на всех большеглазых. Им только повод дай — полгода налоги платить не будут.

— На кого обида?

— На всех, у кого глаза не хуннского разреза. Тут, знаете ли, принято чтить обычаи. Это не только приятно, но и крайне полезно.

— А сюда выйти ваш шаман не может? Я хочу сама его до… расспросить.

— А шаман в любом доме — большой гость. Славный Акай-Итур гостит в этом доме только сутки — ему ещё столько же осталось.

— А может славный Акай-Итур дать мне такую же тати, а лучше две?

— Сейчас спрошу. — Капитан исчез за пологом, но теперь ждать его пришлось не больше пары минут.

— У него сейчас есть только три. Он говорит, что меньше не поможет, а больше нет. По пятьсот гривен за каждую.

— А тати у него настоящие? — поинтересовалась Дина, отсчитывая наличные.

— Нет на свете более простодушного народа, чем йоксы, — ответил капитан, принимая деньги, — За последние сорок лет — ни одного правонарушения.

— А что было сорок лет назад?

— Амулет на рельсы положили — хорошо, что поезд товарным оказался.

8 сентября, 23 ч. 15 мин., посёлок Сыч (становище Лай-Йокса).

— Было два брата — Йокс и Урукх. Йокс собирал грибы, бруснику и терпкий корень жиа, а Урукх охотился на быстроногих лосей и куниц. Они всегда делились друг с другом своей добычей, и потому никто из них не испытывал нужды. Но однажды Хакк, чёрная душа, позавидовал братьям, что они живы, а он уже мёртв, и начал шептать Урукху, притворяясь шелестом листвы, что он сильнее и отважнее своего брата, что грибы, брусника и терпкий корень жиа не имеют ног, чтобы убегать, и тяжёлых рогов, чтобы нападать. Урукх не слышал коварных речей, но они лились ему прямо в сердце, заполняя его чёрной желчью обид. Однажды Йокс пришёл к юту Урукха и принёс ему много грибов, но Урукх сказал, что не надо ему грибов, потому что мясо вкуснее и лучше утоляет голод. Йокс огорчился, что не угодил своему брату, подумав, что грибы недостаточно хороши, и принёс ему терпкого корня жиа, который отгоняет любую хворь. Но Урукх сказал, что сам может добыть себе корня, если захочет. Тогда Йокс пошёл к своему юту в большой печали, но тут и его настиг шёпот Хакки, чёрной души, и слова его были о том, что Урукх не любит брата своего, если отказывается от его даров, а значит, надо его убить. Тогда Йокс заглянул в свою душу и ужаснулся от того, что пожелал он зла брату своему. Но Хакка был силён, и Йокс не мог противиться ему. Шли дни, и он всё сильнее ненавидел Урукха. Тогда он собрал богатые дары, разжёг жаркий костёр и обратился к Хой-Маллаю, чтобы тот помог ему избавиться от ненависти, и Хой-Маллай дал ему тати, отгоняющий Хакку. Но Урукх ни о чём не просил Хой-Маллая, и ему не было дано тати. Однажды, не догнав быстроногого лося, он начал искать брата, желая ему зла за то, что он голоден. Но Йокс, узнав об этом от ветра, ушёл далеко навстречу холодам. Прошло много зим, и дети Урукха так умножились числом, что на всех не хватало оленей и куниц, и они тоже двинулись… — Акай-Итур вдруг замолк на полуслове, и стало слышно, как посапывает задремавший старик Лайса, прижав к груди потухшую трубку.

— Хозяин, Лайса-аяс, уснул, значит, и гостю пора, — сказал шаман, поднимаясь. Он стряхнул с колен хлебные крошки, многие из которых успели зачерстветь. — Айна, проводи меня.

Айна, внучка хозяина, рослая девочка лет двенадцати, с готовностью подставила плечо под его ладонь. С трудом переставляя ноги, затёкшие от долгого сидения, шаман двинулся к выходу, зажав под мышкой свой бубен, и многочисленное семейство Лайсы с беспокойством смотрело ему вслед. Большой гость покидает раньше времени гостеприимный дом, а значит, в мире духов случилось что-то такое, о чём лучше не думать — может, и пронесёт.

— Айна.

— Что?

— Беги в мой ют, Айна. Принеси ларец с тати. — Шаман подтолкнул девочку к выходу. — А вы все… Нужен большой костёр. Пусть все придут. Нужны все.

Акай-Итур еще не знал, не мог знать, что случилось — чтобы увидеть, нужно было ударить в бубен, потом дождаться, пока сотни сердец не начнут биться в такт костяной колотушке, обмотанной войлоком. А потом сила всех соплеменников должна отдаться единой воле, его воле… Он перестанет ощущать своё тело, которое будет продолжать исправно колотить в бубен и носиться по кругу, внутри которого костёр, а снаружи — лица, освещённые горячими сполохами священного огня, искорки пламени в остекленевших глазах и нечто такое, что когда-то оказалось сильнее стрел урукхов, а теперь уже пять сотен зим побеждало соблазны иной жизни, принесённые большеглазыми, которых много.

Айна поставила на землю ларец с тати, значит, пора коснуться бубна колотушкой — так, чтобы звук был едва различим, а потом прислушаться к тишине, нарушаемой лишь треском костра. Жёлтые искры впитывались в низкое чёрное небо, исчезая в нём без следа. Исчезли юты, не стало высокого крыльца, в бархатной тьме растворился весь мир, который остался за спинами людей, сомкнувшихся в кольцо. Удары бубна становились всё чаще и громче, и между ними протискивались слова песни, древней, как мир, а может быть, и древнее мира. Исчезли лица — остались только угольки глаз, которые раскачивались в такт стуку колотушки и биению сердец. Потом костёр оказался далеко внизу, и дух, выпущенный на волю, начал стелиться по небесам. Рядом промелькнули вершины вековых елей, и духовному зрению открылся пустой двор, где ещё недавно стоял ют большеглазого колдуна, который однажды ступил на тропу, ведущую к Тлаа, рождённому вновь. Сквозь влажное дно большой ямы виднелась сыпучая жёлтая земля, на которую набегала горькая синяя вода. За тонким слоем сырой глины был день, который вот-вот мог ворваться в ночь, и тогда лишь раскалённая земля утихомирит желания того, кто забрал отсюда свой ют.

Несколько тати упали на дно большой ямы, сложившись в запирающее заклинание. По земле пробежала мелкая дрожь, большеглазый в железной шапке прижался спиной к забору и начал стрелять. Нет, пули не причинят зла Акай-Итуру, Серебряному Облаку, тем более что дело уже сделано. Завтра это место остынет, и тати уже не понадобятся. Только бы большеглазые в пятнистой одежде не полезли на дно большой ямы и не взяли тати. Нет, та женщина, что купила три тати, не позволит им — она умна и осторожна. Они ей послушны. Так сказал Сохатый-аяс, а он тоже умён и осторожен и зря не будет говорить.

— Айна. — Шаман упал навзничь возле догорающего костра, не выпуская из правой руки бубен, а из левой колотушку. — Айна, набей мне трубку и принеси еды.

Камлать пришлось уже вторую ночь подряд, и Акай-Итур не знал, хватит ли у него сил даже на то, чтобы поесть. Два молодых охотника подняли его за подмышки и посадили на небольшой ковёр, где был выткан славный Хой-Маллай, пронзающий Хакку рыбьей костью. Айна подала ему раскуренную трубку, а от ближайшего юта донёсся запах жареной оленины. Всё было как обычно. Новый Длала остался где-то далеко, и те, кто поддался соблазну и попытался воспользоваться его могуществом, едва ли снова найдут дорогу к становищам йоксов.

ПАПКА № 5

Документ 1

Департамент Безопасности Конфедерации Эвери

Аналитический Центр общественной психологии и социальных технологий

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико, лично, секретно.

Аналитическая записка № 934.

Поскольку всякая информация о феномене на о. Сето-Мегеро строго засекречена и властями Конфедерации до сих пор не сделано официального заявления о причинах блокады о. Сето-Мегеро, в средствах массовой информации появились публикации, в которых выдвигаются различные версии происходящего, среди которых наибольшей (в порядке убывания) популярностью пользуются следующие:

— обнаружено поселение адептов некоего религиозно-мистического течения, хранящих сакральные знания о возникновении вселенной и человечества;

— в период военных действий коренное население применило против захватчиков некую древнюю магию, которую сами не смогли усмирить, и теперь человечеству грозит вялотекущая глобальная катастрофа;

— на острове обнаружена заброшенная база инопланетян, делаются попытки овладеть инопланетной технологией;

— на острове поселился некий мессия, но власти Конфедерации решили изолировать его с целью недопущения религиозной истерии и упадка традиционных конфессий;

— на острове обнаружен и вскрыт склеп с останками знаменитого альбийского пирата Френса Дерни, в результате чего возникла эпидемия ранее неизвестной смертельной болезни;

— обнаружены секретные лаборатории по разработке и производству некоего (скорее всего, бактериологического) оружия массового поражения, которое намеревался применить один из диктаторских режимов Южной Лемуриды для шантажа мирового сообщества;

— обнаружена некая древняя раса, обладающая высокими технологиями и имеющая агрессивные намерения;

— остров Сето-Мегеро — легендарный пуп земли, и страна, контролирующая его, — наиболее вероятный претендент на мировое господство.

Исходя из данных, полученных путём выборочных косвенных опросов населения, можно сделать вывод, что рейтинг популярности предлагаемых версий совершенно не совпадает с рейтингом доверия, который в данном случае в большей мере зависит не от самой версии, а от того, каким печатным изданием она выдвигается.

АЦОПиСТ рекомендует избрать в качестве официальной версию об эпидемии (разумеется, безо всяких склепов), поскольку она выглядит наиболее правдоподобной и наверняка отчасти охладит пыл тех, кто делает попытки проникнуть на остров, а также послужит адекватным обоснованием для ужесточения мер, связанных с блокадой Сето-Мегеро.

Гелл Серазю, начальник лаборатории социометрии Аналитического Центра общественной психологии и социальных технологий Департамента Безопасности КЭ, государственный эксперт 1-го ранга.

Документ 2

Когда речь идёт о метафизических категориях, какие-либо дискуссии, споры, поиски истины совершенно бессмысленны. Любые представления в этой области следует принимать как данность, потому что самая изысканная диалектика не в состоянии доказать или опровергнуть то или иное умозрительное построение картины мироздания. Недоказуемость чего-либо является оборотной стороной неопровержимости. Даже если разум стремится охватить бесконечность, Бог и Истина остаются ему недоступны, но именно этот единственный во вселенной несомненный, объективно неоспоримый факт придаёт жизни то, что может быть признано смыслом.

Реальность, в которой мы пребываем, может быть просто сном богов, но и любая вера вполне может оказаться грёзами чьего-то сознания. Можно одновременно быть агностиком и принадлежать к какой-либо религиозной конфессии. Просто надо осознать простую вещь: сфера разума и постулаты веры могут существовать параллельно, они не пересекаются и объективно не могут друг другу противоречить. В результате развития научного знания сфера разума постоянно расширяется, но она не достигла и не может достигнуть сферы божественного. Но сфера божественного порой сама вторгается в сферу разума и оставляет в ней нетленные следы. Наверняка среди наших знаний, представлений, иллюзий есть нечто, имеющее сакральные корни. Но едва ли возможно, по крайней мере, в этом мире и в этой жизни, выделить в громадной массе информации крупицы Истины. Впрочем, если бы такая возможность существовала, это настолько облегчило бы человеческую жизнь, что она стала бы невозможной.

Гай Претто, статья «Философия, данная нам в ощущении», альманах «Любомудрие», Равенни — 2966 г.

Документ 3

Обьеснительная записка

Я, рядовой втарой роты трицать седьмой атдельной бригады Внутринней Стражи Арсен Верба шестого синтября сиго года нахадился на посту. Караулил то что за забором хоть там ничиго и не было. В два часа ночи обнаружил что над серединой охроняимого объекта висит какое-то облако. Оно было чёрным, но блестело. Я не скамандовал стой кто идёт потому что никто ни шол, а оно само поевилось. Я начал стрилять потому что хател дать сигнал. А потом в яму упали какие-то штуки а ето пропало. Я тогда прикратил огонь а потом прибижал господин унтер-офицер и стал ругаца. Но потом сказал что я действавал правильно.

Рядовой Верба.

Документ 4

В 1876 г. от основания Ромы конунгаты Копенхальм, Стогхальм, Гельсигхомм, Мальмеборг и Тройнхайм заключили между собой военный союз с целью отражения предполагаемой агрессии со стороны Ромейской Империи. Но поскольку своих сил для эффективного сопротивления девяти ромейским легионам, выдвинувшимся к их границам, явно не хватало, конунги обратились за военной помощью в Новаград. Посадник Никола Хорь потребовал в обмен прекращения захватов торговых судов, в том числе и ромейских, в Варяжском море, идущих с товарами в Гардарику и обратно. После того как в крепости Кронхель был подписан соответствующий договор, ромеи отказались от вторжения, поскольку изначально преследовали цель прекращения морского пиратства.

Впрочем, до сих пор в некоторых исторических монографиях продолжает упоминаться версия о том, что вторжение предотвратили галльские маги, наславшие на ромейские войска морок. Живучесть этой легенды объясняется тем, что в её пользу свидетельствуют некоторые ромейские источники. Например, военный трибун Бронзового легиона Секст Конус пишет в своих мемуарах: «Перед рассветом первая когорта выдвинулась вперёд, чтобы занять господствующую высоту и произвести разведку боем. Но когда взошло солнце, легионы, готовые ступить на территорию врага, обнаружили, что прямо за пограничными камнями плещется море, а передовая когорта теснится на острове, и на неё прямо из воды наступают ватаги варваров».

Различные источники приводят несколько примеров подобных явлений, произошедших в период присоединения провинции Галлия к Ромейской Империи, но при более детальном изучении любому историческому факту, связанному с подобного рода легендами, находится вполне естественное объяснение, не связанное ни с какой мистикой. Что касается ромейских свидетельств, то вполне понятно, что полководцам и прочим должностным лицам Империи было гораздо удобнее объяснить провалы тех или иных своих действий магией и колдовством противной стороны».

Май Катулл, статья «Факторы исторического забвения» в ж-ле «Архивный вестник» № 7 за 2971 г., Рома-Равенни.

Документ 5

Ты всю свою недолгую, но стремительную жизнь жаждал личной свободы. Теперь твоя мечта сбылась — ты свободен! Ты всегда хотел свободы для своей многострадальной родины, Прекрасной Галлии. Может быть, там, где сейчас пребывает твоя бессмертная душа, Галлия свободна, и наши люди не сидят в Ромейском Союзном Сенате. Ты всегда придерживался принципа — свобода или смерть, и теперь ты наконец понял: свобода и смерть — одно и то же. Спи спокойно, дорогой товарищ. Ты получил то, чего так хотел. Когда-нибудь все мы, кто нехотя, а кто и с радостью, обязательно последуем за тобой.

Речь народного поэта Галлии Конде ле Бра на немноголюдном траурном митинге, посвящённом погребению Ромена Кариса, одного из руководителей военного крыла общественного движения «Свободная Галлия».

Глава 6

8 сентября, 11 ч.20 мин., 93 версты северо-восточнее Пантики.

— Ну и где же погоня? — поинтересовался Онисим, оглядываясь назад, на ленту щербатой, с выбоинами в асфальте, дороги, по которой неторопливо двигались два размалёванных фургона для семейного дикого отдыха. — Брат Ипат, ты погоню обещал. Где?!

— Это была шутка, брат Онисим, — как ни в чём не бывало отозвался Ипат, прибавляя газу на повороте. — Меня с тех пор, как мы со стенки слезли, пробило на хи-хи — до сих пор никак не отпустит. А к машине этой я давно присмотрелся. Этот катафалк уже полгода на обочине стоял. Наверное, хозяин бросил, чтобы за свалку не платить.

Ипат с явным наслаждением крутил баранку здоровой рукой и гнал облезлую развалюху с лысой резиной со скоростью, явно неприемлемой ни для этой машины, ни для этой дороги. Встречный ветер, врываясь в салон сквозь пробоину в лобовом стекле, забавлялся его нечёсаной длинной шевелюрой, и теперь невозможно было поверить, что этот лихой рыжий парень в ядовито-жёлтой футболке и драных парусиновых штанах ещё вчера носил чёрное монашеское рубище.

— Сковырнуться не боишься? — участливо поинтересовался Онисим, придержав не запирающуюся дверцу, чтобы не так сильно гремела на колдобинах.

— Слонов бояться — в цирк не ходить! — Бывший монах хищно оскалился, вписывая транспортное средство в очередной поворот. — А вот тебе разве не любопытно, как нас там встретят?

— Там — это где?

— В Караганде! На том свете, дружище. Не интересно?

— Знаешь… Наверное, я там уже был. — Онисиму вдруг показалось, что в чудом сохранившемся зеркале заднего обзора промелькнул всё тот же островок на болоте, увенчанный сосной. — Может быть, я там даже родился.

— Ну конечно! — Ипат с некоторым беспокойством оглянулся на него, оставив без внимания колдобину, на которой машина подпрыгнула так, что в ней что-то хрустнуло. — Ну конечно. Тяжёлое детство, кирпичи вместо кубиков, и далее — строем по жизни. Единственная любовь — это любовь к Родине. И что тебе не нравится? А я вот как думаю: в том, чтобы жизнь положить во имя чего-то, смысла ничуть не меньше, чем просто в сытой, долгой и счастливой жизни. Не знаю точно — больше ли, но то, что не меньше, — это точно. А если уж так вышло, что тебе ничто не дорого и ничто не свято, значит, надо искать. Искать хоть чего-нибудь — богатства, славы, любви, знаний, красивой жизни или красивой смерти. Отчаянье — великий грех. Что бы там с тобой ни сделали, как бы тебя ни подставили, отчаянье твоё — не беда, а вина, твоя вина, и только ты сам можешь с этим справиться. Может быть, если бы ты остался в монастыре, тебя бы и вытащили, в порядок привели. Но это была бы не твоя заслуга — ты должен сам. Понимаешь — должен!

— Никому я ничего…

— Вот именно! Никому и ничего — только себе самому.

— А почему ты, расстрига несчастный, о грехе вдруг заговорил?

— Сказал бы проще: сам дурак! — Ипат умолк, прислушиваясь к рёву двигателя, который вдруг начал подкашливать. — Ну всё. Кажись, приехали.

Не доехав сотни аршин до синего указателя «Ст. Доля — 40 вёрст», машина остановилась, прижавшись к высокому бетонному бордюру, отгородившему дорогу от глубокого оврага, поросшего густым кустарником.

— Всё, бензин кончился, — сообщил Ипат. — Давай спихнём колымагу вниз, а дальше пешком.

— Сорок вёрст?

— Пятнадцать. Напрямки пойдём. Огородами.

Они вышли из машины, прокатили её до ближайшего пролома в ограждении и благополучно сковырнули вниз. Заросли на дне оврага сомкнулись над серым обшарпанным кузовом, укрыв её от постороннего взгляда надёжнее бездны вод.

— О, горе нам! — театрально схватившись за голову, вскричал Ипат.

— Что такое? — Онисим даже вздрогнул от неожиданности.

— Пакет с едой там остался. Но я туда не полезу. Лучше уж голодать буду.

Бывший монах и бывший поручик с тоской посмотрели туда, где сгинули хлебный каравай, кольцо копчёной колбасы фунта на полтора и двухлитровая пластиковая бутыль с минеральной водой — время как раз приближалось к обеденному, а если учесть, что пришлось обойтись и без завтрака…

Из-за поворота, со стороны «ст. Доля», послышалось уверенное шуршание шин, которое сразу же заглушил вой сирены. Брат Ипат тут же перепрыгнул через бордюр и залёг за ним. Онисиму ничего не оставалось, как сделать то же самое. По дороге неторопливо проследовали два вездехода Дорожной Управы, сосредоточенно вращая мигалками.

— Вот тебе и погоня, — вполголоса сообщил Ипат, выглянув из-за укрытия. — Только они нас рассчитывают вёрст через полтораста встретить — не раньше.

— Ну ладно, мы с тобой развлекаемся, — заметил Онисим, когда вездеходы пропали из виду. — Но им-то до нас какое дело? Может, это не за нами гоняются. Может, они просто за пивом едут.

— Может, и просто, а может — и за нами, — рассеянно отозвался Ипат. — Только я не за тем келью покинул, чтобы в каталажку попасть. Угон кучи хлама на колёсах, вождение без прав, подозрение в бродяжничестве — уже три повода есть, чтобы нас ненадолго, но упечь. Пойдём быстрее, а то ещё кто-нибудь проедет, а нам бы лучше никому здесь на глаза не попадаться.

Короткий путь оказался не таким уж и прямым. Поднявшись по склону, над которым возвышалась кипарисовая роща, они вышли на тропу, которая то уходила вниз, в распадок, то упиралась в крутой подъём. Местность явно не была приспособлена для прогулок, особенно на голодный желудок. Часа через полтора тропа пропала совсем, взобравшись на лысину продолговатого холма, с которого, впрочем, уже можно было наблюдать железнодорожную ветку. Но Ипат, вместо того чтобы поторопиться туда, где наверняка есть чего перекусить, остановился у странного сооружения, сложенного из цельных, грубо отёсанных каменных плит. Оно было похоже на здоровенную собачью конуру, только вместо входа зияло чернотой небольшое круглое отверстие.

— Гробница, что ли? — спросил Онисим, потрогав массивную поросшую мхом крышу.

— Дольмен. Дом для духа.

— Так мы идём?

— Погоди. — Ипат обошёл дольмен и, зарывшись в низкорослый кустарник, компактно произраставший за задней стенкой, вытащил оттуда два новеньких синих рюкзака. — Вот тут и поесть, и переодеться, и переночевать с комфортом. Всё равно ближайший поезд только завтра утром.

Онисим посмотрел на находку с нескрываемым удивлением, и теперь все его подсознательные подозрения, которым он до сих пор старательно не придавал значения, сложились в единую картину. Сначала появилась одежда, невесть откуда взявшаяся в лазарете, потом — верёвка, загодя припрятанная под обвалившимся зубцом крепостной стены, не говоря уже о занюханном авто, которое оказалось не только на ходу, но ещё и заправленным чуть ли не под завязку. И рюкзаки, конечно, не могли оказаться здесь случайно — ровно два. Значит, не исключено, что брат Ипат — никакой не брат, а может быть, и не Ипат вовсе. Монастырское единоборие, понимаешь… Магия и чародейство, каторжник его обучил… Получается, что не только родной Тайной Канцелярии и Единоверной Церкви зачем-то понадобился отставной поручик Соболь, а ещё кому-то. Ну что, родственная душа, не сломать ли тебе ещё какую-нибудь конечность…

— А ты уверен, что хочешь именно этого? — Ипат непринуждённо распаковывал первый рюкзак, доставая из него спальный мешок, двухлитровый котелок и пару консервных банок без опознавательных знаков. — Может быть, сначала поговорим, а заодно и пообедаем?

— Ну, говори. — Онисим решил, что Ипат со сломанной рукой при всей его прыти едва ли в случае чего сможет оказать достойное сопротивление. К тому же хотелось, чтобы всё происходящее получило какое-нибудь приемлемое объяснение. — Говори, я слушаю.

— Ведь ты не желаешь, чтобы оказалось, будто я хочу тебя подставить, использовать и так далее… Так? — Ипат даже не смотрел в его сторону, демонстрируя полное непротивление и крайнее миролюбие. — Да, конечно, выглядит подозрительно, что всё вот так — всё учтено, всё схвачено. Да, я давно всё это и продумал, и спланировал — так, чтобы ни одна зараза за нами не увязалась. Да, я не один всё это устроил — помогли мне, причём совершенно небескорыстно. И колымагу покойную я купил ещё пять дней назад, как раз перед тем, как мы друг другу накостыляли, так что здесь никакого криминала. А всё потому, что есть у меня интерес один. Большой интерес. Но в одиночку за ним гоняться не то чтобы бесполезно, но скучно, а, кроме тебя, мне довериться некому. Понимаешь, некому. И вообще — никогда ничего не решай с голодухи. Давай перекусим как следует, а потом я тебе расскажу всё. А ты уж сам решай, нравится ли тебе моя компания. И иди потом куда хочешь — хоть со мной, хоть назад в монастырь, хоть на службу обратно. Они там тебя используют по назначению.

— По какому назначению?

— По специальному! На то и спецназ. Мне-то откуда знать… — Теперь уже Ипат, казалось, готов был вспылить. — Лучше бы ты дровишек добыл. — Он протянул Онисиму небольшой топорик, а сам, присев у начинающего зарастать травой костровища, вогнал в консервную банку здоровенный армейский тесак.

Сушняка поблизости не оказалось — видимо, поляна на вершине холма была местом посещаемым, и хворост в радиусе сотни аршин был выбран начисто, и нужно было немного спуститься вниз, в сторону железной дороги, где на краю обрыва торчал небольшой сухой дубок. Пришлось выпустить из виду Ипата, и от этого схлынувшие было самые чёрные подозрения вернулись вновь и пошли ещё дальше. Онисим попытался припомнить, что его заставило тогда залезть на эту проклятую стену, где его встретили два монаха. Оставалось время до назначенного полковником Диной срока, и надо было его куда-то деть? Нет, как убить лишних полчаса — такой проблемы тогда не было и быть не могло, время просто шло мимо, не оглядываясь, и на него тоже можно было не обращать внимания. Захотелось на всякий случай посетить храм? Тоже вряд ли — и раньше-то поручик Соболь молился только в строю под руководством полкового капеллана и никакого благоговения или душевного трепета при этом не испытывал. А может быть, так и было задумано? Помнится, ещё в Кадетском корпусе ходили слухи, что все они, будущие офицеры спецподразделений, проходят негласное кодирование на ключевые фразы. Скажут, например, «бойся таракана Васю», и либо на стенку полезешь, либо просто копыта отбросишь, а может быть, и впрямь начнёшь подозревать в каждом встречном таракане того самого Васю и будешь его исправно бояться. Ну нет — в такие фантазии лучше не углубляться, а то снова можно впасть в мировую апатию, которая ещё недавно казалась спасительной и уютной. Возвращаться к растительному существованию не хотелось, хотя Онисим чувствовал, что пока недалеко от него ушёл. В конце концов, будь что будет, а там разберёмся.

Дубок удалось вырвать с корнем, не прибегая к топору, и когда он приволок свою добычу к месту разделки, Ипат уже настрогал хлеба, намазал бутерброды серым паштетом из какой-то морской живности, а котелок, наполненный водой из пластмассовой канистры, дожидался, когда его поставят на огонь.

Обедали молча. Онисим сосредоточенно жевал, искоса поглядывая на своего спутника. Он вдруг понял, что сейчас нарушает три принципа, которых держался ещё с приюта — не жди, не бойся, не проси. Он ждал… Он ждал и надеялся, что Ипат в самом деле не лукавит и ему действительно нужен товарищ в том странствии, которое сейчас только начинается. Он боялся, что снова окажется пешкой в чужой игре, пешкой, которой пожертвуют ради каких-то «великих» целей или чьих-то «жизненных» интересов. А его душа безмолвно просила, чтобы эта жизнь наполнилась хоть каким-то смыслом и новый день стал действительно новым, а не продолжением бесконечного визга чаек, шелеста волн и навязчивого щебета пляжных красоток.

Когда Ипат отправил в костёр пустые консервные банки, солнце уже покраснело и лежало на склоне соседнего холма.

— Ну, благодарю Тебя, Господи, за хлеб наш. — Ипат поднялся, прижал ладони к груди и поклонился на четыре стороны света, а потом снова присел возле костра, подбросив в огонь несколько обломанных веток. — Знаешь, брат Онисим… Кем я только не успел побывать… И семинаристом был, и солдатом, и контрабандистом, и на бирже играть случалось. Я даже богатым был, не поверишь… Не потому, что денег хотел, а просто решил узнать, как это — быть богатым. Так что ты не думай, откуда у монаха деньги взялись — я всё, что нажил, перевёл на предъявителя. — Ипат вытащил из поясной сумки бумажник, а из него — кредитную карту и пачку сотенных купюр, показал и затолкал обратно. — Год таскал на горбу контрабандный шёлк из Хунну, потом в рулетку куш сорвал. Правда, для этого пришлось науку того зэка-колдуна применить, но полтора миллиона гривен имел. Потом прикупил у барыг чистую карточку и бродяжничал полгода. Месяц у язычников пробыл, даже в игрищах их участвовал, они, кстати, интересно живут, скажу я тебе… Вот. И в монастырь я пришёл не просто так. Любопытно мне было, как это — проводить все дни свои в молитве и трудах праведных. Кстати, отцу Фролу я на исповеди перед пострижением всё прямо так и выложил. Я ему вообще всё про себя рассказал, вот как тебе сейчас, кроме упражнений с ворожбой, конечно. Думал — выгонит с треском и от прихода отлучит без права восстановления гражданства. Но нет — благословил, хоть и знал, наверное, что я весь остаток жизни монашествовать не собираюсь. Но я бы, наверное, остался — в монастырской жизни всё-таки чуть больше смысла, чем в какой-либо иной. Но, знаешь ли, появился новый пряник, и мне очень интересно его попробовать. Правда, путь неблизкий, но, я думаю, мы доберёмся, если, конечно, ты не будешь сильно против.

— Против чего? — Онисим вставил вопрос, воспользовавшись тем, что его собеседник сделал паузу, плеснув чайку из котелка в свою кружку.

— Против того, чтобы попытаться добраться до одного места. Понимаешь, вся наша вера в Господа Единого — это только воспоминания о чуде, которое лишь однажды свершилось и называется сотворением мира. И нам дано к нему прикоснуться только после смерти. После нашей смерти. А тут до меня дошли слухи, очень похожие на правду, что есть такое место, где исполняются самые сокровенные желания, где можно исправить прошлые ошибки, где не судьба тобой вертит, а ты сам творишь судьбу вопреки всякой хиромантии. Интересно?

— Интересно, но не очень-то верится.

— Мне тоже — не очень-то. Но терять-то нам нечего, кроме остатка жизни, так что почему бы и не попробовать… На вот, почитай. Я ещё месяц назад из информационной сети выловил. — Ипат достал всё из той же поясной сумки сложенный вчетверо помятый листок. — Полюбопытствуй, а я пока до ветру схожу.

«Люди! Вас со страшной силой дурит эверийская военщина! Если вы думаете, что четверть военного флота Конфедерации торчит возле паршивого островка только ради санитарного надзора, вы — последние кретины. Правящая верхушка, погрязшая в коррупции и разврате, просто не хочет, чтобы все вы смогли войти в Золотой Век, который сейчас начинается на Сето-Мегеро. Они желают сами безраздельно владеть теми неисчерпаемыми возможностями, которые там таятся. Я, пожелавший сохранить в тайне своё имя, нахожусь в телепатической связи с Марией Боолди, вдовой альбийского профессора Криса Боолди, который сорок лет назад прибыл на Сето-Мегеро и нашёл там зерно, из которого может вырасти новая вселенная, не обременённая теми недугами, той извращённостью, тем неравенством и несправедливостью, которыми пронизан мир, где мы имеем несчастье рождаться, жить и умирать. Войти в новую вселенную и стать сотрудниками духа смогут лишь те, кто способен избавиться от груза собственных пороков, привязанностей, страстей, кто может без сожаления оставить за спиной все недуги этого мира. Там, на острове, уже есть люди, но, конечно, дух, стремящийся стать материей, примет не всех в царствие своё, но каждый, кто чувствует в себе достаточно силы, может попробовать стать подмастерьем нового демиурга. Люди! Здесь нам нечего терять — надо лишь понять это. Кто-то борется с бедностью, а кто-то — со скукой. Там, куда я вас зову, нет ни того, ни другого. Там есть только надежда или смерть. Здешняя надежда — удел наивных кретинов, глядящих на мир через розовые очки, здешняя смерть ожидает каждого. Там смерть подстерегает лишь того, чьи надежды не оправдаются. Люди! Может быть, я не так уж и верно понял то, что сообщила мне могучая старуха, но я намерен попытаться последовать за ней, потому что мне, как и всем вам, нечего терять, кроме своих долгов и ежедневных прогулок к мусорному баку, а приобрету я весь мир, которого пока ещё нет. Торопитесь, а то начнут без вас».

— Ну и как тебе? — Ипат вернулся, когда Онисим трижды перечитал послание.

— По-моему, чушь собачья.

— Может быть, и так. Но здесь есть кое-что такое… Понимаешь, дело в том, что эверийский флот действительно там торчит, и байку про эпидемию они запустили только через два месяца после начала блокады. Не знали, наверное, что бы такого придумать. В любом случае, что бы там ни было, — я туда хочу, а ты решай.

— А ты меня убеди.

— Так… Знаешь, а я ведь не просто так притащил тебя именно сюда. Здесь имеется как раз то, что само тебя убедит. Смотри, — Ипат указал на дольмен, который после заката, казалось, едва заметно светился в полумраке. — Бывают дольмены мёртвые, а бывают живые. Этот, хочешь верь, а хочешь нет, живой. То есть дух, которого кто-то когда-то сюда заселил, пока ещё никуда не делся, а потому многих из тех, кто здесь ночует, посещают всяческие видения, а потом не можешь отделаться от впечатления, будто это не просто бред или сон, а реальность, иная, непохожая на нашу, но близкая тому, кто с ней встречается. Давай подождём до утра, а там видно будет. Я тут бывал раньше, не раз бывал — когда ещё бродяжничал.

— А если я ничего такого не увижу?

— Увидишь. Ещё как увидишь. Только спать укладывайся к нему поближе. Можно и прямо здесь, только лучше поближе…

Восход Чёрной Луны, Пекло Самаэля.

Перед стоящим посреди свалки двухэтажным строением лежал пустырь, изъеденный воронками и траншеями. Полувзвод 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии накапливался перед броском за здоровенной кучей битого кирпича, из которой торчали обрубки ржавой арматуры и покорёженных балок. Старшина Тушкан, унтер-офицер Мельник, рядовые Конь, Громыхало, Лом, Торба… Всего восемнадцать единиц живой силы при двух ручных пулемётах и трёх гранатомётах.

— Не хрен его ждать! — громыхнул рядовой Громыхало в ухо старшине. — Пошли, а то жрать уже охота, спасу нет.

— Ма-лчать, рядовой! — старшина Тушкан слыл интеллигентом, но при случае мог и в рожу заехать. — Готовность тридцать секунд. Время пошло!

Секунды шли медленно, и самая быстрая стрелка на огромном, в полнеба, циферблате нехотя преодолела десяток делений, а на одиннадцатом задумалась, начав едва заметно вибрировать.

— Гони, мать твою! — рявкнул Громыхало, которому явно чего-то не терпелось, и стрелка одним прыжком преодолела оставшийся путь.

— За мной, рвань! — Старшина Тушкан с пулемётом наперевес первым выскочил из-за укрытия, перепрыгнул через развороченную взрывом траншею, залёг в неглубокой воронке и выпустил несколько очередей по окнам, в которых мелькали тёмные силуэты призраков без лиц. Пули прошили одного из них, и на оконный проём налипли клочья фиолетовой слизи, которые тут же начали с шипением испаряться.

Солдаты ломаной цепью двинулись вперёд, оставив за спинами старшину с пулемётом, но несколько призраков, возникших на крыше, начали метать в них алые молнии, которые впитывались в землю, оставляя лужи расплава. Громыхало выстрелом из гранатомёта обрушил карниз, и вспышка поглотила призраков, но мгновением раньше двое из атакующих повалились ничком, накрывая телами огненные ручейки.

— Суки! — Унтер Мельник вырвался вперёд и, приставив автомат к животу, веером выпустил длинную очередь. — Подыхайте, падлы! — Крик утонул в грохоте взрыва, и Мельника, как всегда, разорвало пополам.

Рядовой Лом уже швырнул гранату в окно первого этажа и, когда раму вынесло наружу, запрыгнул на остатки подоконника. Алая молния пронзила ему грудь, но он продолжал стоять в оконном проёме, мертвеющим пальцем давя на спусковой крючок. Упал он только после того, как опустел магазин автомата.

Когда уцелевшие в атаке бойцы ворвались на первый этаж, дом был уже пуст.

— Ну и где? — Рядовой Громыхало, выплюнув окурок, брезгливо оглядывал стены с обвалившейся штукатуркой, облепленные всё той же фиолетовой слизью. — Эй, старшина, что за херня?! За что боролись?!

— Чего блажишь? Доложи по форме. — Из стены вышел унтер Мельник, обнажённый по пояс, с полотенцем на шее и пеной для бритья на лице. — И стоять как следует!

— Господин унтер-офицер, — Громыхало вытянулся во фрунт и зафиксировал растопыренную пятерню у своего виска. — Докладываю. Второй полувзвод шестой роты двенадцатой отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии осуществляет прорыв из Пекла туда, где попрохладнее. В ходе боя взяли эту руину, хотя лично я не понимаю, на кой хрен она нам сдалась. Наши потери — четыре человека: трое рядовых и унтер-офицер Мельник, орден ему на задницу!

— Вольно.

Пока Громыхало докладывал, вокруг него собрался весь отряд, включая убитых и раненых, а стены приобрели благородную кремовую окраску, на них появились батальные полотна, изображающие сражения разных эпох, обрамлённые тяжёлыми резными багетами. Сама комната стала шире и светлее, а за окном защебетала наглая канарейка.

— Издевается, гадина! — Рядовой Конь передёрнул затвор.

— А-тставить! — скомандовал старшина Тушкан. — Патронов всего два ящика осталось.

— Так ещё у ангелов попросим, — рассудительно заявил рядовой Торба, но на него никто даже не посмотрел.

Стол, сервированный на восемнадцать персон, бесшумно возник посреди комнаты, наполняя замкнутое пространство чудными ароматами жареной телятины, специй и прочей снеди, названия которой никто из присутствующих не знал.

— Всем переодеться! — приказал Мельник, зацепив кулаком под ребро Громыхало, который протянул лапу к блюду с тонко нарезанной ветчиной. — А кто с небритой рожей за стол сядет, лично пристрелю.

— Может, всё-таки поручика подождём? — предложил рядовой Торба, когда драная окровавленная униформа распалась на нём и лохмотья просочились куда-то вниз сквозь сверкающий паркет, а вместо неё образовался новенький белый смокинг.

— Не хрен его ждать! — как обычно, рявкнул Громыхало и шумно высморкался в белоснежный платочек из нагрудного кармана. — Скорее мы отсюда выберемся, чем его кокнут.

Первым во главе стола занял своё место унтер-офицер, а потом остальные расселись, каждый — напротив таблички со своей фамилией. Убитым, раненым и особо отличившимся в последнем бою, как обычно, достались места рядом со старшим по званию. Старшина Тушкан плеснул себе в хрустальный бокал спирту на два пальца и пустил флягу по кругу. Спирт в его фляге никогда не кончался, поэтому каждый наливал себе по потребности.

— Ну что, братишки. — Унтер Мельник поднялся, чтобы стоя произнести первый тост. — Помянем наших живых.

9 сентября, 0 ч. 30 мин., 16 морских миль северо-восточнее о. Сето-Мегеро.

На этот раз неопознанный объект, ещё два часа назад зафиксированный бортовым радаром, двигался со скоростью девять узлов со стороны открытого океана, а не от материка, как это бывало значительно чаще.

— Капитана будить или потом доложим, мэтр премьер-лейтенант? — обратился вахтенный офицер поста слежения к старшему помощнику капитана корвета «Рысак».

— Успеется. — Старпом, прихватив с собой прибор ночного видения, вышел с мостика на открытую палубу и, дав максимальное увеличение, начал разглядывать судно, идущее на прорыв.

Облезлый катер тонн на семьдесят шёл вперёд внаглую, держа нос прямо на середину острова, совершенно не заботясь о том, чтобы сделать вид, будто заблудился. На палубе вповалку лежал народ, человек двадцать, не меньше, а на мачте гордо развевались два флага — бело-голубое полотнище Конфедерации и поменьше размерами штандарт с изображением трёх колец, симметрично пересекающих друг друга.

— Ну как? — спросил старпом у радиста, который уже далеко не в первый раз пытался выйти на связь с потенциальным нарушителем.

— Молчат, мэтр премьер-лейтенант, — отозвался радист, снимая наушники. — А если и отзовутся, всё равно ничего, кроме мата, не услышим.

— Три красных, — скомандовал старпом в переговорное устройство, и через полторы секунды с носовой палубы в чёрное небо взмыли три красных ракеты.

На палубе катера возникло шевеление. Некоторые из пассажиров даже поднялись на ноги и стали показывать друг другу пальцами то на догорающие ракеты, то на тёмный силуэт корвета.

— Предупредительный из носового!

На этот раз между командой и исполнением прошло почти полминуты. Видимо, артиллерийский расчёт успел накануне слегка задремать. Но запоздалость реакции с лихвой окупилась качеством выстрела — снаряд просвистел над катером и грохнул буквально в полукабельтове за противоположным бортом. Через минуту нарушитель застопорил машину и лёг в дрейф.

— Какие послушные… — Вахтенный поста слежения саркастически хмыкнул. — Не нравятся мне они.

— Малый вперёд!

Корвет не спеша двинулся на сближение с нарушителем режима блокады. Но когда оба судна уже стояли борт в борт и корвет застопорил ход, взревел двигатель, и катер, взяв с места в карьер, рванулся туда, где чернела полоса земли.

— Прикажете на поражение? — нетерпеливо осведомился старший артиллерийского расчёта.

— Отставить. — Старпом задумчиво смотрел вслед уходящему катеру.

— Уйдёт же, — обеспокоено заметил вахтенный поста слежения. — Вам же и нагорит первым делом, мэтр премьер-лейтенант.

— Никуда он не уйдёт, разве что на дно, — совершенно спокойно отозвался старпом. — Смотрите, сейчас цирк начнётся.

И точно, катер, удалившись не более чем на полмили, будто споткнулся о какое-то препятствие. Нос круто забрался вверх, взлетев на неизвестно откуда взявшийся встречный бурун, и его развернуло так, что через накренённый борт едва не хлынула вода, а пара пассажиров, не удержавшись за поручни, свалилась в набежавшую волну. Вслед за ними полетело два спасательных круга, а сам катер продолжало относить назад, прочь от острова.

— Людей принять на борт, катер затопить! Освободить третий кубрик.

— Может, пальнуть ещё разок для острастки, — донеслось через переговорное устройство из носовой башни. — А то достали, гады…

— Я тебе пальну! Три дня гальюн чистить будешь. Не посмотрю, что капрал.

Он хотел продолжить гневную тираду, но со стороны многострадального катера послышались вопли и всплески. Экипаж и пассажиры в спешке покидали судёнышко, с которым было явно не всё в порядке. Какая-то сила приподняла его над водой и начала медленно сгибать корпус в дугу, так что из него, словно пули, начали вылетать заклёпки, а внутри с грохотом лопались переборки. А потом всё, что осталось, отлетело в сторону, как будто рассерженный ребёнок отшвырнул сломанную игрушку, и бесформенный кусок металлолома плюхнулся в воду, оставив на поверхности слабый всплеск.

— Мэтр премьер-лейтенант, позвольте спросить, — обратился к старпому вахтенный офицер, наблюдая, как уцелевшие нарушители вплавь добираются до спасательного плота, сброшенного для них с борта корвета.

— Позволяю.

— Откуда вы знали, что так получится?

— Я? Знал? Ничего я не знал. И треске понятно, что с такой наглой рожей, как у этих, там делать нечего. — Премьер-лейтенант достал с полки том определителя флагов и штандартов, отыскал там белое полотнище с тремя симметрично пересекающимися красными кольцами и пробежал глазами по соответствующей справке: «Эмблема религиозной секты «Дом Мира», более 500 000 членов по всему миру, примерно половина — граждане КЭ. Считают, что существуют все боги, в которых кто-либо верит, отрицают антагонизм добра и зла, не едят мяса, не пьют спиртных напитков, зато поголовно курят лёгкие наркотики. Данный флаг, как правило, вывешивается на арендованных сектой судах».

— Ну точно обкурились, козлы, — прокомментировал ситуацию вахтенный офицер, заглянувший в справочник через плечо старпома. — Им, наверное, до сих пор кажется, что их глючит.

Через полчаса на борт подняли первую спасённую из вод, пухленькую бабёнку лет тридцати, на которой не было ничего, кроме кружевных трусиков.

— Брат! — истошно завопила она, прижавшись мокрыми телесами к первому попавшемуся ей на глаза матросу. — Брат! Хочешь достичь просветления? Прямо тут.

Матрос не без труда отодрал от себя её руки, после чего она в сопровождении двух конвоиров почти добровольно направилась в сторону третьего кубрика, на ходу пританцовывая и напевая: «Хайре-Тлаа-ла-ла-ла-ла, Хайре-Тлаа-ля-ля-ля…»

Восход Серой Луны, Пекло Самаэля, административный сектор № 2312.

Исполнение старинной солдатской песни «Траурный марш победителей» как подрывающей боевой дух и имеющей пацифистский подтекст было официально запрещено служащим вооружённых сил Соборной Гардарики, но запрет этот порой игнорировали даже те, кто когда-то подписывал соответствующий приказ.

Где-то искали Истину,

Где-то играли в кости.

По уши в вязкой тине

Шла, спотыкаясь, рать.

Пригород брали приступом,

Город не брали вовсе.

Город лежал в руинах —

Нечего было брать.

Полторы дюжины бойцов распевали её охрипшими голосами, и роскошный банкетный зал постепенно приобретал первоначальный вид. Теперь со стен снова свисали ошмётки штукатурки, вместо скатерти, украшенной золотым шитьём, неструганые доски стола прикрывали рваные газеты, а роскошный серебряный канделябр превратился в коптящую снарядную гильзу.

За пустым оконным проёмом громыхнуло, и по потолку пробежал отблеск алой вспышки.

— Хреново, — заметил рядовой Громыхало, на котором снова была обычная полевая форма, только свеженькая, как будто только что из прачечной.

— Что хреново? — спросил старшина Тушкан, поднимаясь из-за разрушенного стола.

— Воевать на голодный желудок хреново, а на сытый — ещё хреновей.

Прямо из стены вышли два призрака, но выстрел из гранатомёта, который уже держал наизготовку рядовой Конь, превратил их в фиолетовую кашу. Ещё трое свалились с потолка, и поручик Соболь бросился на них с топором. Алая молния ударила его под рёбра, прежде чем кто-то схватил его сзади и повалил на пол.

— Эй, ты чего это? — сквозь вязкую пелену проступило лицо брата Ипата, который сидел на нём верхом и, кажется, отвешивал уже не первую пощёчину. — Да проснись же ты наконец!

— Что? — Онисим попытался приподняться. — Какого… Слезай.

9 сентября, 1 ч. 23 мин., 6 вёрст от ст. Доля.

Левую сторону груди жгло нестерпимо, но, когда Онисим соблаговолил-таки подняться, стало немного легче. Он сел, задрал футболку и обнаружил на себе аккуратное круглое пятно ожога, посередине которого вздулось несколько пузырьков.

— Ну и где ты был? — поинтересовался брат Ипат, разглядывая травму, полученную во сне его спутником.

— Точно не знаю… В Пекле, наверное…

— Ну и как там?

— Хреново, как сказал бы рядовой Громыхало…

— Так ты идёшь?

— Обязательно. Пойду. Даже если ты отвалишь, всё равно пойду.

ПАПКА № 6

Документ 1

Комитет Стратегического Планирования Посольского Приказа Соборной Гардарики

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу (копия — Верховному Посаднику).

В конце сего года истекает срок действия договора между Республикой Сиар и Конфедерацией Эвери «О стратегическом партнёрстве». Согласно нашим агентурным данным, руководство Сиара планирует продление договора на десять лет, но против подобного решения выступает значительная часть патриотически настроенного офицерства, в том числе и высшего, гражданские власти и население территорий, где расположены эверийские военные базы, профсоюзы и предприниматели, недовольные таможенными льготами для эверийских товаров и преимущественными правами эверийских компаний на разработку природных ресурсов Сиара.

С другой стороны, сиарская экономика, разрушенная гражданской войной, нуждается в долгосрочных кредитах, инвестициях, а также поставках машин и оборудования из Эвери, но здоровые силы сиарского общества понимают, что это в итоге ведёт к усилению политической и экономической зависимости Сиара от Конфедерации.

Если учесть, что на территории Сиара сосредоточено около 12 % мировых природных ресурсов, то в условиях политической стабильности любые инвестиции в экономику этой страны крайне выгодны, и единственным препятствием для более активного участия в восстановлении экономики Сиара предпринимательских гильдий Соборной Гардарики является наличие указанного договора.

Поскольку углубление взаимовыгодного экономического, политического и военного сотрудничества с Республикой Сиар является неотъемлемым элементом жизненных интересов Соборной Гардарики, Комитет Стратегического Планирования Посольского Приказа считает необходимым принять срочные меры, направленные на поддержку здоровых сил сиарского общества, выступающих против продления договора «О стратегическом партнёрстве» между Республикой Сиар и Конфедерацией Эвери.

По мнению экспертной коллегии нашего Комитета, Тайной Канцелярии следует в период со 2-го по 11 мая сего года (во время учений ВМФ Конфедерации у северо-восточных берегов Сиара) провести силами Спецкорпуса имитацию несанкционированной высадки эверийского десанта на сиарском побережье и через агентурные каналы передать информацию о готовящейся операции командованию Берегового Патруля Республики Сиар.

В результате предполагаемого дипломатического скандала противники продления договора получат дополнительные и, вероятно, решающие аргументы в свою пользу.

Глава Комитета Стратегического Планирования Посольского Приказа Соборной Гардарики, действительный явный советник Фома Мечник.

Документ 2

Главный Штаб Спецкорпуса Тайной Канцелярии

ПРИКАЗ № 562, от 30 апреля 17618 года Совершенно секретно

1. 6-го мая текущего года силами полувзвода 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса (19 единиц живой силы) произвести высадку на побережье Республики Сиар, в двухстах верстах севернее Вальпо.

2. Обеспечить указанное подразделение эверийским обмундированием, а также вооружением и десантным ботом эверийского производства.

3. Утвердить смету расходов на данную операцию в размере 3 266 378 гривен 34 деньги.

4. Утвердить плановые потери в ходе данной операции в количестве 19-ти единиц живой силы.

5. Непосредственное руководство операцией возложить на командира 1-го взвода 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса поручика Соболя Онисима.

6. Доступ к информации по данной операции ограничить 32 лицами (список в приложении 1 к данному приказу).

Командующий Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншеф Сноп.

Документ 3

29 января 2984 г.

Вся эта зажравшаяся сволочь даже не подозревает, что их ждёт, если мы с Лидой доберёмся-таки до этого проклятого и благословенного места, откуда можно нанести удар по ненавистным поработителям. Возможно, конечно, что всё это брехня, очередная газетная утка, но другого выхода я для себя не вижу, все прочие способы борьбы исчерпали себя, а товарищи один за другим либо садятся за решётку, либо не выдерживают лишений и становятся как все. Уже семьсот лет Галлия под пятой ромейского сапога, и пусть принято считать, что сапог этот превратился в домашнюю тапочку с тех пор, как Империя стала Союзом, но добровольное рабство для истинных сынов своей родины гораздо страшнее, чем рабство, державшееся на штыке завоевателя. И всё же я надеюсь, что 2985-й год от основания Ромы станет первым годом от крушения этого проклятого города, и тогда распадётся Союз, который, по сути, так и остался Империей, тюрьмой народов, где медленно, но неотступно уничтожается их самобытность и национальная культура. Ради одной надежды на это можно легко пожертвовать жизнью, и не только своей.

Последняя запись в дневнике галльского террориста Ромена Кариса, тело и личные вещи которого были обнаружены спасательной командой тральщика «Медуза-3» в резиновой лодке в 21 миле юго-западнее о. Сето-Мегеро.

Документ 4

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико, лично, секретно.

Шеф! Настоящим сообщаю, что прогулочный катер «Утюг-16», на котором сделала попытку прорваться на Сето-Мегеро группа членов секты «Дом Мира», поднять со дна не представляется возможным, поскольку он затонул в пределах зоны опасного приближения к острову, и любые попытки добраться до места его затопления чреваты непредсказуемыми последствиями и сопряжены с неоправданным риском. В соответствии с рапортами, поданными старшим помощником капитана корвета «Рысак» премьер-лейтенантом Сатто, вахтенным офицером службы слежения мичманом Торесом и старшим артиллерийского расчёта капралом Корбом, по катеру не велось прицельной стрельбы на поражение, и он не был задет ни одним из выпущенных снарядов. О том же свидетельствуют показания прочих членов команды корвета и практически всех задержанных нарушителей. Также установлено, что ни один корабль ВМФ Конфедерации к уничтожению катера никакого отношения не имеет. Таким образом, можно сделать вывод, что инцидент был вызван исключительно проявлениями феномена, находящегося на острове.

Смею напомнить, что я уже уведомлял Вас о шестнадцати случаях, когда плавсредства нарушителей режима блокады либо сами по себе приходили в негодность, либо натыкались на невидимые препятствия, либо уничтожались взрывами.

В связи с этими событиями, а также на основании изучения статистического материала считаю своим долгом донести до вас некоторые выводы:

1. На остров никоим образом не может проникнуть группа, в которой более трёх человек.

2. На остров никоим образом не могут проникнуть люди, преследующие какую-либо конкретную цель или желающие осуществить какие-либо определённые планы.

3. На остров никоим образом не могут проникнуть лица, ставящие перед собой цель изучения феномена.

4. На остров, кроме исключительных случаев, не могут проникнуть члены каких-либо сект или представители религиозных конфессий, выполняющие какую-либо определённую миссию.

5. На остров никоим образом не могут проникнуть агенты спецслужб каких-либо государств или корпораций, имеющие конкретное задание.

6. На остров может попасть лишь тот, кто толком не знает, зачем ему это надо, либо тот, кто пытается это сделать просто за компанию или от нечего делать.

Сид Батрак, полномочный представитель Департамента Безопасности при штабе операции «Морской Конёк», главный резидент ДБ по странам Южной Лемуриды. 9 сентября, 10 ч.15 мин.

Документ 5

Магистру Ордена Святого Причастия, срочно, секретно.

Высокий Брат! Я полагаю, что не стоит торопить события в деле «Неприкаянный дух». Послушник Ордена, который удостоен высокого доверия подготовить Посланника, ведёт дело достаточно грамотно и, насколько это возможно, максимально быстро. По последним данным, Посланник уже выразил желание последовать туда, где так необходимо его присутствие. Разработана также схема доставки Посланника в указанное место, которая хоть и сопряжена с определённым риском, но в сложившейся ситуации представляется единственно возможной. Эту часть плана мы намерены осуществить с помощью язычников, которые, впрочем, сыграют свою роль, не ведая, что творят.

Единственным на данный момент слабым местом нашего плана является то, что наш Послушник испытывает к Посланнику всё больше личных симпатий, что крайне неполезно для осуществления его миссии, поэтому я настоятельно рекомендую в ближайшие дни изыскать возможность посвятить его в рыцари Первого Омовения, чего он, несомненно, заслуживает.

Полномочный Представитель Ордена Святого Причастия при Малом Соборе Единоверной Церкви, рыцарь Второго Омовения Семеон Пахарь.

Глава 7

22 сентября, 19 ч. 00 мин., 120 морских миль западнее о. Сето-Мегеро.

— А почему бы прямо сейчас не попробовать? Каких-то двести вёрст, и мы на месте. — Мал-Туробой, штурман бывшего бомбовоза, мирно летящего над океаном в сторону сиарских берегов, многозначительно побарабанил пальцами по приборной доске, нетерпеливо поглядывая на Люта-Шаркуна, первого пилота.

— Ну нет, — отозвался пилот, глядя на одинокое лёгкое облако, висящее прямо по курсу. — Ты думаешь, Кудесник не соображает, как лучше? Сказано — не раньше третьего рейса, значит — не раньше. А то раздолбают нас, как ту каракатицу, и толку не будет никакого. Пусть привыкнут сперва, что мы тут летаем. Глянь-ка. — На приборной доске замигала жёлтая лампочка, сообщая, что самолёт угодил в поле действия радара, и он нажал на соседнюю кнопку, посылая в эфир набор сигналов, содержащих в себе номер воздушного судна в международном реестре, цель полёта и код воздушного коридора. — Вот так.

Над фонарём кабины промчались, идя на обгон, два истребителя с белыми звёздами на крыльях и тут же отвалили в сторону, давая тем самым понять, что не имеют никаких претензий к борту 124/714, выполняющему коммерческий рейс Соборная Гавань — Лос-Гальмаро.

— Вот так, Мал-Туробой. А говоришь — попробуем… — Лют почувствовал полное удовлетворение от того, что оказался прав, и начал тихонько насвистывать старинный мотив «Смело в огонь пойдём за веру предков».

— А по-моему, всё дело в том, что брат наш Сер-Белорыб никак страховку на эти гробы с крыльями не оформит, а даром жертвовать во славу Рода не желает. — Штурман, поняв, что в этом споре он потерпел полное поражение, как бы невзначай посмотрел на часы и отправился будить Лесю-Тополицу, второго пилота, которая уже проспала положенные ей четыре тысячи вёрст. Место для отдыха было оборудовано в хвосте бывшего бомбовоза, в кабине стрелка, которую хозяин вообще планировал удалить вместе с четырёхствольным пулемётом на турели, но ещё прежний экипаж воспротивился этому, желая сохранить для себя хотя бы минимум удобств. Узкий коридор, по которому можно было двигаться только согнувшись в три погибели, на всём протяжении освещали всего три тусклых лампочки, и когда впереди мелькнула какая-то тень, Мал-Туробой в первое мгновение решил, что это Леся, пробудившись самостоятельно, направляется в пилотскую кабину. Но тень растаяла, а потом, уже значительно ближе, возник человеческий силуэт, затмевающий лампочку, висящую посредине стального коридора. Это была явно не Леся. На узкие плечи незнакомца падали длинные нечёсаные волосы, а сам он был необычайно тощ, чего никак нельзя было сказать о втором пилоте. Присмотревшись, штурман разглядел бледное лицо в редкой бороде, волосатую грудь, украшенную массивной цепью… Он зажмурился, не желая верить собственному зрению, а когда вновь распахнул глаза, тот же тип, став совершенно плоским, уже протискивался между ним и стенкой. Смотреть на это сил никаких не было, и Мал, упав на четвереньки, бросился в сторону хвоста, желая, во-первых, оказаться подальше от безбилетного призрака, а во-вторых, ощутив внезапное беспокойство за судьбу второго пилота.

Леся дрыхла как ни в чём не бывало, свернувшись калачиком в раскинутом кресле. Она прижимала к груди оберег с изображением Живы и мирно посапывала, не ведая о наличии посторонних на борту.

— Эй! — он легонько толкнул её в бок и добавил почему-то шёпотом: — Вставай, что ли. Кто тут был у тебя?

Она не успела толком проснуться, как самолёт клюнул носом и начал терять высоту.

— Охренел он там, что ли?! — немедленно среагировала Леся и, отпихнув в сторону оцепеневшего штурмана, бросилась в сторону пилотской кабины.

— Там… — попытался предупредить её Мал, но она была уже далеко. У него лишь мелькнула мысль, что если дальше так пойдёт, предупреждать скоро будет некого и незачем.

Он осторожно двинулся вперёд, но машина успела сначала выровняться, а потом, задрав нос, пошла вверх. Сила земного тяготения вновь оттащила его в хвостовую кабину, и прошло почти полминуты, пока снова появилась возможность последовать за Лесей. Теперь ему мерещилось, что в промежутках между чахлыми осветительными приборами затаилось нечто, и оно вот-вот бросится на него, желая оставить борт 124/714 без штурмана, а Потаённую Вервь — без верного сына Дажа и Живы.

Дверь в пилотскую кабину была приоткрыта, и оттуда доносилась какая-то непонятная речь. Двое, мужчина и женщина, несли какую-то тарабарщину, причём женщиной, похоже, была-таки Леся-Тополица, и её торопливая речь вдруг прервалась сдержанным смехом.

Мал, прежде чем войти, на всякий случай прихватил огнетушитель, висевший на внешней стороне дверцы, но, вооружившись, он не ощутил, что у него прибавилось уверенности в себе.

Призрак, тощий, небритый и патлатый юнец, нагло сидел в штурманском кресле, перекинув ноги через подлокотник. На нём были просторные штаны, сшитые из множества разноцветных лоскутов, чёрная рубаха с широким воротом и расклешёнными рукавами.

— Эй, вы это по-каковски?! — похоже, не в первый раз спросил Лют-Шаркун, поглядывая то на странного гостя, то на приборную доску, то на фотографию Кудесника, закреплённую над альтиметром. — Да отвечай же ты, проклятая баба.

— Ты бы помолчал лучше, — огрызнулась Леся и как ни в чём не бывало обратилась к призраку с очередным набором квакающе-мяукающих звуков.

— Йес! — отозвался тот, широко улыбнувшись тонкогубым ртом. Он достал из нагрудного кармана щетинную кисть в два пальца шириной, выскочил из кресла и начал наносить широкие мазки прямо на переборку, отделяющую кабину от грузового отсека. Кисть в его руке странным образом сама наполнялась краской нужного оттенка.

Через несколько секунд вытирание кисти о стенку вылилось в неряшливо набросанный пейзаж, где над двумя вывернутыми наизнанку лиловыми горами горизонтальной восьмёркой висела лента Мёбиуса.

— Погуляем? — предложил он Лесе, демонстративно игнорируя прочих членов экипажа, и, не дожидаясь ответа, взял её за руку.

Она могла бы поклясться, что в тот миг не сделала ни шагу, но лиловые горы вдруг сделались ближе и приобрели объём. Под ногами скрипел крупный фиолетовый песок, и небесная восьмёрка дёрнулась в тщетной попытке разорвать аллегорию бесконечности.

— Ну и как тебе? — поинтересовался пришелец, чуть сильнее сжав её ладонь.

Ей вдруг стало страшно. Леся оглянулась назад и увидела, что к ней обращены совершенно плоские лица штурмана и первого пилота, они как будто размазались по стеклу и были искажены то ли ужасом, то ли безмерным удивлением.

— Ты, вообще, кто? — спросила она, стараясь овладеть собой. — Что это здесь за фигня? А?

— Патрик Бру, единственный и неповторимый мастер дезаэкспрессионизма, — с готовностью представился парнишка, улыбнувшись ещё шире. Казалось, её смятение доставляет ему несказанное удовольствие. — Любое истинное произведение искусства являет собой вселенную, единственную и неповторимую. И благодаря тому, что я проживаю не абы где, а на благословенном острове Сето-Мегеро, мне дана возможность слить воедино свою жизнь и своё искусство. Плоскость полотна для меня перестала быть непреодолимой гранью. Слава Тлаа!

— Кому-кому? — переспросила Леся, мысленно обращаясь к Роду и поочерёдно к другим богам.

Фиолетовый песок в сотне аршин впереди внезапно вздыбился, и сквозь него протиснулись макушки кумиров. Они росли на глазах — все семеро, и аллегория бесконечности завязалась в узел Линча. Вывернутые наизнанку горы наполнились раскалённой лавой, и порыв горячего ветра вышвырнул их обратно в пилотскую кабину. Некоторое время Леся ошарашенно смотрела на пейзаж, сохранивший все изменения, свидетельницей которых она только что была, только краска покрылась густой паутинкой трещин, как будто потрескалась от жара раскалившейся переборки.

Художник как ни в чём не бывало снова сидел в штурманском кресле, только от подошв его кед пахло палёной резиной.

— Шёл бы ты отсюда, маляр хренов! — в сердцах рявкнула на него Леся на родном языке. — Вали, откуда пришёл.

— Бай! — отозвался «заяц», помахал ручкой и растворился в воздухе.

— И что там было? — спросил Лют-Шаркун, когда запах палёной резины рассеялся.

— Что видели, то и было. — Ей вовсе не хотелось сейчас отвечать ни на какие вопросы, но было совершенно ясно, что братья по Верви от неё не отстанут, пока не узнают всё.

— Ну и как там? — принял на себя эстафету дознания Мал-Туробой.

— Мерзопакостно.

— Ну, — нетерпеливо потребовал штурман более полного ответа на свой вопрос.

— Не нукай! Не запряг, — парировала Леся, падая в освободившееся кресло. — Общались мы по-эверийски. Сам он родом из Бонди-Хома. Сейчас живёт здесь, на острове. Художник. Я ему понравилась. Любит пухленьких. Хочет писать мой портрет. Правда, говорит, мне его лучше не видеть. У него такая живопись, что головы от задницы не отличишь. Да вон — сами посмотрите. — Она ткнула пальцем в сторону картины, которая продолжала украшать переборку.

— А ты откуда по-ихнему можешь? — поинтересовался штурман, продолжая держать огнетушитель в боевой готовности.

— Учила — вот и знаю, — резко ответила Леся. — Это вы всю жизнь на кукурузниках летали, а я шесть лет на международных пассажирских рейсах отработала, пока начальство не чухнуло, что я в Верви состою.

— Он-то, хмырь этот, откуда взялся? И делся куда? — спросил Лют, подозрительно косясь на штурмана.

— А может, не такой уж он хмырь… Его, между прочим, Патриком зовут. Я спрашивала, а он говорит, что прилетел на волне собственного воображения, а как — сам не знает, да и наплевать ему на это.

— Волна воображения, значит… — задумчиво произнёс Лют-Шаркун. — Если когда-нибудь на остров попадём, будет ему на орехи, все его патлы вшивые повыдергаю.

— Ну нет. Только попробуй. — Леся гневно погрозила ему кулаком. — Забыл, что Кудесник сказал? Никакого насилия. Тлаа, говорят, ласку любит. Уж чего-чего, а этого добра у меня найдётся. А ты, психопат, положь огнетушитель, откуда взял, а то я тебя так приласкаю, что никакой доктор лечить не возьмётся! — рявкнула она на штурмана, который тут же послушно отправился разоружаться.

Сигнал радиомаяка возвестил о том, что борт 124/714 уже летит над территориальными водами Республики Сиар.

22 сентября, 22 ч. 18 мин., Славнинский уезд, г. Репище.

На сей раз посланник был в серой кепке, потёртом костюме с чужого плеча, украшенном двумя рядами орденских планок, и жёлтой рубахе сомнительной свежести. Он сидел на лавочке у входа в сельскую гостиницу, весьма успешно изображая из себя военного пенсионера. Ипат собирался пройти мимо, размахивая пустой авоськой, но дедок, едва они поравнялись, ухватил его за рукав и едва слышно прошептал:

— Да благословит Всевышний твоё одиночество, брат. — Со стороны всё это выглядело так, будто ветеран, стеснённый в средствах, просит у прохожего на опохмелку. — Тока тс-с-с-с…

— Господь на небе, а я на земле. — Пароль с прошлого раза не изменился, и это не шло на пользу дела — следовало придумать что-нибудь более будничное. Впрочем, отзыв произносить не было никакой необходимости, раз уж посланник знает его в лицо, но порядок есть порядок.

— Ну, как твой подопечный? — поинтересовался посланник, стряхивая с колен хлебные крошки.

— Спит. Умаялся…

— До утра не проснётся?

— Да вроде не собирался. Я бы и сам не прочь…

— Успеешь ещё. Иди за мной, только на пятки не сильно наступай.

Посланник поднялся и двинулся шаркающей походкой в сторону остановки, где под парами уже стоял бело-голубой автобус. Он согнал какого-то юнца с сидячего места, сделал попытку предъявить кондуктору красное удостоверение, но тот отмахнулся от него, давая понять, что и так всё видит. Ипат пристроился на задней площадке, стараясь прикинуть по цене билета в сорок четыре деньги, как далеко придётся ехать. Долгого путешествия не хотелось — и так пришлось почти сутки провести в переполненной электричке, которая лениво ползла от станции Доля, останавливаясь возле каждого столба.

Автобус двинулся в сторону уездного центра, но проезд до самого города Славного стоил бы по меньшей мере гривны полторы, а значит, «пос. Вес. Ситец», как было написано на табличке под ветровым стеклом автобуса, располагался где-то на трети полуторачасового пути. Только бы Онисим в самом деле не проснулся посреди ночи. Хотя это вряд ли. Ещё после той, самой первой, встречи с отцом-настоятелем сон его пришёл в норму, и за время совместного пребывания в монастырском лазарете никакие ночные кошмары не заставляли его пробуждаться. И вообще, непонятно, почему вдруг такая спешка — вроде бы все инструкции получены заранее, и следующая встреча с посланником планировалась только в Соборной Гавани. Значит, что-то изменилось? Может быть, они передумали отправлять Онисима к чёрту на рога неведомо чего ради? Временами Ипат с трудом удерживал себя от того, чтобы рассказать своему спутнику всё, что знал сам, в том числе и об Ордене. С каждым днём всё острее становилось ощущение, что во всём происходящем есть что-то неправильное, что-то гадкое. Но «…воля Ордена для него должна быть превыше родственных связей, превыше всех прочих привязанностей, превыше жалости и страха…» — так, кажется, в уставе сказано. Превыше жалости и страха… Да нет никакого страха и никакой жалости — просто противно. Впрочем, его предупреждали, когда ещё было не поздно отказаться от посвящения в Послушники Ордена, что порой придётся преодолевать собственную брезгливость.

Ему вспомнилась ночь на лысом пригорке возле каменной конуры. Тогда он рассказал Онисиму о «живом дольмене», чуть ли не дословно повторяя то, что должен был сказать согласно инструкции, не веря ни единому своему слову. Но та ночь пронзила и его сознание видением, которого он чуть ли не всю предыдущую жизнь и ждал, и боялся. Нет, там не было никаких встреч с прошлым, никаких грёз о будущем — ничего такого, что могло бы поднять из глубин памяти горькие воспоминания или несбывшиеся надежды. Там была дорога, мощёная булыжниками, которые, стоило сделать шаг вперёд, осыпались за спиной в невидимую пропасть, на которую ни в коем случае нельзя было оглядываться, но до слуха доносился грохот камнепада, и хотелось мчаться вперёд всё быстрее и быстрее. Стоило остановиться, и камнепад прекращался, но окружающий мир начинал сразу же сереть, наполняться запахом плесени, терять ясность очертаний, растворяться в первородном хаосе.

— Так уж ты устроен, парень. — Оказалось, что рядом, старательно кутаясь в чёрный арестантский ватник, идёт Вук Калин, тот самый каторжник, что когда-то научил его двигать предметы силою мысли. — Остановишься — и тебе кранты. Ты иди себе. Можешь даже бегом. Устать всё равно не успеешь — такие, как ты, долго не живут, поверь моему опыту.

Ипат, послушно следуя совету, побежал тогда со всех ног туда, где в невообразимой высоте сверкала остроконечная снежная вершина, и голос каторжника утонул в грохоте обвала, оставшегося за спиной. Он бежал, но вершина не становилась ближе. Он бежал, пока первый рассветный луч не коснулся его лица и не заставил пробудиться.

Посланник начал проталкиваться к выходу, когда впереди показался дорожный указатель «Весёлый Ситец — 6 вёрст». Ипат едва успел протиснуться вслед за ним в раскрывшуюся дверь.

Значит, следовать, только на пятки сильно не наступать… Значит, делать вид, будто он не с ним. А перед кем, спрашивается, разыгрывать спектакль с переодеванием, если все зрители предпочли оставшиеся шесть вёрст проделать на автобусе, а не пешком.

Дедок как ни в чём не бывало спустился с обочины шоссе и двинулся по тропинке, ведущей к неухоженному хутору, освещённому парой тусклых фонарей. Что ж, конспирация есть конспирация, и если надо таиться даже от сусликов, проживающих на этом чахлом поле, то можно, конечно, сделать вид, что идёшь по грибы, благо авоська, изначально предназначенная для двух бутылок кефира и белого батона по 22 деньги, была пуста. Ипат пошёл за посланником, старательно соблюдая дистанцию в пару дюжин аршин.

Со стороны хутор действительно казался заброшенным. Даже тропа, ведущая к нему, была слегка заросшей, а калитка в створке почерневших от времени ворот болталась на одной петле. Посланник остановился, едва оказавшись во дворе, и бывший монах и впрямь едва не наступил ему на пятку.

— Всё. Дальше мне по чину не положено, а ты иди в дом — там тебя ждут, — сообщил дедок и присел на лавку возле колодца. — А я пока здесь посижу.

Ипату, Послушнику Ордена, вдруг показалось, что сейчас, едва он войдёт в просторные сени, случится что-то важное. Впрочем, важен вообще каждый шаг, если учесть, что обратного пути не существует, и булыжники мостовой, только что служившие надёжной опорой, с грохотом обрушиваются в пропасть, стоит только оторвать от них ступню. Каждый следующий шаг необратим, как время, как судьба. Задумавшись, он не заметил едва выступающего приступка и чуть не потерял равновесие, шагнув в полумрак сколоченной из горбыля прихожей. Дверь за его спиной сама собой захлопнулась, но он удержался от того, чтобы оглянуться. Теперь вообще невозможно было что-либо разглядеть, и двигаться дальше предстояло исключительно на ощупь. Как сказал давеча посланник, его здесь ждут. Выходит, что не ждут, а, скорее, поджидают. Такой нетрадиционный приём мог означать только одно — предстоит очередное испытание, тест на верность неизвестно кому или неведомо чему.

— Ты готов? — спросил голос из темноты, предварительно кашлянув, чтобы привлечь внимание.

— Всегда готов, — отозвался Послушник, понимая, что терять ему нечего, уже давно, с тех самых пор, как сам выразил желание вступить в Орден. — А к чему?

— Неплохо, неплохо… — теперь голос звучал сзади, и Ипат почувствовал, как его висков коснулись чьи-то осторожные пальцы. — Так и следует истинному Послушнику — сначала выражать готовность, а потом уже выяснять, к чему именно.

Впереди мелькнул едва различимый отблеск, как будто тонкий лучик света отразился от крохотной алмазной грани.

— Расслабься, — теперь тот же голос донёсся сверху. — Неужели ты думаешь, что в чертоге Ордена тебя может подстерегать какая-то опасность? Можешь не отвечать. Просто пойми простую вещь — существуют таинства, которые теряют немалую часть своей силы и своего значения, если они ожидаемы. Что для тебя важно? Прежде всего то, чтобы в твоей жизни был заключён некий смысл, который даже для тебя самого был бы более значим, чем эта самая жизнь. Так?

Впереди мелькнули ещё две холодные белые искорки, мешая глазам привыкнуть к темноте.

— Любая достижимая цель слишком ничтожна, чтобы стать смыслом жизни, любая недостижимая — слишком призрачна, чтобы иметь значение. Можно искать всю жизнь, а можно однажды удовлетвориться тем, что имеешь — и то и другое требует мужества и осторожности. Выбора нет лишь у тех, кому всё равно, на что будут растрачены отпущенные им годы, кому интересна не столько сама жизнь, сколько её внешние атрибуты — богатство, власть, восторги толпы, плотские утехи.

Теперь блики, игравшие на фоне чёрной стены, сложились в шар, который медленно вращался, наполняясь сдержанным тёплым сиянием.

— Ни одному человеку, даже прожившему долгую жизнь, полную славных свершений, даже на смертном одре не кажется, что он достиг всего, что хотел, или даже всего, что мог, — голос уже заполнил всё окружающее пространство, заполнил или просто заменил его собой. — Послушник, проходя через Первое Омовение, не отрешается от человеческих слабостей и мирских соблазнов, но они сами отрешаются от него. — Шар приближался, медленно и плавно играя искрящимися гранями. — Послушник, проходя через Первое Омовение, не обретает духовной силы, но духовная сила обретает его. — Теперь он был внутри шара, и его грани стали подобны небесам. — Послушник, проходя через Первое Омовение, не становится ближе к Господу в сердце своём, но сам Господь приближается к нему.

Полоса бледного заката была едва различима над заревом пожарища. Языки пламени венчали высокую башню полуразрушенного замка, и сквозь пролом в стене продиралась колонна железноголовых. Где-то внутри обрушилось перекрытие, и вверх, к низким облакам, взвился густой сноп раскалённых искр.

— Поздно, — горестно прошептал всадник в простом сером камзоле, держащий на поводу мула, гружённого доспехами и связкой мечей. — Мы опоздали, сир.

— Подай «Блистающего в сумерках», — сказал Ипат, слезая с коня, и оруженосец, наклонившись, вытянул из связки короткий, слегка изогнутый меч в ножнах из чёрной кожи, без украшений.

В пылу атаки воины обычно принимают за своего всякого, кто движется в том же направлении, что и они. Значит, ещё не всё потеряно. В конце концов, не было задачи спасать ни замок Ханн, ни самого герцога Люса ван Ханне. Ордену нужно лишь, чтобы осталась в добром здравии Мирра ван Ханне, юная дочь престарелого герцога. И ещё нельзя допустить, чтобы железноголовым досталось священное таро, сокровище, которое уже пятьсот лет передаётся по наследству в роду Ханне. Таро, которое дороже самого замка и всех ленных земель герцога, дороже всех прочих ценностей, что награбили за столетия несколько поколений благородных предков. Империя и так слишком сильна — если ромеям достанется ещё и таро, они сомнут железной пятой весь остальной мир, а потом начнут загнивать, почив на лаврах самодовольства и ложного величия. Тогда история остановится, и человечество вернётся в звериное состояние, от которого оно, впрочем, не так уж далеко и ушло.

Ипат… Нет, теперь его имя Лаэр дю Грассо, Посланник Ордена Святого Причастия, и он не имеет права на смерть.

Если слиться с колонной идущих на приступ, кричать «Слава цезарю Консту!» или «Смерть варварам!», то никто не сможет заметить, что на его голове нет посеребрённого шлема с коротким гребнем, а на бронзовом нагруднике не выбита эмблема легиона и номер когорты. Толпе, если ею движет единый порыв, нетрудно внушить всё что угодно, особенно то, чего она хочет. В рядах атакующих могут быть только свои — это знает каждый легионер Империи. Смерть варварам!

Впереди уже показалась площадь перед дворцом герцога, перегороженная несколькими рядами щитоносцев, а из-за их спин вырывается стая пылающих стрел. В первых рядах атакующих происходит короткое замешательство — многие падают, пронзённые тяжёлыми стальными наконечниками, и живые начинают спотыкаться о павших. Но железную змею, ползущую по узкой улице, уже не остановить, теперь уже хвост командует головой, подпирая её сзади. Гора тел поднимается выше передней шеренги щитоносцев, и легионеры, взбираясь на неё, обрушиваются сверху на врага, который уже начинает терять стойкость. Длинное тяжёлое копьё бесполезно в ближнем бою, и схватка превращается в резню. Слава цезарю Консту!

Последним защитникам замка не позволили сдаться в плен — да и кто бы простил их за ту гору трупов, что пришлось навалить перед железной стеной тяжёлых щитов, ощетинившихся сотнями копий. Смерть варварам!

Из окон полуподвала начинает сочиться тяжёлый сизый дым, который стелется по земле, накрывая тела павших. Значит, юная герцогиня жива, ведь только ей послушно древнее таро… Несколько резких команд, и железная змея начинает двигаться назад. Никто не помогает отползти раненым — их всё равно не спасти, никто не забирает убитых — ещё будет время воздать им последние почести.

Он, Лаэр дю Грассо, Посланник Ордена, теперь единственный живой человек, оставшийся на площади. Магия таро — всего лишь иллюзия, но для тех, кто задохнулся в сизом дыму на подступах ко дворцу герцога, иллюзия собственной смерти уже стала реальностью. Центурионы знают, что скоро, очень скоро эта магия рассеется, что магия пьёт силы из тех, кто ею пользуется, и скоро, очень скоро легионеры беспрепятственно пересекут площадь. Когда последние из семейства герцогов Ван Ханне будут убиты, их земли станут частью Империи. Слава цезарю Консту!

Теперь надо положиться на чутьё и стараться не думать ни о чём, выбирая путь по длинным тёмным запутанным коридорам пустого дворца. Только так можно найти ту самую комнату, где юная герцогиня творит своё колдовство. Путь преграждают два стражника, вооружённых секирами, значит, он, Лаэр дю Грассо, на верном пути. Этими людьми придётся пожертвовать, поскольку нет времени объяснять, что он пришёл спасать их наивную госпожу. Упрямого осла легче убить, чем втолковать ему здравую мысль. Впрочем, если бы было время, он бы попытался… Два росчерка стали в полумраке, и теперь остаётся только перешагнуть через трупы, а потом ударом плеча высадить дверь, из-под которой сочится слабый мерцающий серебряный свет.

— Остановись или я превращу тебя в жабу! — В глазах юной герцогини ничего, кроме бессильной ярости. По всему видно, что она едва держится на ногах, сжимая обеими руками серебряный жезл, покрытый причудливой вязью древних магических рун.

Магия таро — магия иллюзий, а против рыцарей Ордена иллюзии бессильны. Какая там жаба! Девчонка, похоже, до сих пор не сообразила, кто перед нею. Надо просто рассмеяться ей в лицо, и это будет красноречивее любого ответа.

— Не подходи! — Она отпрянула назад, но бежать некуда. А хоть бы и было…

— Если хочешь смерти, оставайся здесь. — Он ухватился за жезл и потянул его на себя. — А это я заберу с собой, ведь ты же не хочешь сделать подарок цезарю…

— Ты из этих… — Её пальцы продолжали судорожно цепляться за таро. — Уйди или я…

— Или ты умрёшь. Только сначала с тобой позабавится пара имперских когорт. — Разговор слишком затягивается, и, похоже, убедить её хоть в чём-то не легче, чем тех стражников, которых уже нет.

Рывок, и таро у него в руках, а юная герцогиня выходит из оцепенения. Но единственное, что она сейчас может, — это медленно повалиться на роскошный ковёр с изображением Большой Охоты. Остаётся только подставить плечо, подхватить почти бесчувственное тело и попытаться выбраться отсюда, пока волна разъярённых легионеров не хлынула во внутренние покои.

Теперь главное, чтобы ни один из ромеев, видевших его здесь, во дворце, не остался в живых. Там, на улицах, где битва наверняка уже плавно перетекла в пьяную потасовку между своими, герой, несущий на плече какую-то девку из благородных, — вполне понятное зрелище, не способное ни у кого вызвать подозрений — разве что зависть. Впрочем, юная герцогиня — не главное. Если даже не удастся доставить её живой в ближайший Чертог, большого ущерба Ордену не будет. Главное — таро, древнее сокровище галлов, которое веками копило в себе неведомые силы и веками их тратило…

23 сентября, 1 ч. 18 мин., 6 вёрст от пос. Весёлый Ситец.

Очнувшись, Ипат почувствовал, что лежит навзничь на голом полу посреди комнаты, освещённой несколькими керосиновыми лампами, а в проёме между двумя зашторенными окнами стоит человек в серой монашеской хламиде, подпоясанный вервью с тремя серебряными кистями — знак полномочного легата Магистра Ордена.

— С Первым Омовением тебя, брат… — со сдержанной торжественностью произнёс легат, сделал пару шаркающих шагов и наклонился, чтобы помочь Ипату подняться.

— Что? Уже? — Он не сразу сообразил, куда его занесло и что это за люди составляют ему компанию.

— Поздравляю тебя, брат, с посвящением в рыцари Первого Омовения, — повторил тот самый голос, который завёл его в недра искрящегося шара.

— Как?

— А ты думал, что просто преклонишь колено, тебя шлёпнут мечом по плечу — и всё? — буднично сказал легат, и свет одной из ламп упал на его массивный бритый подбородок, оставив остальную часть лица в тени от капюшона. — Ты пока не осознал, какую мощь обрёл твой дух и какая вера влилась в твоё сердце.

Ипат заметил, что его рука сжимает какой-то предмет, от которого по всему телу растекается приятная бодрящая прохлада. Присмотревшись, он обнаружил в своей руке жезл, тот самый — который таро. Значит…

— Значит, отныне и навсегда, пока бьётся твоё сердце, славный рыцарь Ордена Лаэр дю Грассо, прославленный многими подвигами, навсегда пребудет с тобой. Таро помнит множество великих событий и славных подвигов. Оно открылось перед тобой, и это означает, что ты по праву удостоился Омовения. Оно подарило тебе Омовение подвигом, и ты сделал всё, как надлежало.

— Но это же…

— Ересь, ты хочешь сказать. Галльская магия, оружие язычников, воплощённая скверна… — Легат едва заметно усмехнулся. — Ересь — прежде всего не замечать очевидного, закрывать глаза на опасность, отгораживаться канонами от реальности и отрицать знание. Ересь — испытывать какие-либо сомнения, когда речь идёт о Служении. Иди и сделай то, что должен. Если останешься жив, тебя ждёт Второе Омовение. Ты помнишь?

— Да, Высокий Брат… — Ипат вдруг почувствовал, что сердце его наполняется спокойной радостью. — Да, Высокий Брат. Я сделаю. Всё.

— Кто бы сомневался. — Легат протянул руку к жезлу. — Иди. Только таро не забудь вернуть. Вот так. Иди. Обратный автобус — через полчаса.

Ипат вышел во двор, мельком глянул на Посланника, который так и продолжал сидеть на лавочке, кивнул ему, получив в ответ глубокий поклон, и двинулся назад по узкой заросшей тропинке в сторону шоссе.

— Эй, погоди! — Возглас Посланника за спиной казался лишним, но Ипат заставил себя оглянуться. — Вот возьми. Это теперь твоё. — Посланник протягивал ему короткий, слегка изогнутый меч в ножнах из чёрной кожи, без украшений. «Блистающий в сумерках», клинок из арсенала славного рыцаря Лаэра дю Грассо.

Ипат кивнул ещё раз, забирая меч, совершенно не думая о том, как он с такой штукой покажется на людях. Сомнения, угнездившиеся в его душе, остались при нём, но отныне они не доставляли ему никаких неудобств.

ПАПКА № 7

Документ 1

«Что есть магия? Почему заклинания и древние рунные знаки несут в себе силу, которая не замечает Законов, данных Творцом? Как в мир просочились знания, способные дать людям нечеловеческое могущество? Эти вопросы столетиями ставят в тупик самые пытливые умы, пробуждая в неокрепших душах великие соблазны.

Может быть, Враг искушает нас? Может быть, Господь испытывает нашу веру? Нет ответа.

Можно рассуждать лишь о причинах и следствиях, но невозможно осмыслить суть явлений, которые не от мира сего.

Дион из Архосса предполагал, что существует бессчётное множество миров, поскольку Промысел Творца не имеет предела, и каждому из них Господь дал свои законы. Порой миры соприкасаются и снова расходятся, но ничто не проходит бесследно. Обыденность одного мира становится магией другого, и силы, не поддающиеся объяснению, обретают новых хозяев. Так ли это — нам не дано знать наверняка. Возможно, это была просто попытка дать объяснение необъяснимому, но не исключено, что древнему ахайскому философу было открыто нечто неведомое нам».

Жю де Овре, из предисловия к книге «Магия древних галлов», Массили — 2866 г.

Документ 2

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу, лично, секретно.

К сожалению, до сих пор не удалось точно установить личность Магистра Ордена Святого Причастия. Определён круг лиц, с которыми за последние полгода периодически вступал в контакт предполагаемый легат Магистра — среди них семнадцать священнослужителей (в том числе два епископа), двадцать два офицера различных силовых ведомств (от подпоручика до полковника), девять представителей предпринимательских кругов, четыре государственных чиновника, шесть официантов, четыре фермера, один врач, один администратор гостиницы и один дворник. Личность Магистра глубоко законспирирована внутри самого Ордена, и с ним не имеют прямых контактов даже большинство так называемых рыцарей Второго Омовения. Выполнение задания затрудняет то обстоятельство, что в соответствии с инструкцией никоим образом не позволяется пользоваться техническими средствами наблюдения и прослушивания, а также запрещены любые попытки вербовать агентов из выявленных функционеров Ордена.

Смею высказать личное мнение: если Тайная Канцелярия заинтересована в дальнейшем сотрудничестве с Орденом, операцию «Репка» следует немедленно прекратить, поскольку успешно завершить её, пользуясь лишь дозволенными инструкцией средствами, не представляется возможным.

Специальный агент № 073, «Гном».

Документ 3

«Живопись Патрика Бру поражает кажущейся противоестественностью колорита, композиции и самих образов, которые в ней заложены. Но присмотревшись, я бы даже сказал, предавшись созерцанию, непредубеждённый и искушённый зритель вскоре обнаружит в его картинах строгую внутреннюю гармонию, которая хоть и основана на противоречиях и эпатаже, но тем не менее таит в себе массу положительной энергии и созидательного смысла. Взять, например, нашумевшее полотно «Темя и Вымя», купленное одним известным коллекционером за баснословную сумму, — название исключительно символично, поскольку на самом полотне нет ни темени, ни вымени. «Темя» в данном случае символизирует всё тонкое, вдохновенное, возвышенное, «Вымя» — всё низменное и порочное, а название целиком отражает сосуществование этих двух ипостасей в реальном мире, их отрицание друг другом и в то же время невозможность существования одного без другого.

Словесное описание полотна, безусловно, не дало бы ни малейшего представления о тех чувствах и ассоциациях, которые оно вызывает у искушённого ценителя и даже у человека, далёкого от живописи. Удивляет и восхищает то, что, казалось бы, совершенно ирреальная композиция воспринимается сторонним зрителем как реальность, странная, непонятная, уродливая и прекрасная, но в то же время такая, что каждый может найти внутри себя её отражение».

Пит Биде, статья «Первый сполох дезаэкспрессионизма» в журнале «Меценат», № 9 за 2983 год.

Документ 4

Верховному комиссару Центральной комендатуры Уголовного Дознания провинции Галлия, мессиру Анри Беллю.

Сир! Я полностью разделяю ваше беспокойство в связи с участившимися кражами в супермаркетах и на рынках городов Монбар и Сольё. Местная пресса, к сожалению, поднимает шумиху вокруг роста количества нераскрытых мелких преступлений, что пагубно сказывается на престиже правоохранительных органов вообще и нашего комиссариата в частности.

Результаты расследования, длящегося уже два месяца, позволяют утверждать, что, скорее всего, 91,2 % нераскрытых краж связано между собой и совершено одним и тем же человеком или группой лиц. На это указывают ассортимент похищенного, отсутствие каких-либо следов и зачастую совершенно абсурдные показания немногочисленных свидетелей.

Во-первых, ассортимент. Среди пропаж постоянно встречаются следующие наименования товаров: готовые мясные завтраки в вакуумной упаковке — «Галльский петух» или «Галльская свинья», сигареты «Король Хильперик», минеральная вода «Галльский Источник» в бутылках по 0,6 литра, футболки и зажигалки с портретом Ромена Кариса, шоколад «Золото Галлии», апельсиновый джем, книги стихов Конде ле Бра и исторические романы из периода Галльско-Ромейских войн, вино «Лоза Галлии», зонтики от солнца, модные купальники, косметика и средства личной гигиены серии «Галльская Краса», соломенные шляпы с широкими полями, маринованные огурцы, горячие пончики, красные гвоздики, сапёрные лопатки, пляжные сланцы. Следует отметить, что похищаются исключительно товары местного производства.

Что касается свидетельских показаний, то они наличествуют только по четырём эпизодам. В трёх случаях свидетели утверждают, что товар исчез прямо у них в руках. В первом случае — бутылка минералки, во втором — томик стихов, и в третьем — прямо в примерочной шестнадцатилетняя гимназистка обнаружила, что на её отражении в зеркале отсутствует купальник. В четвёртом эпизоде есть даже один серьёзно пострадавший, полковник ВВС Гней Крассис, на которого прямо из (заметьте — «из», а не «из-за») витрины винного ряда набросилась некая девица, попыталась влепить ему пощёчину и тут же растворилась в воздухе вместе с двумя бутылками того же вина «Лоза Галлии» (кстати — рекомендую). Полковник, по имеющимся у нас данным, до сих пор заикается, и стоит вопрос о его увольнении из лётного состава. Не исключено, что подобных свидетельств могло быть и больше, но добропорядочные обыватели Монбара и Сольё предпочитают в массе своей не попадать в ситуации, когда их могут принять за психов или идиотов.

Считаю необходимым передать дело № 317/26 «О кражах в супермаркетах» в ведение 12-го Особого сектора Центральной комендатуры Уголовного Дознания провинции Галлия, поскольку в данных преступлениях, общим количеством (на период с 12 июня по 12 сентября) 84, явно наличествует аномальный характер, и есть все основания полагать, что некто использует для своей преступной деятельности паранормальные способности, в частности телекинез. Наш городской комиссариат не располагает техническими возможностями для успешного ведения подобного расследования и специалистами соответствующего профиля.

С почтением, начальник объединённого комиссариата Уголовного Дознания городов Монбара и Сольё, Поль Ферран.

Документ 5

Поль, отнесись, пожалуйста, со всей серьёзностью к моим рекомендациям, которые тебе непременно надлежит выполнить, поскольку в противном случае последствия и для тебя, и для меня могут оказаться самыми плачевными.

Итак! Дело № 317/26 необходимо завершить в ближайшие дни. Заметь, Поль, именно завершить, а не прекратить за невозможностью расследования (нет у нас такой статьи) и не передать другому подразделению. Через три, максимум пять дней у тебя должен быть подозреваемый, склонный к чистосердечному признанию. Я думаю, в вашей глуши найдётся хотя бы один негодяй, который с радостью согласится взять на себя эту мелочёвку, лишь бы не сильно копались в том, что он действительно натворил.

Я со своей стороны могу тебя заверить, что после этого кражи, от которых у твоего комиссариата ничего, кроме головной боли, прекратятся или станут происходить значительно реже — соответствующие меры уже принимаются.

Поверь, это не попытка отмазать какого-нибудь аристократического ублюдка — дело куда серьёзнее, и то, что я тебе предлагаю, — единственный приемлемый выход из сложившийся ситуации. Обещаю, что при личной встрече я посвящу тебя в некоторые подробности дела, и тебе многое станет ясно.

Думаю, тебе не надо объяснять, что это письмо следует уничтожить сразу же после прочтения в присутствии моего курьера. Когда всё устроишь, возьми недельный отпуск и приезжай ко мне — у нас на Лайре сейчас чудная рыбалка. Передавай привет супруге и дочке.

Кстати, о делах семейных: в определённых кругах есть мнение, что тебе пора добавить ромб в петлицу, но это произойдёт не раньше, чем ты отчитаешься передо мной лично об исполнении вышеуказанных рекомендаций.

Твой преданный друг Анри Беллю.

Глава 8

23 сентября, 1 ч. 18 мин., Славнинский уезд, г. Репище.

Откуда-то издалека доносились частые раскаты взрывов, сухой треск автоматных очередей и едва различимые крики, приглушённые густой упругой пеленой. Тяжёлый ядовитый дым клубился у самых ног… Каких ног? Нет, теперь Онисиму удалось перенести в это сновидение лишь свои глаза, а всё остальное так и осталось лежать на койке в занюханном гостиничном номере. Теперь на его пути стояло нечто… Какая-то сила препятствовала его дальнейшему продвижению на ту сторону жизни и смерти, и тот самый сон, который после ночёвки у дольмена повторялся почти еженощно, не мог ворваться в сознание отчётливой картиной. Поручик Соболь чувствовал себя, как будто его заключили в клетку с упругими и невидимыми прутьями, которые не позволяют пробиться туда, где «второй полувзвод шестой роты двенадцатой отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии осуществляет прорыв из Пекла туда, где попрохладнее…» — так, кажется, Громыхало докладывал.

А кто сказал, что грань между жизнью и смертью непреодолима?! Дорога отсюда туда давным-давно и накатана, и утоптана, и никому до сих пор не удалось её миновать. Есть масса способов угодить в Пекло, а вот обратно выбраться — это уже сказка о дохлой принцессе. Чтобы оказаться рядом со своими, можно просто сунуть голову в петлю, но и тогда рискуешь оказаться совсем не там, куда ломился, — наверняка для павших в бою и для самоубийц в Пекле предусмотрены разные номера, и обслуживают их там по-разному. Нет, так едва ли возможно их отыскать, а если и свершится такое чудо, то чем может помочь покойник покойнику… Путь, которым предлагает следовать брат Ипат, кажется более надёжным. И лучше не вникать в подробности — чем больше знаешь, тем меньше причин на что-то надеяться. Кстати, а сам-то Ипат где?

Соседняя кровать была пуста, хотя настенные часы, на которые падал свет заоконного фонаря, показывали начало первого ночи. И куда он делся? Пошёл превращать ртуть в золото или слизняка-администратора — в жабу? Колдун хренов, инок смиренный… Не за бутылкой же кефира он ходит до сих пор… А может быть, его всё-таки повязали? Или всё это время он разыгрывал спектакль, который теперь закончился? Не лучше ли задуматься об этом поутру, а пока попытаться ещё раз пробиться сквозь безмолвие неосязаемых пространств… Стоп! Откуда в голове взялись эти слова — «безмолвие неосязаемых пространств»? Он понимал, что это не его слова, и в то же время откуда-то знал: это точное название того, что предстоит ему преодолеть, прежде чем он сможет стать девятнадцатой единицей живой силы или какой там ещё — мёртвой, дурной, нечистой — неважно…

Сон упорно не хотел возвращаться, но и бодрствовать тоже особого повода не было. Значит, надо просто встать и попытаться таковой повод найти — прогуляться, посетить какое-нибудь злачное место, схлопотать приключений на свою голову, дойти пешком до океана, а там пуститься вплавь… Всё! Хватит бредней! Если до утра брат Ипат не обнаружится, придётся продолжать двигаться в намеченном направлении, но уже в одиночку. Одному, конечно, труднее будет добраться туда, не знаю куда, но, кроме Ипата, не с кем, а он куда-то пропал, даже записки не оставил. Может быть, вышел прогуляться, и его повязали? Нет, тогда бы и его уже сейчас везли бы в синем воронке в неизвестном направлении, на ходу снимая допрос. Ну и что? Никаких наказуемых деяний за ним не числится, и чем вызван дружный интерес церкви и государства к его скромной персоне, совершенно непонятно. Вот и был бы случай выяснить…

Итак, куда мог подеваться среди ночи беглый монах в городишке тысяч на шесть народу с одной баней, двумя кинотеатрами, тремя церквями, придорожным рестораном и дирижаблестроительным заводом? Одно точно — не в церковь пошёл. Может быть, он решил возместить себе годы всяческого воздержания и предаться всяческому пороку? Правда, место для этого здесь не слишком пригодное, но если брату Ипату что-нибудь втемяшится, то с последствиями лучше смириться заранее.

Онисим резким движением сбросил с себя одеяло, поднялся и начал одеваться. Через пять минут он уже бросил ключ от номера заспанному администратору и не спеша двинулся к выходу.

— Эй, ты куда это?! — встрепенулся администратор. — А платить кто будет?

— Я ещё никуда не уезжаю, — ответил Онисим, останавливаясь. Для того, чтобы затевать скандал, момент был явно неподходящий.

— А мне откуда знать? Один ушёл — и нету, а теперь другой куда-то сваливает. Расплатись за двое суток и гуляй себе сколько хочешь. Мне и раньше показалось, что вы с приятелем подозрительные типы — пришли без вещей, а значит, и смыться можете налегке. — Он потянулся пальцем к красной кнопке, демонстративно торчащей посреди стойки. — Плати или городового вызову. Тут Управа в трёх минутах за углом.

Сейчас можно было в прыжке воспарить над стойкой и заехать бедолаге пяткой в лоб, после чего тот надолго утратил бы способность сыпать угрозами и вообще шевелиться. Но пока нет ясности с Ипатом, лучше обойтись без лишнего шума, да и потом неплохо бы подольше не привлекать к себе постороннего внимания…

— Заткнись, скотина. — Онисим подошёл к стойке, на ходу снимая с шеи идентификационную карточку. — Подавись. — Он воткнул карточку в прорезь кассового аппарата, и с его счёта в банке «Ветеран» моментально снялась двадцатка.

— Вот теперь тебя люблю я! — нараспев заявил администратор. — Простите, гражданин любезный, что плохо о вас подумал. Но тут какая только шушера не бродит. Приходится быть начеку… Может, ещё чего-нибудь изволите?

— Где тут можно хорошо посидеть? — спросил Онисим, вспомнив, что со вчерашнего утра ничего не ел.

— Только в станционном буфете, — с готовностью посоветовал администратор. — Всё остальное сейчас закрыто. Глушь, знаете ли…

Он явно хотел продолжить разговор, но Онисим уже шёл через площадь, освещённую лишь парой фонарей, в сторону переулка, ведущего к станции. Сразу же после того, как он расплатился, у него возникли смутные предчувствия, что эта ночь добром не закончится — даже пропало желание искать приключений, но проходить ещё раз мимо кретина за администраторской стойкой хотелось ещё меньше.

Городок казался вымершим, и на всём пути до станции не обнаружилось ни одного прохожего, только собаки из-за высоких заборов встречали его сдержанным лаем. До двухэтажного станционного здания, на котором неоновой зеленью горело «Добро пожаловать в Репище», он добрался минут через пятнадцать. После тёмных запутанных переулков это место казалось центром мировой цивилизации — на скамейках в небольшом скверике расположилось несколько воркующих парочек, со стороны железнодорожных путей доносился грохот состава, проходящего мимо, а из буфета, который больше походил на летнее кафе под матерчатой крышей, сквозь треск атмосферных помех доносилось писклявое пение заморской поп-звезды Лизы Денди.

— Окрошку, сосисок с хреном и пива!

— Окрошки нет, сосисок — тоже, — буркнула буфетчица, не отрываясь от чтения тонкой книжки в мягком переплёте с трупом на обложке. — Здесь вам буфет, а не ресторан. Есть салат из квашеной капусты и бутерброды с ветчиной.

— Давай. — Онисим уселся за столик, и буфетчица, с явным неудовольствием отложив своё чтиво, выставила на стойку бутылку «Ячменного колоса» и тарелочку с салатом, забыв, видимо, о бутербродах.

— Забери. Вас много — я одна, за каждым не набегаешься.

Онисим огляделся по сторонам, но, кроме себя, не обнаружил ни одного посетителя. Спорить не хотелось. Казалось, что к нему снова подбирается то состояние, когда вообще ничего не хочется. Он подошёл к стойке, взяв бутылку за горло, большим пальцем сорвал с неё пробку и не спеша влил в себя содержимое.

— Ещё дюжину, — потребовал Онисим, и буфетчица, милостиво решив, что перед ней серьёзный клиент, взялась за сервировку стола — батарея бутылок, горячие бутерброды, расчленённая селёдка, присыпанная лучком…

Всё, теперь можно если не расслабиться, то хотя бы отвлечься. Благо есть чем заняться в ближайшие часа полтора. В конце концов, военные действия на том свете никуда не денутся, и, чтобы попасть туда же, куда угодили парни, надо, как и они, погибнуть в бою или хотя бы в драке — впрочем, и тут бабуля надвое сказала… Просторы Пекла безграничны, и прежде чем на что-то решиться, надо хоть что-нибудь знать наверняка. Ясно одно — дальше смерти их не отправят, и как бы там ни плевались огнём безликие призраки, в тех краях быть разорванным пополам не означает гибель, только больно, наверное… Вот и получается, что посмертные муки стали для них продолжением здешних привычек. А может быть, ничего этого нет? Как закопали их в прибрежном песке, так они и лежат там, никого не трогают… Нет, эти сомнения на самом деле ничего не стоят. Что бы там ни было — всё равно надо двигаться в сторону того острова, о котором наплёл возле дольмена брат Ипат — иначе и жить-то незачем. Значит, вперёд — сквозь безмолвие неосязаемых пространств…

Когда опустела восьмая бутылка, Онисим обнаружил, что сидит за столиком не один. Что-то тёплое и округлое прижалось под столом к его колену.

— Может, и мне стаканчик нальёшь? — Оказалось, что напротив сидит элегантная зеленоглазая девица в клетчатой рубахе с засученными рукавами. — Мне до поезда ещё час, а потом вещи подтащить поможешь, — заявила она, без спросу наполняя пластмассовый складной стаканчик, который был у неё с собой. — Лейла, — представилась девица, и Онисим вдруг почувствовал, что испытывает к ней полное доверие и искреннюю симпатию, чего с ним не случалось уже очень давно. Он тряхнул головой, чтобы сбросить с себя наваждение, и взялся за очередную бутылку.

— А что, стаканов здесь не подают? — поинтересовалась Лейла, покосившись на буфетчицу, которая как ни чём не бывало продолжала читать. — На, выпей, а я потом. — Она подтолкнула к нему свой стаканчик, и Онисим выпил, не в силах объяснить себе самому такую сговорчивость.

— За тебя, птенчик. — Он выпил, и «птенчик» немедленно превратился в зеленоглазого ангела, который нежно взял его за руку, и они вместе воспарили к тусклым небесам, по которым всё быстрее и быстрее начали пробегать отсветы от синей мигалки. Но погоня неизбежно останется далеко позади — никакой Дорожной Управе не догнать ангела, стремящегося к небесам.

— Ты покажешь мне путь? — спросил Онисим, полагая, что ангелу должно быть известно, куда он желает попасть.

— Укажу, — ответил ангел. — Иди прямо, только никуда не сворачивай. А пока идёшь, говори, куда тебе надо и зачем тебе надо туда. Твой язык приведёт тебя прямо к цели, только ты, главное, не умолкай. Не забывая даже самых мелких деталей, самых мимолётных мыслей — иначе путь может оказаться слишком долгим.

Ангел исчез, зато сквозь серые небеса пролегла ковровая дорожка, и, встав на её край, можно было разглядеть, как далеко внизу вслед за синим воронком Внутренней Стражи бежит буфетчица и кричит, что ей на всё плевать, но если этот придурок, которого забирают, не расплатится, она ляжет поперёк дороги, и пусть давят, а она законы знает…

23 сентября, 5 ч. 45 мин., Славнинский уезд, г. Репище.

Обратный путь до Репищ пришлось проделать пешком — светиться в автобусе с холодным оружием было как-то не с руки. Когда Ипат вошёл в гостиницу, небо на востоке уже посветлело. Обнаружив, что Онисима нет в номере, он сунул под матрац «Блистающего в сумерках», скатился вниз по лестнице, схватил за воротник администратора и задал единственный разумный в данной ситуации вопрос:

— Где?

— А-а… Ваш приятель расплатился за номер и ушёл.

— Куда?

— На станцию, сказал…

Не прошло и пяти минут, как впереди показалось «Добро пожаловать…». Оставшийся путь пришлось проделать шагом, а потом и вовсе присесть на свободную скамейку в сквере. Посреди площади стояла патрульная машина Внутренней Стражи, и, судя по всему, брат Онисим был уже внутри. Ипат почувствовал, что им овладевает гнев, священный гнев рыцаря Ордена Святого Причастия Лаэра дю Грассо.

25 сентября, 19 ч. 30 мин., Спецучреждение ГУ Внутренней Стражи, 38 вёрст от г. Славного.

— …да, я согласен, что эти деятели из Посольского Приказа часто превышают свои полномочия! Думают, что если они делом занимаются, то оно больше никого касаться не должно. Несомненно, следовало их проучить. Несомненно, следовало. — Тайный Советник Бортник долго жал руку сначала капитану Барсуку, а потом специальному агенту Лейле Барсук. — Как, говорите, вы его вычислили?

— Имел неосторожность расплатиться идентификационной карточкой! — с готовностью доложил капитан. — А одна из наших опергрупп находилась в Славном, согласно ориентировке.

— Хорошо, хорошо… — Тайный Советник широко улыбнулся. — Однако из его бредовой болтовни пока едва ли можно выловить полезную информацию. Он всё ещё бредит?

— Он не очнётся, пока не попадёт куда хочет, — сообщила Лейла. — А надо ему, по его же словам, в ту точку Пекла, где вверенное ему подразделение, погибшее при проведении секретной операции, якобы пытается прорваться в лучший мир. И это не совсем бред. Ему дана установка — сообщать обо всех своих воображаемых перемещениях.

— Любопытно, любопытно… — Тайный Советник стряхнул с лацкана мундира невидимую пылинку. — И что нам всё это даст?

— Есть мнение, что он закодирован на выполнение некоего задания Тайной Канцелярии, связанного с возможным использованием паранормального явления на острове Сето-Мегеро в своих ведомственных интересах, — доложила Лейла. — Вероятно, это также связано с заметанием следов несанкционированных тайных операций Тайной Канцелярии за рубежом.

— Вы представляете, когда мы брали жулика Маркела Сороку, они даже видеозапись операции конфисковали, забрали себе задержанного и настоятельно требовали, чтобы я, в нарушение должностных инструкций, изъял из своего отчёта описание обнаруженного явления, — добавил капитан Барсук. — Как будто только они делом занимаются, а мы так — сбоку припёка.

— Прискорбно, прискорбно… — Тайный Советник одарил своих собеседников одобрительным взглядом. — И что же показал анализ его высказываний?

— Всё есть в моём докладе, — коротко сообщила Лейла, посмотрев с некоторым удивлением на высокое начальство.

— А за последние полтора часа?

— Ничего принципиально нового — видит ангелов и каких-то призраков, с ангелами общается, призраков пытается преследовать, надеясь по их следам добраться до цели. Иногда в него стреляют, и на теле образуются небольшие ожоги, но это явная психосоматика. Если бы он ещё цитировал, что ему там отвечают…

— Там — это где? — Тайный Советник слегка скривился, заподозрив, что его подчинённые могут верить в какие-то мистические бредни.

— В пространстве, которое он себе воображает, — осторожно ответила Лейла. Ей вдруг подумалось, что, возможно, неспроста этого Тайного Советника прислали с инспекцией именно в тот момент, когда всё начальство, которое было в курсе операции, вызвано на «ковёр» в Новаград.

— Интересно, интересно… — скучающим голосом сказал Тайный Советник. — Позвольте же и мне посмотреть на вашего подопечного.

— Прошу, — капитан жестом предложил ему следовать за собой и направился вдоль по низкому длинному коридору, ведущему в глубины Центра Исследования Психологических Аномалий и Социальных Технологий Главного Управления Внутренней Стражи при Верховном Посаднике Соборной Гардарики.

Часовой у входа в палату стал навытяжку и отдал честь высокопоставленному посетителю, а капитан Барсук услужливо открыл перед ним дверь.

Отставной поручик Онисим Соболь лежал на просторной кровати, окружённый многочисленными датчиками, записывающей аппаратурой, двумя санитарами и дежурным офицером.

— Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь… — добродушно сказал Тайный Советник, когда они попытались поприветствовать его вставанием. — Молчит, значит…

— Ну нет! Это мне ни к чему, — заявил вдруг задержанный и попытался встать, но запястья, схваченные ремнями, не позволили ему оторваться от кровати. — Мне бы подошёл ПП-16 с подствольником.

Восход Белой Луны, Приёмный покой Пекла Самаэля.

Главное — не позволять себе ничему удивляться. А ещё лучше — постараться хотя бы на время представить себе, что всё это игра подлого воображения и на самом деле не существует ни вон той зловещего вида скалы, торчащей из густых тёмно-серых облаков, внутри которых вспыхивают бесшумные молнии, ни фиолетового неба, в котором мерцают разнокалиберные звёзды, некоторые — размером с помидор, ни ковровой дорожки под ногами, которая, находя опору в пустоте, тянется куда-то в бесконечность… Нет, дорожка пусть лучше будет, а то недолго загреметь вниз, и тогда точно костей не соберёшь. Или соберёшь? Если уж добрался до Того Света, то дальше, пожалуй, и некуда…

Зеленоглазый ангел исчез, и спросить, что делать дальше, было не у кого. Язык, значит, доведёт… Его ещё поймать надо, языка-то. Хотя насчёт того, куда двигаться дальше, выбор небогатый: либо так и идти по непрочному ковровому мосту, который предательски прогибается под ступнями, либо просто спрыгнуть вниз, и будь что будет.

— А вот этого я вам категорически не советую, — заявил голос, писклявый и одновременно слегка хрипловатый. — Уверяю, вам там совсем не понравится.

На него изучающе смотрела чёрная крыса размером с годовалого поросёнка. Только глаза у неё были абсолютно человеческие, и шею стягивал белый накрахмаленный воротничок.

— Ты кто? — Онисим слегка опешил и на всякий случай сделал шаг назад.

— Я? Я, извините, мелкая сошка, но это вовсе не повод, чтобы мне грубить. — Крыса была явно обижена, но за угрожающими интонациями, которые она старательно демонстрировала, скорее всего, стоял её собственный испуг. — К тому же я ещё вполне могу сделать карьеру и тогда однажды припомню всё своим недоброжелателям — каждый косой взгляд, каждую усмешку, каждое грубое или хотя бы нелестное слово, сказанное в мой адрес.

— Извините, я не хотел вас обидеть, — Онисим сразу же сменил тон, понимая, что добиться какой-либо полезной информации от крысы, которая лезет в бутылку, будет почти невозможно. — Я хотел спросить — с кем имею честь…

— А вот имеете ли вы честь — это ещё вопрос! — крыса и не думала успокаиваться. — Вы проникли сюда в живом виде, а это, извините, абсолютно бесчестно!

— Я жив? — искренне удивился Онисим. — Виноват, но мне об этом не сообщили. Я полагал, что меня отравили.

— Сейчас проверим. — Крыса выхватила из пустоты пергаментный свиток и начала его стремительно раскручивать, стреляя глазками по строкам. — Вот! Соболь Онисим… Странно. Очень странно. В любом случае я вам совершенно не завидую.

— Почему?

— Потому что здесь нет даты вашей смерти! Это прискорбно, поскольку формально вы уже сейчас вне сферы нашей юрисдикции. Прощайте.

— Куда?

Но крыса уже исчезла вместе со свитком и воротничком, оставив одинокого странника наедине с самим собой и неизвестностью. Онисим сразу же пожалел о том, что пытался с ней любезничать — надо было просто накрутить этой твари хвост, и тогда, глядишь, ситуация обрела бы хоть какую-то ясность. Впрочем, крыса и так сообщила два важных факта: первое — он жив, второе — здесь как бы считается, что он бессмертен. Впрочем, и то и другое вполне может оказаться не соответствующим действительности, поскольку и действительности-то кругом никакой нет — нечему соответствовать. С другой стороны, если смерть ему не угрожает, значит, можно-таки без опаски сигануть вниз. Правда, крыса утверждала, что ему там не понравится, но ведь не на экскурсию же он сюда припёрся. Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять…

Сделав шаг в бездну, он не ощутил летящих навстречу упругих воздушных струй, которые, стоит только раскрыть парашют, ударят в купол, и падение прекратится. Может, тут и воздуха нет? Тогда что же он вдыхает?

Оказалось, что нет вовсе не воздуха — нет падения. Облака, дышащие холодным пламенем, не только не стали ближе, но, напротив, начали отдаляться, и попытка выгрести руками обратно к ковровой дорожке ничего не дала.

— Куда изволите? — Оказалось, что рядом висит повозка без колёс, запряжённая существами, похожими на морских коньков, а на козлах сидит давешняя буфетчица, продолжающая читать книжку с трупом. — Язык, что ли, проглотил?

— Мне в зону боевых действий, — поспешно сказал Онисим, пытаясь оттолкнуться ногами от пустоты, чтобы преодолеть пол-аршина, отделяющие его от повозки.

— Две тысячи триста двадцать две гривны двадцать четыре деньги — оплата вперёд. — Она наконец-то посмотрела в его сторону. — И семнадцать гривен за вчерашний заказ.

— У меня нет наличных.

— Можно снять со счёта. — Она щёлкнула пальцами, и идентификационная карточка отставного поручика сама потянулась к кассовому аппарату, увлекая за шейный шнурок своего хозяина. Раздался звон, возвещающий о том, что оплата произведена, и Онисим плюхнулся на дно повозки.

Мимо промелькнула скала, торчащая из облаков, а потом повозка погрузилась в дурно пахнущую взвесь, которая то и дело озарялась то алыми, то голубыми вспышками. Внизу промелькнуло бескрайнее, от горизонта до горизонта, поле, на котором под грохот какого-то забойного шлягера эверийской поп-дивы Лизы Денди дёргалась в конвульсиях плотно сбитая толпа.

— А теперь кто не спрятался — я не виноват! — прокатился над безбрежной дискотекой громогласный шёпот, и на толпу посыпались раскалённые угли.

Прятаться никто и не собирался — те, кого охватило пламя, продолжали корчиться согласно заданному ритму, даже когда от них оставался лишь обугленный скелет. Когда повозка опустилась слишком низко, кто-то в прыжке ухватился за борт и попытался подтянуться, но буфетчица наотмашь хлестнула по рукам кнутом, и под ноги Онисиму упали отрубленные пальцы, которые тут же обратились в синеватую слизь, а через мгновение испарились.

Повозка пронеслась над огненной рекой, миновала овраг, доверху заполненный чьими-то костями, обогнула белокаменный замок, окружённый цветущим садом…

— Проскочили, — со вздохом облегчения сообщила буфетчица. — Уже скоро…

— А что проскочили?

— А видишь вон тот замок? Красивый, да? Это, между прочим, самое жуткое место во всём Пекле. Его даже нормальные бесы стороной обходят. — Заметив, что в замке зажглись окна, она хлестнула коньков. — Но-о-о, проклятые! — И место средоточения Зла стремительно скрылось в лиловом тумане.

— Всё. Дальше пешком потопаешь. — Буфетчица потянула на себя поводья, и повозка плюхнулась на землю, смяв ядовито-зелёные кусты, за которыми начиналось булькающее болото, покрытое грязно-жёлтой ряской. — Ну, чего расселся. Вали!

— А дальше куда?

— Прямо! — Она махнула рукой в сторону развороченных бетонных дотов, торчащих прямо из топи. — Надо? — Она вытащила из-под сиденья ржавую саблю с обломанным наполовину клинком.

— Ну нет! Это мне ни к чему. Мне бы подошёл ПП-16 с подствольником.

— Недёшево обойдётся, — заявила буфетчица, стягивая с себя короткий белый халатик, под которым не оказалось каких-либо иных предметов туалета, зато обнаружилась довольно основательная мускулатура. — Ну, давай, сколько сможешь…

— Нет, — ответил он, опасливо отстранившись от её объятий. — Мне силы беречь надо. — Почему-то её атлетическая фигура не возбуждала в нём никаких плотских желаний.

— Значит, слушай сюда. Я тебе не ангел. Я даром ничего не даю. — Она извлекла из-под того же сиденья 12-миллиметровый пистолет-пулемёт с подствольным гранатомётом и примкнутым штык-ножом, три запасных магазина и пару бронебойных выстрелов. — Вот так. Всё на все.

— Что — всё?

— Всё это — на все твои сбережения, кретин, — почти добродушно уточнила она свои требования и, не дожидаясь ответа, сорвала с его шеи идентификационную карточку. — Она всё равно тебе уже на хрен не нужна. И не вздумай, если выберешься, заявить о пропаже. Я тогда тебя самого выпотрошу.

Буфетчица вместе с повозкой растворилась в тумане, но поверх кустов на смятом белом халатике остался лежать весь арсенал. Из-за болота тянуло запахом гари, и доносился грохот взрывов — всё как в давешнем сне, явившемся ему у дольмена. Значит, есть вероятность, что он движется именно туда, куда надо. Болото выглядело крайне неаппетитно, но если верить давешней крысе, его смерти даже отсюда не видно. А из этого следует, что и риска особого нет.

Он рассовал по карманам выстрелы к гранатомёту, заткнул под ремень запасные магазины и, повесив на шею оружие, сделал первый осторожный шаг. Нога никуда не провалилась. Она даже по щиколотку не ушла в тину. Поверхность болота оказалась твёрдой и скользкой, как лёд. Но доверяться первому впечатлению не следовало, и каждый следующий шаг он делал, соблюдая все возможные предосторожности.

— Стой, кто идёт! — На крыше ближайшего из дотов буквально из ничего возник боец в униформе тропического образца со сморщенной пёсьей головой на гусиной шее. В нормальных человеческих руках он сжимал короткую трубку, конец которой светился алым пламенем.

Онисим не стал дожидаться второго уставного предупреждения «Стой, стрелять буду!», он просто срезал часового короткой очередью, и того просто разорвало на мелкие брызги. Но в следующее мгновение поверхность болота утратила твёрдость, и он провалился по колено в вязкую зловонную жижу, а из всех щелей покорёженных укреплений начали вылезать мерзкие существа, как две капли воды похожие на только что убиенного.

— Врёшь — не возьмёшь! — проорал он классическую фразу и в падении выпустил по наступающему противнику веером длинную очередь.

25 сентября, 20 ч. 06 мин., Спецучреждение ГУ Внутренней Стражи, 38 вёрст от г. Славного.

— Врёшь — не возьмёшь! — выкрикнул исследуемый объект, и ремень, опоясывавший его правое запястье, лопнул. Санитары тут же бросились к нему, но один из них тут же повалился на пол со сломанным носом, а второй замешкался, сделав вид, будто выбирает позицию, которая позволит ловчее навалиться на разбуянившегося пациента.

— Что… Что это?! — сдавленно проговорил Тайный Советник, озираясь по сторонам.

Отовсюду донеслось частое хлопанье, как будто где-то рядом пошла на взлёт стая вдребезги пьяных пеликанов. Начала лопаться пластиковая обшивка стен, на потолке взорвался один из светильников, и многочисленная аппаратура начала мелко вибрировать, с каждой секундой наращивая темп и амплитуду колебаний. Капитан Барсук, схватив за руку племянницу, повалил её на пол, и в тот же миг место, где она только что стояла, пронзила алая молния.

Противоположная от входа стена начала прогибаться вовнутрь помещения, и сквозь неё проступили размытые тёмные силуэты странных существ, явно не имеющих добрых намерений. Дежурный офицер выхватил табельное оружие и даже успел сделать два выстрела, прежде чем его пронзил насквозь луч алого пламени. Тайный Советник бросился к выходу, но на нём вспыхнул вицмундир, и у самого порога потусторонний выстрел проделал в его затылке дыру диаметром в три деньги. Но ещё до того как он рухнул на пол, Лейле удалось отпихнуть от себя дядю, перевалиться через прижавшегося к полу санитара и, поднявшись на колени, схватить заранее приготовленный и чудом уцелевший шприц с нейтрализующим раствором. Она, как кинжал, воткнула иглу в левое запястье поручика, которое ещё оставалось на привязи, и, прежде чем игла сломалась, успела надавить на поршень.

25 сентября, 20 ч. 10 мин., там же, в двух шагах от Пекла Самаэля.

Чудовищ, обступающих его с трёх сторон, смыла волна ослепляющего света. Она заставила его зажмуриться и упасть навзничь. Хотелось зарыться в болотную жижу, но её тоже почему-то не стало. Онисим попытался нащупать выпавшее из рук оружие, но кто-то держал его за левое запястье. Он сосчитал до десяти и решился открыть глаза.

Вокруг лежала в руинах какая-то аппаратура, чуть дальше — два обугленных трупа. Три до смерти напуганных человека, двое в белых халатах, один — в мундире офицера Внутренней Стражи, отползали от него к растрескавшимся кривым бетонным стенам. Он тряхнул головой, желая изгнать из своего сознания новое наваждение, но тут взгляд его упал на существо, стоявшее рядом, всего в полуаршине. Это был всё тот же зеленоглазый ангел, немного испуганный и очень печальный…

ПАПКА № 8

Документ 1

«Есть все основания полагать, что сорок веков назад, задолго до основания Ромы, на земле существовала цивилизация, обладавшая значительным могуществом, которое вполне сравнимо со всеми теми возможностями, которые дают нам современные технологии. В древних папирусах, обнаруженных в Каттауре, как об обыденных вещах упоминается о плавании по небу на лодках, о строительстве гигантских дворцов и храмов за один день, о временном воскрешении мёртвых, чтобы они могли посетить собственные поминки. Древним магам ничего не стоило поговорить друг с другом, не обращая внимания ни на какие расстояния, превратить воду в вино, медь — в золото, вражеское войско — в нагромождение камней, сделать любой металл мягким, как глина, а после придания ему нужной формы вернуть ему твёрдость и т. д.

Большинство исследователей считают эти свитки собранием каттаурских народных сказок, игнорируя тот факт, что уже обнаружены следы многих памятников материальной культуры, которые упомянуты в рукописях.

Согласно теории доктора богословия Гуго Марша из Галльского Университета, Творец не допускает, чтобы Его возлюбленные чада перешагнули тот порог могущества, за которым их ждёт неминуемая гибель. Доктор естественных наук Мори де Греза из того же Галльского Университета утверждает, что существует некий закон сохранения могущества — чем быстрее движется вперёд наука, чем более совершенными технологиями мы овладеваем, тем менее заметной и значимой становится магическая составляющая нашего бытия.

Когда человечество совершит следующий виток технического развития и нам станут доступны, например, молекулярный синтез, телепортация, антигравитация и так далее, на земле, вероятно, умрёт последний шаман…»

Гней Тулл, адъюнкт кафедры Древней Истории Новокарфагенского Университета, из доклада на конференции «Научный анализ антинаучных теорий», Равенни — 2966 г.

Документ 2

НЕ ПЕРЕВЕЛИСЬ ЕЩЁ ПРИЛИЧНЫЕ ВЕДЬМЫ В СОБОРНОЙ ГАРДАРИКЕ

Удивительный, загадочный, можно даже сказать, жутковатый случай произошёл вчера на станции Репище, в семидесяти верстах от нашего славного города. В ночь с 13 на 14 сентября наряд Внутренней Стражи в станционном буфете взял под белы ручки некоего гражданина, имя которого и мотив задержания пресс-служба компетентных органов почему-то тщательно скрывает. К тому, что у нас могут схватить на улице любого добропорядочного гражданина, даже если он регулярно посещает храм и исправно платит налоги, мы уже привыкли, так что эта лежалая новость сама по себе едва ли может вызвать чей-либо живой интерес. Но через неделю после данного непримечательного эпизода, а именно 20-го сентября в полдень, произошло событие, которое произвело неизгладимое впечатление на всех, кто оказался в числе его случайных свидетелей.

Итак: в тот же станционный буфет в сопровождении конвоя из трёх городовых, вооружённых почему-то автоматическими карабинами, явился курьер из Уездной Управы Внутренней Стражи, чтобы вручить служащей буфета Маргарите Ручеёк требование явиться для дачи свидетельских показаний и немедленной доставки её в г. Славный. Упомянутая гражданка заявила, что у неё сейчас самая работа, а тем, которые честных людей от дела отрывают, следует пойти в задницу, а про того гражданина она только и знает, что он выдул восемь бутылок «Колоса» и хрен чего заплатил, потому что вырубился, а подоспевшие правоохранительные органы не позволили проверить его бумажник, которого, скорее всего, не было.

После длительного препирательства курьер вынужден был приказать городовым упаковать работницу прилавка в специально для неё поданное транспортное средство, именуемое в народе «синим воронком». Но как только указанная акция вроде бы завершилась полным успехом доблестных органов правопорядка, у автомобиля, который даже ещё не тронулся с места, отвалились все четыре колеса, Маргарита молодецким ударом выбила заднюю дверь своего временного узилища, поочерёдно сбила с ног двух городовых, почему-то оказавшихся у неё на пути, а потом, отобрав метлу у подметальщицы Устиньи Груздь, уселась на неё верхом, оторвалась от земли и с молодецким посвистом исчезла за облаками. Городовые открыли по ней беглый огонь, в результате чего был убит один петух, неосторожно взлетевший на забор, и получила серьёзные повреждения линия электропередач, которую, кстати, ремонтируют до сих пор.

Местный старожил Макар Сотка, 93-х лет, наблюдая полёт своей землячки, заметил: «Стареет Маргаритка. Раньше, бывалыча, такие кренделя выделывала…»

Некий источник в Уездной Управе конфиденциально сообщил нашему корреспонденту, что двоих городовых, участвовавших в описанной попытке задержания, которые, в отличие от третьего, отказались добровольно пройти обследование у психиатра, сразу же после инцидента направили на принудительное лечение в Белые Столбы. Так что скоро их вылечат, а потом и до нас до всех доберутся.

Фим Задорный.

Независимая газета «Однозвучный Колокольчик» (издание местного отделения Конгресса Социальных Большинств города Славного) от 25-го сентября 17621 года.

Документ 3

«Сторонники ортодоксальных религий утверждают, что пути Господа неисповедимы, и они по-своему правы, но только по-своему. Их правота касается лишь их самих и тех, кто верит им на слово. Сыны Господа Сакья-Пруни, обретя свет в сердце своём, ступили на путь, цель которого проста и понятна, но лишь для тех, кто осознал, что он не пылинка, затерявшаяся в безбрежности Мироздания.

Пути Господа Сакья-Пруни не запутаны многовековыми толкованиями, бесполезны и нелепы всякие попытки осмыслить их — надо просто идти вперёд по божественным следам, созерцая незамутнённым разумом свет, который всегда впереди.

Сынам Господа Сакья-Пруни нет нужды постигать смысл своего движения, которое естественно, как бег волн, гонимых ветром.

Сынам Господа Сакья-Пруни не нужно насиловать плоть аскезой, противной человеческой природе, не нужно во имя своей веры осуществлять насилия над кем-либо, в том числе и над собой.

Сынам Господа Сакья-Пруни доступно всё, что им желанно, поскольку желанно им лишь то, что доступно.

Сынов Господа Сакья-Пруни ведёт за собой Радость, которую источает Свет Господа, а значит, движение и цель сливаются воедино в сердце каждого из них.

Мир, который нас окружает, — плод коллективного воображения всего человечества, и поэтому каждый отдельный человек в нём несчастен. Каждому из сынов Господа Сакья-Пруни открыт путь в собственную вселенную, полную радости и света…»

Из проповеди Лотоса Пургани, верховного адепта религиозной общины «Сыны Господа Сакья-Пруни», произнесённая им 12 апреля 2984 г. от основания Ромы.

Документ 4

«…что касается самого явления, в результате которого погиб Тайный Советник Бортник и еще двое служащих ЦИПАСТ ГУ Внутренней Стражи, то я не считаю возможным даже пытаться каким-либо образом объяснить произошедшее. Я всего лишь капитан, начальник следственно-оперативной бригады, и моё мнение по поводу всяческой чертовщины, с которой сталкивается вверенное мне подразделение и я лично, никакой ценности не имеет и иметь не может. Могу лишь предположить, что у задержанного под воздействием препаратов, повышающих внушаемость, прорезались паранормальные способности, и он каким-то образом погнул стены в помещении, уничтожил медицинскую аппаратуру и заставил всех присутствующих погрузиться в собственные бредни.

Хорошо ещё, что данный инцидент произошёл на режимном объекте, а не на Вечевой Площади при большом скоплении народа. И кто знает, возможно, он способен на нечто подобное и безо всяких там препаратов. Что бы там ни было, но я полагаю, что этот человек представляет несомненную опасность для общества и его следует немедленно ликвидировать, поскольку безопасность граждан и государства — главная задача всех структур и подразделений Внутренней Стражи».

Из рапорта капитана Внутренней Стражи Якова Барсука.

Документ 5

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу.

Ваше Высокопревосходительство! Настоятельно прошу Вас немедленно отозвать Ваш запрос в Личную Канцелярию Верховного Посадника «О несанкционированном вмешательстве ГУ Внутренней Стражи в действия Тайной Канцелярии». Если данному запросу дадут ход, то нашему общему делу может быть нанесён непоправимый ущерб. Я уполномочен передать Вам личные гарантии Магистра Ордена, что данный инцидент в ближайшее время будет разрешён силами Ордена, и не далее как послезавтра ход операции вернётся в нормальное русло. К сожалению, пока не могу Вас посвятить в подробности наших действий в этом направлении, но могу утверждать, что никакого ущерба престижу Вашего ведомства они не нанесут.

Полномочный Представитель Ордена Святого Причастия при Малом Соборе Единоверной Церкви, Семеон Пахарь.

Глава 9

25 сентября, 20 ч. 10 мин., г. Славный, парк культуры и отдыха им. народного героя Никиты Кожемяки.

— Ты ещё не осознал всех возможностей, которые таит в себе Омовение, и только в этом причина твоего отчаяния, брат. — Посланник посмотрел на него с лёгкой укоризной и поднялся со скамейки, собираясь уйти. — За всю долгую историю Ордена ни разу не случалось так, чтобы рыцарь позволил себе отступиться или умереть раньше, чем исполнит возложенную на него миссию. И на сей раз такого не произойдёт.

— Но как… — Ипат замолк, не закончив вопроса, — неясная тень пришлой мысли шевельнулась у него в голове, не позволяя усомниться в правоте Посланника. — Я считал, что хотя бы необходимую информацию…

— До сих пор ты справлялся, брат. Справишься и теперь. — Посланник двинулся вдоль тёмной аллеи неторопливым широким шагом, размашисто выбрасывая вперёд роскошную трость. В этом престарелом щёголе, одетом в чёрный смокинг и серый распахнутый по моде плащ, почти невозможно было узнать давешнего ветерана, но это был он.

Значит, как хочешь, так и крутись… Может, после Омовения нюх обостряется так, что можешь учуять за сотню вёрст, куда кого упрятали?

Ипат потянул носом прохладный ночной воздух, но ясности в ситуацию это упражнение не добавило. Итак, что известно: Онисима забрали с площади перед станцией в Репищах и увезли в сторону Славного — всё. И после этого делай что угодно, а человека верни… А вдруг его уже грохнули для простоты? На Тот Свет за ним отправляться? Сам-то брат Онисим вроде бы намеревался в Пекло слазить, чтоб кому-то там помочь. Вояка хренов! Дёрнуло его среди ночи просыпаться и приключений искать!

Ветер неторопливо гнал по асфальту обрывок газеты, из кустов вывалилась какая-то хихикающая парочка, чёрная кошка дремала на бетонном бордюре фонтана, отключённого от водоснабжения за неритмичное журчание. Швырнуть бы в неё кроссовками и идти босым товарища выручать. Только вот куда идти? Куда?

Вдруг оказалось, что никакой кошки нет, а по влажной, начинающей желтеть траве крадётся едва заметная тень, которую некому было отбросить. В то же мгновение Ипат явственно почувствовал, что он не так уж и одинок.

«Знаете, сир, вам не стоило бы насиловать свой драгоценный разум непомерными для него потугами… — чей-то голос прозвучал вовсе не извне, слова рождались где-то внутри, но это были не его слова — чужие, чуждые, не свои. — Извольте занять позицию в тридцати лье от этого захолустья, на дороге, ведущей строго на север…»

Голос, заделавшийся внутренним, звучал на чужом языке, каждое отдельное слово было совершенно непонятно, но смысл сказанного чудесным образом был абсолютно ясен. Кстати, лье — это сколько?

Ипат вдруг почувствовал, что собственное тело отказывается его слушаться. Он попытался подняться со скамейки, но на коленях неподъёмным грузом лежала всё та же тень, которая ещё недавно прикидывалась мирно дремлющей чёрной кошкой. Казалось, ноги налились свинцом, зато голова стала необычайно лёгкой.

«Я вижу, любезный сир, вы ещё не привыкли к тому, что гнетущему одиночеству вашего алчущего духа пришёл конец…» — теперь голос звучал уже со стороны, к тому же Ипат вдруг обнаружил, что и сам он странным образом воспарил над собственным телом, которое безвольно откинулось на спинку скамейки, обратив к звёздному небу выступающий кадык.

Почему-то стало светло как днём, и сеть парковых дорожек, оплетавшая начавшие желтеть насаждения, становилась всё мельче и вскоре затянулась густой серой пеленой. Из клубящихся облаков торчали закопчённые руины замка Ханн, от которых доносился явственный запах гари. Покосившиеся башни, казалось, кланялись друг другу, выражая взаимное сочувствие общей незавидной судьбе, и, судя по звукам, доносившимся оттуда, за полуразрушенными стенами происходила то ли драка, то ли просто шумная пирушка.

— А вот туда вам, дорогой сир, идти не следует. Во-первых, вас там всё равно не заметят, а во-вторых, на самом деле там никого нет — все давно умерли и сейчас получают воздаяние в справедливейшем из миров. — Лаэр дю Грассо, рыцарь Ордена Святого Причастия собственной персоной, изволил возлежать на облаке, задумчиво теребя аккуратно постриженную короткую бородку. — К сожалению, у вас нет времени для обстоятельной беседы со мной, но если учесть, что отныне мы вообще неразлучны, мы ещё успеем исправить это досадное упущение.

Выходило, что пройти обряд Омовения было всё равно что свихнуться. Может быть, Посланники Ордена специально выискивают тех, кто в состоянии скрывать от мирных граждан собственное безумие? Сейчас тот, чьи кости давным-давно истлели в фамильном склепе, даст ему ценные указания и бесценные советы, каким образом надлежит выполнять возложенную на него миссию, и жить сразу же станет легче…

— Вот именно! Только я, разумеется, не даю никаких указаний. — Оказалось, что мёртвый рыцарь, ко всему прочему, умеет ещё и мысли читать. — Моё дело — делиться собственным опытом и предоставлять вам, дорогой сир, необходимые сведения. Ещё я могу иной раз повергнуть в ужас тех, кто препятствует осуществлению вашей миссии, — живые почему-то боятся покойников, хотя, уверяю вас, для этого нет никаких реальных причин.

Ипат попытался ответить, что был бы рад любому содействию со стороны Высокого Брата, даже после смерти хранящего верность целям и задачам Ордена, но оказалось, что говорить ему нечем, поскольку речевой аппарат вместе с остальным организмом остался в центральном парке города Славного. Впрочем, и об истинных целях и задачах Ордена он сейчас знал не больше, чем три дня назад, когда ещё был Послушником.

Тем временем благородный сир Лаэр дю Грассо исчез, а в облачной пелене на том месте, где он только что возлежал, образовалась полынья. Оттуда послышалась чья-то сдержанная ругань и кудахтанье автомобильного стартера. Ипат, сам не зная как, завис над отверстием в облаках, и его духовную субстанцию тут же закрутило воронкой и потянуло вниз. Теперь он затаился в низкорослой траве, и зрение его одновременно охватывало всё, что происходило вокруг, как будто на затылке, которого у него с собой не было, прорезалась ещё одна пара глаз.

— И предупреждаю: если кто-то где-то что-то ляпнет об этом — лично язык вырву! — предупредил двух сержантов невзрачный капитан Внутренней Стражи. — И чтоб никаких следов и никаких свидетелей!

— Есть, Ваш Блаародь! — с энтузиазмом отозвался коренастый сержант в фуражке, нахлобученной по самые брови. — Только, может, его прямо тут… того? А то, чего доброго, закричит не вовремя.

— Выполнять! — отрезал капитан, и в тот же миг со скрежетом распахнулась дверь, вырезанная в створке железных ворот, закрывающих вход в подземный бункер, аккуратно прикрытый толстым слоем дёрна.

Четверо в белых халатах чуть ли не волоком тащили к патрульной машине брата Онисима, который с удивлением и, казалось, с сочувствием смотрел на своих конвоиров.

— Значит, так — проедете через город с мигалкой, чтоб под светофорами не стоять, потом — по трассе на Варенец до двадцатой версты. Там в лес свернёте, и вперёд — пока проехать можно. И чтоб от ближайшей просеки оттащили не меньше чем на версту, а то знаю я вас, сачков.

Видение рассеялось мгновенно. Он вновь ощутил себя сидящим на скамейке, освещённой одиноким фонарём, и обнаружил, что рядом стоит пара городовых, и один из них дёргает его за рукав, стараясь разбудить затеявшего ночевать в неположенном месте бродягу.

— Прощения просим — задремал, — Ипат поспешил извиниться, чтобы избежать разбирательства, на которое совершенно не было времени.

— В участке извиняться будешь — суток пятнадцать без перерыва, — отозвался городовой, потянувшись к висящей на поясе резиновой дубинке с электрошокером. — У нас город тихий, нам здесь бродяги ни к чему. Сам пойдёшь или тащить тебя прикажешь?

Стало ясно, что блюстители порядка просто так от него не отвяжутся. Пока городовые раздумывали, как ловчее схватить добычу, Ипат резким движением без замаха ударил одного из них в солнечное сплетение и увернулся от просвистевшей над головой дубинки. Второго городового он схватил за ноги, и тот в падении ударился головой о каменный бордюр. Первый, лёжа в согнутом виде на асфальте, потянулся к кобуре, но удар ногой по рёбрам заставил его отказаться от этой затеи. Можно было уходить. Ипат поднял со скамейки меч, тщательно обмотанный тряпицей в несколько слоёв, и направился в сторону патрульной машины, сиротливо мигающей синим огоньком в конце аллеи.

Восход Бледной Луны, Замок Самаэля.

— Мессир, я всего лишь скромный служащий, канцелярская крыса, так сказать… Мои возможности весьма невелики. У меня даже нет лицензии на подделку документов, и моя должность позволяет мне лишь враньё тринадцатой категории. — Канцелярский Крыс поджал ушки, готовясь получить заслуженную затрещину, но ожидания его не оправдались. Впрочем, насчёт того, что он удостоился-таки подобной чести от самого Самаэля Несравненного, одного из Шестерых Равных, коллегам можно было с чистой совестью наврать, поскольку подобная ложь не выходила за рамки тринадцатой категории, а если и выходила, то самую малость.

Несравненный, казалось, его вообще не слушал, и правильно — если прислушиваться к каждому писку, то никаких ушей не хватит. Тогда, спрашивается, зачем звал?

— Разве Несравненный позволил тебе замолчать? — ехидно поинтересовался зелёный чёртик, почему-то не занятый исполнением своих прямых обязанностей, а именно — обслуживанием какого-нибудь майора ветеринарной службы, страдающего белой горячкой.

— А я всё сказал, — соврал Крыс в пределах своих полномочий. — Ничего не видел, ничего не знаю. Нашли дурака за тридцать три сольдо. Да я, может, вообще взяток не беру — выслужиться желаю…

— Может или не берёшь? — спросил уже сам Несравненный, неторопливо принимая человеческое обличие.

— Может… — не совсем уверенно отозвался Крыс и тут же пожалел о сказанном: Несравненный выпустил когти, и шерсть у него на загривке поднялась дыбом. Это означало, что Канцелярскому Крысу предстоит быть немедленно съеденным и пережить очередную трансформацию — крест на всей карьере, столетия верной и непорочной службы без единого взыскания — псу под хвост.

— Осмелюсь заметить, мессир, что у него нет сертификата, дающего право говорить правду в глаза сильным мира сего, — своевременно вступил в дискуссию зелёный чёртик, высунув голову из вороха разбросанных на полу документов.

— Правила для того и существуют, чтобы их нарушать, — отозвался Самаэль, спрятав когти и нахлобучив на голову судейский парик.

— Но речь идёт о несанкционированном вторжении на контролируемую вами территорию! — заметил чёртик, поднося Несравненному на подпись соответствующий бланк с золотым тиснением.

— Так, — Самаэль Несравненный обмакнул воронье перо в чернильницу, наполненную кровью серийного убийцы, и аккуратно вывел замысловатый вензель: подписывая документы и прикладывая к ним наперсную печать, он всегда испытывал мгновение лёгкого восторга. — А теперь говори.

— Гадом буду — ни сном, ни духом… — Канцелярский Крыс торопливо спрятал сертификат в серую папку на завязках. — В общем, по документам — одно, а на деле совсем другое. Но я не виноват — он сам пришёл.

— Ты, придурок, отвечай коротко и ясно! — взвизгнул зелёный чёртик и скосил зрачки в сторону Несравненного, ожидая похвалы. — Без должного порядка не видать нам приличного Хаоса в нашем родном Пекле.

— Ну… это… — Крыс замялся, соображая, с чего начать. — В общем, неподалёку от Врат Чистилища мне повстречался какой-то тип, который ещё не умер и, по документам, вообще этого делать не собирается.

— Фамилия?! — рявкнул чёртик, приготовившись записывать.

— Чья? Моя?

— Того типа, дубина!

— Соболь его фамилия, — торопливо сообщил Крыс. — Следовал, по его словам, в зону беспорядков.

— Каких беспорядков? — тут же заинтересовался Несравненный.

— Извините, мессир, я как раз собирался вам доложить. — Зелёный чёртик вытянулся по стойке смирно. — В две тысячи триста двенадцатом секторе некое подразделение, а именно второй полувзвод шестой роты двенадцатой отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии Посольского Приказа Соборной Гардарики в полном составе отказалось явиться на процедуры и принять, согласно графику, плановые истязания. По нашим данным, — чёртик вытащил из вороха бумаг здоровенный том в чёрном переплёте и, не глядя, открыл нужную страницу, — все они геройски погибли, за исключением своего командира, поручика Соболя, — всё совпадает, мессир. Положение крайне серьёзное — если он их отсюда вытащит, то может рухнуть весь мировой порядок, который мы под вашим мудрым руководством старательно, себя не жалея, наводили все последние тысячелетия.

Он не успел договорить, как на него обрушился тяжёлый чешуйчатый хвост Несравненного, и посреди нагромождения бумаг образовалось мокрое место.

— На данный момент их попытка покинуть соответствующий сектор ещё не пресечена, — сообщило Мокрое Место, покрывшись пузырями. — Кто-то постоянно снабжает их оружием и боеприпасами, и лично я склонен полагать, что всё это — происки Врага, которые являются прямым нарушением договора о разделении сфер влияния.

— Почему раньше молчал? — беззлобно спросил Самаэль, и чёртик, начавший было выбираться из лужицы зелёной слизи, предусмотрительно нырнул обратно.

— Не хотел вас беспокоить, мессир, — сообщило Мокрое Место, подёрнувшись мелкой рябью. — Думал — само рассосётся.

— Могу сообщить, кто располагает более полной информацией о данном инциденте, — торопливо сказал Канцелярский Крыс, подавляя в себе желание попятиться к выходу. — Его увезла какая-то ведьма, занимающаяся частным извозом.

— Маргарита Ручеёк, двадцати девяти лет, не замужем, гражданка Соборной Гардарики, — немедленно выдал справку зелёный чёртик, стремительно вернув себе первоначальную форму. — Вот договор! — Он извлёк фирменный бланк, под которым стояла неразборчивая кровавая подпись и оттиск Большой Канцелярской Печати. — Ей полагается двести лет жизни и отсрочка посмертных мучений на семьсот лет в обмен на бессмертную душу. Пока никаких нареканий…

— Сюда её.

Зелёный чёртик свернул договор в трубочку и плюнул сквозь неё на фреску, реалистично, во всех подробностях изображающую страсти святого Иво. Сгусток жёлтой слюны потёк вниз по фартуку палача и вскоре с шипением испарился. Из облака жёлтого едкого дыма появилась сама ведьма в обгоревших лохмотьях бывшего белого халата. Она уже открыла рот, чтобы обложить сверху донизу всех присутствующих, но тут взгляд её зацепился за самого Самаэля, который успел принять одно из своих человеческих обличий — юноши бледного со взором горящим.

— Простите, мессир… — Несравненного она видела впервые, но инстинктивно почувствовала в нём высокое начальство. — Вы меня хотели?

— Размечталась, сучка! — взвизгнул зелёный чёртик и тут же, расчистив письменный стол, положил на него чистый лист пергамента и воткнул перо в чернильницу. — Перед Высокой Коллегией Мрачнейшего Дознания предстаёт Маргарита Ручеёк, согласно договора, — он заглянул в документ, — номер 4 567 444 — ведьма второй категории. Ну-ка, сладенькая, положи ногу на «Молот Ведьм» и поклянись врать, да не завираться. А ты, — обратился он к Крысу, — иди сюда и пиши протокол.

Крыс бросился к перу, а ведьма лениво задрала ляжку на толстенный фолиант размером с тумбочку и вяло произнесла: «Ну, клянусь…» Чёртик немедленно начал допрос:

— Итак, Маргарита, отвечай, что ты делала 16-го сентября сего года в два часа пополудни?

— Пивом торговала, как всегда. Я в буфете работаю. Трое потом обосрались по полной программе.

— А вот младший регистратор Приёмного Покоя бес семнадцатой категории Крыс Канцелярский утверждает, что наблюдал тебя, Маргарита, в другое время и в другом месте. Нам всё известно, отпираться бесполезно! — крикнул он ей прямо в ухо.

— А раз всё и так знаете — чего тогда спрашивать?

— А известно ли тебе, дрянная баба, что тот кретин, которого ты доставила из Чистилища в Пекло, минуя Врата и таможенный контроль, вовсе не был никаким покойником? — в упор спросил зелёный чёртик, удостоившись одобрительного кивка Несравненного. — Ты хоть понимаешь, что натворила?!

— Да как это! Я-то думала, его в участке грохнули, вот он и заявился.

— Отвечай, Маргарита, — была ли ты ранее знакома с… — чёртик заглянул в шпаргалку, — Соболем Онисимом, поручиком Спецкорпуса.

— А у меня полно поручиков знакомых. Я что — всех помнить должна?!

— Вон, — тихо сказал Самаэль, пронзив её безучастным взглядом, и ведьма беззвучно испарилась, забыв прихватить с собой лохмотья халата.

Зелёный чёртик и Крыс зафиксировали преданные взоры на заострённом кончике носа Несравненного, и обоих переполнили самые дурные предчувствия — судя по всему, следовало ждать либо суровой кары, либо невыполнимого приказа.

— Бросить туда второй легион имени меня, — небрежно распорядился Самаэль. — И чтоб завтра же весь этот сброд доставили сюда в гробах. Я лично допрошу каждого.

26 сентября, 3 ч. 47 мин., 20 вёрст от г. Славного.

Он стоял по колено в росе, прижавшись плечом к высоченной разлапистой сосне. Рукоять «Блистающего в сумерках» приятно согревала ладонь, и казалось, будто меч предчувствует, что скоро, очень скоро ему предстоит вспомнить привычную работу. По трассе изредка проползали дальнобойные фуры, и каждый раз, заслышав далёкий рокот мотора, Ипат чувствовал, как меч начинает едва заметно вибрировать. До рассвета оставалось немногим более часа, а воронок, на котором должны были привезти Онисима, всё не появлялся. Впору уже было поверить, что там, на парковой скамейке, он увидел лишь сон, обыкновенный сон, плод не вполне здорового воображения.

На шоссе, волнообразно уходившем к затуманенному горизонту, показалась очередная пара светящихся глаз. Неопознанный автомобиль приближался стремительно, но, не доехав версты до места, где притаился Ипат, сбросил скорость и прижался к обочине — видимо, водитель боялся проехать мимо нужного поворота.

«Смотри и учись…» — донёсся до него внутренний голос, говоривший устами славного рыцаря Лаэра дю Грассо. В тот же миг Ипат почувствовал, что теряет контроль над собственным телом и ему остаётся лишь наблюдать за тем, что сейчас произойдёт. Он успел подавить в себе неуместное чувство досады, наблюдая, как его тело, послушное чужой воле, ловко взбирается на сосну, забыв о сломанной руке, и спокойно идёт по шатающейся ветке, нависающей над лесной дорогой. Вскоре воронок притормозил возле поворота, и из него вышел один из тех самых сержантов, которые являлись ему в давешнем бреду.

— Кажись, тута, — удовлетворённо сказал сержант тому, кто остался за рулём. — А если и не тута, то какая, хрен, разница. — Он вновь забрался на своё место рядом с водителем, и машина, недовольно урча, начала сворачивать в лес.

Значит, смотри и учись… Ипат сделал отчаянную попытку освободиться, но сразу же почувствовал, как его сознание проваливается в какую-то чёрную бездну. «Не мешай…» — сказал внутренний голос, и вновь появилась возможность видеть, что происходит. Его тело, одержимое покойным рыцарем, уже скатилось с ветки на крышу проползающего внизу воронка.

— Кузов, блин, поцарапали, — раздался из кабины огорчённый возглас водителя, и в этот момент «Блистающий в сумерках» вонзился в крышу автомобиля и начал вскрывать его, как консервную банку. Старинный клинок резал миллиметровую сталь, совершенно пренебрегая сопротивлением материалов, а вниз, в салон, сыпались холодные голубые искры.

— Сгинь, Нечистый! — истошно завопил один из сержантов, выхватывая из кобуры пистолет. — Сгинь, а то этого пристрелю. — Он ткнул стволом в бесчувственное тело, лежащее на заднем сиденьи.

Водитель, воспользовавшись суматохой, распахнул дверцу, скатился в мокрую траву и бодренько побежал на четвереньках в темноту. Воронок тут же ткнулся бампером в ближайшее дерево, и славный рыцарь Лаэр дю Грассо едва удержался на железном скакуне.

Ипат впервые в жизни наблюдал полёт пули в ночи. Раздался грохот выстрела, и время тут же замедлило свой бег. Пуля ударила снизу в крышу воронка как раз под его коленом. Тело, послушное чужой воле, успело вскочить на ноги и пропустить мимо себя смертоносный кусок металла. Смотри и учись…

Короткий взмах «Блистающего в сумерках» — и тусклая сталь ещё раз вспарывает стальную крышу и, не замечая препятствия, отсекает руку с пистолетом, направленным на брата Онисима. Указательный палец всё-таки успевает надавить на спусковой крючок, но выстрел раздаётся уже под сиденьем, куда падает оружие вместе с обрубком руки.

Противник уже объят ужасом, но ещё не почувствовал боли. Он пытается скрыться, но его бегство прерывает удар милосердия — от плеча до середины сердца, чтобы смерть была скорой и без лишних страданий.

«Шёл бы ты…» — безмолвно выкрикнул Ипат, ощутив, что не только его тело подчинено чужим движениям, но и его голова заполняется чужими мыслями.

«Прошу прощения», — послышалось в ответ, и чужая воля покинула его. Ипат не почувствовал облегчения, а наоборот, ощутил растерянность. Что делать — догнать водителя и прикончить его или вытаскивать Онисима?

«Брат Онисим никуда не денется, а того, кто скрылся в ночи, надо заставить замолчать…» — пространно высказался голос, звуча теперь откуда-то со стороны.

Треск в зарослях ещё не стих, и было слышно, как беглец, сделав полукруг, продирается к шоссе. Ипат бросился наперерез, прорубаясь мечом сквозь густой подлесок. Едва слышимый хлопок выстрела раздался, когда он уже почти выбрался на обочину. Над телом водителя, свинчивая с пистолета глушитель, стоял посланник, тот же самый, только одетый в полувоенный костюм из дорогого сукна, из тех, в которые люди с приличным достатком одеваются обычно на охоту, или рыбалку, или просто для прогулки на лоне дикой природы. За его спиной на дороге стояла «Лада» серебристой окраски с распахнутой передней дверцей.

— Возьми, брат Ипат. — Посланник протянул ему увесистый бумажник. — Здесь вам новые карточки, наличные деньги, водительские права и документы на машину.

— И часто этот летучий труп будет влезать ко мне в башку?! — прервал его Ипат, отправляя «Блистающего в сумерках» в ножны.

— Часто, — ничуть не смутившись, ответил посланник. — Как только ты научишься противиться этому, не нанося ущерба своей миссии, мы сочтём, что ты достоин Второго Омовения.

Возразить было нечего, и отступать было некуда. Теперь оставалось одно — всю оставшуюся жизнь следовать однажды выбранному пути.

— Забирай, брат Ипат, своего подопечного, и отправляйтесь на машине до Витязь-Града. Там сядете на экспресс до Соборной Гавани, — продолжил посланник. — И поторопись, а то второй раз Внутренняя Стража точно своего не упустит. А я пока тут приберусь.

26 сентября, ночь, трасса г. Славный — пос. Варенец.

В том, что его собираются убить, не было ничего страшного, ничего непоправимого. В конце концов, есть ли разница, каким путём пробираться в Пекло. Очнувшись в развороченной палате, Онисим почему-то сразу сообразил, что живьём его отсюда не выпустят — либо засадят в клетку и будут использовать как мартышку для опытов, либо просто убьют, чтобы не смущал самим фактом своего существования их казённые мозги. Самым правильным было бы вернуться в то однажды ставшее привычным состояние вечной спячки, когда всё равно — быть или не быть, жить или не жить, копать или не копать… Но сейчас, когда его дух обрёл хоть какую-то цель, пусть даже совершенно нелепую и абсолютно призрачную, возвращаться к растительному существованию было поздно. Да и не вышло бы ничего — слишком у многих он почему-то стал вызывать живейший интерес, а его хочешь — не хочешь, а надо как-то оправдывать.

«…никаких следов и никаких свидетелей!» — Значит, всё ясно — решение принято. Здравствуй, лучший из миров! Соборный строй являет собой пример сочетания абсолютной демократии с высокими нравственными ориентирами общества, государства и каждого отдельного гражданина — это позволяет утверждать, что в Соборной Гардарике понятия «общество» и «государство» в целом идентичны друг другу. Сам, помнится, политзанятия проводил во вверенном подразделении. И верил, между прочим, в каждое сказанное слово. Вот так. Никаких следов и никаких свидетелей. Голова была абсолютно ясной, а вот пошевелиться никаких сил не было — значит, опять они напичкали его какой-то гадостью для собственного удобства. Машина двигалась по ночному шоссе, а две «гориллы» на передних сиденьях оживлённо трепались о бабах и о премиальных, которые будут завтра прямо с утра. Человек, лежащий в связанном виде на заднем сиденьи, не стоил того, чтобы на него обращать хоть какое-то внимание — покойник он и есть покойник, а что ещё дышит — так это временно…

Онисим попробовал уснуть, чтобы прижизненно войти в иную реальность, оставив на растерзание палачам лишь мешок с костями, но машина то и дело подскакивала на колдобинах, и это никак не способствовало расслаблению. К тому же две «гориллы», которые везли его к месту утилизации, непрерывно трепались под лязги-визги, доносящиеся из магнитолы.

Когда воронок выехал из города, ему удалось-таки впасть в забытьё, но видения, которых касалось его сознание, почему-то оставались неясными и размытыми. На фоне тусклых сполохов алого огня мелькали бесформенные тени, и только однажды сквозь трансформаторное гудение до него донёсся знакомый возглас рядового Громыхало: «Не хрен его ждать!» Действительно, ждать и догонять — последнее дело. Пусть всё идёт своим чередом, пусть идёт оно всё… Где-то есть Пекло — вместилище высшей справедливости, мир без надежды и радости, горнило, где боль переплавляется в раскаянье. Только почему бы стране, которая посылает на смерть своих пасынков, не принять на себя все их грехи и прегрешения? Те, кто погиб, выполняя нелепый приказ, достойны хотя бы покоя. Не Света, но хотя бы Покоя… А он, старший по званию, которого спасло какое-то чудо, нелепое, невозможное стечение обстоятельств, должен быть там, рядом с ними. Даже если это не поможет им вырваться из Преисподней, он должен разделить их судьбу, тем более что терять, похоже, нечего.

Ему вдруг показалось, что сиденье под ним стало мягче, а руки и ноги свободны — только боль в запястьях осталась почти прежней. Впрочем, с каждым сном становится всё труднее отличить бредни от реальности, и наоборот. Для начала, пожалуй, следует открыть глаза, а там видно будет.

Машина продолжала свой бег по ночному шоссе, только отсветы синей мигалки более не гуляли по обочинам, да и «горилл», его несостоявшихся убийц и могильщиков, в салоне не было. У того, кто сидел за рулём, нечёсаные патлы ниспадали ниже плеч, а когда он, сбрасывая скорость перед постом Дорожной Управы, потянулся к рычагу переключения скоростей, на запястье обнаружился знакомый гипс.

— Это ты или ты мне кажешься? — спросил Онисим без особой надежды на вразумительный ответ.

— Это я тебе кажусь, — отозвался брат Ипат, глянув на него через плечо. — Вот оклемаешься маленько, так я тебе накостыляю, чтоб больше без дела не высовывался.

— А где эти? — Онисим почему-то сразу поверил, что за рулём действительно сидит брат Ипат собственной персоной — не потому, что на то были какие-то основания, а просто так хотелось. — Куда «горилл» моих подевал?

— А они, брат Онисим, пребывают сейчас там, куда ты упорно хочешь попасть. — Ипат надавил на газ, обгоняя здоровенную дальнобойную фуру. — Извини, привета тем, к кому ты так стремишься, я передавать не стал — некогда было.

— Извиню. — Онисим с трудом принял сидячее положение. — Только скажи мне сначала, как ты меня нашёл?

— Давай ты меня об этом завтра спросишь. А лучше — послезавтра, если желание не пропадёт.

Вот так… Маг, монах, боец, угонщик, убийца, да ещё и ясновидящий ко всему прочему… Неплохая компания для путешествия в Пекло… Впрочем, едва ли брат Ипат будет сопровождать его до самой конечной цели, в реальность в которую хочется верить, но пока не очень-то получается. А желание задавать вопросы, кажется, уже пропало, растворилось, размазалось… Главное — оба они пока живы и как будто продолжают двигаться по выбранному пути.

ПАПКА № 9

Документ 1

Лаэр дю Грассо (1676–172?), родился предположительно в крепости Монбар (северная Галлия) в семье мелкопоместного дворянина. Один из организаторов сопротивления вторжению легионов цезаря Конста в герцогства Руа и Шамо, позднее служил военным советником в Арлонском Королевстве. Активно выступал за объединение войск мелких суверенов под единым командованием. Принимал непосредственное участие в нескольких крупных сражениях. Кавалер ордена «Пёстрая Лента», который получил за активное участие в обороне замка Ханн. Более известен как прототип известного персонажа легенд и исторических анекдотов (см. Галльский Мифологический словарь, ст. «Лаэр Чокнутый» и «Блистающий в сумерках»).

Галльская Энциклопедия, т. XII, стр. 1657.

Документ 2

Согласно верованиям вабассо-урду (Люди Молчаливого Кролика), если человек умирает от старости или болезни, значит, он своей жизнью не заслужил права сидеть вместе с предками у небесного костра. Дух умершего естественной смертью обречён на вечное одиночество и скитания по мёртвой земле, которая, куда ни иди, везде одинакова. Но изредка его зов может достичь мира людей, и если найдётся женщина, которая, услышав этот зов, решает присоединиться к нему, добровольно принеся себя в жертву одинокому духу Тлаа, то мёртвая земля оживает и в небе зажигаются звёзды.

Справочник «Религии и верования коренных жителей Южной Лемуриды», Равенни — 2917 г. от основания Ромы

Документ 3

Главный Штаб Спецкорпуса Тайной Канцелярии

ПРИКАЗ

№ 762 от 27 сентября 17621 года. Совершенно секретно.

1. В соответствии с планом проведения операции «Тлаа-Длала» направить резидента Спецкорпуса по Юго-Западному региону полковника Кедрач в Республику Сиар с целью выявления возможности содействия сиарских властей действиям Посольского Приказа Соборной Гардарики в рамках указанной операции на официальном уровне.

2. Обосновать формальный повод для визита пакетом предложений по оказанию технической помощи соответствующим ведомствам в расследовании преступлений режима директории против сиарского народа.

3. Разрешить полковнику Кедрач любые действия, направленные на выполнение задания, не выходящие за рамки её полномочий.

4. Запретить полковнику Кедрач какие-либо действия, которые могут нанести ущерб межгосударственным отношениям Республики Сиар и Соборной Гардарики.

Командующий Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншеф Сноп.

Документ 4

«Дорогой шеф! После того, как Вы прочтёте это письмо до последней точки, Вам предстоит забавное приключение под названием «мучительная смерть». Впрочем, Вы можете скомкать его прямо сейчас и выбросить в урну для бумаг — только это ничего не изменит. В этом случае Вы даже не поймёте, что случилось, и тем более не сообразите, за что Вам такое наказание. А мне бы очень хотелось, чтобы Вы это знали. Пишет Вам ваша драгоценная, ваша покорная, ваша вышколенная Тана, которая пять лет просидела в Вашей приёмной и таскала Вам на подпись вонючие бумажки. Помните, шеф, одной рукой Вы их подписывали, а другую запускали мне под трусики и гладили мою тугую попку. Наверное, вам это всё было очень приятно. Помнится, когда я пыталась возражать, мне было сказано, что выбор у меня небогатый: либо терпеть, делая вид, что я балдею от ваших щипков, либо записываться в портовые проститутки. Как выяснилось, Вы ошибались, дорогой шеф: выбор у меня был, и я его сделала.

Понимаю, что Вам не очень-то интересно, куда я так скоропостижно исчезла, даже не попрощавшись и не потребовав расчёта, но я не откажу себе в удовольствии упомянуть и об этом. Я сейчас далеко от Вашей мерзкой конторы, но вполне могу доплюнуть до Вашей поганой рожи. Впрочем, делать этого я не буду — нечего глумиться над тем, кто всё равно уже покойник. Вам пока забавно это читать? Что ж, даже такая сволочь, как Вы, имеет право на последнюю радость. Через часок-другой та, что сидит сейчас на моём месте, слегка удивится тому, что её слишком надолго оставили в покое, а потом обрадуется, увидев Ваш великолепный труп.

Тана Кордо, ваша бывшая секретарша.

P. S. Шеф, у вас есть ничтожный шанс спасти свою задницу — как только почувствуете резь в желудке, попробуйте съесть это письмо. Может быть, оно сработает как противоядие, но я в этом не вполне уверена».

Письмо, обнаруженное криминальной полицией г. Новая Александрия во рту Гвидо ван Хотти, председателя совета директоров риэлторской фирмы «Дженти-Хом», умершего в своём кабинете при невыясненных обстоятельствах.

Документ 5

Биографы известного альбийского пирата Френса Дерни всегда терялись в догадках, пытаясь найти хоть какие-то свидетельства о полутора годах его жизни после знаменитого разгрома Золотого Конвоя в начале октября 2430 года. Бич Двух Океанов бесследно исчез вместе со своим кораблём и всем экипажем, и вскоре поползли противоречивые слухи о его гибели. Через год после этого генерал-губернатор провинции Гидальго даже устроил по нему пышные поминки, отмеченные сотней орудийных залпов одноимённого форта, массовым народным гулянием и раздачей щедрой милостыни. В Ромейский Сенат в разное время от шести капитанов ромейских каперов поступили рапорта об уничтожении корабля, похожего на двудечный шлюп «Квин Маргарита». Впрочем, в метрополии и общественность, и официальные лица довольно скептически отнеслись к этим сообщениям, поскольку во всех случаях каперы якобы встречались с пиратским кораблём один на один — на самом деле едва ли кто-то из ромейских капитанов решился бы в одиночку напасть на корабль Дикого Френса.

В апреле 2432 года бесследно исчезли два ромейских галеона, вышедших с грузом пряностей и серебра из порта Сальви, а ещё через несколько дней произошло нападение на Порт-Массор, в результате которого гарнизон крепости был полностью истреблён, а город сожжён дотла. Примечательно, что в тот же день, а именно 29 апреля, аналогичному нападению подвергся форт Вальпо. В обоих случаях уцелевшие свидетели утверждали, что посреди гавани внезапно появился шлюп Френса Дерни и в упор расстрелял береговые батареи. Некоторые утверждали, что сами наблюдали, как Бич Двух Океанов выбил скамейки из-под ног коменданта Вальпо и командующего гарнизоном Порт-Массора. Если учесть, что Вальпо располагается на восточном побережье Западного Океана, а Порт-Массор — на западном побережье Восточного, то «Квин Маргарита» должна была за пару часов обогнуть материк, преодолев при этом более 12 000 миль, чтобы оба эти свидетельства можно было счесть правдивыми.

Впоследствии, когда Френс Дерни уже коротал старость в собственной усадьбе неподалёку от Камелота, ему не раз задавали вопрос, где он пропадал полтора года и каким образом ухитрился одновременно быть в двух местах, но даже под угрозой обвинения в колдовстве и лишения рыцарского звания он не ответил на эти вопросы никому, даже самому королю. Лишь его внучатый племянник Роб Дерни в своих мемуарах приводит следующие слова своего знаменитого родственника: «Есть вещи, которые не только стоит скрывать от кого бы то ни было, но и постараться забыть самому. Однажды я мог получить всё, что только сумел бы себе вообразить, но тогда мне пришлось бы лишиться всего, что добыто тяжкими трудами всей моей жизни».

Бен Чартер «Тайны, которые останутся тайнами», Уэлл-Сити — 2966 г.

Документ 6

Иные мистики, пытаясь придать вес своим нелепым измышлениям, утверждают, что сами они ничего не утверждают, но их устами овладевает голос Высшего Разума.

Иные художники ухитряются сделать модной и продаваемой свою мазню, утверждая, что их так называемое «виденье» уникально, неповторимо и открывает некую новую эстетику.

Иные политические деятели, затевая очередную афёру, во всеуслышанье призывают в свидетели Господа, что их цели благородны, а намерения чисты.

Даже если и одно, и другое, и третье совершенно случайно оказывается правдой, от этого измышления останутся измышлениями, мазня — мазнёй, а афёра — афёрой.

Дело в том, что в человеческом сообществе сложились представления о бытии, не позволяющие массовому сознанию отличать истину от моды, реальность — от иллюзии.

Впрочем, возможно, что чья-то иллюзия однажды стала нашей реальностью.

Из лекции Гуго Стилло, профессора натурфилософии Новокарфагенского университета.

Глава 10

28 сентября, 6 ч. 00 мин., Новаград, Сторожевая слобода, строение № 76.

Итак, что мы имеем…

9:00 — визит к командующему и последний инструктаж;

11:30 — приём груза, согласно утверждённого реестра;

12:45 — телефонный разговор с генералом Раусом, премьер-министром переходного правительства Республики Сиар — пять лет, как правительство у них переходное — до очередной заварухи, не дай Бог, конечно…

13:10 — ознакомление с последними агентурными данными о политической ситуации в Сиаре;

15:00 — обед с командующим без отрыва от продолжения последнего инструктажа;

16:30 — прибытие на аэродром 3-й дивизии стратегических бомбардировщиков;

17:25 — «Аист-277» с представительной делегацией депутатов Верховного Вече, чиновников личной канцелярии Верховного посадника и группой гражданских и военных экспертов на борту поднимается в воздух, но вздремнуть всё равно не дадут, поскольку и те, и другие, и третьи отличаются крайней общительностью.

Дина сбросила с себя одеяло, но подниматься не спешила — до 9:00 оставалось ещё три часа, и можно было ещё некоторое время созерцать, как висюльки хрустальной люстры ловят первые лучи восходящего солнца, слегка покачиваясь от ветерка, проникающего сквозь открытую форточку.

Сиар — как много в этом звуке… Сезар дю Гальмаро, команданте, предводитель повстанцев, государственный преступник № 1, любимец народа, а впоследствии — то ли отец народа, то ли сын отечества. Власти директории тогда каким-то образом выяснили, что подружка верховного партизана Диана Иберро вовсе не Диана, вовсе не Иберро, а шпионка иностранного государства, которое тянет из-за океана свои лапы к недрам многострадальной земли Сиара. Сезару тогда поставили условие: либо он лично расстреляет эту сучку, либо Революционный Совет выведет его из своего состава, невзирая на прошлые заслуги в борьбе против кровавого режима. Тогда будущий «отец народа» был лишь одним из множества предводителей разрозненных отрядов повстанцев и вынужден был исполнить волю товарищей по оружию — через сутки на все партизанские базы отправились курьеры с пачками фотографий: шпионка из Гардарики перед расстрелом, команданте Гальмаро с дымящимся пистолетом в руке, труп, лежащий в свежевыкопанной яме, пулевые отверстия крупным планом, столб на могиле и улыбающийся команданте, снявший в знак траура пилотку с начинающей седеть головы…

На самом деле был и труп, и могила, но Дина даже не знала имени той, которую застрелил Сезар. Встретились они только через двадцать лет, когда её вновь арестовали на сиарской территории, но тогда у Сезара было уже достаточно власти, чтобы не прибегать к мистификациям — слово «команданте» стало законом для любого «истинного патриота, желающего своей стране свободы и процветания».

И, конечно, Сезару не надо будет долго объяснять, какая опасность может таиться на том проклятом острове — весь сиарский народ, от высшего общества до портовых нищих, продолжает верить в колдовство, гадания, порчу, духов предков и стихий, магические знаки, древние проклятия… Даже тамошние священники продолжают ставить рядом с ликами святых фигурки, символизирующие духов огня, воды и земли, жизни и смерти; а в орнаменты храмовых ворот хитро вплетаются изображения маси и ватаху — Мудрого Енота и Красного Беркута. В первые века колониального режима церковь пыталась бороться против «местных суеверий», но когда пришельцы из-за океана и уцелевшие аборигены слились в один народ, местная церковь уподобилась причудливой химере.

Ей вдруг показалось, что в солнечных бликах, играющих на люстре, она разглядела фигуру команданте — серый френч со «Звездой Сиара» в петлице, копна седых волос, плотно сжатые губы, гладко выбритый волевой подбородок… Сезар дю Гальмаро, жестокий и любвеобильный, тщеславный и суеверный, пылкий и волевой, любящий свою родину и свой народ, потому что это ЕГО родина и ЕГО народ.

Стоп! Пора-таки подниматься, а то что-то снова в сон клонит… Дина потянулась и резким движением приняла сидячее положение. Теперь важно встать с той ноги, а то день и так предстоит не из лёгких. Она посмотрела на себя в зеркало, занимавшее полстены, и осталась вполне довольна собой — даже спросонья, даже в ночной рубашке в свои пятьдесят с небольшим она вполне выглядела на тридцать с хвостиком, а если со спины, то ещё моложе. Впрочем, и Сезар со спины на свои семьдесят не выглядит, даже если с тростью.

«Так. Спокойно, девочка, не на свидание собралась, а на защиту национальных интересов», — осадила она себя и не спеша отправилась в душ.

1 октября, 11 ч. 15 мин., Соборная Гавань.

Из окна тридцать девятого этажа гостиницы «Соборная» открывался вид на гряду сопок, опоясавших город полукольцом. Лучшими почему-то считались номера с окнами, смотрящими на запад, в сторону, противоположную от вечно гудящего порта. Сопки были чересчур похожи друг на друга, и поэтому смотреть в окно не очень-то хотелось. Но брат Ипат, в очередной раз уходя по каким-то одному ему ведомым делам, настоятельно не рекомендовал Онисиму покидать апартаменты, ядовито намекая на недельной давности случай в некоем станционном буфете. Приходилось третий день подряд созерцать проклятущие сопки и читать газеты, которые в больших количествах приносила горничная, — вместе с завтраком, обедом и ужином.

«Архиепископ Савва Молот, временный глава Малого Собора, отслужил в Кафедральном Соборе Всех Святых в Новаграде торжественный молебен во славу и процветание Державы…»

«Со стапеля корабельной артели «Северная Звезда» спущен на воду подводный стратегический крейсер-ракетоносец «Олав Безусый». На торжественной церемонии присутствовали правительственные делегации шести конунгатов…»

«Уже более двух месяцев продолжаются манёвры шестого флота Конфедерации Эвери у берегов Южной Лемуриды. Эта беспрецедентная демонстрация военной мощи вызывает серьёзное беспокойство правительств и народов государств региона…»

«На полях Соборной Гардарики в этом году собран рекордный урожай зерновых культур…»

«В издательстве «Соборная Гардарика» вышла новая книга известного писателя Всеволда Кочета — «Уездный Посадник», повествующая о трудовых буднях руководителя среднего звена…»

Бац! Удар кулака пробивает в газете аккуратное отверстие, и вырванный клочок бумаги, покрытой мелким шрифтом, с трудом преодолевая сопротивление воздуха, падает на ковёр. Тоска. Спать гораздо интереснее, чем бодрствовать, но сколько же можно… Четыре дня провести безвылазно в купе экспресса, а теперь торчать вот здесь, не зная, когда это кончится — всё это ничем не лучше, чем сутками валяться на частном пляже под вопли чаек и щебет загорающих дамочек. Правда, теперь есть надежда, что в ожидании заключён хоть какой-то смысл, и откуда-то, пусть даже из снов и видений, брезжит хоть какая-то надежда когда-нибудь обрести ясность и покой.

В дверном замке лязгнул ключ, и в проёме появился брат Ипат, отягощённый двумя здоровенными чемоданами.

— Всё. — Он захлопнул за собой дверь. — Сегодня ночью отправляемся, с Божьей помощью. Только сначала придётся сыграть в ящик.

— Кому? — живо поинтересовался Онисим, втаскивая в комнату один из чемоданов.

— Нам обоим. Да успокойся ты — в ящик можно и живьём сыграть, правда, так дороже выходит, но нам с тобой деньги ни к чему.

— Ты бы толком объяснил, колдун хренов.

— В общем, придётся нам с тобой скосить под контрабандный груз. Здесь. — Он кивнул на чемоданы, — оружие и парашюты. Грузовой рейс на Сиар — в два часа ночи. Только нам придётся в ящики загружаться со всем нашим скарбом — в заколоченные и опломбированные, с надписью: «Не кантовать». С таможней я договорился.

— Хорошо, хоть не кантовать, — заметил Онисим. — А где парашюты достал и всё остальное?

— На рынке купил, у одного старшины в отставке. Правда, списанное всё, но выглядит как новое. Кстати, проверь — ты же в этих штуках разбираешься.

— Разбираешься… — Онисим открыл занимающий полкровати чемодан и обнаружил упакованный парашют в комплекте, крупнокалиберный пулемёт ПК-66 в разобранном виде, два пистолета, два цинковых ящика с патронами, контейнер с армейскими сухими пайками — недельный рацион, самшитовый боевой цеп — настоящий, хуннский, перевязь с метательными ножами и звёздочками, десантный гидрокостюм… — Ты что — на войну собрался?

— Это ты на войну собрался, — парировал Ипат, открывая второй чемодан, — его содержимое несколько отличалось от первого. Рядом с точно таким же парашютом лежали тщательно запаянные в полиэтилен камни, глиняные черепки, серебряные бляхи, книги, фигурки из красного и чёрного дерева… — Это тебе надо к своим прорываться, а я просто понять хочу, что там такое творится. Любознательный я, понимаешь ли… Считай, всё состояние промотал за пару часов.

Онисим хотел было ему посочувствовать, но не стал — у него возникло странное чувство, что всё это уже было, причём не один раз — и чемодан с оружием, и перспектива сыграть в ящик.

2 октября, 3 ч. 35 мин., 320 морских миль на юго-восток от Соборной Гавани.

— Ну, слава Роду, догадались наконец. — Волхв, мелко стуча зубами, с помощью Леси-Тополицы выбрался из ящика. Меховой комбинезон, шапка-ушанка и унты не спасли его от морозного воздуха — из грузового отсека в целях экономии была удалена отопительная система, и на высоте шести тысяч аршин днище и переборки покрылись тонким слоем изморози. — Давай-ка, девка, веди меня поближе к печке, а то околею раньше времени — что тогда Кудеснику скажете?

— Если ты, дедуля, копыта отбросишь, нам с тобой одна дорога, — успокоила его Леся. — Хочешь, отогрею? — Она обняла его костлявое тело и прижала к себе, так что раздался хруст позвонков.

— Пусти. — Он попытался вырваться, а когда объятия ослабли, заявил: — По мне тёплая печка лучше, чем тёплая баба. Восьмой десяток, слава Роду, разменял.

Леся уже открыла рот — сказать старику, что он ещё хоть куда мужчинка, но из хвостовой части отсека раздался неприятный скрежет. Десятислойную фанеру одного из ящиков в нижнем ряду вспорол изнутри какой-то клинок, слегка светящийся в полумраке. Леся выхватила пистолет и прикрыла волхва своей широкой грудью.

— Дедуля, дуй наверх, — скомандовала она, подтолкнув волхва локтем к лестнице. — И пусть Мал-Туробой сюда чешет!

Уговаривать старика долго не пришлось, и через мгновение тот уже бодро взбирался вверх — к распахнутому люку. Тем временем из стенки ящика вывалился кусок фанеры, и какой-то патлатый тип в футболке и парусиновых штанах начал протискиваться в образовавшееся отверстие.

Так. На борту посторонние — как минимум один. И промахнуться нельзя, а то ещё зацепишь какой-нибудь трубопровод или кабель — так и придётся добираться до места вплавь. Ещё двенадцать тысяч вёрст, или десять часов полёта на крейсерской скорости.

Когда она сочла, что цель на мушке и пора стрелять, патлатый «заяц» со странным ножичком в руке вдруг исчез из поля зрения. Не успела она проморгаться и оглядеться, как перед глазами мелькнула тусклая молния, и оказалось, что ствол пистолета аккуратно срезан.

— Спокойно, барышня. Нашла место стрелять. — Оказалось, что клинок, едва заметно светящийся в полумраке, уже приставлен к её горлу, а в спину, чуть пониже левой лопатки, уткнулось что-то твёрдое и обжигающе холодное. — Закрой глаза. — Блистающее в сумерках лезвие медленно проплыло перед её глазами сверху вниз, отделяя видимое пространство от невидимого, и вслед за этим расплывающимся блеском вниз опустились её веки. — Иди наверх и скажи, что гоняла крысу, гадину. Давно пора отсек обработать, а то не вымерзают, сволочи… — голос растворился в рёве двигателей, и она, тряхнув головой, сбрасывая с себя полусонное состояние, двинулась вверх по лестнице к открытому люку, в котором скрылся волхв.

Когда она закрывала за собой крышку люка, из которого нестерпимо несло холодом, к ней с громким топотом подбежал Мал-Туробой, а из-за его спины опасливо выглядывал волхв.

— Что там стряслось? — спросил штурман, явно испытывая облегчение от того, что обнаружил второго пилота живой и невредимой.

— Да так… Гоняла крысу, гадину. Давно пора отсек обработать, а то не вымерзают, сволочи! — гневно заявила Леся-Тополица, потирая закоченевшие ладони. — Как бы они Владык нам не попортили, — добавила она, вспомнив, что в семи длинных ящиках, сложенных особняком от прочего груза, спрятана Божественная Седьмица, деревянные изваяния — сёстры-близнецы Жива и Навь, одна — дающая жизнь, другая — отпускающая из жизни, Даж, Прах, Чур и Волос — владыки четырёх стихий, и Род, владыка времени и продолжения жизни. Кумиров везли, чтобы установить на благословенном острове, где должно было свершиться воскресение богов.

2 октября, 3 ч. 47 мин., 430 морских миль на юго-восток от Соборной Гавани.

— Эй! — Ипат постучал по ящику, соседствовавшему с тем, из которого вылез он сам. — Эй! Ты живой?

— Не Эй, а Ваше Благородие, — донёсся в ответ голос бывшего поручика. — Что, прилетели?

— Приплыли. — Ипат оглядел ящик, прикидывая, как вскрыть его без риска повредить содержимое. — Сейчас я тебя извлекать буду.

— Меня? Извлекать? — возмутился из ящика Онисим. — Я ещё не настолько примёрз. — От удара изнутри в фанере образовалась трещина, а после второго наружу проклюнулась рифлёная подошва армейского ботинка.

— Тихо ты, — остановил его Ипат. — Не шуми, а то нам раньше времени светиться здесь ни к чему.

Он аккуратно вырезал «Блистающим в сумерках» лист фанеры, в который раз поражаясь удивительным возможностям старинного клинка, и из образовавшегося проёма на обледеневший ребристый пол выкатился Онисим, прижимающий к груди ручной крупнокалиберный пулемёт.

— Ну тебя и скособочило, — заметил Ипат, пытаясь помочь товарищу разогнуть пальцы, примёрзшие к оружию. — Расслабься ты.

— А что, нам и дальше в этом холодильнике торчать? До самого места, да? — поинтересовался Онисим, с трудом ворочая языком.

— Не торчать, а двигаться к желанной цели, — поправил его Ипат, вытаскивая из своего недавнего обиталища две дохи из оленьих шкур и бутылку с зелёной этикеткой «Спирт питьевой». — Давай этим будем греться снаружи, а этим изнутри. А экипаж сюда не скоро сунется — кому охота сопли морозить.

2 октября, 13 ч. 30 мин., 270 морских миль северо-восточнее о. Сето-Мегеро.

Когда до северной оконечности острова лететь осталось не более получаса, Леся поймала себя на том, что чего-то ждёт. О визите гостя, намалевавшего на переборке странный пейзаж, все трое, докладывая о результатах первого рейса Серу-Белорыбу, предпочли умолчать, и теперь Лют-Шаркун и Мал-Туробой старались об этом даже не вспоминать, как о дурном нелепом сне, который может оказаться явью. Леся тоже упорно не признавалась себе самой в том, что ей почему-то хочется вновь увидеть того неуклюжего оборванца. О нём теперь напоминали теперь лишь царапины от титанового скребка, которым штурман торопливо сдирал его мазню, чтобы успеть до посадки в Лос-Гальмаро.

— Дедушка, расскажи-ка нам, несмышлёнышам, как ты богов оживлять собираешься? — спросила Леся-Тополица у волхва, стараясь отвлечься от несвоевременных мыслей. — Заклинание какое скажешь или жертву принесёшь?

— Ага! — с готовностью отозвался старик. — Только не заклинания, а просто слова, какие по чину полагается. Мы ж не колдуны какие-нибудь. И жертва тоже не помешала бы, только вот надо подумать, кого из вас первого поднести Роду на закуску…

— Шутишь! — встрепенулся Мал и с опаской посмотрел на волхва через плечо.

— Ага! Шутю, — тут же согласился тот, надевая с помощью Леси через голову длинный, до пят, балахон из выбеленного льна с красной вышивкой на груди. — Вы, главно дело, тарахтелку свою посадите без ущерба и куда надо, а я уж соображу, чего дальше делать.

— А ну как опоздаем? — не унималась Леся. — Может, не одни мы такие умные. А если, скажем, сиххи какие-нибудь своего бога Вшиву туда уже припёрли? Мы прилетаем, а они там уже вовсю колокольчиками звенят и палочками-вонючками дымят — тогда чего?

— Ну, это ты, девица, брось. У нас вера истинная, а у них — ложная. Вот и весь сказ. — Волхв довольно погладил бороду. — Сомневаться нам ни к чему, иначе толку от нас не будет никакого. И пожертвовать собою ради такого дела тоже бояться нечего — всё едино, хуже, чем здесь, не будет. Жертвуется что — мясо да кости, а дух-то и воспарит, от лишней тяжести опроставшись. Кого Навь обласкает, тому Прах не страшен… Вот смотрите на меня — того гляди окочурюсь, а духом крепок и умом не слаб — а всё потому, что смерти не страшусь. Знаю — нет её. Ни смерти, ни греха, ни страха нет — это всё поповские выдумки, чтоб людей в узде держать. Наши боги своих не оставляют. Мы, дети Рода, — люди вольные, а тело-то, мешок с костями, — чего его жалеть.

— Была бы я такая же костлявая и сморщенная, как ты, дедуля, мне бы тоже не жалко было, — заметила Леся, не отрывая взгляда от приборов. — А пока я себе и здесь нравлюсь — губки пухленькие, щёчки румяные, — она вдруг замолкла, с удивлением глядя на переборку справа от выхода из кабины — на покрытой глубокими царапинами металлической поверхности начало медленно проступать изображение вывернутых наизнанку лиловых гор, над которыми горизонтальной восьмёркой висела перекрученная лента, готовая упасть на идолов, торчащих из фиолетового песка.

— Патрик, эй! — позвала Леся, полагая, что вслед за картиной непременно должен появиться и автор.

— Я те дам — Патрик! — осадил её Лют-Шаркун. — Нас уже радаром щупают, а ей этого проходимца подавай! Всем пристегнуться, сейчас в пике уходим. Потом — на бреющем до берега. Садимся на воду — носом в пляж. Всем понятно? И хватит глазами лупать — лучше помоги пассажиру пристегнуться, а потом к себе в хвост отправляйся.

Художник не явился, и Леся взяла за руку волхва, чтобы препроводить его в кресло второго пилота. Но тот вдруг резким движением вырвался и указал костлявым пальцем на пейзаж, который успел налиться всеми цветами и даже обрёл выборочную объёмность, которой в прошлой жизни за ним не замечалось.

— Вот оно. Сбывается. Радость-то какая! — Волхву было уже не до острова и не до окопавшегося там вольного духа, которого ему следовало приручить. — Прими, Род, владыка времени и продолжения жизни, радость нашу единения с тобою, прими, Даж златокудрый, долю от пищи нашей, и от добычи нашей, и от трудов наших. Прими, Светлая Жива и Тёмная Навь, всю нашу жизнь от рождения до смерти, за вратами которой — иное рождение и иная смерть, — продолжая произносить чин жертвоприношения, он шагнул навстречу Владыкам, продолжавшим неподвижно стоять посреди фиолетовых барханов. Через мгновение он исчез из кабины, а в глубине пейзажа возникла неуклюжая фигурка, идущая навстречу кумирам, по колено проваливаясь в фиолетовый песок, и порывы безмолвного ветра на каждом шагу пытались сорвать с волхва белый балахон.

— Эй, старичок! Назад давай! — призвала его к порядку Леся, но волхв никак не отреагировал на её зов — он уже по пояс провалился в фиолетовый песок, а по горизонтальной восьмёрке, висящей над его головой, пробежала мелкая дрожь — аллегория бесконечности сделала попытку вывернуться наизнанку, под стать холмам, подпирающим бессмысленный горизонт. — Да возвращайся же ты, старый хрыч! — Леся вдруг пожалела, что за все несколько часов полёта так и не поинтересовалась, как волхва зовут. Она хотела было броситься за ним, но почувствовала, что одна мысль о том, что эти тошнотворные формы и цвета вновь станут похожи на реальность и окружат её со всех сторон, внушила ей непреодолимое отвращение.

— Ну, нашёл он время… — тихо возмутился Мал-Туробой и, сорвав со стены огнетушитель, швырнул его о настенную живопись. Но тяжёлая стальная колба не преодолела грани, за которую проник волхв, — она с грохотом отскочила от переборки, и на месте удара краска начала шелушиться, отслаиваться от переборки и разноцветными хлопьями опадать на пол кабины.

— Куда?! — Штурман упал на колени, прижал ладони к погибающему шедевру дезаэкспрессионизма. Но процесс, похоже, уже стал необратимым — изнанка холмов, увенчанная аллегорией бесконечности, вместе с изваяниями Владык и крохотной фигуркой волхва, вздувалась волдырями, покрывалась трещинами, и ошмётки краски, сворачиваясь в стружку, сыпались ему на колени.

— Командир, отбой! — крикнул он в отчаянье и закрыл лицо руками, считая себя виноватым во всём, что только что произошло. — Назад нам надо — за другим волхвом, а то этот кончился.

— Поздно… — выдавил из себя Лют-Шаркун, глядя на лежащие поперёк курса реактивные следы трёх истребителей. — Поздно делать вид, что заблудились. Все по местам — сейчас клевать будем.

Повторного приглашения не потребовалось — штурман и второй пилот плюхнулись в свои кресла и торопливо пристегнули ремни.

— Ну попадись мне этот маляр хренов! Из-под воды гада достану, — со сдержанной злостью заявил Лют, направляя самолёт в глубокое пике.

2 октября, 14 ч. 00 мин. (местное время — 7 ч. 00 мин.), 35 морских миль северо-восточнее о. Сето-Мегеро.

Иллюзия, в которой есть хоть какой-то, пусть даже придуманный, смысл, всё-таки лучше бессмысленной реальности. Пролом в стене, заполненный гудящим пламенем, несомненно, был частью иллюзии, как и сама стена, сложенная из грубо отёсанных гранитных глыб. Но там, за огненной преградой, скрывалось что-то несравненно более важное, чем всё, с чем ему приходилось сталкиваться в реальной жизни, которая, впрочем, на поверку оказалась бесконечной цепью иллюзий, окружавших его от рождения, тех иллюзий, которые были расстреляны ракетным залпом там, на сиарском берегу. Но то, что происходит сейчас, — всего лишь сон, просто сон, который вот-вот сам по себе закончится, стоит только проснуться — брат Ипат, помнится, говорил, что не даст проспать самого интересного. Всё-таки не слишком ли много он знает — этот брат Ипат? Не слишком ли легко всё сложилось именно так, как сложилось? Но даже если и слишком, — какая разница, когда наконец-то можно смотреть просто сон, имея полное право выбора — то ли шагнуть в это пламя, то ли начать взбираться по стене (правда, это уже, кажется, когда-то было), то ли развернуться и уйти, одолев превосходящей силой воли праздное любопытство, подогретое нездоровым куражом, причины которого следует искать в жидкости, принятой для сугреву. Здесь, на высоте восьми с лишним вёрст, если верить науке под названием «география», они успели перекочевать из осени в весну, но теплее от этого не стало. То есть стало, но не от этого… Предусмотрителен брат Ипат, язви его душу… Может, у него и спросить, как действовать дальше? Сон есть помесь зрительных ассоциаций и воображения, профильтрованная сквозь шлаковые отложения подсознания. Так что не лучше ли проснуться, а то за этой стеной вполне может оказаться то же самое проклятое болото, через которое ведёт пресловутый азимут 106.

— Смею заметить, что движение в каком-либо направлении в данный момент лишено всякого созидательного смысла. — Оказалось, что рядом стоит какой-то тип, закованный в латы, только на голове вместо ведра с прорезями для глаз — широкополая шляпа с павлиньим пером. Славная птица — павлин, смысл жизни этой глупой птицы ясен и прост — отрастить это самое перо, чтобы оно и после её кончины служило красоте и радовало взоры.

— Спасибо за участие, — поблагодарил его Онисим, — но я всё-таки пойду. Что так, что этак — всё равно время терять.

— Ну-ну… — успел напутствовать его тот, который в шляпе. Онисим уже оторвался от земли и неимоверно длинным прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от пролома.

Пламя оказалось обжигающе холодным, но он не успел в него войти. Стена вместе с проломом вдруг повалилась навзничь и превратилась в булыжную мостовую, заполнившую собой всё пространство до горизонта, утопающего в розоватой дымке.

— Держись ты! — Это уже не тот странный тип в латах, это уже брат Ипат орёт ему в ухо, вцепившись в воротник его дохи той самой рукой, которая ещё недавно была запечатана в гипс, а другой держится за какой-то поручень.

Во всём теле возникла необыкновенная лёгкость, и казалось — если Ипат сейчас отпустит его, то падать придётся не вниз, а вверх. Всё ясно — самолёт ушёл в пике, и сейчас происходит ускорение свободного падения, невесомость, понимаешь… Это ненадолго, всего на несколько секунд, а потом начнёт плющить. Надо за что-то уцепиться, а то и вправду раньше времени костей не соберёшь.

Руки сами ухватились за какую-то скобу, ноги упёрлись в металлический ящик, и в тот же миг весь корпус бывшего бомбовоза начал вибрировать, а потом Онисиму показалось, что он на какую-то долю мгновения потерял сознание.

— Давай быстрей, а то не ровён час собьют. — Ипат сидел рядом на корточках и застёгивал у него на груди лямки парашюта.

— А ты? — забеспокоился Онисим, заметив, что парашют его спутника ещё валяется на металлическом полу.

— И я — сразу же за тобой. — Ипат помог ему подняться и подтолкнул к лестнице. — Там сзади есть кабина стрелка…

— Я знаю.

— Вот. Увидишь землю и сразу прыгай. Меня не жди — я тебя сам потом найду.

— А ты чего тут забыл?

— Да так… Пойду с экипажем поздороваюсь.

— Зачем?

— Потом расскажу. Давай вперёд, и не зли меня, а то будет как в прошлый раз.

Ясно. Шутки кончились. Всё-таки не так прост брат Ипат, как хочет казаться, и есть ему что скрывать. Но теперь это всё уже не важно. Главное — попасть на остров, а уж оттуда — на прорыв, навстречу полувзводу 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии, а то Мельник там, пожалуй, накомандует… Плановые потери — 100 %, понимаешь…

Два прыжка, и лестница осталась позади. Крышка люка заботливо распорота на четыре дольки и валяется рядом с лазом. Теперь вперёд — с громким топотом к хвостовой кабине, там и аварийный выход. Перед тем как протиснуться в бывшие апартаменты стрелка-радиста, Онисим оглянулся и обнаружил, что Ипат и впрямь движется к пилотской кабине, держа за спиной светящийся в полумраке короткий слегка изогнутый клинок. Поздороваться, значит, идёт…

Сквозь прозрачный колпак было видно, что самолёт летит в версте от поверхности воды, сверху на него заходят три истребителя, а вокруг расцветают разрывы — два корвета ведут артиллерийский огонь по нарушителю воздушного пространства. А вот и земля — она уже близко, только вот самолёт почему-то начинает задирать нос и заваливаться набок. Пора, брат, пора… Замки аварийного выхода отщёлкнулись неожиданно легко, и колпак с кабины сорвало мгновенно. Всё — путь свободен, если, конечно, шальной болванкой не зацепит.

Казалось, что вернулись старые добрые времена, когда в жизни был смысл, за спиной — горячо любимая Родина, а впереди — коварный враг, козни которого необходимо пресечь во славу национальных интересов. Поручик Соболь Онисим, Наше Благородие!

Он поторопился выдернуть кольцо, и восходящие воздушные потоки подхватили спасительный купол, почему-то оказавшийся предательски рыжего цвета. В Спецкорпусе парашюты подбираются под цвет местности предполагаемого десантирования — не всё, выходит, брат Ипат предусмотрел, так что, может, и не стоит винить его в задних мыслях. Может, у него и передних-то нет, а так просто парень развлекается по полной программе — приключений ищет на собственную задницу.

Самолёт, оставшийся внизу, развернуло хвостом вперёд, и он, входя в полное противоречие с принципами аэродинамики и законом всемирного тяготения, набирал высоту, раскачиваясь из стороны в сторону, оставляя за собой широкую полосу желтовато-серого дыма. Попали, значит… Ну, в такую дуру не мудрено попасть — барахло времён последнего пограничного конфликта с Империей. Сорок лет в строю. А Ипат что — решил там остаться? Ну нет, такое приключение едва ли может доставить ему радость.

Тяжёлая машина развалилась на несколько частей, и её обломки, вместо того чтобы мирно упасть в тёплые воды океана, начали неторопливо разлетаться в разные стороны. Вперемежку с ними возникли четыре парашютных купола — один рыжий и три белых. Значит, Ипат ножик нёс с собой не для того, чтобы кого-нибудь зарезать. Все живы, все счастливы, все приближаются к цели, а конфликт исчерпан. Вот только почему они поднимаются всё выше и выше, и куда их всех несёт? Видно, что пытаются спланировать прямёхонько на песчаный пляж, а тащит их туда, где над водой возвышаются башни эверийских корветов, а вдоль невидимого периметра снуют, словно тараканы, патрульные катера. Хотя нет — один из белых куполов преодолел сопротивление неведомой силы или сама сила, внезапно сменив гнев на милость, потащила его в своё логово. Остальных, в том числе и брата Ипата, похоже, ждут застенки эверийской военщины, голод и истязания — если, конечно, верить тому, что когда-то говорил старший наставник учебного взвода в Кадетском корпусе. Впрочем, возможно, кому-то из них и повезёт, как повезло однажды ему… Подводные стратегические крейсеры Соборной Гардарики охраняют мир и международную безопасность в любой точке Земного шара — отлично сказано, кадет Соболь!

Берег, золотой песчаный пляж, узкой полосой обрамляющий зелень густых зарослей, неумолимо приближается, и от этого никуда не деться — дорога назад в высоту закрыта, и невозможно раствориться в облаках, которых нет посреди этой пронзительной небесной голубизны. Вот так бывает, господин поручик, Ваше Благородие. Хотя какое там Благородие… Опускаться на мягкий тёплый песок гораздо приятнее, чем на гальку, которой усыпан частный пляж в Пантике, двадцать пять гривен за вход. Осталось только упасть на колени и привычным движением отстегнуть парашют — рыжий купол тут же сносит в медленные волны, которые почти не отличаются по цвету от небес.

— Привет. — На него с ленивой улыбочкой смотрит юная дева в незначительном купальнике, неохотно оторвав взгляд от крохотного томика в коричневом переплёте. Ромейский язык, смягчённый галльским грассированием… На правом плече сквозь загар проступает татуировка — две змеи, сплетённые косичкой.

Что-то похожее уже однажды было, только где и когда? Неважно…

Престарелый оборванец бесцельно бредёт по колено в прибое, два бойца в старинных альбийских касках и ромейских тогах, вооружённые снайперскими винтовками, нервно курят, вглядываясь в океанские просторы, несколько пёстро одетых бездельников, развалившихся неподалёку, орут дурными голосами под расстроенное банджо — всё это кажется до боли знакомым и бесконечно чужим.

— Ты что — глухонемой? — Девочка поворачивается набок и выдёргивает из песка пузатую бутылку. «Лоза Галлии». Странно, но бутылка вроде бы запотевшая, как будто только что из холодильника. — Отхлебни, может, разговорчивей станешь.

ПАПКА № 10

Документ 1

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико, лично, секретно.

Шеф! Настоящим сообщаю, что 30 сентября в 19:43 по местному поясному времени в 30 милях к северо-западу от о. Сето-Мегеро сбит транспортный самолёт с опознавательными знаками гражданской транспортной авиации Соборной Гардарики (по международному реестру, борт 124/714), отклонившийся от заданного курса и совершивший попытку прорваться к острову. По данным визуального контроля, два члена экипажа из пяти, покинувших самолёт, сумели высадиться в запретной зоне. Два члена экипажа (первый пилот и штурман) приняты на борт корвета «Леопард», ещё один предположительно погиб. На данный момент задержанные отказываются давать какие-либо показания об обстоятельствах происшествия в отсутствие представителя консульства СГ в Лос-Гальмаро.

Шеф, разумеется, данный инцидент не мог быть простой случайностью, и остаётся выяснить, что это было — частная инициатива, операция спецслужб или действия религиозных фанатиков. Последнее мне представляется наиболее вероятным, поскольку двумя часами позже на борт корвета «Рысак» был поднят ящик, в котором обнаружился идол (предположительно богиня Навь из древнеаройского пантеона).

В любом случае достаточно велика вероятность того, что на остров попали лишь члены экипажа самолёта, но никак не служители умирающего культа и тем более агенты спецслужб. Я остаюсь при своём мнении (и имеющиеся у нас данные это подтверждают), что в аномальную зону ни при каких обстоятельствах не могут проникнуть лица, имеющие какие-либо агрессивные намерения или выполняющие какое-либо задание, связанное с использованием феномена.

Но тем не менее опасность не следует недооценивать, и, по моему мнению, в течение ближайших двух-трёх недель подразделения полиции, спасателей и пожарной охраны на всей территории Конфедерации следует держать в состоянии повышенной готовности.

Сид Батрак, полномочный представитель Департамента Безопасности при штабе операции «Морской Конёк», главный резидент ДБ по странам Южной Лемуриды.

2 октября, 20 ч. 35 мин.

Документ 2

Самаэль Несравненный — в галльской мифологии одно из воплощений Нечистого. Мерзости, им творимые, отличаются особым цинизмом и претензией на изысканность. Удел Самаэля — творить Зло, не снимая белых перчаток. Согласно ряду апокрифов, на его попечении в Пекле находятся души аристократов, полководцев, героев, актёров, трубадуров, университетских профессоров, алхимиков, магов, карманных воров, дорогих куртизанок, растлителей, серийных убийц и высокопоставленных государственных чиновников. Слово, сказанное Самаэлем, приносит грешнику большие страдания, чем иглы, загнанные под ногти, и кипящая смола, обжигающая тело, поскольку оно есть правда, звучащая в устах Отца Лжи.

Галльский Мифологический словарь, ст. «Самаэль Несравненный».

Документ 3

Магистру Ордена Святого Причастия, срочно, секретно.

Высокий Брат! Посланник на острове, и он начал свой путь навстречу Неприкаянному Духу. Нам осталось лишь ждать, молиться и надеяться, что выбор, сделанный нами, не был ошибочным.

С прискорбием уведомляю Вас, что нет никакой возможности брата нашего Ипата Соболя посвятить в рыцари Второго Омовения, поскольку этот достойный муж, выполняя волю Ордена, уже принял Третье Омовение. Теперь он присоединился к Призрачному Воинству и стоит в одном ряду со славным Лаэром дю Грассо, могучим Добрыней Криволапом, мудрым Цо Вай-Золинем, верным Халимом Эль-Сбагри и всеми прочими, кто составляет вечный цвет Ордена Святого Причастия.

Данные сведения подтверждаются братьями из Сиарского Дома, соответствующими ведомствами Тайной Канцелярии и нашими источниками в Департаменте Безопасности Конфедерации Эвери.

Прошу Вашего дозволения уведомить Малый Собор о благоприятном разрешении начальной стадии дела «Неприкаянный дух».

Посланник Ордена Святого Причастия при Малом Соборе Единоверной Церкви, рыцарь Второго Омовения Семеон Пахарь.

Документ 4

ВЕРХОВНОЕ ВЕЧЕ СОБОРНОЙ ГАРДАРИКИ

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

Сей грамотой удостоверяется, что явный государственный советник Афанасий Соболь Указом Наградной Палаты по представлению Казённого Стола Опеки и Попечительства награждён орденом «Святой Савва» золотого достоинства, поскольку от щедрот своих дал средства на воспитание, обучение и пропитание полутора дюжин сирот. Благодаря его щедрости и человеколюбию ныне восемнадцать граждан во цвете лет, носящие родовое имя Соболь, достойно служат Отечеству своему, умножая его славу и богатство.

Регистратор Наградной Палаты при Верховном Вече

Матвей Поляна.

Документ 5

«…но у жрецов этого странного народа иное призвание — они не приносят жертв неким богам, не общаются с духами предков, они вообще не совершают каких-либо обрядов. Их задача в том и состоит, чтобы уберечь своих соплеменников от соблазна приближаться к святилищу, расположенному на седловине между двумя горами. Никто из тахха-урду, Людей Зарослей, никогда не посещал это место, поскольку таков завет, передаваемый от предков из поколения в поколение.

Они позволяют мне сидеть возле их костра и присутствовать при их разговорах, полагая, что я не понимаю их речи, но я в своё время почти шесть лет посвятил изучению нямри-урду-ученга, «языка повелителей людей», и местный диалект на 80 % совпадает по словарному запасу с языком коренного населения междуречья Гуальято и Амалято. Остальное, скорее всего, — остатки языка, на котором когда-то говорили ещё более коренные островитяне, чем нынешнее население Сето-Мегеро.

Я подарил Сатьячепалитья, вождю тахха-урду, два «затаившихся раската разящих молний», и он как человек, имеющий опыт общения с бледнолицыми, оценил, что я приволок ему не ведро бисера, дюжину алюминиевых ложек или фигурку зверя с двумя хвостами. Теперь я почти полноправный член племени, осталось только сделать два шага — попросить у сетти-тахха-урду (буквально — людей, умеющих ходить в зарослях, что-то вроде совета мудрецов) дать мне имя. Но я не тороплюсь. Во-первых, не хочется обманывать этих добросердечных людей, а во-вторых, когда придёт время возвращаться на «Принцессу Кэтлин», им может не понравиться, что их соплеменник отправился на «большую лодку». Тахха-урду не должны ходить к святилищу Тлаа и покидать родные заросли — за попытку несоблюдения первого правила — немедленная смерть, за игнорирование второго — клеймение огнём и изгнание к бяаакая-урду (чужим людям). Второе меня, кстати, вполне бы устроило, если бы не клеймение огнём.

Сокровищ Френса Дерни на месте не обнаружилось, но экипажу яхты уже уплочено за трёхмесячное пребывание в этих водах, и они скорее предпочтут торчать тут лишний месяц, чем отказаться хотя бы от части своих денег. Так что придётся и мне с пользой провести это время — книга о загадочном народе тахха-урду вполне может стать бестселлером, и таким образом мне удастся хотя бы возместить себе издержки на эту безумную экспедицию. В общем-то, я даже рад, что золота не нашлось — кто знает, как повели бы себя господа матросы, попадись им на глаза сундуки с сокровищами…

Теперь же я нахожусь в уникальном положении — эти урду говорят при мне обо всём, полагая, что я их не понимаю, друг от друга у них, похоже, также нет секретов. Таким образом, у меня появилась исключительная возможность за короткий срок провести исследование, на которое в иных условиях могли бы потребоваться годы кропотливой работы. Не скрою, святилище загадочного Тлаа также пробуждает во мне любопытство, но пока из всего, что было сказано при мне об этом духе, можно выжать следующую квинтэссенцию: Тлаа спит и нельзя будить его, поскольку нет человека достаточного мудрого, чтобы не поддаться соблазну воспользоваться дремлющим могуществом.

Скорее всего, это некое древнее суеверие, но все тахха-урду относятся к этому со всей серьёзностью, а когда заснеженные вершины Сво-Куксо не скрыты зарослями или облаками, они даже стараются не смотреть в их сторону…»

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 2 июля 2946 г. от основания Ромы.

Часть 2

Нить Неизбежности — это мечта Творца, но никто, даже Он сам, не знает, насколько будет долог путь к её воплощению и сколько раз люди попытаются разрубить узлы, завязанные на ней их предками.

Огиес-Пустынник «Двенадцатый апокриф»

Глава 1

2 октября, 7 ч. 00 мин. восточное побережье о. Сето-Мегеро.

«Земля поэтов и влюблённых, благословенная земля, в тебя железом раскалённым вошла ромейская стрела. О, Галлия, твои герои под спудом времени лежат, но всё же кажется порою, что в нас их дух войдёт опять…»

Дух… Да, Ромен теперь тоже дух, лежащий под спудом времён, и прах его приняла родная земля… Даже эти уроды, эверийцы, не посмели оставить его на корм проклятым рыбам. Теперь он закопан в недра отчизны, непокорённый и по-прежнему страшный врагам свободы. Ромен… Он бы смог сделать то, что надо, если бы и его волна вынесла на этот берег. Отсюда обладающий волей и не имеющий в сердце нелепой жалости мог бы заставить весь этот зажравшийся мировой вертеп с собой считаться. За свободу Галлии!

Лида отложила томик стихов Конде ле Бра и отхлебнула из горлышка пузатой бутылки. Глоток «Лозы Галлии» — единственное утешение, когда не можешь ничего из того, чего хочешь всей страстью разрывающегося сердца. Ромен давно бы превратил Вечный Город в руины, и плевать, что колыбель тирании недосчиталась бы миллиона-другого ни в чём не повинных граждан и гражданок… Пора бы и ответить им за грехи предков, придавивших полмира железной пятой, а потом убедивших порабощённые народы, будто они принесли им свет цивилизации. Сволочи! Он бы смог. А вот её страстное желание отмстить ромеям за вековые обиды растворяется в собственной слабости… Хозяин Каменной Чаши исполняет лишь те желания, которые от души, которые не обременены сомнениями, о которых не начинаешь жалеть раньше, чем они исполнятся. Да и то не всякий раз к нему подступишься… А когда старушка Мария Боолди не в духе, туда лучше вообще не соваться. А хандра с ней случается в последнее время всё чаще и чаще.

Мимо идут эти два урода в клоунских одеждах — братья Клити, Адриан и Анжел. В пограничников играют, придурки, выслужиться хотят — вот бы кого утопить, так ведь нет — доплыли. Они доплыли, а Ромен погиб. Вот после этого и надейся хоть на какую-то справедливость.

— Эй, Лида! Сигареты есть? — кричит издалека Анжел, мафиози из Пирса. Ближе подойти не решается и правильно делает, а то она вполне может от души пожелать ему какой-нибудь гадости, и тогда она точно исполнится — рога на башке вырастут или прыщ на заднице вскочит.

— На, подавись! — Лида швыряет в него только что открытую пачку «Короля Хильперика». Оба ромейских ублюдка падают на колени и, побросав винтовки, путаясь в своих дурацких тогах, начинают собирать рассыпавшиеся сигареты, пока те не промокли на влажном песке. Этим двоим почему-то ни разу не удавалось раскрутить Хозяина Чаши, даже если Мария была не против, — живут подачками и подножным кормом, а может, и приворовывают.

Сейчас они отойдут подальше, и можно будет снова взяться за Конде ле Бра…

«Отчизна со мной говорит на чужом языке, на том же чужом языке ей всегда отвечаю я. И цепь от браслета, что носит она на руке, вмурована в вечность, гранитную глыбу отчаянья…» Всё! Спать. Надоело. Только бы компашка Сирены перестала так орать — ночи им не хватило. Но это просто. Это — стоит только захотеть. Мелкие капризы Хозяин исполняет, не считаясь с расстоянием и не спрашивая разрешения у Марии.

Короткий порыв ветра обрушивает на них песчаную волну, и пёстро одетая компания с банджо, трещотками и магнитофоном торопливо удаляется метров на полтораста.

— Сказать, что ли, не можешь, — слегка обиженно заявляет алкаш Рано, слегка приотстав от остальных, — между шестой и седьмой он обычно смелеет, только на пользу ему это всё равно не идёт.

Так. Если не хватает духа устроить побоище на улицах Ромы, может быть, явиться среди бела дня в Ромейский Сенат, выгнать оратора с трибуны и сказать им всем, какие они сволочи? Славная мысль, только для этого снова придётся топать к Каменной Чаше, а это без малого два десятка километров через джунгли, а потом — ещё и в гору переться. Не мог Хозяин устроить своё логово прямо здесь, на берегу… Увидеть бы его хоть один разок — интересно, чудовище он или ангел? Пару раз он пытался с ней говорить, только речь у него какая-то невнятная и состоит не из слов — как хочешь, так и понимай. Первый раз было ощущение, будто он восхищается её молодостью и красотой. Лида даже слегка напугалась тогда — не пожелает ли он облапать её своими щупальцами. Никогда и ни за что! Кроме Ромена, никто не смеет к ней прикоснуться! Слава Богу, вскоре выяснилось, что нет у Хозяина никаких щупальцев, да и вообще тела у него, скорее всего, тоже нет никакого… Сирена, правда, болтала, будто разлеглась она как-то в самом центре Чаши в чём мама родила, возжелала полного удовлетворения низменных инстинктов и получила всё по полной программе. Только верить этой сучке — себя не уважать.

Так. «Господа, если к правде святой мир дорогу найти не сумеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой…» — а вот этот славный пиит Конде ле Бра где-то слизал, у кого-то из древних, полузабытых…

Родной дом в Сольё был полон книг, и Лида до четырнадцати лет включительно прилежно посещала гимназию, а большую часть свободного времени проводила с этими книгами. Ну что поделаешь, если мама — профессор истории литературы, папа — редактор солидного журнала, а дочке вдруг надоела вся эта постная семейная идиллия и захотелось странного… Однажды она стянула из отцовского секретера толстую пачку сестерций, купила в дорогом модном салоне на все деньги тёмные очки, набедренную повязку, почему-то именуемую юбкой, и блузку с завязками спереди. А в ночном клубе «Галльский Петух», куда она направилась демонстрировать обновки, с группой товарищей как раз хорошо сидел Ромен Карис и поднимал тост за свободу Галлии. После этого возвращаться домой было не только страшно, но и незачем.

Лилль Данто идет по колено в прибое и даже не смотрит в её сторону. Старик вообще старается ни на кого не смотреть и всё, что он сейчас видит, искренне считает затянувшимся сном. Примерно полгода назад дождливым вечером он привычно уснул под мостом через Лайру, а проснулся уже здесь — вероятно, никто и не заметил пропажи престарелого бродяги, а если кто и заметил, то, скорее всего, был рад, что на улицах стало чище.

— Эй, Лилль! Хочешь есть? — Лида уже давно поняла, что старик даже чувство голода считает игрой собственного воображения и не придаёт ему должного значения.

— Чего?

— Кушать, спрашиваю, хочешь?

— А что — есть? — Привычка чуять во всём подвох берёт своё.

— Держи! — Она протягивает ему готовый мясной завтрак в вакуумной упаковке. — Поешь, а то так и сдохнешь, не проснувшись.

— А мне без разницы, как подыхать. — Лилль неторопливо, с достоинством приближается, принимает из её рук подаяние и молча уходит туда, где со скалы стекает в океан ручеёк пресной воды — не есть же всухомятку, даже во сне.

Чудеса, да и только. Толпы народу ломятся сюда со страшной силой, бросая имущество, родственников, работу, и никакого толку — кого блокадная команда заворачивает, а кого и сам Хозяин посылает куда подальше. А этого нищего доставили сюда прямым ходом и без какого-либо желания с его стороны. Неплохо бы как-нибудь дать ему понять, что он не спит. В конце концов, он — единственный соотечественник на всём этом острове, и его наверняка можно убедить, что причина всех его несчастий — ромейское владычество. Может быть, ему удастся то, что никак не получается у неё? Но это не к спеху — лучше дождаться, когда Лилль сам сообразит, что проснуться под своим мостом ему уже не светит.

— Лида! — Это к ней приблизилась, отделившись от компании Сирены, Тана Кордо, слезливая баба из Эвери. Впрочем, сейчас она вовсе не похожа на убитую горем. Напротив — улыбка до ушей, новый купальник, загар ровный, даже слегка отвислый животик подтянулся, руки заняты пластмассовыми стаканчиками. — Лида, я сделала это!

— Что сделала?

— Грохнула этого козла, моего шефа!

Ну почему у других всё получается как по нотам?! Даже у этой…

— Давай за мой успех — по чуть-чуть! — предложила Тана, протягивая ей стаканчик. — Арманьяк из твоей любимой Галлии.

— Ты же знаешь, я крепкого не пью. — Лида взяла за горло свою бутылку, и Тане пришлось слить содержимое обеих ёмкостей в одну. — Расскажешь потом, как это у тебя получилось?

— Мне вообще не терпится, — заявила Тана, когда арманьяк начал своё движение по пищеводу. — Знаешь, я за ним три месяца раз в неделю подглядывала, прежде чем убедила Тлаа решить, что жить такой мрази ни к чему.

— А как же Мария?

— Я уговорила её не мешать. А с Тлаа всё просто… Я поняла, чтобы он тебе помог, нужно: раз — чтобы ты ему нравилась, два — убедить его, что без решения проблемы тебе будет плохо, три — убедить его, что ты к нему искренне привязана. Вот. Так этот Гвидо, козёл старый, так каждый день не по одному разу своих секретарш пользовал — после меня у него их две завелось, а вечером ещё и в бордель заруливал. Ну, теперь у него моё письмо в глотке застряло, лекарство принял, говнюк… Давай ещё по одной — я сбегаю.

— Нет, не буду я… — Что-то мешало Лиде завидовать чужому успеху, но и радоваться вместе с Таной ей тоже не хотелось. — А дальше-то что?

— Что дальше?

— Ну, добилась ты своего, а теперь что делать будешь?

— Жить буду. Долго и счастливо.

— Как Сирена?

— А чем тебе она не нравится? Ну, живёт в своё удовольствие — тебя не трогает. Завидно? Да ты, если бы хотела, давно бы всех её кавалеров прибрала.

— Этих уродов?

— Вот видишь. — Тана торопливо поднялась. — Ну, я пошла. У тебя кофе есть?

— Есть.

— Тогда я к тебе вечерком загляну. Лады?

— Попробуй.

Тана побежала к притихшей компании, которая как раз собиралась купаться без ничего, только Рано, отбившись от стаи, доставал из ящика очередную бутылку.

«Молчат химеры на твоих соборах, как стражники на крепостной стене. Обет молчанья вечным приговором был вынесен историей стране. О, Галлия, как много в этом звуке…» — и здесь Конде у кого-то строчку слямзил. А как стемнеет, надо будет отправиться к Чаше, а то еда уже кончается, и сигареты почти все расстреляли долбаные ромеи. Пусть Тана приходит — кофе сама себе сварит. А сейчас — спать, чтобы ночью по холодку двинуться. Кстати, может, и удастся Сенат поутру навестить — вот смеху-то будет. Кстати, надо будет свежих газет добыть и положить фиалок на могилу Ромена. Ромен, как много в этом звуке… Свалил на тот свет — и с концами, даже присниться не может как следует…

Много она понимает, эта Тана Кордо — без сочувствия старушенции ни одна зараза от Хозяина ничего не добьётся, только вот Мария, кажется, долго не протянет — надоело ей всё, и все ей надоели вусмерть. Она, похоже, ждёт не дождётся дня воссоединения семьи. Говорит, Тлаа (так она называет Хозяина) всё сделает, когда срок настанет — доставит её туда, где ныне пребывает Крис, и не важно — в Пекло или в Кущи. Значит, когда Марии не станет, хижину возле горной реки, неподалёку от Чаши, по праву займёт она, Лида Страто, точно так же потерявшая возлюбленного и желающая хранить ему верность до гроба. Может, и Тлаа к ней так благоволит, потому что проблемы у них со старушкой одинаковые, только Марии недолго осталось ждать их счастливого разрешения. Уж тогда эта стерва, Сирена, точно на пушечный выстрел к Чаше не подойдёт, а за выпивкой для неё пусть Рано бегает. Туда — бегом, обратно — ползком. Взять-то он, конечно, возьмёт, а вот донесёт ли…

Со стороны неба донеслось отдалённое урчание моторов и приглушённый грохот разрывов. Где-то неподалёку происходил воздушный бой, но открывать глаза не было никакого желания — ну завалят эверийцы очередного нарушителя охраняемого воздушного пространства — и что? Вообще непонятно, почему Тлаа терпит эти корабли, торчащие возле горизонта. Скорее всего, добрая старушка Мария не позволяет ему устроить весёленький тайфун, который отогнал бы эти железные корыта куда подальше.

Чья-то тень падает на её лицо, и оранжевое солнце перестаёт пробиваться сквозь сомкнутые веки.

— О, Лида, я бы вам имел посоветовать… Не надо так тут лежать. Здесь будет падать обломки от самолёт. — Свен Самборг, белобрысая орясина двухметрового роста со шрамом на щеке, считает себя крупным специалистом в военном деле. Любым предлогом пользуется, чтобы с близкого расстояния полюбоваться «на этот маленький грудь» или «этот загорелый нога»… Ну и шёл бы к Сирене!

Через мгновение непослушные ноги сами понесли бывшего наёмника туда, где компания Сирены с интересом наблюдала за тем, как над вершинами Скво-Куксо три истребителя лениво постреливают в неуклюжий тяжёлый самолёт, который даже не пытается увернуться от настигающих его реактивных снарядов. Когда эта железная туша шмякнется в воду, оттуда донесутся восторженные вопли и визги, а Рано Портек предложит всем немедленно выпить за победный конец. И никого даже не заинтересует, чьей победе пришёл конец. Главное — чтобы весело было…

Нет, это, конечно, зависть… Почему другие могут успешно мстить своим врагам, радоваться жизни, забывать о том, что приносит боль? Почему?! Уже девять месяцев прошло с тех пор, как она на острове и больше нет Ромена. Ни мести, ни радости, ни забвения… Может, и вправду начать хлестать арманьяк ящиками, отдаться алкашу Рано — он всё равно вряд ли ещё способен на что-нибудь этакое… Кстати, если человек пьян, он способен натворить такого, чего трезвому даже не придумать. Вот так — надраться до поросячьего визгу и развалить этот поганый Вечный Город, как завещал великий Карис, славный Ромен, рожа небритая…

Самолёт, пытающийся уйти от преследования, развалился в воздухе, и его обломки медленно выплывали из густого облака чёрного дыма. Всё-таки насколько легче смотреть на такие вещи издалека и знать, что ты тут совершенно ни при чём. Интересно, кто там был? Может быть, ромеи? Нет, не важно… Уже раскрылись купола нескольких парашютов, и их разносит в разные стороны — как будто цветочек распускается — три лепестка белых, два — рыжих. Всё — пора подставить утреннему солнцу спину и уткнуться носом в песок, выражая полное презрение ко всему, что происходит вокруг. Память о Ромене и страстное желание освобождения родины от имперского владычества — это всё, что может стоить её внимания. Кроме разве что стихов славного пиита Конде ле Бра, «Лозы Галлии», чёрного кофе и «Короля Хильперика»…

«Девочка моя, только не вздумай принимать всерьёз наши отношения. Не сегодня, так завтра меня сцапают преторианцы — и всё. Таких, как я, не судят, таких, как я, убивают при попытке к бегству. Пока ты не успела втянуться в наши дела, подумай, не лучше ли тебе вернуться к мамочке. Больше всего я боюсь, что когда-нибудь нам придётся с тобой висеть на одной перекладине. Я не хочу, чтобы было вообще что-нибудь такое, чего мне стоит бояться…» Ромен часто говорил что-то подобное, он повторял это всякий раз, когда возвращался после того, как пропадал на неделю-другую. И пока его не было, кто-то стрелял из гранатомёта в префекта претория, взрывались казармы в Равенни, рушилась триумфальная арка цезаря Конста в Роме, горел высотный отель в Кесарии… Собственная жизнь была ему не дороже жизней тех, кто его преследовал, или жизней, которые он отнимал у других во имя свободы своей родины. Той самой родины, которая уже успела забыть, что хочет быть свободной. Она забыла, а он помнил.

Скорее бы кончился этот день… Нет, лучше бы он вообще не начинался. Лучше бы ей и вправду не уходить тогда из дома — Ромену эти полгода, пока они были вместе, принесли только лишние заботы и сомнения. Кто знает, если бы он один отправился на этот проклятый остров, тогда уж точно его ничто бы не остановило…

Лида потянулась за сигаретами, но тут же вспомнила, что пачка, которую у неё склянчили братья Клите, была последней.

Всё. Спать, спать, спать… Солнце греет спину, слабый ветерок слегка щекочет пятки, и компания Сирены притихла. К завтрашнему утру она уже доберётся до Чаши, и можно будет пробежаться по магазинам, положить цветы на могилу Ромена и посетить-таки Ромейский Сенат, если, конечно, Тлаа, Хозяин Чаши, позволит ей за один раз сделать и то, и другое, и третье… Может быть, поселиться где-нибудь поближе к Чаше? Нет, тогда Мария достанет своими душеполезными беседами, а это страшнее, чем Сирена со всей её кодлой. Лучше уж ходить туда раз в неделю — всё равно время девать некуда. Можно, конечно, ещё раз попросить Тлаа доставить её туда, где сейчас Ромен. Но, скорее всего, получится то же, что и в прошлый раз — то ли она сама испугалась своего желания, то ли Хозяин не понял, чего она хочет, а может быть, просто решил, что девочка совсем обнаглела и сама не знает, чего ей надо.

Сон не шёл, «Король Хильперик» скончался, есть не хотелось… Значит, можно вновь взяться за поэзию Конде ле Бра — занятие, которое, в принципе, заменяет здесь любое другое…

«Идущие на смерть приветствуют тебя, великий цезарь Конст, палач моей вселенной. Проносятся века, ликуя и скорбя, но мир перед тобой не станет на колени…»

По спине едва ощутимым холодком пробежала стремительная тень, а потом послышался незнакомый шелест — как будто ветер заблудился в порванных парусах.

В первое мгновение ей показалось, что это Ромен пытается разорвать стягивающие его путы, но, присмотревшись, Лида разглядела, что этот парень, запутавшийся в стропах парашюта, похож на её возлюбленного лишь недельной щетиной на лице, цветом волос и шальным взглядом. Этот, который упал с неба, был выше ростом, шире в плечах и не отличался интеллигентской бледностью.

— Привет. — Она дождалась, когда освободившийся парашют отнесло в набегающие волны, но парень, казалось, ничего не слышал, — он смотрел на неё, стоя на четвереньках, по-собачьи склонив голову набок.

— Ты что — глухонемой? — Лида выдернула из песка пузатую бутылку «Лозы Галлии», предварительно пожелав, чтобы вино охладилось. — Отхлебни, может, разговорчивей станешь.

2 октября, 22 ч. 20 мин., о. Сето-Мегеро, усадьба Стругача.

— Ты один? — обратился Харитон Стругач к шороху в кустах, которые тут же раздвинулись, и у порога его роскошного по местным меркам жилища возник громоздкий тёмный человеческий силуэт.

— Да, я есть один, — отозвался Свен Самборг, на всякий случай оглянувшись. — А кто ты ещё хотель?

— Не «кто», а «кого», — поправил его Харитон, освобождая дверной проём. — Проходи.

Свен оглянулся ещё раз и поднялся на крыльцо, но в дом проходить не стал.

— Давай мне это, и я буду ушёл. — Он явно не был настроен на долгие разговоры.

— Что — это?

— Ты сам знать.

Сам, значит, знать… Конечно, знать! Свену ничего особенного не требовалось — только мировой славы, всеобщего признания и повсеместного почёта. Чтобы первый встречный на вопрос «Кто такой Свен Самборг?» отвечал без запинки: герой, совершивший такой-то подвиг, или — писатель, написавший «Пьяную Марусю с пулемётом», обалденную книгу, от которой все тащатся и торчат. За этим он и припёрся сюда, на этот остров. Когда Харитону удалось перетащить сюда свой дом, Свен вбил себе в башку, что гере Стругач — особа, приближённая к Хозяину, и вполне может походатайствовать перед божественным Тлаа насчёт того, чтобы прославить в веках имя славного солдата удачи и скромного литератора. Требовалось ни много ни мало — внушить широким народным массам почтение к этому ничтожеству, которое последние полгода упорно набивается ему в друзья.

— Нет, ты всё-таки пройди, — настоял на своём Харитон. — Разговор у нас будет долгий, но, поверь, полезный — и для меня, и особенно для тебя. Заходи — не пожалеешь.

— Ты мне имель обещать не говорить, а делать. — Свен с некоторой опаской посмотрел на хозяина, но всё-таки прошёл в прихожую, сняв с головы ржавую каску. — Не можно меня обмануть, гере Стругач, никак не можно…

Когда Харитона занесло на остров по вине этого недоумка Маркела, он сначала не мог сообразить, куда он попал, потом — почему он угодил именно сюда. И, главное, никто из местных бродяг не мог сказать ни слова по человечески — только Свен, одинаково скверно, но достаточно свободно говоривший на четырёх языках, смог ему хоть что-то объяснить насчёт Тлаа, Хозяина Каменной Чаши. А когда на него наехали два придурка с автоматическими винтовками, Свен просто набил морду старшему из них. Теперь, когда гере Стругач освоился, долговязый варяг застенчиво, но упорно требовал воздать ему по заслугам.

— Присядь. Чайку? — предложил Харитон, запаливая керосиновую лампу, висящую над столом.

— Я здесь пришёл не чай твой пить! — Свен плюхнулся в глубокое кресло, и сквозь прорехи в пятнистых галифе проклюнулись мосластые коленные чашечки. — Давай мне мой слава, и я пошёль вон.

— А теперь слушай меня внимательно, товарищ мой.

— Линский крокодайл тебе товарищ есть!

— Вот ты хочешь, чтобы тебя ценили, уважали, узнавали на улице, брали автографы. — Харитон сделал вид, что не заметил последней реплики своего собеседника. — Но как ты посмотришь на такую вещь: а не лучше ли будет, если бы не ты искал чьего-то признания, а чтобы любая тварь искала признания у тебя? Ты же военный человек и должен понимать, что сила даёт власть, а власть, если она достаточно прочна, заставит любого стать твоим преданным другом, истинным поклонником, верным слугой.

— Тлаа твой идея не будет нравиться, — решительно заявил Самборг, но, судя по тому, что он не сделал попытки подняться и уйти, тема разговора его заинтересовала.

— Да плевать мне, что ему нравится, а что нет… — Харитон почему-то перешёл на шёпот. — Есть способы заставить его делать только то, что нравится нам — мне и тебе. Ты хоть понимаешь, какая сила, какая мощь и какая власть в этом заключена?!

— Если ты знать, зачем я?

— Во-первых, ты мне друг. — Харитон старательно растянул рот в широкой добродушной улыбке. — Во-вторых, ты единственный человек, которому я могу доверять. В-третьих, мне действительно было бы непросто обойтись без тебя. Есть одно дельце, с которым мне одному не справиться, и пока мы его не сделаем, все наши мечты так и останутся мечтами.

— Что когда делать надо? — Казалось, идея мирового господства становилась Свену всё ближе и ближе. — И какой гарантия, что ты не обманывать?

— Так вот. Помнишь того типа, который нам недавно на берегу попался, а потом пропал?

— Которого ты ногой бить?

— Да — того.

— Мерзкий трус.

— Вот-вот. Однажды он принёс мне одну вещицу, против которой этот самый Тлаа ничего не может. Я тогда всё по инструкции сделал — ворота сюда открылись, и я вошёл. А когда я обратно собрался, он, дубина, в комнату вошёл, и Путеводный диск с места сдвинул. Так что ворота исчезли, и мне пришлось тут зависнуть.

— Что есть такое путеводный диск?

— Эту штуку твой предок Олав Безусый когда-то посеял в Гардарике.

— Что есть посеял?

— Потерял, значит. Я только ради него, диска этого, дом свой сюда перетащил, но здесь его не оказалось. Маркел, скотина, с собой упёр. А раз он снова сюда просочился, значит, диск точно у него. Надо отобрать.

— Какой проблема?!

— А такой проблема, что сидит он сейчас в тюряге, в Тайной Канцелярии, и так просто до него не добраться. Поможешь?

— Я помогать! — тут же согласился Свен. — Только диск — мне.

— Конечно тебе! — Харитон, казалось, даже обрадовался такому условию. — У тебя будет диск, а я знаю, что с ним делать и как им пользоваться. Знаешь, судьба ведь не просто так нас свела с тобой, просто так ничего не происходит. Ты в военном деле знаток, я в магии кое-что соображаю — нам друг без друга никак нельзя. И нечего тянуть. Давай прямо сейчас и нанесём визит к Маркелу. Пойдём, со старухой я уже договорился. Сказал, что родственников навестить хочу, письма отправить.

— Она тебя понять?

— Да какая разница! Она по ночам или спит, или с покойником своим воркует. Ей сейчас не до нас. А если всё будет путём, то завтра поутру мы её просто грохнем! Всё. Вставай и пошли. У тебя пушка с собой?

— Какой пушка?

— Ну, пистолет…

— Ja, natürlich.

Они вышли из гостиной, оставив нетронутые кружки с чаем и непогашенную лампу. До Чаши через хижину Марии вела тропа — полторы версты, не более, но Харитон предпочёл обойти жилище старухи стороной, и им пришлось местами продираться сквозь густые заросли, шарахаясь от взволнованных пичуг, с шумом вылетающих из-под кустов. Свен то и дело разражался отборной руганью на разных языках, спотыкаясь о торчащие из земли корневища, но тут же испуганно затихал, прислушиваясь к шорохам. Когда они пересекли вброд грохочущий горный ручей и впереди показались широкие каменные ступени, ведущие к Чаше, было уже далеко за полночь.

— Ну а теперь постарайся забыть всё, о чём мы с тобой говорили, — предупредил Харитон бывшего наёмника. — Ты вообще лучше ни о чём не думай. Если сможешь, конечно.

Теперь главное — не торопиться или хотя бы делать вид, что не торопишься. Дух Тлаа, Хозяин Чаши, понятия не имеет, что жизнь может быть коротка и что такое спешить. От первой ступени веет теплом, от второй тянет холодом, третья слегка дрожит под ногами, на четвёртой возникает ощущение, что нога погружается в невидимую вязкую тину, от пятой, кажется, оттолкнёшься — и взлетишь, на шестой ноги немеют, но это терпимо, на седьмой хочется уснуть, и, главное, здесь надо не забыть, зачем вообще идёшь — седьмая даёт возможность отдохнуть от странных ощущений. Потом всё повторяется снова в той же последовательности… Если бы рядом не грохотал водопад, то наверняка были бы слышны ещё и звуки, которые издаёт каменная лестница. Свен, кажется, ничего такого не чувствует — ему вообще всё до фонаря, кроме славы и величия. Была б его воля, он все сбережения грохнул бы на возведение памятника себе в центре родного Стогхальма и больше бы ничего не хотел от этой жизни. Но у нормального человека потребности должны расти по мере роста возможностей — незачем размениваться на мелкую месть, перебирать в памяти прошлые неприятности и смаковать радости и удовольствия, которые тоже канули в прошлое — кто был ничем, тот станет всем, стоит только приложить голову.

— Эй, гере Стругач, ты не падать?

Да, этот вояка прав, здесь надо смотреть под ноги — Чаша начинается с полуметрового уступа, о котором почему-то всякий раз забываешь, предвкушая очередной подарок судьбы. Только вот даст ли Тлаа достаточно времени, чтобы успеть всё? И что надо сделать, чтобы Маркел во всём признался? Ну, этим займётся Свен. Только бы не промахнуться… Не обязательно нащупывать мысленным взором то место, где его держат — достаточно будет припомнить его припухшую рожу, его блудливые поросячьи глазки — Тлаа сам найдёт дорогу, Тлаа сам укажет путь.

Под ногами клубится туман — здесь всегда туман, он заполняет Чашу почти до краёв, и когда в нём растворятся звёзды, висящие над головой, нужно будет только пожелать немедленно встретиться с этим старым жуликом, и тогда он скажет всё — только бы успеть, только бы…

Синяя лампа торчит из стены, словно кукиш, чёрный пластик стеновых панелей впитывает её тусклый свет почти без остатка, полосатый матрац, развалившийся в углу, стальная дверь с глазком — не хватает только крохотного окна под потолком, перечёркнутого прутьями решётки. Да, не повезло Маркелу — его, похоже, держат здесь за почётного узника. Отдельная камера, собственный унитаз… Почему же он сидит на голом бетонном полу, обхватив голову руками? Ничего — жизнь вообще не сахар, а здесь хоть суетиться не надо. Он ещё не знает, что к нему пришли… К нему или за ним? Маркел, Маркелушка… Разуй свои зенки и присмотрись — к тебе гости, гости нежданные, но дорогие. Сеанс классической галльской магии с последующим разоблачением… Кстати — Свен не отстал? Нет — вот его бледная тень отделяется от стены, постепенно загустевая. Призраки появляются бесшумно, преимущественно по ночам. Хотя здесь ещё день или уже день… Только синей лампе безразлично, какое время суток там, за чёрными стенами. Может быть, не стоит его запугивать? Может, предложить ему сделку — свобода в обмен на безделушку, которая ему всё равно не нужна? Нет, едва ли он сохранит способность соображать, когда в запертой камере, два на три, вдруг откуда ни возьмись появится его давний клиент, заказчик, можно сказать, благодетель, которого он однажды бессовестно кинул, бросил одного на занюханном острове. Маркел, Маркелушка…

— Свен, кажется, нас не хотят замечать.

— Я плевать на его не хотят! — Бравый варяг хватает Маркела за шиворот, резким движением поднимает на ноги и припечатывает к стенке. — А ну, быстро мне говорить!

— Век воли не видать, гражданин начальник… — Арестант так и не разлепил глаза и, судя по слабости в голосе, чувствовал себя прескверно. — Я всё как есть уже изложил, гражданин дознаватель. Требую суда, скорого и праведного!

— Привет, дружище! — подал голос Харитон, оттесняя Свена плечом от Маркела, у которого сразу же отвисла нижняя челюсть. — Только ты не шуми, и всё будет отлично, просто замечательно. Мы пришли тебя отсюда вытащить.

— Я…

— Молчи и слушай. — Харитон дружески похлопал узника по плечу. — Ты же нормальный деловой мужик, ты же должен соображать: ты мне — я тебе, но сначала, конечно, ты мне… Ты мне — одну безделушку, а я тебе — свободу и долгую счастливую жизнь. Хочешь на свободу с чистой совестью?

— Во имя Господа Единого, отвали, исчадие… — выдавил из себя Маркел, попытавшись сдвинуться по стенке в сторону железной двери. — Вот ужо доберутся до тебя прихожане мои.

— Скажи, где та вещица, и я отвалю! — Харитон вцепился обеими руками в отвороты серой арестантской куртки и вдавил кулаки в грудную клетку своего бывшего поставщика краденой хуннской керамики, такой хрупкой, такой изящной, такой изысканной. — Ответишь правильно — станешь третьим лицом в мировой иерархии! Пожадничаешь — здесь и сгниёшь.

За дверью послышались торопливые гулкие шаги.

— Давай его забирать. Там будем разобрайся, — рассудительно предложил Свен, справедливо полагая, что у их беседы могут вскоре появиться нежелательные свидетели. Он тут же опустил кулак на макушку заключённого — тот мгновенно обмяк и начал заваливаться набок.

— Ты чего сделал! — вспылил Харитон. — А вдруг Тлаа его не пропустит? А?

— Ты чего там вопишь?! — громко поинтересовался надзиратель, с лязгом сдвигая засов смотрового окошечка. — Жрать тебе рано ещё.

Как только откинулась стальная ставня, Свен выхватил свой «дырокол», 9-миллиметровый «Лохер», и, почти не целясь, выстрелил в образовавшийся проём. Замкнутое пространство камеры заполнилось грохотом, который слился с воем сирены, криками, топотом, а потом повторился — вояка из Стогхальма выстрелил снова, заметив какое-то шевеление в окошечке.

Что ж, пусть солдат держит оборону. Дело, ради которого они припёрлись в такую даль, требовало немедленного завершения. Второй раз Тлаа мог и не оказать такой вот милости скромному коллекционеру антиквариата, желающего от жизни только одного — чтобы в его доме не переводились женщины с бёдрами, крутыми, как у хуннских ваз, и чтобы их упругая кожа светилась в полумраке фарфоровой бледностью… И ещё — пусть все города этого мира будут похожи на гигантские сервизы — дома-вазы, дома-чашки, дома-чайники, стадионы-блюда… И пусть над ними бесшумно кружат летающие тарелки…

— Ну, Маркелушка, пойдём со мной. Пойдём, дорогуша. Я воздвигну тебе храм, похожий на белоснежную амфору, и ты сможешь там проповедовать всё, что тебе заблагорассудится. Только отдай мне диск, и я тебе сразу же всё прощу и даже благодарен буду по гроб жизни. Кстати, жить мы с тобой будем вечно, пока не надоест…

Но, видимо, Свен перестарался, успокаивая клиента — Маркел лежал неподвижно и при синем освещении вообще был похож на покойника.

За спиной уже начал клубиться холодный туман, постепенно заполняя собой тесное пространство камеры.

— Нам уходить! — рявкнул варяг, заметив, что в дверное окошечко просунулся ствол автомата. — Хватать и уходить!

Харитон схватил за ногу неподвижное тело, потянул его туда, где туман стоял непроглядной стеной, и в этот момент охранник передёрнул затвор. Когда грянула первая очередь, они со Свеном уже катились по пологому каменистому склону на дно Чаши, а проход, открывший им путь в спасительную мглу, сдул короткий порыв холодного влажного ветра.

Свен сидел рядом, ощупывая левой рукой ушибы на голове, а правой сжимая свой верный «Лохер». Вдруг он вскочил и метнулся туда, откуда они только что вырвались, но полоса синего света, едва пробивавшаяся сквозь туман, уже исчезла.

— Ты куда это? — поинтересовался Харитон, поднимаясь на четвереньки — на большее сил не было.

— Каска мой там остался, — с неподдельной горечью в голосе отозвался Свен. — Жалко, хороший каска был.

— Ну ты нашёл из-за чего… — Харитон засунул руку по локоть в каменный монолит, некоторое время пытался что-то нашарить и извлёк оттуда новенькую эверийскую обшитую маскировочной тканью каску с мягким подшлемником. — На-ка, примерь. Если чего надо, ты ко мне обращайся — всё, чем могу…

ПАПКА № 1

Документ 1

Начальнику Службы внутренней безопасности Спецкорпуса Тайной Канцелярии генерал-майору Черену.

РАСПОРЯЖЕНИЕ

В связи с происшествием, имевшим место 29-го сентября сего года в следственном изоляторе № 26, не вижу необходимости проводить какого-либо служебного расследования. Взыскания, наложенные непосредственным начальством на начальника изолятора подполковника Телегу и нижних чинов, находившихся в карауле, рекомендую немедленно снять. Со всех свидетелей происшествия приказываю взять подписку о неразглашении, их рапорта и показания, данные в ходе предварительного следствия, засекретить и сдать в 3-й отдел архива Спецкорпуса.

Командующий Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншеф Сноп.

Документ 2

Чем глубже безумец погружается в своё безумие, тем более логичными и последовательными становятся его поступки и слова. Некий пациент психиатрической клиники в Равенни двенадцать лет пребывал в полной уверенности, что он — цезарь Конст, завоеватель Галлии. Он был настолько убедителен в этой роли, что ему не только безоговорочно верили прочие пациенты, но даже некоторые санитары величали его не иначе как Божественный, Средоточение Славы, Живой Триумф, искренне считая, что в него воистину вселилась душа покойного императора. После того, как он полностью произнёс речь «Против консула Титуса», которая дошла до наших дней лишь в виде немногочисленных цитат, историки им заинтересовались более, чем психиатры. Известный беллетрист Джулий Блотто именно на основании стенограмм высказываний этого сумасшедшего написал «Дневник завоевателя», который до сих пор считается если не самым достоверным, то самым живым и убедительным описанием Третьей Галльской войны.

Но самое удивительное, что было связано со всей этой историей, не было зафиксировано ни в один из отчётов, сохранившихся в архивах, к которым имеется относительно свободный доступ. После двенадцати лет болезни пациент призвал к себе своих «подданных» и сообщил, что скоро его настигнет «стрела чужой судьбы», и передал тому, кого называл своим сыном Луцием, неизвестно откуда взявшийся золотой императорский венец. Через неделю после этого события он был выписан из клиники, поскольку все психические отклонения сами собой исчезли, и единственным, что его беспокоило, была частичная амнезия — из памяти стёрлось всё, что было связано с цезарем Констом. После ухода «императора» венец забрали у «Луция» на экспертизу, после чего тот скоропостижно скончался.

Последние события удивительным образом совпали с двенадцатилетним пребыванием Конста у власти, его добровольным уходом на покой и гибелью Луция почти сразу же после представления Сенату нового императора. Кстати, венец, который «император» из психушки передал своему «сыну», оказался абсолютно точной копией венца цезаря Конста, который хранится в галерее «Синьоро да Рома», и последние исследования показали идентичность обоих предметов даже на молекулярном уровне.

Бен Чартер «Тайны, которые останутся тайнами», Уэлл-Сити — 2966 г.

Документ 3

«Глубокоуважаемый адмирал! Простите, не знаю Вашего имени, но это едва ли имеет значение.

Смею Вас уведомить, что дальнейшее пребывание Ваших кораблей в непосредственной близости от владений пробуждённого Тлаа может оказаться более чем небезопасным. Я, Мария Боолди, вдова умершего четыре года назад профессора Криса Боолди, сейчас являюсь, может быть, единственной защитой для Вас и Ваших людей. Умирая, Крис завещал мне до конца моих дней оставаться при Тлаа, заменяя ему большую часть разума и воли. У меня есть возможность уйти из этой жизни, слившись с пробуждённым духом — тогда родилась бы новая вселенная, которая никоим образом не пересекалась бы с тем миром, в котором мы с вами имеем несчастье жить, но поступить так я не могу, поскольку единственное, чего я сейчас хочу — смерть, которая приведёт меня туда, где сейчас находится мой Крис. Встреча с ним — единственное, что придаёт хоть какой-то смысл моему существованию.

Я, возможно, скоро умру, и тогда судьба Вашего флота будет целиком и полностью зависеть от того, кто займёт моё место. Здесь, к сожалению, шляется немало всякого сброда, и я сомневаюсь, что у моего преемника или преемницы хватит ума и терпения, чтобы не поддаться соблазну обретения безграничной власти именно здесь, а не в сопредельном мире, который надо ещё и создать.

Возможно, в том, чтобы убрать отсюда ваши корабли, нет ни малейшего смысла, но поверьте: в том, чтобы они тут остались, смысла ещё меньше.

Глубокоуважаемый адмирал, я настоятельно требую, чтобы это письмо было передано вашему начальству, и у меня есть все возможности убедить тех, кто принимает решения, в серьёзности сложившегося положения. Поверьте, вы ничего не сможете сделать. И никто не сможет.

С уважением, Мария Боолди».

Письмо обнаружено в ходовой рубке ракетного крейсера «Бонди-Хом» 2 октября 2985 г.

Документ 4

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу, лично, секретно.

В результате личной встречи с Сезаром дю Гальмаро мне удалось заручиться его поддержкой наших действий, предпринимаемых в рамках операции «Тлаа-Длала». Завтра в сопровождении представителей сиарских спецслужб и личной охраны команданте отправляюсь на западное побережье, в порт Сальви, в окрестностях которого располагается святилище Мудрого Енота. Специалисты из фольклорного отдела Коллегии Национальной Безопасности Республики Сиар утверждают, что у них есть возможность с помощью магов народа маси установить связь с нашим человеком на Сето-Мегеро, а возможно, взять под контроль его действия.

В частной беседе со мной Сезар дю Гальмаро высказывал пожелания, чтобы, прежде чем феномен Тлаа будет нейтрализован, был по возможности нанесён удар по кораблям шестого флота Конфедерации Эвери, осуществляющим блокаду острова. Впрочем, это — всего лишь пожелание, Сезар согласился со мной, что его выполнение может иметь непредсказуемые последствия, и он ни на чём не настаивал.

Дальнейшую связь буду осуществлять через наше консульство в Лос-Гальмаро.

Резидент Спецкорпуса по Юго-Западному региону полковник Кедрач.

Документ 5

«…честно говоря, я и сам не понимаю, как я решился на такое. Вроде бы я уже далеко не юнец, который не в силах преодолеть влечения запретного плода, да и сам плод вроде бы не представлял собой ничего слишком уж заманчивого.

Однажды я вызвался проводить своих побратимов Сечебулангу (Ветер, Прильнувший К Земле) и Ботатхачелья (Умеющий Не Смотреть В Бездну) туда, где пролегала одна из трёх троп, ведущих к святилищу Тлаа. Они должны были сменить на посту двух своих соплеменников, а я вызвался помочь им донести необходимые припасы.

Не скрою, больше всего мне хотелось приблизиться к запретному месту, и хотя я по мере сил старался чтить местные обычаи, но всё-таки считал, что в основе запрета лежит некое древнее суеверие. Мне хотелось понять лишь одно — почему оно продолжает играть такую значительную роль в жизни этого народа, почему за долгие века никто из тахха-урду так и не посмел переступить через запрет. Когда тропа, по которой мы шли, начала довольно круто забирать вверх, мы вдруг услышали выстрелы, и оба моих спутника потребовали, чтобы я немедленно возвращался в деревню, причём в ответ на мои возражения Сечебулангу заявил, что если я не подчинюсь, то он с болью в сердце отнимет у меня жизнь.

Я сделал вид, что отправился назад, но сделал не более сотни шагов. Выстрелы гремели ещё часа два, и через полчаса после того, как всё стихло, я двинулся вверх по тропе, гонимый беспокойством за судьбу моих побратимов и здоровым любопытством исследователя. Вскоре я увидел лежащий поперёк тропы труп в армейской униформе, облепленный рыжими муравьями, а ещё через полтораста метров — ещё один, но уже без муравьёв. Прежде чем двигаться дальше, я подобрал винтовку убитого, поскольку не считал себя в безопасности.

Когда я добрался до камня, лежавшего поперёк тропы, оказалось, что за ним лежат четверо урду, трое убитых и один тяжелораненый — Ботатхачелья. На склоне ниже их убежища лежало шесть трупов солдат с гербами Президентства Сен-Крю на нарукавных нашивках.

Ботатхачелья сначала спросил меня, все ли железноголовые убиты, и я сказал ему, что видел восемь мёртвых врагов. После этого абориген улыбнулся и умер у меня на руках. Получилось так, что дорога к святилищу была открыта, и я, к своему стыду, этим воспользовался. До седловины между двумя вершинами оставалось пройти не более полумили, но идти пришлось долго, поскольку дальше тропы не было…»

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 23 июля 2946 г. от основания Ромы.

Глава 2

2 октября, 7 ч. 40 мин., восточное побережье о. Сето-Мегеро.

Вот и всё. Прохладное вино омыло пересохшую гортань, и жить стало немного легче. Немного — самую малость. Что дальше? Допросить с пристрастием эту малышку с татуировкой на плече? Например, так: скажите, сударыня, как отсюда кратчайшим путём добраться на Тот Свет? Вопрос что надо! Как раз к месту.

— Ну и откуда ты такой взялся? — Девочка взяла инициативу на себя.

— Знаешь, милая… Мне бы сначала узнать, куда я попал. — Следовало быть осторожным, кто знает, что у неё может быть на уме…

— Ты не ромей. — Казалось, она слегка обрадовалась. — Ненавижу ромеев. Ты варяг?

— Нет, я из Гардарики.

— Тоже империя. Тюрьма народов. Не люблю Гардарику.

Похоже, у девочки водятся политические взгляды. Интересно, от кого она их подцепила?

— Вот и я сбежал, — поддержал беседу Онисим, расшнуровывая ботинки — захотелось походить босиком по песку. — Надоело быть оловянным солдатиком.

Она помолчала, глядя на далёкие силуэты кораблей, потом покопалась пальцами в песке и выловила оттуда мятый сигаретный бычок.

— Мне тоже… — сказала она, щёлкая зажигалкой с изображением какого-то типа с куцей бородёнкой и в лихо заломленном берете. — Мне вот тоже надоело быть фарфоровой куклой. — Бывший оловянный солдатик почему-то внушал ей доверие. Впрочем, здесь можно верить всем — даже Сирене. Чтобы попасть сюда, нужно быть или придурком, или святым. Или святым придурком. Это теперь… Раньше, ещё полгода назад, Тлаа не был таким разборчивым, наверное, потому она и здесь. — Лида Страто, — представилась она. — Я борюсь за свободу Галлии. А ты?

— Борешься… Лёжа на пляже? Интересный способ. — Онисим старательно улыбнулся, и в тот же миг почувствовал, что песок под ним проваливается, а вокруг поднимаются маленькие смерчи.

Лида вскочила на ноги, и на её лице нарисовалось явное желание пнуть этого хмыря, без приглашения свалившегося с неба, пяткой в нос.

— Не смей! Не смей! — Она никак не могла сформулировать, что именно он должен не сметь. — Сволочь, гнида, сукин сын! Вол рогатый! Петух мороженый! Дерьмо свинячье!

Когда запас ругательств у неё иссяк, из песка торчала лишь голова Онисима, и ему оставалось только надеяться, что девочка не возжелает использовать её как футбольный мяч. Но Лида неожиданно быстро утомилась от приступа гнева.

Странно, но Онисим не ощутил опасности. Годы службы в Спецкорпусе научили его чувствовать врага, но в этой девочке он врага не почувствовал, и даже то незавидное положение, в котором он внезапно оказался, показалось ему слегка забавным. Но всё же злоупотреблять чужой добротой не следовало — довести до неконтролируемой ярости можно кого угодно.

— Онисим, — представился бывший поручик, отплёвываясь от песчинок, которые норовили попасть в рот. — Меня зовут Онисим, просто Онисим, и я действительно толком не знаю, куда угодил.

— Врёшь! Всё ты врёшь. И больше не смей так говорить. А то договоришься. — Она отогнула краешек пледа, на котором загорала, достала из-под него сапёрную лопатку и начала неторопливо откапывать своего пленника. — Вот оставила бы тебя здесь на весь день париться. Понял? Ты тут никто! Ноль без палочки! Пустое место!

Дальше можно было не слушать. Непонятно, отчего с этой малышкой сделалась такая вот истерика, но сегодня разговора с ней, похоже, не получится. Как только руки освободятся, надо отсюда уходить — искать Место, Где Исполняются Желания. И не стоит ни с кем разговаривать, кому-либо задавать вопросы. Похоже, те, кто сюда попал, — все с лёгким прибабахом, не знают толком, чего им надо, — иначе давно бы каждый получил своё и растворился в своей мечте. Лучше вообще не попадаться никому на глаза. Хорошо хоть, эта девочка оказалась такой вот добродушной — дальше криков и лёгких песчаных бурь пойти не может. А если попробовать самому чего-нибудь захотеть? Например, вылететь из песчаного плена, как баллистическая ракета из своей шахты, и отправиться в сторону вон тех заснеженных вершин на бреющем полёте. Хочу, хочу, хочу…

Но ничего такого не произошло, лишь в очередной раз мелькнул перед глазами штык сапёрной лопатки, отгребающий песок от подбородка. Интересно, почему эта Лида так ловко сумела воткнуть его в песок, а обратно извлечь тем же проверенным способом не может или не желает? Почему?

— …возись тут с тобой! — Она бросила лопатку, откинула назад спутавшиеся длинные, выгоревшие на солнце волосы, стряхнула ладонью со лба выступившую испарину и крикнула кому-то в сторону: — Эй, Рано, иди сюда, быстро!

«Поздравляю, дружище, ты, кажется, добрался…» — знакомый голос прозвучал где-то внутри, и девочку, стоящую перед ним на коленях, слегка сплющило, словно она стала собственным отражением в кривом зеркале. Потом Лида вместе с окружающим её пейзажем распалась на мелкие разноцветные брызги, и вокруг повисла непроглядная серая мгла, полная тревожных шорохов.

— Поздравляю, дружище, ты добрался. — Брат Ипат висел на парашютных стропах, зацепившихся за темноту, сжимая в руке свой меч. — Тебе повезло, а мне, знаешь ли, не очень.

— Ты где? — Онисим поймал себя на том, что не вспоминал об Ипате с тех пор, как потерял из виду его парашют. — Что с тобой стряслось?

— Ты пока помолчи, а то времени у меня не так уж много. — Один строп задымился по всей длине и лопнул. — Я сейчас ближе к твоим парням, чем к тебе. Вот так. Но если ты не отступишься… Если тебе повезёт ещё раз, то мы встретимся, возможно, скоро. Здесь мне пока не нравится, но…

— Здесь — это где?

— Ты ещё не понял? — Ипат осторожно заткнул меч за пояс и разорвал на груди футболку, поделив пополам призыв «Приезжайте в Пантику», и оказалось, что грудь его по диагонали пересекает плотный ряд пулевых отверстий, которые на глазах затягивались; чешуйки свернувшейся крови опадали, обнажая свежую розовую кожу. — Вот так, брат Онисим, бывает. — Лопнуло ещё два стропа, и воздух почему-то наполнился душным запахом тления. — Ты скажи, что твоим передать, если раньше тебя до них доберусь?

— Сам знаешь. — Онисим почему-то сразу же поверил, что разговаривает с покойником и это не бред и не галлюцинация — не с чего было бредить.

— Знаю. Не прощаюсь. — Ипат выхватил меч и одним ударом перерубил три оставшихся стропа.

Чернота внизу разверзлась огромной огненной пастью, но он не свалился в неё, как ожидало того чудовище из Пекла.

— Накося выкуси! — Ипат показал ему кукиш и неторопливо двинулся куда-то вбок, ступая по пустоте, как по водной тверди…

2 октября, 8 ч. 10 мин., восточное побережье о. Сето-Мегеро.

— Он что, умер? — голос Лиды донёсся сквозь звенящую тишину, смешиваясь с прерывистыми всхлипываниями. — Рано, скажи, что с ним, а? Онисьим!

— Да т-ты чё ревёшь-то? Ты эт-то б-брось. Ик! В-вроде моргает он. Ик! — сообщил кто-то заплетающимся языком. — Т-тут ещё ник-кто не дох. Не к-канючь, п-птичка.

Небритое обрюзгшее лицо с водянистыми глазами под набрякшими веками заслоняло полнеба, и Онисиму на мгновение показалось, что это последнее, что он видит в своей жизни. Воздух наполнился густым спиртовым перегаром, а потом сверху обрушился водопад — кто-то перевернул широкополую шляпу, наполненную горько-солёной прохладной водой.

— Жив твой х-хлюпик. Ус-спокойся, Лидуня, успокойся.

Пьяная рожа исчезла из поля зрения, и вместо нее появилось заплаканное личико Лиды, на котором, казалось, бледность проступила сквозь загар.

— Сволочь, гнида, сукин сын! Вол рогатый! Петух мороженый! Дерьмо свинячье! — повторила она всё тот же набор ругательств, размазывая по лицу остатки слёз. — Не смей так больше делать! И врать мне тоже не смей.

— Я молчу, молчу, — попытался успокоить её Онисим, поворачиваясь набок и делая попытку сесть.

— И молчать не смей…

2 октября, 7 ч. 00 мин., Сиар, 46 миль от порта Сальви.

— Дона Дина, — донёсся из-за спины голос подполковника Муара, начальника личной охраны команданте Гальмаро. — Мне, к сожалению, дальше идти не стоит. Жрецы согласились допустить внутрь только вас.

— А я думала, для людей команданте здесь все двери открыты. — Дина оглянулась и обнаружила, что подполковник, отстав от неё на несколько шагов, остался стоять в створе ворот рядом с толпой разнокалиберных каменных химер, охраняющих вход в святилище.

— Не всеми правами стоит злоупотреблять, — заметил Муар. — Команданте всегда заявлял о необходимости бережного отношения к культуре и верованиям коренного населения. Маси-урду — такие же граждане свободного Сиара, как и все остальные. Но если вы через два часа не вернётесь, я буду вынужден пренебречь…

— Через три, подполковник. А ещё лучше — через четыре.

— Дона Дина. — Подполковник слегка замялся. — Дона Дина, я прекрасно знаю, насколько вы дороги команданте. Если с вами вдруг что-нибудь случится, то мне лучше сразу застрелиться.

— Честно говоря, ваша жизнь меня не слишком волнует, — ответила Дина, неторопливо отступая в глубину коридора, высеченного в скальной породе. — Но я постараюсь не доставлять вам излишних неудобств. Так куда мне идти?

— Прямо. Там встретят. — Подполковник развернулся на каблуках и, не оглядываясь, направился к пятнистому «доди». Успевший задремать водитель тут же вскочил и бросился открывать дверцу.

Всё. Больше можно не тратить время на реверансы. Муар, конечно, сгустил краски. Максимум, что может ему грозить, — суток десять в каталажке, пока гнев команданте не уляжется. Сезар хоть и тиран, но не деспот и не психопат. Да, он бывает жесток, но лишь тогда, когда не видит другого выхода. Даже после взятия Вальпо он перевешал не всех оставшихся в живых консулов Директории, а только половину. Прочие до сих пор томятся в застенках, пишут покаянные письма и периодически сообщают очередные номера счетов в ромейских и эверийских банках, «добровольно» жертвуя на восстановление экономики многострадальной отчизны.

Короче шаг, теперь торопиться некуда. Тем более что с каждым шагом становится всё темнее, и скоро тьма покроет неровности каменного пола… Было бы неудобно предстать перед жрецами в измятом платье и со ссадинами на коленях. Возможно, придётся пройти ещё не одну версту по подземному коридору… Древние святилища маси-урду строились веками — сотни ходов, ловушек, подземных залов… И почему, спрашивается, Муар так уверен, что идти надо именно прямо? Нет, не стоит предаваться излишней задумчивости. Когда имеешь дело с маси-урду, планы строить бессмысленно — чтобы понять людей Мудрого Енота, нужно быть одной из них. В конце концов, смысл самой миссии, которую предстоит выполнить, находится за пределами здравого смысла и обычной человеческой логики — «с помощью магов народа маси установить связь с нашим человеком на Сето-Мегеро, а возможно, взять под контроль его действия». «Наш человек на Сето-Мегеро» на самом деле таковым себя не считает, и так ли уж надо брать под контроль его действия — тоже не вполне ясно. Посланник Ордена Святого Причастия утверждает, что всё идёт даже лучше, чем необходимо, но именно это и беспокоит. Кто знает, что в действительности у него на уме… За последние четыреста лет Тайная Канцелярия провела совместно с Орденом более полусотни совместных операций, и взаимных претензий не возникало почти никогда, но даже если бы они возникли, как, спрашивается, предъявить претензии организации, о которой неизвестно практически ничего, и даже неизвестно, кто ей руководит — банкир или официант.

А может, и не стоило вообще делать из всей этой истории проблему вселенского масштаба? До сих пор на Соборной Гардарике явление духа Тлаа (или Длала, как его называют йоксы) отразилось лишь пропажей описанного недвижимого имущества гражданина Харитона Стругача, без вести пропавшего при невыясненных обстоятельствах, а теперь оказалось, что судьба страны, а может быть, и всего человечества, зависит от того, какой бред стукнет в башку отставному поручику, отягощённому психической травмой и глубоким разочарованием в великой отчизне. Сами же его туда переправили, доверившись мнению неведомого магистра непонятного ордена, деятельность которого, кстати, в большинстве стран мира вообще запрещена. И откуда у неё самой эта уверенность, что необходимо поступать именно так, а не иначе? Откуда? Но отступать поздно — слишком многое уже сделано. Если совершена ошибка, возможно, и прощения попросить будет некому и не у кого.

Свет, который остался позади, уже растаял, но зато впереди промелькнуло какое-то бледное свечение. Промелькнуло и исчезло. Стало прохладнее, и в воздухе появился привкус озона. Вот сейчас должно что-то произойти. По спине пробежал чей-то холодный взгляд. Но оглядываться нельзя… Чужак, вошедший в святилище, ничем не должен выказывать недоверия хозяевам, кем бы они ни были. Нужно делать вид, что будешь до гроба благодарна хозяевам этого подземелья, что её вообще сюда пустили. Ещё шаг, и под подошвой босоножки обнаружилась ступенька, затем — вторая. Невидимая каменная лестница вела вверх. Куда? Ворота, хранимые древними химерами, уходили в скальное обнажение, но никакого холма над ним не было, значит, и подъём не может быть долгим. Но ступень следовала за ступенью, а время, казалось, остановилось. Только взгляд, упёршийся в спину, оставался на месте.

— Остановись, — прозвучал над ухом чей-то старческий голос. Тот, кто бесшумно шёл сзади, говорил по-сиарски, но этот язык явно был для него не родным.

Дина послушно остановилась, и тут же исчез звук капающей воды.

— Чего ты хочешь, бледнолицая?

Как будто они не знают…

— Дух Тлаа пробудился. Я хочу вновь подарить ему сон. — Ответ был готов заранее и согласован с руководством сектора ИАЯПФ[2] родной Тайной Канцелярии, фольклорным отделом Коллегии Национальной Безопасности Республики Сиар и через Посланника с магистром Ордена Святого Причастия.

— Ты ничего не сможешь сделать, бледнолицая, — отозвался голос. — Ты сделала всё, что могла, и теперь остаётся только ждать. Вернее, тебе кажется, будто ты что-то сделала. На самом деле всё произошло именно так, как не могло не произойти.

— Откуда тебе знать, что я сделала?

— Мне не надо этого знать. Достаточно прислушаться к тому, как дрожит Нить Неизбежности, — голос то приближался, то удалялся, но не было ни звука шагов, ни колыхания воздуха. — Но если уж ты сюда пришла, то кое-что тебе следует узнать. Сделай ещё один шаг и постарайся смирить страх в своём сердце.

Какой страх? Всё, чего можно было бояться, уже давно позади… Теперь даже вероятная собственная смерть кажется делом вполне рутинным. Так что зря пытается её запугивать этот невидимый старикашка, у которого не хватает смелости даже для того, чтобы показаться ей на глаза.

— Какой страх? — она не успела договорить, как вместо очередной ступени нога нашла под собой лишь пустоту. Можно было удержать равновесие, но опора внизу исчезла совсем, и вырывающиеся из невидимой бездны воздушные потоки начали трепать её волосы и лёгкое платье. Обгоняя её, вниз падали крохотные голубые искры, открылись круглые глаза Мудрого Енота и повисли рядом, словно ёлочные украшения, а тьма, скопившаяся внизу, покрылась густой сетью зеленоватых молний.

— Сейчас Тлаа — всего лишь младенец, — шептал голос прямо над ухом, и то, что с ней продолжают разговаривать, могло означать только одно — она ещё жива. Что толку общаться с трупом или с обречённым на смерть. — Всего лишь младенец… Тлаа — зародыш вселенной, Тлаа — пустой сосуд, Тлаа — средоточение Силы, Тлаа — первая искра будущего пламени, Тлаа — начало вечности. Лишь тот, кто не имеет корней в нашем мире, должен заполнить собой Тлаа, стать его волей, его верой, его надеждой, его смыслом. Тот, о ком ты думаешь, в чей сон хочешь войти, именно таков. Он достаточно мудр, чтобы не хотеть мести, он достаточно слаб, чтобы верить в невозможное. — Дина даже не сразу заметила, что говорит вовсе не тот старческий голос, который проводил её до последней ступени, а другой — женский, молодой и усталый. — Но учти, бледнолицая, — если тот, в чей сон ты хочешь войти, станет владыкой Тлаа, то он может взять с собой всё, что ему дорого, и всех, кто ему дорог. Ты не боишься, что он и тебя утащит за собой туда, откуда нет возврата? Ему будет достаточно любой привязанности — даже ненависти, даже страха, даже равнодушия.

— Мне всё равно.

Падение внезапно остановилось, и Дина обнаружила, что стоит посреди ничего на блюдце света, висящем в пустоте.

— Здесь не то место, чтобы лгать или говорить полуправду, — заявил голос, в который вплелась поучительная нотка. — Тебе не всё равно, иначе тебя не было бы здесь.

— Я выполняю свой долг.

— Но ты сама решила, что твой долг именно в этом.

Если для Мудрого Енота нет секретов, то непонятно, зачем вообще нужен этот разговор?

— Ты права, не будем терять времени, — тут же отреагировал голос на её безмолвный вопрос, который был задан скорее самой себе, чем невидимой собеседнице. — Сон, в который тебе надо войти, скоро кончится.

Блюдце света растаяло под ногами, и падение возобновилось, только теперь оно казалось медленным и плавным, и в кромешной тьме невозможно было понять, действительно ли она падает, или неведомая сила, наоборот, тянет её вверх.

Итак, чувство долга… Ответственность перед родиной… Если не способен к творчеству, то жизнь без служения не имеет смысла. Но невидимая собеседница, эта старуха с молодым голосом, возможно, и не заметила, что её, полковника Кедрач, сюда завело, скорее, не чувство долга, а чувство вины. Нет, не она тогда отдавала приказ, который обрёк на неизбежную гибель полувзвод 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии, и не в её силах было его отменить. Но когда на борт подводного крейсера «Посадник Никола Хорь» загружали эверийский десантный бот, а девятнадцать единиц живой силы построились на бетонном пирсе, у неё промелькнула мысль, а стоит ли обрекать на верную гибель этих парней ради каких-то стратегических интересов… Онисим тогда выкарабкался — каким-то чудом, каким-то невозможным стечением обстоятельств. Может быть, он уцепился тогда за ту самую Нить Неизбежности, к дрожанию которой могут прислушиваться жрецы Мудрого Енота, и эта же Нить привела его на этот остров, где проросло зерно новой вселенной? Но почему тогда чувство вины смешалось с чувством долга, если всё, что случилось, не могло не случиться… Почему?

Она тряхнула головой, и навязчивые мысли осыпались ореховой шелухой, мгновенно растворившись в окружающей тьме. Для сомнений не было ни сил, ни времени — сейчас, если верить невидимой жрице, она войдёт в сон поручика Соболя, или того, кто когда-то был поручиком Соболем. А смысл в этом есть лишь в том случае, если она будет уверена в правоте своего дела и чистоте собственных помыслов. Трудно, но надо… Всё остальное не имеет значения.

Посреди болота росла скрюченная сосна, и густой туман поднимался чуть выше колен. Где-то в стороне трещали короткие пулемётные очереди, и здоровенная ушастая жаба дремала на высокой кочке, не обращая внимания ни на сосну, ни на стрельбу, ни на бледный, едва различимый силуэт женщины в лёгком белом платье. Она шла по поверхности тумана, с опаской и удивлением озираясь по сторонам. Онисима нигде не было, и этому не стоило удивляться — не станет же он самого себя смотреть во сне.

— Азимут 106? — его голос раздался откуда-то сверху, и по туманному ковру пробежала мелкая рябь.

— Поручик!

.— Я! — строго по уставу отозвался Онисим.

— Доложите обстановку.

— Произвожу поисково-спасательную операцию. Ориентир — сосна на болоте, азимут то ли 106, то ли 108. Объект поиска пока не обнаружен. Жду дальнейших распоряжений.

Вот так. То ли маразм, то ли паранойя. Наверное, поручик Соболь и впрямь все последние три года провёл на территории собственного бреда, с которым почему-то до сих пор не желает расставаться. Странно — просочиться в Спецкорпус с предрасположенностью к таким вот психическим отклонениям совершенно невозможно. Иному претенденту стоит слишком удачно пошутить, проходя плановую медкомиссию, — и дальше только в стройбат…

— Командование поисковой операцией принимаю на себя! — Не стоит перечить сумасшедшему, даже если его помешательство не перетекает в неконтролируемое буйство. — Следуйте за мной. — Она попробовала оттолкнуться от поверхности тумана, как конькобежец ото льда, и босоножки на низких каблуках послушно заскользили туда, где раздавалась пулемётная трель.

— Вот уж не ожидал вас здесь увидеть, — сказал поручик полушёпотом. Из тумана высунулась эверийская каска и ствол SZ-17. — Не знаете, как отсюда потом выбираться?

— Нет, — честно ответила она.

— И я не знаю. — Теперь он шёл по колено в тумане, явно пытаясь обойти стороной сосну, но та вместе с островком, на котором стояла, плавно перемещалась именно в ту точку, на которую двигался поручик. — Но я узнаю. Скоро. Когда найдём.

— Кого?

— Их.

Сосна стояла в двух шагах, как всегда, прямо по курсу. Она слегка покачивалась и медленно вращалась вокруг собственной сгорбленной оси, и Дина явственно ощутила, что сквозь редкую пожухлую хвою на неё кто-то смотрит.

— Ого! — сказал чей-то охрипший голос. — Смотри, кто к нам…

— Тебя глючит! — уверенно отозвался другой, прерывая тяжёлое дыхание. — И меня глючит. И вообще — всё это бред, а на самом деле мы в гробу лежим.

— Это кто это для нас расстарался! — рявкнул кто-то, явно не расположенный к шуткам. — Закопали, как дерьмо, там, где пристрелили, и всё кино.

— Иди в жопу!

— Мы и так в ней.

— Отставить разговорчики! — Среди веток промелькнуло искажённое, как в кривом зеркале, лицо унтер-офицера Мельника. — Совсем нюх потеряли.

— Ложись! — чей-то простуженный вопль слился с грохотом взрыва, и на месте сосны образовалась дымящаяся воронка, наполненная почти до краёв кипящей лавой.

Поручик Соболь с размаху разломил пулемёт о колено, обхватил голову руками и сдавленно застонал. Из воронки потянуло запахом жжёной серы, и Дина почувствовала, что поверхность тумана теряет упругость. Через мгновение она уже стояла рядом с бывшим подчинённым по пояс в болотной жиже, не зная, что делать — то ли искать слова утешения, то ли каким-либо суровым приказом попытаться привести поручика в чувство, то ли просто убраться отсюда куда подальше.

— Онисьим! Онисьим… — какая-то девчонка кричала сквозь всхлипы, и голос её, казалось, звучал отовсюду. — Онисьим, проснись!

Низкое серое небо пересекли две светящиеся змейки, сплетённые друг с другом косичкой, а потом клубы облаков сложились в девичье лицо, искажённое гримасой отчаянья. Казалось, вот сейчас эти пухленькие губки раздвинутся, и от крика, который последует за этим, болото выплеснется из невидимых берегов. Но в тот же миг поручик начал медленно таять в густеющей серой дымке, а воронка затянулась туманной пеленой. Четыре стороны света начали задираться вверх, как будто кто-то снаружи решил стянуть в узелок пространство, заполненное этим жутковатым миром. Вскоре к глазам подступила спасительная влажная темнота, в которой увязли все звуки.

— Ну как — удалось тебе выполнить свой долг? — Юная жрица сидела рядом, сжимая тонкими длинными пальцами её запястье.

В крохотной каморке, освещённой двумя сальными свечами, было тесно и душновато. Дина обнаружила, что лежит на каменной скамье, и любая попытка пошевелиться даётся ей с трудом.

— Не спеши, сейчас всё пройдёт, — успокоила её жрица. — И можешь не отвечать — ты всё равно не знаешь ответа.

Дина уже собралась спросить, как ей добраться до выхода, но жрицы уже не было рядом, а её тень на шершавой каменной стене превратилась в бесформенное тёмное пятно, которое впитывалось в косую ветвистую трещину. Оставалось только найти в себе силы подняться и уйти туда, где её дожидался подполковник Муар, пока ему не пришло время выполнить своё обещание.

Кстати, сколько времени прошло с тех пор, как они расстались у входа в святилище? Час? Два? Четыре? Могло пройти мгновение, могла и вечность. А что, если, пока она бродила среди болезненных грёз бывшего поручика, кто-то, живущий за пределами мира, свернул в узелок и эту вселенную?

2 октября, 8 ч. 15 мин., восточное побережье о. Сето-Мегеро.

— Онисьим! Онисьим… — Лида кричала сквозь всхлипы, и голос её, казалось, звучал отовсюду. — Онисьим, проснись!

Казалось, на этот раз он почти достиг цели — уже были слышны выстрелы, крики, и проклятая сосна успела исчезнуть из виду. Госпожа полковник, Её Превосходительство, явилась некстати. Некстати и не вовремя.

— Ты что такой дохлый?! — Фраза закончилась звонкой пощёчиной — девочка то ли пыталась излить таким образом нахлынувшую на неё злость, то ли честно пыталась привести его в чувство. — Да очнись ты, наконец!

Очнуться — это запросто, это даже с радостью… Странно, что видение, которое уже начало забываться, вернулось именно сейчас, когда до цели осталось — совсем ничего. Неприкаянный дух пустил его на свой остров, а значит, надежда на достижение безумной цели достаточно жива, чтобы продолжать видеть в ней путеводную звезду, свет в конце туннеля, луч света в тёмном царстве и так далее. Тлаа-Тлаа-ла-ла-ла!

— Что — кошмары мучают? — спросила Лида уже спокойнее после того, как Онисим открыл глаза и перестал стонать. — Это пройдёт. Всё проходит…

А вот в то, что всё проходит, она, похоже, не очень-то верит и правильно делает. А за то, что пытается посочувствовать, — спасибочки, только лишнее это…

— Так и будешь только дрыхнуть и молчать? — поставила она вопрос ребром, поднимаясь с колен, и набросила на плечи плед, стряхнув с него песок. — Ну и фиг с тобой. Одна пойду.

Да, помнится, она приглашала его, как начнёт смеркаться, посетить логово духа, а наутро учинить какое-то развесёлое бесчинство, желательно с человеческими жертвами, и всё — во имя свободы милой Галлии. У самой, дескать, духу не хватает отомстить проклятым ромеям за какого-то Ромена и продолжить его священное дело…

Мстить за кого-либо совершенно не хочется, но и пробраться в Пекло, похоже, здесь только через этого самого Тлаа и возможно. Что ж, не надо ничего искать, никого ни о чём спрашивать… Вдвоём и вправду как-то приятнее двигаться к заветной цели, несмотря на разницу во взглядах на то, что есть благо.

— Подожди. Я тоже… — Он встал на четвереньки и посмотрел в сторону океана, где вдоль горизонта суетились бортовые огни эверийских кораблей. — Сейчас, только ополоснусь. — Взбодриться действительно стоило.

— Не вздумай там задерживаться, — почти приказала Лида. — А то я подумаю, что тебя акулы сожрали.

— Знаешь, девочка, я бы им не советовал со мной связываться, — заявил он, делая первый шаг навстречу прибою. — И тебе, кстати, тоже…

— Бабе своей советы давай! — немедленно вспылила Лида, но Онисим уже нырнул в набежавшую волну.

Навязчивая тишина, прилипшая к ушам, была как нельзя кстати. В ней был обманчивый покой, и надо было справиться с соблазном принять всерьёз ту самую явь, которая обступила его со всех сторон. Тёплый песок, прохладное море, развесистые пальмы, загорелая симпатяга со скверным характером — всё это на самом деле казалось менее реальным, чем видение, которое вновь преследовало его по пятам. Сосна на болоте, азимут 106.

2 октября, 10 ч. 09 мин., Сиар, святилище Мудрого Енота.

— Славная Сквосархотитантха… — старческий голос прозвучал в полной темноте после долгого молчания, которое никто не решался нарушить. — Славная Сквосархотитантха, я хотел бы…

— Те же хочешь ничего не хотеть, — заметила жрица, добывая огонь щелчком пальцев и запаливая высокую восковую свечу. — Всё-таки ты далёк от совершенства.

— Я далёк не только от совершенства. Я далёк и от понимания того, что здесь случилось.

— Чтобы это понять, нужно как минимум умереть.

— Но ты жива и даже не стареешь, хотя тебе давно пора сморщиться, как высохшая фига. — Жрец деликатно кашлянул, и пламя свечи едва заметно качнулось.

— Кто не живёт, тот и не старится, — заметила Сквосархотитантха и потянулась, разминая молодое упругое тело. — Не завидуй мне — я родилась взрослой, значит, и умру молодой.

— А ты хотела бы умереть? — Жрец вытянул тощую шею, и его тень стала похожа на силуэт петуха, готового пропеть зарю.

— Я не умею хотеть, старик… Иначе свершилось бы всё, чего я хочу, — едва она закончила фразу, как её тело, лежащее на каменной скамье, замерло, дыхание замедлилось, сухая кожа похолодела, и лишь медленное, едва заметное движение зрачков под сомкнутыми веками выдавало присутствие в ней жизни, которая веками протекала где-то за пределами этого мира…

ПАПКА № 2

Документ 1

Легенда народа маси о Сквосархотитантхе является одной из самых малодоступных для изучения и трудных для понимания. За последние полтора столетия упоминания о вечно молодой и бессмертной жрице Мудрого Енота отмечались в отчётах сорока двух этнологических экспедиций, однако сколько-нибудь связного текста упомянутой легенды до сих пор составить не удалось. Дело даже не в том, что маси считают эту легенду неким тайным знанием, которое необходимо скрывать от белого человека, и не в том, что с ней знаком ограниченный круг хранителей эзотерических знаний. Для маси существование Сквосархотитантхи является настолько очевидным и обыденным, что они искренне полагают, будто бледнолицые пришельцы валяют дурака, выспрашивая их о том, чего человек в принципе не может не знать.

То, что нам известно, позволяет утверждать, что легенда о Сквосархотитантхе совершенно с трудом вписывается в общую систему мифологии Людей Мудрого Енота, а временами и противоречит ей. Как известно, в отличие от Ватахутлеоцептантхи (Красного Беркута Стража Неизбежности), покровителя народа ватаху-урду, Масикатлеоцептаха (Мудрый Енот Хранитель Покоя), наиболее почитаемое божество народа маси-урду, вовсе не склонен к тому, чтобы менять мир и стараться подвигнуть своих подопечных на поиск чего-то нового в привычном мире. Согласно традиционным представлениям Людей Мудрого Енота, человек (мужчина) должен быть храбрым воином, но свою силу и доблесть он может использовать лишь для защиты родного очага, и то лишь в том случае, когда все прочие способы себя исчерпали. Мужчина хранит жилище снаружи, а женщина — изнутри, тщательно соблюдая обычаи, исполняя обряды, воспитывая детей. Те, кто нарушает эти правила, после смерти становятся добычей Красного Беркута, и это значит, что для них закрыт путь в иные миры, соединённые нитью Ожерелья Сквотантхагани (Женщины Властителя Судеб), и это считается у маси-урду самой страшной карой, самым нежелательным исходом жизни.

Получается, что Сквосархотитантха, получив бессмертие и вечную молодость в одном из миров, лишилась возможности прожить множество жизней в иных жемчужинах Ожерелья Сквотантхагани. В легенде утверждается, что юная жрица удостоилась милости Мудрого Енота, хотя, согласно мифологии маси-урду, более тяжёлой кары, чем вечная жизнь, придумать невозможно.

Симон Даугер, профессор кафедры палеоэтнологии Кембсфордского университета. Из лекции.

Документ 2

Лицемерие испокон веков было главным принципом международной политики. Интересы власти всегда стояли гораздо выше принципов морали и нравственности, и чем дальше, тем более непреодолимым становится разрыв между ними. Ничем не прикрытое лицемерие заключено даже в названиях крупнейших и наиболее могущественных государств — например, совершенно унитарная сверхдержава Эвери именуется Конфедерацией, хотя границы между бывшими тринадцатью альбийскими колониями совершенно стёрты, административное деление носит абсолютно формальный характер, а губернаторы и конгрессы общин лишены каких-либо реальных прав; Гардарика гордо носит название, которое дали ей иноземцы — варяги, причём традиционно считается, что это название принято затем, чтобы многочисленные малые народы, населяющие эту огромную страну, не чувствовали себя порабощёнными потомками антов и вентов, однако и там полноправными гражданами считаются лишь те, кто принял веру завоевателей; Сенат Ромейского Союза триста лет назад провозгласил равноправие всех провинций, входивших в Ромейскую Империю, но случилось это лишь после того, как нравы, обычаи, особенности национальной культуры и языки покорённых народов были практически забыты, и в наше время политика культурного геноцида продолжается — лишь в Галлии и Ахайе домохозяйки ещё обращаются к зеленщикам на родном языке. Уже нет ни даков, ни иверов, ни фракеев, ни карфагенян, ни ливов, ни прочих народов, названия которых уже с трудом вспоминаются даже историками — их всех поглотило чудовище, именуемое Ромейским Союзом.

Конде ле Бра, из статьи «Демон забвения» в журнале «Свободная Галлия», сентябрь 2975 г. от основания Ромы.

Документ 3

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу, лично, секретно.

На основании полученных мной данных психическое состояние нашего человека на Сето-Мегеро вызывает большие опасения. Судя по всему, мы недооценили тот эмоциональный стресс, который он получил после своей последней боевой операции, хотя по косвенным признакам можно предположить, что у него на данный момент не возникло желания реализовать свои вероятные претензии к командованию Спецкорпуса и пытаться нанести кому-либо непосредственный ущерб. Его вероятная цель, ради которой он и направился на остров, состоит в том, чтобы проникнуть в Пекло и присоединиться к своим погибшим товарищам. Следует обратить внимание на то, что руководство Ордена Святого Причастия, скорее всего, изначально подбросило ему именно этот мотив, утаив данную деталь операции от соответствующих органов Тайной Канцелярии, что противоречит ранее заключённому соглашению о сотрудничестве. Полагаю, что этот вопрос следует незамедлительно поставить перед Посланником Ордена и потребовать от него соответствующих разъяснений.

Резидент Спецкорпуса по Юго-Западному региону полковник Кедрач.

Документ 4

«Обычный путь не есть истинный Путь. Человек живёт не для того, чтобы противиться судьбе, но и не затем, чтобы безропотно следовать течению событий. Тот, кто достиг равновесия разума и воли, не минует Неизбежности, но его Неизбежность создаётся им самим».

Моу-Ло, трактат «Белые письмена», 12-й год династии Сяо (1802 г. от основания Ромы).

Документ 5

«…и я вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. Я поднимался по склону, заросшему мелким кустарником и редкими деревьями, до тех пор, пока не начали сгущаться сумерки. Ночь в этих широтах наступает мгновенно, и я решил засветло приготовить себе место для ночлега и наломать веток для костра. Честно говоря, я был разочарован. Мне казалось, что тайное святилище тахха-урду окажется либо древним заброшенным храмом, либо иным грандиозным строением, памятником забытой культуры, и здесь, на довольно крутом склоне, он должен быть виден издалека. Надежда стать первооткрывателем чего-то невиданного, чего-то неповторимого гнала меня вперёд, и всю вторую половину этого долгого дня я останавливался только для того, чтобы слегка отдышаться. И вот — скоротечный вечер на исходе, а впереди только двугорбая вершина на фоне пронзительно синего неба — и больше ничего такого, за что можно зацепиться взгляду. Временами становилось нестерпимо стыдно от того, что я оставил тела своих побратимов не погребёнными, но мне было легко оправдать себя тем, что мне неизвестен местный погребальный обряд, и, прежде чем что-либо предпринимать, надо вернуться в становище и позвать на помощь.

Итак, я выбрал место поровнее и начал с помощью охотничьего ножа расчищать место для костра. И в этот момент у меня возникло ощущение, будто я совсем немного не дошёл до цели, что стоит подняться ещё на пару сотен шагов, и то, к чему я так стремился, окажется рядом, вокруг, внутри меня. Шорох кустов на слабом ветру звучал как чей-то бессловесный шёпот, смысл которого был мне непостижимым образом совершенно ясен. Кто-то неведомый хотел, чтобы я слился с ним, стал частью его или чтобы он стал частью меня. Этот некто готов был и подчиняться моей воле, и властвовать надо мной, но совершенно не имел представления ни о том, ни о другом.

Честно говоря, мне стало жутко, и я грешным делом подумал, что тахха-урду не ходят сюда именно потому, что кем-то из их предков овладел такой же ужас, который сейчас преследовал меня. В горле пересохло, но оцепенение не давало мне преодолеть два десятка метров, отделявших меня от бурного ручья, стекающего с далёкого ледника. Подсознание сыграло со мной злую шутку, и перед моим мысленным взором возникло совершенно нелепое в тот момент зрелище: на ресторанном столике стояла запотевшая бутылка минеральной воды «Камелотский источник», хрустальный бокал и гроздь чёрной смородины, лежащей на крохотном фарфоровом блюдце. Наверное, я зажмурился, поскольку сейчас не могу точно вспомнить того момента, когда видение превратилось в явь. Столик, прикрытый льняной скатертью, стоял передо мной, и к натюрморту прибавилась свеча, торчащая из бронзового подсвечника и горящая высоким голубоватым пламенем. Ветер совершенно стих, и пламя казалось неподвижным. Дальше моё тело действовало само, не оглядываясь ни на мои страхи, ни на мои мысли. Рука сама взяла бокал, и я начал пить мелкими глотками эту несравненную влагу. Это действительно был «Камелотский источник», вода, которую не спутаешь ни с чем, даже не понимая, как это всё возникло здесь, за тысячи миль от славного Альбийского Королевства».

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 24 июля 2946 г. от основания Ромы.

Глава 3

Восход Медной Луны, Пекло Самаэля.

— Эй, Матвей, дай и мне посмотреть, что ли. — Рядовой Громыхало пихнул в бок старшину Тушкана, который уже минут десять рассматривал в двадцатикратный бинокль странное сооружение, стоящее посреди цветущего парка. Изящные фонтаны, живые изгороди, дорожки, присыпанные мелким гравием, — всё это выглядело нелепо посреди бескрайнего пространства, заполненного смрадом мусорных куч, душным дымом пожарищ и бесформенными руинами.

— Насмотришься ещё, — отозвался старшина, даже не думая отдавать бинокль. — Ползи назад — доложи унтеру.

— Сам ползи! — рявкнул Громыхало, передёргивая затвор автомата, но тут же выронил оружие и, сдавленно охнув, схватился за живот — старшина едва заметным движением заехал ему локтем под рёбра.

— Выполнять. — Тон приказа не оставлял ни малейшей возможности для его дальнейшего обсуждения. — И чтоб через час был здесь.

Громыхало сплюнул сквозь зубы, выловил из зловонной лужи автомат, стряхнул с него налипшую слизь и, пригнувшись, двинулся назад, ориентируясь на покосившуюся стальную мачту, торчащую из склона дымящейся сопки. Там, в неглубокой ложбинке под случайно сохранившимся калиновым кустом, пристроился на отдых всё тот же полувзвод 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии.

Вчера убили почти всех. Сначала на разбитую дорогу из жёлтого кирпича прямо с неба, которого не было, свалилась ржавая скорлупа тяжёлого танка, и отвалившейся башней раздавило рядового Торбу, а потом из кюветов полезли рогатые черномордые красноглазые бестии в медных касках и стальных панцирях с четверозубыми рогатинами наперевес. Кончилось тем, что унтер Мельник, когда на него навалилось полсотни тварей, явно желая заполучить его невредимым, выдернул кольцо противотанковой гранаты, а рядовой Конь, единственный уцелевший, расстрелял из подствольника здоровенную черепаху на паучьих лапах, из пасти которой атакующим поступало подкрепление.

Потом они собрались в той самой ложбине под калиновым кустом, где обнаружился ящик тушёнки, которой, судя по маркировке на банках, недавно исполнилось сорок лет, пластиковая упаковка ржаных галет и канистра холодного чая — вполне достаточно, чтобы устроиться на отдых и дождаться, пока из-за щербатого горизонта выползет очередная луна. Но откуда-то потянуло прохладным ветерком, сдобренным запахом стриженой травы и белых хризантем… Мельник приказал Тушкану и Громыхале отправляться в разведку, нашёл, называется, крайних…

Половину обратного пути рядовой Громыхало преодолел почти без проблем, если не считать того, что смрадные лужи под ногами то и дело закипали, обжигая ноги сквозь сапоги и портянки, но на это не стоило обращать особого внимания — боль была скоротечной, а раны, потёртости, мозоли и ожоги заживали здесь почти мгновенно. Но когда до цели оставалось не более полутора вёрст, порыв горячего ветра заставил его затаиться между двумя обломками бетонных плит.

Под ребристой пеленой тёмно-серых облаков, по которым то и дело прокатывались алые сполохи, медленно проплывала повозка без колёс, запряжённая толпой голых девиц. Мелкий зелёный чёртик, сидящий на облучке, временами охаживал их плетью, с которой при каждом ударе сыпались синие искры, а за его спиной неподвижно, как памятник, стоял бледнолицый юноша в чёрном балахоне. Было похоже, что противник подтягивал к театру военных действий главные силы, и в одиночку вступить в бой с этим подразделением Громыхало не решился, хотя и полагал, что дальше очередной смерти его всё равно не отправят.

Колесница двигалась со скоростью пешехода, и, как только она проплыла над головой, боец мелкими перебежками последовал за ней, решив, что единица живой силы в тылу врага очень даже пригодится, когда дело дойдёт до заварухи.

Прошло минут двадцать, прежде чем показался знакомый калиновый куст, послышались отрывистые команды и грохот гранатомётного выстрела. Граната из подствольника прошила днище колесницы, не оставив входного отверстия, и разорвалась где-то под облаками, не причинив противнику ни малейшего вреда. Колесница опустилась на асфальтовую плешь, покрытую густой сетью трещин, и девицы, посбрасывав с себя сбруи, расступились в стороны, с осторожным любопытством поглядывая на солдат, которые один за другим поднимались из ложбины в полный рост, держа оружие наготове.

— А ну бросай пугачи, рвань! — истошно закричал зелёный чёртик, так что ветром, вырвавшимся из его пасти, согнуло калиновый куст. — На колени перед Несравненным! Упали! Отжались!

В ответ грянули шестнадцать автоматных стволов, девицы с визгом бросились врассыпную, но пули, натыкаясь на невидимое препятствие, останавливались в аршине от цели и падали в кипящую грязь. Когда смолк грохот выстрелов, юноша в чёрной мантии неторопливо сошёл с колесницы и, не касаясь земли, неторопливо двинулся к унтеру Мельнику, который холодно смотрел на него, вставив палец в кольцо противотанковой гранаты.

— Герои… — сказал Несравненный доброжелательно и спокойно, оказавшись в двух шагах от солдат, сбившихся в кучу. — Цвет нации, гордость империи, пример юношеству, надежда и опора.

— Заткнись, тварь! — крикнул рядовой Конь, у которого тоже была наготове граната. — Не таких видали.

— Возможно, возможно… — как ни в чём не бывало отозвался Несравненный. — Не таких, возможно, вы имели счастье встречать. Но, поверьте, излишняя самоуверенность только повредит вам и вашей карьере. А я, кстати, против вас ничего не имею. Вы мне даже нравитесь. Всякий, кто противится неизбежности, достоин уважения. Я и сам такой.

Мельник, храня на лице маску полного равнодушия, дёрнул кольцо, но граната в его руке издала лишь слабый хлопок и рассыпалась на ржавые ошмётки.

— Короче! — взвизгнул зелёный чёртик, благоразумно не отходя от ноги своего повелителя. — Вы все удостоены великой чести. Вот, — он вытащил из собственной задницы свиток пергамента, — сертификаты бесов четвёртой категории — бесплатно, от щедрот то есть. Самаэль Несравненный, Равный среди Равных, выразил желание сформировать из вас отдельную центурию второго легиона имени Несравненного взамен той, которую вы вчера перебили. Все награды, благодарности, льготы и привилегии с прежнего места службы за вами сохраняются. Работа — не бей лежачего, а кто сдрейфит, того будем тупо жарить. Поняли, да?

— А если я не желаю? — деловито спросил Мельник, глядя на свои обожжённые ладони.

— Мне можно служить и нехотя, — отозвался Несравненный, не открывая рта. — Мне ни к чему излишнее усердие.

Несравненный исчез вместе с повозкой, а зелёный чёртик, повернувшись спиной к свежезавербованным легионерам, обратился к девицам, которые расположились на перекур возле кучи битого кирпича:

— А вы чего расселись?! Не видите — вас ждут герои, утомлённые непосильным ратным трудом.

Девицы, лениво переругиваясь, ломаным строем двинулись куда было сказано. Шестнадцать единиц живой силы стояли в нерешительности, а некоторые даже начали расстёгивать верхние пуговицы гимнастёрок.

— Врёшь, не возьмёшь! — Рядовой Громыхало поднялся в полный рост и, уперев автомат в живот, надавил на спусковой крючок. Рой пуль впился в плотную стену тел, уродуя, разнося в клочья соблазнительную плоть. — Не хрен тут торчать! Я тут зависать не собираюсь.

В тот же миг рядовой Конь, опомнившись, выдернул кольцо из своей гранаты, и та исправно взорвалась, давая возможность деморализованному подразделению передохнуть в другое время и в другом месте. У зелёного чёртика, который остался в одиночестве на месте побоища, в лапах вспыхнула синим пламенем пачка сертификатов, и он тут же провалился сквозь землю, больше всего на свете боясь попасть на глаза Несравненному.

3 октября, 5 ч. 17 мин., о. Сето-Мегеро.

Они шли всю ночь, и когда лунный свет падал на мелькающую впереди перечёркнутую тёмной лямкой от купальника спину Лиды, Онисиму казалось, что впереди в кромешной темноте перед ним летит ангел. Ангел, указывающий путь в Пекло… Если бы не тяжёлое, с присвистом, дыхание Рано Портека за спиной, можно было подумать, что вселенная исчезла совсем, и они находятся одни посреди безбрежного, тёплого, вечного небытия. Но теперь, когда впереди нарисовалась какая-то пусть даже совершенно безумная, но всё-таки цель, внутри уже почти не осталось той пустоты, которая ещё недавно казалась ему единственным спасением.

Девочка, похоже, знала эту дорогу на ощупь, и идти за ней следом было легко — не нужно было всматриваться в тропу под ногами и прислушиваться к ночным шорохам, только временами тело охватывала внезапная слабость, а перед глазами вставало знакомое пространство, заполненное до горизонта уродливыми дымящимися руинами.

— Что, опять? — Лида, оглянувшись, заметила, что Онисим ухватился за лиану, стараясь удержать равновесие. — Я тебя на себе таскать не собираюсь.

— Всё уже… — Он тряхнул головой, и видение, на мгновение вставшее у него перед глазами, окончательно рассеялось. — Идём.

— А может, передохнём малость, — предложил Рано, нащупывая в нагрудном кармане плоскую фляжку. — Мне лично торопиться некуда.

— А тебя вообще никто не звал. Сам увязался, — парировала Лида, повернулась спиной к своим спутникам и снова двинулась вверх по тропе, так что бедняге Портеку пришлось делать глоток на ходу.

— Ну, Лидуня… Старушка ещё дрыхнет, а идти нам всего ничего осталось, — возразил Рано, изо всех сил стараясь не отстать. — Им, пенсионерам, делать нефиг, вот они и дрыхнут до полудня, пока не надоест. Я бы тоже возле Чаши…

— Заткнись, — бросила Лида, не оглядываясь, и Рано послушно замолчал, понимая, что его в любой момент могут просто спустить с горы — всухомятку на пляже загорать.

Когда небо начало светлеть, растительность по обочинам тропы поредела, и теперь лишь редкие скособоченные деревца едва достигали человеческого роста.

— Ну всё. — Лида остановилась у развилки. — Вы тут посидите, а я к старушенции зайду.

— А пару пузырьков, — тут же намекнул Рано. — А то ведь не дойду.

— А тебя никто и не просит, — отозвалась Лида и решительно зашагала по тропе, свернувшей налево. Как только она скрылась за стеной зарослей, оттуда, куда она направилась, послышался крик петуха.

— Чует, гадина, — тут же прокомментировал Рано поведение домашней птицы. — Я ему как-нибудь шею-то сверну.

— Зачем? — спросил Онисим, просто для того, чтобы поддержать разговор.

— Если бы не эта долбаная сигнализация, можно было бы без проблем по-тихому к Чаше ходить туда-сюда. — Рано влил в себя остатки арманьяка и, с сожалением заглянув в горлышко фляги, швырнул опустевшую ёмкость в кусты. — Совсем Мария плоха стала — жалко. Кто другой на её место втиснется — уже не развернёшься. Знаешь, что здесь будет, если Мария наша загнётся? — Он прильнул к уху собеседника и еле слышно прошептал: — Кранты всему настанут. Рано знает, Рано чует такие дела за версту.

Онисим сообразил, что расспросами может только воспрепятствовать дальнейшим откровениям, поэтому он только слушал и кивал, кивал и слушал.

— Вот Лида ещё не знает, тебе первому скажу — мало ли чего она там хочет… Мария-то не прочь Лидуне хозяйство передать, да только не успеет она освоиться, как свернут ей нежную шейку. Они только пока тихие, а только я знаю, что у них на уме. Они думают — Рано за бутылку дерьмо есть будет, и правильно думают. Я бы сказал ей, да только боюсь, что и меня за компанию, чтоб не болтал лишнего… У них всюду глаза и уши. Иной раз к цветочкам приглядишься, а они и не цветочки вовсе — на стебельках глаза и уши растут, и всё их… Ты вот — другое дело, вон бугай какой, тебе тоже, наверно, горло человеку перерезать легче, чем икнуть. Если вы с Лидуней скорешитесь, вам никакое дерьмо ни фига не сделает, слабо им потому что. Если всё путём будет, ты Рано не забывай — чтоб всегда было чего тяпнуть. Мне здоровье регулярно поправлять надо, а то загнусь.

На лекциях по агентурной работе в прифронтовой полосе, помнится, майор Ягель говорил, что пьяный трёп — один из самых надёжных источников достоверной информации. Спиртное — та же «сыворотка правды», и такие вот совершенно опустившиеся люди часто вообще теряют способность лгать или иметь какие-либо задние мысли. Но цель сейчас вовсе не в том, чтобы спасать Лиду от какого-то заговора, и даже не очень-то интересно знать, кто там за спиной бабушки Марии точит зубы на её наследство. Цель состоит исключительно в том, чтобы заставить повториться то мгновение, когда десантный бот заполз плоским днищем на песчаный берег, но ещё не раздался первый залп. Если погибнуть вместе со всеми, не будет трёх с лишним лет, когда он только и делал, что старался забыть всё и гнал от себя навязчивые видения. Теперь Онисим чувствовал себя как перед атакой — пришибленный страх вперемежку с затаённым азартом. К смерти можно относиться спокойно, если видишь в ней больший смысл, чем в продолжении жизни. А если прямо сейчас подняться и пойти к этой треклятой Чаше, наплевав и на Лиду, и на неведомую могущественную старушку, без которой здесь ничего нельзя?

— …ты, главное, не спи, и всё будет путём. — Рано уже сидел с трудом и в любой момент мог завалиться в заросли глаз и ушей, которые всё видели и всё слышали. — Вот Мария, она, когда спит, видит лучше, чем так… А всё потому, что дух этот, который в Чаше, у неё — что твоя Золотая Рыбка на посылках. Но она бабка не жадная… Я как-то спросил, а чего, мол, вам не помолодеть или профессора своего покойного с Того Света не вытащить? А она и говорит, жизнь, дескать, нам здесь одна полагается, а ей больше положенного не надо. Во как! Ни себе, ни людям. Уважаю. Но сам бы я так не смог, попади мне в руки такая вот полезная вещица, как этот Тлаа, будь он неладен.

Жилища бабушки Марии отсюда видно не было, но, судя по недавнему крику петуха, до него было аршин двести — не больше. Но Лида почему-то не торопилась возвращаться, и через пару часов ожидания в сердце бывшего поручика созрела решимость двигаться дальше, не дожидаясь компании. Рано отключился, продолжая во сне бормотать что-то бессвязное, двугорбая вершина сверкала сдержанной белизной на фоне пронзительно-синего неба, и оттуда веяло какой-то нездешней прохладой. Казалось бы, так просто было встать и пойти, не оглядываясь и не думая о том, что осталось позади, тем более в прошлом не осталось ничего такого, о чём стоило бы жалеть.

— Не советую, дружище. — На сей раз говорил не Рано — упившийся доходяга лежал, свернувшись калачиком, на краю тропы и мирно посапывал.

На месте двугорбой вершины теперь стоял замок, над башнями которого поднималось фиолетовое зарево. Тропа упиралась в распахнутые ворота, и по ней неторопливо шёл брат Ипат, облачённый в лёгкую кольчугу, рукоять меча торчала из-за его левого плеча, а под мышкой он держал стальной шлем с прорезями для глаз. Образ славного рыцаря времён Второй Галльской войны смазывали штаны цвета хаки и армейские ботинки с высокой шнуровкой.

— У меня что — совсем крыша съехала? — деловито осведомился Онисим вместо приветствия. — Только не ёрничай, меня это и вправду беспокоит.

— Какая тебе разница. — Ипат положил шлем рядом с головой Рано и протянул Онисиму руку. — Ты же всё равно не поверишь тому, кто явился к тебе в бреду. Давай-ка присядем и поговорим, пока твоя подружка не прибежала тебя откачивать.

— Ты о ком? — Онисим сделал вид, что не понял.

— Не темни, брат Онисим, она тебе нравится, иначе ты бы давно поскакал к желанной цели. — Ипат присел на булыжник. — Ты лучше молчи и слушай, а то времени действительно мало. Не успел толком устроиться, уже делами завалили. А дела, сам понимаешь, бывают важные и неотложные, причём неотложные нужно делать раньше важных, а важные — не позже неотложных. Если кто-нибудь тебе пообещает, что в гробу отдохнёшь, — не верь.

— Я теперь вообще никому не верю, ему разве что. — Онисим указал на спящего Рано. — Да и то, пока он пьян в стельку.

— Это правильно. Так и надо. Я даже не прошу, чтобы ты верил мне. Только так — прими к сведению, что скажу. Объясню тебе, что такое Тлаа, откуда оно взялось и зачем ты здесь.

— Ну, зачем я здесь — это уж позволь мне самому решать.

— Тебе не позволишь — как же… — Ипат едва заметно усмехнулся. — Так вот: Тлаа — это зерно, эмбрион мироздания, зародыш вселенной, и чтобы оно проросло, в него надо привнести чью-то волю, слить его с чьей-то бессмертной душой, дать ему образ и подобие. Когда начнётся сотворение нового мира, Тлаа уйдёт в себя и покинет наш мир навсегда — и в этом единственное наше спасение.

— Чьё — наше?

— Если кто-то ради своих целей овладеет силами, заключёнными в Тлаа, получится не сотворение новой вселенной, а разрушение старой. Или кто-то изуродует наш мир до неузнаваемости, причём достанется всем — и Пеклу, и Кущам, а уж той реальности, где обитают временно живые, перепадёт круче всех. Понимаешь, Тлаа пробудился, и кто-то должен теперь увести его с собой куда подальше.

— А я здесь при чём? — Теперь Онисим старался не смотреть ни на собеседника, ни на замок — трава под ногами была своей, реальной, и это немного успокаивало. — И с чего ты взял, что мне не приспичит рушить города и строить дворцы?

— Это долго объяснять, брат Онисим, да и незачем. Ты, конечно, не бросишься спасать мир или родину, жертвуя собой, согласно Уставу Свецкорпуса и зову сердца…

— Издеваешься?

— Но у тебя есть цель, достичь которой тебе одному не по зубам, — как ни в чём не бывало продолжил Ипат. — Я могу помочь твоим парням вырваться из Пекла. Могу — но надо сделать так, чтобы я ещё и захотел. Они очень стараются, но уходить им просто некуда — из мёртвых не воскресают, а в Кущи им дорожка ещё долго будет заказана. У них есть только один выход — в тот мир, который ты им откроешь, который первое время будет тебе принадлежать и откуда не будет пути назад. Но ведь ты и хочешь именно этого. Разве нет?

— Я хотел только быть с ними — и всё.

— А вот сказок мне рассказывать не надо. Тогда ты бы просто утопился — ещё тогда, в Пантике. Нет, раньше — никто не мешал тебе подставиться под пули вместе со всеми там, в Сиаре.

— И что я теперь должен делать? — Онисим заметил, что замок начинает терять чёткость очертаний, а брат Ипат уже превратился в едва заметную тень, сквозь которую можно было разглядеть булыжник, на котором он сидит.

— Делай то, что считаешь правильным, — успел ответить бывший монах, беспокойный покойник, прежде чем исчезнуть. — Только без спешки и суеты.

На месте Ипата сидела Лида, успевшая переодеться в светло-серый комбинезон. Теперь она была чем-то похожа на школьницу, заблудившуюся в городском лесопарке. Она старательно делала вид, что ей уже порядком надоело ждать, пока Онисим очухается.

— Живой?

— Да.

— Идти можешь?

— Да.

— Ну тогда вставай и пошли. Мария не против.

Лида поднялась, достала из сумки две пузатые бутылки, поставила их рядом с Рано, что-то бормочущим во сне, и двинулась дальше по тропе. Онисим направился следом, стараясь не затоптать следы протекторов армейских ботинок, отпечатавшиеся в мелкой серой пыли.

3 октября, 10 ч. 08 мин., о. Сето-Мегеро.

— Ты где пропадал? — с нескрываемым раздражением спросил Харитон у запыхавшегося Свена Самборга, который явился в условленное место на полтора часа позже условленного срока.

— Дай пить, — хриплым шёпотом потребовал Свен и потянулся к термосу с холодным чаем. — Я там ждать, пока все уйти.

— У неё кто-то был?

— Лида к ней заходить.

— Одна?

— Да. Она уже ушёл.

— Куда?

— Туда. — Свен ткнул пальцем в сторону Скво-Куксо.

— Тем лучше, тем лучше… Значит, девчонке сейчас не до нас — по магазинам пошла. Что ж, пойдём и мы потихоньку, — предложил Харитон, слегка успокоившись. — Ты не забыл, что делать?

— Я своё дело знай, — гордо заявил Свен. — Самборг никогда не ошибаться.

— Главное, чтобы старуха ничего не заподозрила раньше времени. Эх, я бы сам с ней побеседовал, но ни по-альбийски, ни по-ромейски — ни в зуб ногой, а она по-нашему — как рыба об лёд.

Свен почесал затылок, соображая, кого это его сообщник собирается бить по-ромейски в зуб ногой и при чём здесь мороженая рыба, но переспросить не решился.

— Всё, шевели ходулями. — Харитон вручил Свену маленький, закупоренный воском узкогорлый фарфоровый сосуд. — Так и скажешь: хуннский бальзам, чудо народной медицины — мёртвого подымет. Требуй за него побольше и торгуйся до упора, а то она может и не поверить.

— Свен — не дурак, Свен — соображать, — заверил Самборг и не спеша направился к тростниковой хижине, стоящей на скальном уступе рядом с водопадом.

Минут через пятнадцать показалась аккуратно постриженная живая изгородь, запахло свежим пудингом и утренним кофе — старуха жила строго по расписанию и ни в чём себе не отказывала — иногда даже гостям кое-что перепадало.

Ломиться сквозь заросли, одновременно стараясь не раздавить драгоценный сосуд с драгоценной жидкостью, было непросто, и поэтому Свен не слишком торопился. Сначала он выбрался на тропу, ведущую к Чаше, и обнаружил вечно пьяного придурка Рано Портека, который то ли не смог дойти до старушкиного жилища, то ли уже приложился к свежедобытым напиткам. Две бутылки дорогущего арманьяка стояли рядом с телом, отложенные на продолжение банкета. Увидев такое дело, Свен как старый солдат, знающий толк в армейском юморе, недолго думая зашвырнул обе бутылки подальше в заросли, представив себе, как Рано, проснувшись, будет мучительно вспоминать, когда и где он опорожнил свою заначку. Дальше можно было идти не таясь, насвистывая на ходу бодрый мотивчик «Солдат удачи — больше, чем солдат». Главное — чтобы этим утром больше никого не принесло к старухе раньше времени, пока не сработает хитроумный замысел Харитона, суть которого хозяин единственного на острове особняка не изложил даже непосредственному исполнителю, ссылаясь на соображения секретности.

— Добрый утро, фру Боолди! — крикнул Свен, прежде чем отворить плетёную из лозы калитку. — Фру Боолди, гость приходить! Можно входить?

Молчание — знак согласия… Старушка вообще немногословна, но если она занята, то роль караульного у ворот выполняет её петух — взлетает на изгородь, начинает истошно кудахтать и угрожающе размахивать крыльями. Петуха не видно, значит, можно и войти.

— Добрый утро, фру Боолди. — Свен обнаружил старушку сидящей возле раскрытой настежь двери, ведущей в хижину, в плетёном кресле за плетёным столом, на котором стоял полный стеклянный кофейник и гостевая чашка — она как будто чуяла, что сегодняшнее утро не обойдётся без визитёров.

— Ты кто? — поинтересовалась Мария, даже не глядя в сторону гостя. Свен был у неё уже трижды, но она, видимо, не взяла на себя труда его запомнить — и это было кстати.

— Я есть Свен Самборг.

— Что ж — Свен так Свен… Чего ты хочешь, Свен? — Но заметив, что гость уже открыл рот, чтобы излагать свои проблемы, она вдруг махнула рукой. — Нет, не сейчас. Позже.

На мгновение Свену стало страшно. Харитон не посвятил его в подробности своего плана — он лишь пообещал, что в итоге, если всё произойдёт как надо, между ними и Тлаа не останется никаких серьёзных препятствий. Но Свен-то соображает, что главное препятствие для всех, кто стремится овладеть Чашей, — старушка Боолди, а значит, в сосуде, который поручено ей вручить, — вовсе не то… Нет, лучше не позволять себе лишних мыслей — вдруг она заглянет ему в глаза и всё поймёт.

— Пей кофе, Свен.

— Благодарю, фру. — Свен, почтительно склонившись над столом, наполнил свою чашку, и тут же рядом с ним возникло ещё одно плетёное кресло — точно такое же, как у Марии.

Он осторожно сел на краешек кресла, ещё не вполне веря в его реальность, поставил на стол сосуд, который до этого бережно сжимал левой рукой, и так же осторожно взял чашку — тот же хуннский фарфор, тоже, видимо, подарок гере Стругача… Рыбу тоже прикармливают, прежде чем забросить сеть.

Старуха, кстати, вовсе не выглядела умирающей — довольно румяное лицо, живые серые глаза, а что лицо изъедено морщинами — так попробуй доживи до таких лет, не сморщившись. Халат на ней тоже был хуннский, расшитый спящими драконами, и сама она была похожа на гадалку, которая ненавязчиво присматривалась к клиенту, прикидывая возможные размеры своего гонорара.

— Фру Боолди. — Если старуха молчит, нужно самому поддерживать беседу. — Я хотель передавать вам сувенир. — Свен слегка пододвинул фарфоровый флакон к центру стола.

— Хорошо, я потом посмотрю, — без энтузиазма отреагировала Мария.

— Это есть бальзам из Хунну, я его сам находить в гробница императора. — Свен изобразил подобие добродушной улыбки.

— Значит, ты где-то гробницу ограбил…

— Это не есть ограбить! Это есть для вас, — поспешил заметить Свен. Он и в самом деле участвовал в подавлении мятежа в хуннской провинции Шао-Лю — три тысячи фунтов в неделю, не считая двух сотен за каждого убитого мятежника и права брать всё, что понравится.

— Какая разница, для кого… — Мария уже потянулась к флакону, который вмещал в себя лишь несколько напёрстков драгоценной жидкости. — Говорят, это продлевает жизнь.

— Да, фру Боолди. Один сволочь мне двадцать тысяч предлагать.

— Я ничего не предложу, — тут же отреагировала Мария. — Я даже не знаю, нужно ли мне это.

— Все хотят жить.

— Я не хочу. Давно уже не хочу. Мне нужно туда, где Крис. — Мария на несколько секунд задумалась, потирая сморщенный подбородок дряблой рукой. — Но и оставлять здесь Тлаа, когда вокруг бродит столько отребья… Итак, что ты хочешь?

— Я хотель стать знаменитый! — Свен неожиданно для себя самого нарушил инструкции гере Стругача. Если старуха всё-таки готова заплатить, то пусть лучше что-то достанется славному солдату, кровь которого впиталась в землю трёх континентов, чем какому-то психу из Гардарики, которому нужен мир в виде вазы. — Я хотель слава и уважение. Чтобы все читать мой книги. Вот — это… — Он извлёк из нагрудного кармана «Пьяную Марусю с пулемётом» в потрёпанном мягком переплёте и протянул её Марии.

— Достойная цель. — Старушка едва заметно усмехнулась, взяла книжку, раскрыла её и положила на стол. — Если я проживу достаточно долго, я попробую тебе помочь.

— Мне не надо попробовать. Мне надо сделать!

— Ты не понимаешь… — Она вздохнула, с тоской глянув на собеседника. — Чтобы достичь славы, мало просто этого хотеть, надо обладать некоторыми достоинствами, надо быть кем-то.

— Я есть не кем-то.

— Я могу попробовать устроить славу, но только ту, которую ты заслужил. Согласен?

— Gut, я есть готов! — немедленно согласился Свен, даже не пытаясь объяснить себе, с чего это он вдруг вот так запросто поверил старухе. — Я всегда, фру.

— Тогда попробуем твой бальзам — и к делу. — Она легко сковырнула восковую нашлёпку на горлышке флакона и плеснула по капле снадобья в кофе себе и Свену. — Тебе тоже понадобится долгая жизнь.

Свен почувствовал, как его спина покрывается холодным потом, а мелкая дрожь предательски овладевает кончиками пальцев. Кто знает, чего в самом деле налил в этот флакон проклятый колдун… Если это даже не яд, то уж точно — и не бальзам, продлевающий жизнь. Но если отказаться выпить это, то сразу же откроется обман, и тогда лучше не думать о том, чем дело кончится. Самое большее, на что у него хватило воображения, — представить себя на вертеле над раскалёнными углями. Старушка, пока жива, может всё, и лучше с ней не ссориться.

Свен поднёс чашку к губам, сделал осторожный глоток, а потом, чтобы не мучиться, влил в себя остальное. Как ни странно, ничего не произошло, только старушка теперь смотрела на него с неподдельным любопытством и некоторой растерянностью, не торопясь отхлебнуть из своей чашки. Потянулись медленные секунды, даже ветер, казалось, совсем обленился, едва заметно колыхая цветы, обступившие посыпанную мелким гравием дорожку от калитки к хижине. Какое-то время Свен пытался побороть внезапно возникшее желание погрузиться в этот океан цветов, который теперь занимал всё пространство от горизонта до горизонта. Исчезла хижина, исчезла двугорбая вершина, исчезло прошлое и будущее — лишь Мария, загадочно улыбаясь, продолжала сидеть в своём кресле, и ему вдруг захотелось во всём признаться, покаяться перед этой славной, доброй и отзывчивой старушкой, сделать для неё что-нибудь хорошее. Оставалось лишь сожалеть о том, что ей ничего не надо, кроме невозможного. Он вдруг почувствовал, что его тело, ставшее совершенно невесомым, поднимается над океаном цветов. Ощущение немыслимой свободы и безграничной радости заполнило всё его существо. Под ногами была сморщенная ладонь Марии, и складки кожи казались глубокими канавами, а потом он скатился в пропасть между средним и указательным пальцами. «Marusja», — прочёл Свен огромную, серым по жёлтому, надпись, которая сначала смирно лежала в горизонтали, а потом начала вздыматься, как волна, накрывая его с головой…

3 октября, 10 ч. 45 мин., о. Сето-Мегеро.

Глядя сквозь стёкла оптического прицела, Харитон вдруг обнаружил, что его сообщник куда-то исчез. Ещё мгновение назад он сидел в кресле, и вот его не стало.

Как и ожидалось, Свен первым выпил эликсир, который делал людей доверчивыми и сговорчивыми. Харитон не раз пользовался им, добавляя в вино деловым партнёрам, поставщикам краденого антиквариата и просто девицам, с которыми проводил свободное от прочих занятий время. Но ничего магического в этом снадобье не было — обыкновенный йокский рецепт, напиток, в котором мочили губы жители становища во время камлания, чтобы им легче было отдавать свои душевные силы шаману, отходящему в мир духов. Помнится, старик Акай-Итур продавал это снадобье флаконами из-под одеколона по полтораста гривен. И было не очень-то понятно, почему Свена вдруг не стало, почему он не дождался приготовленной для него пули в висок… Замысел был прост и беспроигрышен: если старуха выпила «бальзамчик», можно было убрать Свена, а потом убедить её в чём угодно, хотя бы в том, что ей пора исчезнуть, а если флакон остался нетронутым, то пристрелить Самборга стоило затем, чтобы предстать перед Марией ее защитником и спасителем — верная возможность стать претендентом на наследство. Старуха всё равно когда-нибудь сдохнет! Но даже если выстрел запоздал, то вполне можно сделать вид, что была попытка прийти на помощь. Знать бы ещё, куда Свен подевался…

Когда Харитон подходил к аккуратно постриженной живой изгороди, он уже и сам поверил в заранее придуманную историю, иначе нельзя — Мария ценит в людях искренность, да и Тлаа от неё уже всякого такого успел нахвататься.

На полуоткрытой калитке сидел петух и угрожающе кудахтал, давая понять визитёру, что он не вовремя и в случае чего запросто получит клювом по темечку. С петухом Марии лучше было не ссориться — всякий, кто попытался бы проигнорировать мнение пернатого сторожа, мог неожиданно для себя очнуться где-нибудь на южной оконечности острова и утратить всякий шанс когда-либо получить аудиенцию при дворе нынешней повелительницы Тлаа, как, например, братья Клити, которым однажды по старой привычке вздумалось вломиться сюда с целью грабежа и вымогательства.

Харитон, демонстрируя неподкупному стражу абсолютное смирение, присел на специально предусмотренную для таких случаев лавочку и начал ждать, пока старушенция освободится.

ПАПКА № 3

Документ 1

«Маруся чистила пулемёт. Это было её любимое дело, если не надо было стрелять. Стрелять она тоже любила.

— Дыру протрёшь, — сказал ей Бой Гробер. Он не любил, когда Маруся чистит пулемёт, он всё время хотел от неё внимания и женской ласки.

Но Маруся на него и не взглянула — она сама знала, когда хватит.

— Давай выпьем, — сказал Бой Гробер и достал пол-литра бренди.

— Давай, — сказала Маруся, но чистить не перестала.

Бой выпил из горла ровно половину, а остальное протянул Марусе.

— Заливай, — сказала Маруся и открыла рот.

Но в это время где-то начали стрелять.

— Кажется, у нас проблемы, — сказала Маруся и отняла у Гробера бутылку.

— Это у них проблемы, — ответил Бой Гробер, доставая из-под лавки мешок с гранатами.

Мария выпила, закусила салом и передёрнула затвор. Пока они закусывали, негры успели всех перестрелять, кто был снаружи. Марусе сразу же пришлось открыть беглый огонь. Она стояла на пороге блиндажа и даже не думала кланяться пулям. После бренди ей всё было нипочём. Двоих негров с автоматами она срезала длинной очередью, а потом стала стрелять короткими во всё, что шевелится.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Бой Гробер и на всякий случай кинул две гранаты в кусты. Оттуда начали вопить, но скоро перестали.

Вскоре вокруг были одни трупы.

— Из наших живые остались? — спросила Маруся.

— А хрен его знает, — ответил Гробер и взвалил на плечо связанного главаря партизан Чомбо-Чака, за которого давали полмиллиона синеньких.

— Ну и ладно — ни с кем делиться не надо, — сказала Маруся и погладила свой пулемёт».

Свен Самборг «Пьяная Маруся с пулемётом», стр. 812, Копенхальм — 2982 г.

Документ 2

Многие исследователи ошибочно полагают, что Орден Святого Причастия в отдельные периоды своей истории занимался борьбой за чистоту веры, а его руководство придерживалось ортодоксальных религиозных воззрений. Безусловно, солдаты и соглядатаи Ордена принимали деятельное участие в «охоте на ведьм» и преследовании еретиков, сотрудничая со Священным Дознанием на территории Ромейской Империи и в её колониях, но нет никаких оснований утверждать, что Орден когда-либо являлся подразделением Церкви и признавал её верховенство. По свидетельствам ромейских историков XV–XVIII веков от основания Ромы, Орден возник в период между Первой и Второй Галльской войной и первоначально представлял собой некое сообщество магов, знахарей и прорицателей, ставящее перед собой задачу противодействия ромейской экспансии. Позднее, когда влияние Ордена распространилось далеко за пределы Галлии и даже Ромейской Империи, в кругах знати и интеллигенции распространилось мнение, что эта тайная, глубоко законспирированная организация пытается установить контроль над историческими процессами с целью избежать крупных социальных катаклизмов, параллельно стремясь познать истинный смысл жизни, сущность бытия и метафизические основы мироздания, не опираясь на какие-либо догмы. Показателен тот факт, что в период «охоты на ведьм» интересы Ордена и Церкви в целом совпадали, хотя известны отдельные случаи, когда силы и влияние Ордена использовались для спасения и укрывательства еретиков. Нередко Орден также покровительствовал алхимикам и чернокнижникам, не афишируя, впрочем, такого рода «благотворительность».

Нынешнее неприятие Ордена большинством религиозных конфессий обусловлено тем, что, по мнению многих иерархов, ОСП значительную часть своих действий не соотносит с догматами Церкви и Святым Писанием.

Май Катулл, статья «За седьмой печатью» в ж-ле «Архивный вестник» № 9 за 2980 г., Рома-Равенни.

Документ 3

В общественном сознании давно утвердилась тяга к привычному, тому, что даёт каждому индивиду покой и уверенность. Следует признать, что даже религиозность основной массы человечества основана не столько на вере, сколько на привычке и традиции. Лишь ничтожная часть ныне здравствующих людей рассматривает себя как часть мироздания или явление природы, прочие видят себя лишь в контексте текущих событий и сиюминутных интересов. Даже явления, которые носят явно сверхъестественный характер, не воспринимаются толпой как чудо, а вызывают потребность естественно-научного объяснения, которое, впрочем, достаточно заменить авторитетными заверениями, что такое объяснение, в принципе, существует. Неприятие сверхъестественного, возможно, и является причиной того, что как общество, так и каждый человек в отдельности всё реже и реже становятся свидетелями явлений, стоящих выше иллюзий понимания, которые мы сами себе строим. Впрочем, стремление избегать контактов со сверхъестественным вполне объяснимо — оно способствуют тому, что примитивное, разъеденное массовой культурой сознание с полной ясностью ощущает собственную ничтожность.

Гай Претто, статья «Философия, данная нам в ощущении», альманах «Любомудрие», Равенни — 2966 г.

Документ 4

Президенту Конфедерации Эвери Индо Кучеру.

От пожизненного правителя Наследного Президентства Сен-Крю благородного дона в двадцать третьем поколении Само Трювалье.

ЛИЧНОЕ ПОСЛАНИЕ

Глубокоуважаемый господин президент!

Спешу передать Вашему Высокопревосходительству Нашу глубокую признательность за поздравление Нас лично с недавним юбилеем. Спешу заверить Вас, что народ и правительство Сен-Крю, а также Мы лично всегда хранили самые тёплые чувства к народу и руководству Конфедерации Эвери. Мы помним тот неоценимый вклад, который Вы и Ваша страна внесли в развитие экономики Нашей страны, которая в настоящее время развивается динамично и поступательно.

Мы с благодарностью восприняли Ваше недавнее высказывание о намерении Вашей администрации призвать Западную Конференцию Кредиторов аннулировать внешний долг Нашего Президентства, накопившийся за последние 75 лет.

В знак признательности за этот благородный шаг, а также проанализировав исторические и геополитические аспекты известной нам проблемы, Мы заявляем об отказе от всяких территориальных претензий на остров Сето-Мегеро и с лёгким сердцем признаём протекторат Конфедерации над указанной территорией.

Ваш преданный друг Само.

Документ 5

«…и невозможно было понять, является ли открывшаяся передо мной каменная чаша чем-то рукотворным или это причудливый каприз природы. Я стоял на краю совершенно круглого углубления в широком скальном уступе, окружённого невысоким каменным бордюром, и понимал: это и есть то самое загадочное святилище неведомого духа Тлаа, который то ли вызывал у тахха-урду немыслимый ужас, то ли внушал им такое почтение, что никто из Людей Зарослей не посмел ступить на его землю.

Я бы, пожалуй, и сам не решился пройти последние несколько сотен метров, если бы не обнаружил следы давнего пребывания людей. В полутора сотнях метров от места моего ночлега обнаружилась надгробная плита, на которой была выбита надпись на староальбийском: «Здесь покоится прах лихого рубаки Пита Мелви, которому жажда золота затмила разум. Пит, ты получил то, что хотел, — твоя могила полна золота, и никто не посмеет его у тебя отнять». На плите лежала золотая диадема, украшенная крупными рубинами, но я не решился даже прикоснуться к ней — Френс Дерни никогда не бросал слов на ветер, и если он обещал покойнику, что никто не отнимет его золота, значит, так оно и есть. Но встреча с могильной плитой заставила меня совершить ошибку — я поверил, что самое страшное уже позади и можно без опаски двигаться дальше. И вот — каменная чаша лежала передо мной, медленно наполняясь тяжёлым голубоватым туманом, и я стоял, уже не в силах просто уйти, поскольку разум мой был затуманен странным ощущением невероятной лёгкости и свободы. В тот момент больше всего на свете я боялся себя самого. Мне казалось, что я могу всё, — и, как вскоре выяснилось, был недалёк от истины.

Более половины своих сбережений я потратил на эту экспедицию, обнаружив под залежами архивной пыли один из черновиков завещания Френса Дерни, того самого легендарного завещания, которое изначально не предназначалось для заверения нотариусом и о содержании которого знали только немногие из близких родственников и друзей Бича Двух Океанов. Как адмиралтейский капер Френс Дерни должен был сдавать в королевское казначейство большую часть своей добычи, но как разумный и практичный человек, естественно, делал это не далеко не всегда. Но и этот черновик пустил меня по ложному следу, поскольку, к разочарованию всей команды «Принцессы Кэтлин», рассчитывавшей, помимо стоимости фрахта, получить и долю сокровищ, ромейский галеон, и поныне лежащий на дне близ острова, оказался пуст.

Но в тот миг я ещё сожалел о том, что сокровища Дерни — всего лишь миф, не осознавая того, что в моей власти оказалось богатство, по сравнению с которым могло бы показаться ничтожным всё золото мира. До сих пор не могу понять, как я тогда решился сделать первый шаг и двинуться вперёд, всё глубже и глубже погружаясь в клубящийся голубой туман — наверное, потому, что я уже не вполне был самим собой, и тот, кто коротал вечное одиночество на дне этой чаши, уже стал тенью моего сознания…»

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 25 июля 2946 г. от основания Ромы.

Глава 4

3 октября, 15 ч. 22 мин., о. Сето-Мегеро.

— А если всё-таки окажется, что нам с тобой совсем не по пути? — спросил Онисим, когда Лида уже вошла по колено в голубое сияние, разлившееся по дну Чаши.

— А тебя никто и не спрашивает, куда тебе приспичило, — холодно отрезала Лида, оглянувшись. — Ты пока здесь никто. Я тебе уже говорила. Забыл? — Она помолчала, ожидая, что Онисим последует-таки за ней. — Ну хорошо. Ладно. Давай сначала мои дела сделаем, а потом твоими займёмся. Я помогу. Хочешь?

— Мои дела тебе могут не понравиться. Очень… — Онисим не успел закончить фразы, как почувствовал лёгкое головокружение и замер в ожидании очередного глюка — то ли сосна на болоте вырастет, то ли брат Ипат привет с Того Света передаст…

Но ничего подобного не произошло — только немного усилился шум в голове, но это могли быть и отголоски водопада, который остался позади два часа назад. А потом возникло ощущение полной беззащитности и бессилия. Как-то раз, пару лет назад, ещё в Пантике, он спрыгнул с волнолома в штормящее море — просто так, потому что был волнолом и было море… А может быть, он тогда старался пробудить в себе хоть какое-то чувство — пусть даже страх? Сначала волны отнесли его от берега, а потом, протащив мимо прибрежных скал, выбросили на дикий пляж, верстах в десяти от города. Тогда пенный гребень, прежде чем обрушиться на берег, сжал его тело тугими струями так, что Онисим не мог пошевелиться. Теперь же было ощущение, что сила, сравнимая с той по мощи и непреклонности, попыталась осторожно проникнуть в его сознание, при этом стремясь остаться незамеченной.

— Что это? — он задал Лиде этот вопрос, вовсе не надеясь на внятный ответ.

— Это Тлаа приветствует тебя. — Она усмехнулась, стоя уже по пояс в голубоватом мареве. — Знаешь — как собачка принюхивается к незнакомому человеку… Не бойся — не тронет. Фу! Он со мной.

Ощущение чужого присутствия внутри тут же пропало, но Онисим не почувствовал облегчения — уверенности в себе почему-то не прибавилось. Что-то заставляло его идти за этой девчонкой, которая, похоже, сама толком не знает, чего хочет — то ли крови, то ли мести, то ли всенародной признательности за расправу над «злобными угнетателями»… А ведь без очков видно, что ни первое, ни второе, ни третье ей не светит — сколько бы она ни хорохорилась, а убить ей под силу разве что таракана тапочкой. И всё-таки он шёл за ней — может быть, лишь потому, что она была именно такой — беспомощной, нахальной и красивой. Он вдруг поймал себя на том, что думает об этой маленькой разбойнице с теплотой, которая все последние годы в нём ни разу не пробуждалась, даже в тот день, когда он испытал беспредельный покой, лёжа на жёсткой скамейке в келье слепого настоятеля.

Лида исчезла из поля зрения — только что её спина маячила впереди, и вдруг её не стало, а из глубины синего тумана раздались булькающие звуки, а мгновением позже — приглушённый хриплый окрик по-эверийски и едва различимый треск выстрелов. Оставалось только нырять в эту густеющую на глазах синеву и искать невидимую брешь в пространстве, куда провалилась девчонка. Правда, для этого нужно поверить или хотя бы допустить, что всё происходящее вокруг — не бред, не фантазия, не ночной кошмар. В конце концов, было бы просто обидно однажды проснуться всё на том же частном пляже в Пантике, услышать бессмысленный щебет пляжных девиц и вопли придурковатых чаек. Наверное, после подобных кошмаров голова раскалывается…

Она вновь стояла перед ним, на этот раз лицом, а не спиной, и по серому комбинезону от плеча растекалось кровавое пятно.

— Ерунда, сейчас пройдёт, — сообщила она, видимо, заметив признаки беспокойства на лице своего подневольного спутника. — Тут всё проходит, тут ничего ни у кого не болит. — Что бы она ни говорила, а боль отпечаталась на её побледневшем лице, и было видно, что она едва держится на ногах. — Не подходи ко мне! — крикнула Лида, когда Онисим попытался подхватить её. — Без придурков обойдёмся.

Кровь на ткани начала таять, словно на неё брызнули пятновыводителем, и пулевое отверстие затянулось на ткани комбинезона. Она ткнула пальцем туда, где только что была рана, смахнула невидимую пылинку и тут же снова погрузилась в туман. На этот раз её не было не больше пары секунд, и обошлось без перестрелки. Теперь она с трудом вытягивала из тумана крупнокалиберный ручной пулемёт — эверийский SZ-17 весом пуда в полтора, а на плече её змеёй лежала пулемётная лента.

— Держи, что ли! Тяжело ведь.

— Это ещё зачем? — поинтересовался он, едва успев подхватить протянутое ему оружие.

— Узнаешь. — Она явно не была расположена что-либо объяснять. — Пошли. И не вздумай снова в обморок брякнуться, вояка.

Значит, кто-то её крепко обидел там, в прошлой жизни, на большой земле, если она решила оснастить своего мстителя такой вот трещоткой. Пулемёт был новенький, в смазке, и, скорее всего, из него ещё ни разу не стреляли.

— Ну, чего ты его рассматриваешь? — нетерпеливо спросила Лида. — Новьё — со склада взяла. Только ты, как доберёмся, сразу не стреляй. Я сначала речь скажу, чтоб знали, гниды, за что страдают.

Последнюю фразу она произнесла несколько неуверенно, и Онисим решился задать вопрос:

— Ну и в кого же мы будем стрелять? — Не то чтобы его это сильно интересовало, но если уж он вообще пошёл за ней, надо было знать, какая роль ему уготована — пугала, убийцы или жертвы.

— Во всех, кого увидишь, но только потом…

Онисим воткнул конец ленты в патронник и краем глаза заметил, как вздрогнула Лида, когда он передёрнул затвор. Видимо, ей и самой было уже не по себе от собственной затеи.

Тем временем голубой туман подступил к подбородку, снизу донёсся неразборчивый гул, и поверхность чаши под ногами начала мелко вибрировать.

— Руку дай. — Лида схватила его за запястье и потянула за собой — вглубь тумана, и сразу же вслед за этим ступни перестали чувствовать опору.

Странно, но знакомого пьянящего чувства полёта, как при затяжных прыжках с парашютом, не возникло, может быть, потому, что не было видно того места, куда падаешь.

— Держись! — Её голос дрогнул, и хватка на его запястье ослабла.

Онисим левой рукой стиснул покрепче пулемёт, а правой нащупал её талию и прижал к себе.

— Не лапай! — тут же отреагировала Лида, но в тот же миг они выпали из тумана, который теперь превратился в клубящиеся облака, висящие над головой.

Внизу, словно на географической карте, расположилась береговая полоса Внутреннего моря — полуостров Лацо, похожий на огромный ботинок, почти упирался полуоторванным каблуком в Северную Ливию, а справа яркой зеленью сверкал бисер беспорядочно разбросанных островов Великой Ахайи.

— Нам туда. — Лида ткнула пальцем в сторону Вечного Города, рассыпавшегося множеством огней почти на четверть полуострова. — Ты только не потеряйся раньше времени.

Видение погасло, и они погрузились в темноту. Невидимый вихрь подхватил их и понёс куда-то мимо обрывков слабого рассыпчатого свечения, которые постепенно скручивались в воронку, в горло которой их затягивало всё стремительней с каждым мгновением.

— Не думай ни о чём — мешаешь. — Лида обхватила его шею, и чем стремительнее становилось падение, тем сильнее сжимались её руки.

— А если задохнусь? — терпеливо поинтересовался Онисим, не делая, впрочем, попыток освободиться.

— Не успеешь, — отозвалась Лида, и в этот момент лопнула, словно стенка мыльного пузыря, тонкая перегородка, отделявшая их от цели.

Над ними куполом возвышался свод, освещённый несколькими тусклыми синими фонарями. Ряды глубоких мягких кресел поднимались вверх амфитеатром, а к высокой мраморной трибуне, украшенной золотым орлом, вела широкая мраморная лестница, вдоль которой, словно стражи, стояли статуи суровых мужей в тогах. Мраморный зал Ромейского Сената встретил их полумраком и безмолвием — эти стены не пропускали даже слабых отголосков гула Вечного Города, а стрелка на огромном циферблате, висящем под самым куполом, уже приближалась к горящей старинным золотом цифре XII.

— Дура… Ну почему я такая дура… — Лида повалилась на нижнюю ступень лестницы, и плечи её начали вздрагивать от частых всхлипов. — А ты! — Она повернула к нему заплаканное лицо. — А ты не мог подсказать? Тоже мне десантник! Трепло. Восемь часов разницы. Эти сволочи сейчас по кабакам сидят или сучек своих трахают, а я тут, как дура последняя… — Она говорила негромко, но, повинуясь проверенной веками акустике, её голос заполнял всё помещение, отражаясь от массивного купола, лежащего на плечах атлантов.

— Успокойся, детка. — Онисим положил пулемёт на невысокий парапет из яшмы, отделяющий полторы сотни сенаторских кресел от мест для приглашённых, прицелился и нажал на спуск. Потребовалось не более секунды, чтобы изваяние цезаря Конста, завоевателя Галлии, рассыпалось в мраморную крошку. — А теперь нацарапай здесь что-нибудь гвоздиком по-галльски и давай до дому, а то и вправду придётся в кого-нибудь стрелять. Ты же этого не хочешь.

— Сейчас… Я сейчас. — Лида едва заметно кивнула, вытирая слёзы рукавом. — Только у меня гвоздика нет. Вот. — Она достала из нагрудного кармана губную помаду. — Сейчас.

Она подошла к массивному постаменту, над которым возвышалась трибуна, и старательно вывела несколько знаков древнего рунического письма.

— И что это значит? — поинтересовался Онисим, разглядывая надпись — при синих лампах дежурного освещения она казалась начертанной кровью и выглядела довольно зловеще.

— Не знаю. — Лида вырисовывала последний знак, втирая в камень остатки помады, и казалось, что сейчас она от усердия высунет язык. — Ромен всегда оставлял такую надпись.

Где-то в глубине здания завыли запоздалые сирены, и топот многочисленных сапог донёсся со стороны запасного выхода. Преторианская гвардия спешила немедленно покарать неизвестных преступников, каким-то образом проникших в святая святых Ромейского Союза. Здание Сената считалось здесь чуть ли не храмом власти, порядка и законности.

— Пошли! — Как только дверь распахнулась, Лида бросила на пол помаду и прижалась к Онисиму. — Да брось ты свою бандуру.

Бывший поручик без малейшего сожаления отбросил пулемёт, и сразу же купол над головой распахнулся навстречу звёздному небу. Они летели над городом, раскинувшим свои огни от горизонта до горизонта, и Лида смеялась во весь голос, как настоящая ведьма, Святая Маргарита, ещё не приобщившаяся к свету раскаянья.

— Тут подожди, — сказала она как бы вскользь и исчезла.

Онисиму тут же показалось, что он вот-вот свалится на древнюю булыжную мостовую, устилавшую площадь перед Пантеоном. Рука сама по себе дёрнулась туда, где должно было бы находиться кольцо от парашюта. Кольца не оказалось, но и падения не последовало — наоборот, невидимые воздушные потоки потащили его вверх, и вскоре огромная площадь стала казаться тёмным пятнышком, утонувшим в море огней.

— Я же говорила — подожди! — Рядом возникла Лида, и обе её руки были заняты большими, туго набитыми пакетами, на каждом из которых было изображено лицо с куцей бородёнкой под лихо заломленным беретом, то же, что красовалось на её футболках и зажигалках. — Я в магазин заскочила. Или ты поголодать решил? На вот — помоги. — Она сунула ему один из пакетов, освободившейся рукой ухватила Онисима за ремень, и город внизу исчез, растворившись в лоскутах постепенно светлеющего голубого тумана.

Когда он решился открыть глаза, оказалось, что Лида стоит рядом, стряхивая с себя песок. Изумрудные волны лениво набегали на тот же пляж, на который он ещё вчера свалился с неба, и та же горластая компания продолжала развлекаться неподалёку. От моментально притихшей группы пляжников отделилась загорелая фигура и торопливо направилась к ним.

— Привет, Лида. — Слегка полноватая, но довольно миловидная дама лет тридцати или около того кивнула и Онисиму, понимающе улыбнувшись. — Звала на кофе, а тебя и нет. Ну, понимаю, понимаю. Может, познакомишь?

— Хочешь — сама знакомься. — Лида, не глядя на неё, вытащила из пакета пачку сигарет.

— А ты меня не превратишь в лягушку за то, что я с твоим кавалером прогуляюсь?

— В крокодила я тебя превращу! — Лида присела на свой плед, который так и пролежал здесь всё время, пока они отсутствовали.

4 октября, 14 ч. 30 мин., Р. Сиар, Лос-Гальмаро, Гуманитарный университет.

— На самом деле в том, что там сейчас происходит, нет ничего удивительного. Нет — удивительное, конечно, есть, но вы уж поверьте — ничего необычного. Просто Господь наш сдал этот мир с недоделками, а может быть, его подмастерья где-то схалтурили.

— Извините, дон Карлос, а за подобные слова вас от Церкви не отлучат? — перебила Дина не на шутку разошедшегося старичка, старшего эксперта фольклорного отдела Коллегии Национальной Безопасности Республики Сиар. — Насколько я знаю, безбожников здесь не очень-то жалуют.

— О, дона Дина, не беспокойтесь. Моя должность и моя повседневная работа на благо Свободы и Процветания дают мне возможность позволять себе некоторые вольности. Но вернёмся к нашим баранам. — Дон Карлос снял с полки толстый фолиант, от которого за версту несло древностью, и аккуратно вытер пыль с корешка. — Вот это — один из ранних списков дневников Виттора да Сиара, который, как вам, надеюсь, известно, первым ступил на эту благословенную землю. К слову сказать, он был не просто беспощадным завоевателем и разбойником, но и весьма образованным для своего времени человеком. И его дневники позволяют нам судить о многом, чего после его появления здесь просто не стало. Так вот… О чём это я?

— О Витторе да Сиаре, — напомнила Дина.

— Да, да… Он, несомненно, был великим человеком и бесстрашным воином. Имея всего полторы тысячи солдат… Так, — дон Карлос на некоторое время умолк, а потом звонко хлопнул себя по лбу. — Вы знаете, дона Дина, кажется, я временами начинаю впадать в маразм, но всё равно — едва ли в Сиаре найдётся хоть один специалист, который был бы сведущ более меня в вопросе, который вас так интересует. Так вот — после частичного истребления вабассо-урду, населявших территорию нынешней провинции Вальпо… Нет, кажется, я захожу слишком издалека. С вашего позволения, я вам зачитаю одну запись.

— Я, собственно, и сама…

— Нет-нет, здесь несколько архаичная орфография, и без соответствующих навыков… — Дон Карлос снял очки с толстыми выпуклыми линзами и начал бережно перелистывать страницы. — К тому же, дона Дина, сиарский язык на тот момент ещё не сформировался, и рукопись, знаете ли, вообще на древнеромейском. А, вот! «Лета 2154-го от основания Вечного Города месяца Блаженного Августа числа 22-го мой отряд удалился от крепости Вальпо на тысячу семьсот стадий. Наше движение вперёд было замедлено не столько сопротивлением дикарей, сколько необходимостью расчистить торную дорогу через труднопроходимые участки зарослей, которые язык не поворачивается назвать лесом…» Так — это ещё не совсем то… Вот. «…помня о своей задаче установить временную западную границу имперских владений, я считал необходимым либо заставить дикие племена присягнуть императору Терцию, либо истребить их. Поскольку ни малейшего понятия о верности и чести эти полузвери иметь не могли по природе своей, мы обычно прибегали ко второму средству как более действенному, делая исключение лишь для тех, кто называет себя маси-урду…» Впрочем, дона Дина, я не буду утомлять вас чрезмерно длинными цитатами, лучше уж положусь на собственную память. Итак, маси-урду поразили предводителя конкистерос тем, что никто из них не носил оружия, никто не пытался оказать сопротивления, а некоторые довольно легко и быстро освоили язык бледнолицых пришельцев, в известных пределах, конечно. Кстати, ещё при жизни адмирала некоторые маси уже служили во вспомогательных подразделениях колониальной гвардии. И вот, если я не ошибаюсь, это произошло 30-го сентября того же года, адмирал направил отряд капитан-командора Сильвио да Баллисто на северо-запад от форта Удоросо, в район компактного проживания ватаху-урду, людей Красного Беркута. Накануне к дону Виттору явилась депутация жрецов Мудрого Енота, и один из них пытался предупредить завоевателей о том, что поход на ватаху-урду может быть опасен не только для ромеев, но и для всех обитаемых миров. Представьте себе, дона Дина, у дикого, казалось бы, народа были более ясные и масштабные космологические представления, они уже тогда оперировали такими понятиями, как «вселенная», «мироздание», «множественность миров» и так далее… К слову сказать, в Старом Свете даже большинство священников, наиболее образованных в тот период людей, весьма примитивно толковали Писание, а сфера духовного представлялась ими предельно материальными образами. Многие так и представляли себе Бога седобородым дедушкой, а ангелов — младенцами с крылышками. Святой Батист однажды данной ему властью принудительно расстриг двести священнослужителей в Иверии, как он сам выразился, за дремучую тупость.

— Дон Карлос, мы, кажется, отвлеклись, — решилась Дина прервать собеседника.

— Да, да… Со мной это бывает. Увлекающаяся натура, знаете ли. С тех пор, как я перестал читать лекции в университете, чего-то в жизни не хватает. — Лицо старика приняло печальное и одновременно виноватое выражение. — Так вот — о Тлаа… Жрецы сказали нашему славному адмиралу, что ватахи грозились разбудить спящего Тлаа, и тогда тот, кто первым войдёт в святилище, не только сокрушит врагов и уничтожит память о них, но и станет вечным владыкой вселенной, и всё, до чего дотянется его взор, будет подвластно ему. Должен заметить, что Тлаа — это не имя собственное. На языке большинства местных урду это слово означает — зерно, зародыш, посев, засада, яма-ловушка и даже спящий вулкан. Кстати, не знаю, пригодится ли вам для дела подобная информация, но гора Скво-Куксо, которая находится на интересующем вас острове, — вулканического происхождения, и у тех же маси есть легенда о том, что Великая Скво сотворила многие земли из своего огненного молока. Так, кажется, меня опять не туда понесло. Вы, дона Дина, не стесняйтесь — временами напоминайте, о чём у нас разговор. Так вот — о Тлаа… То, что сейчас творится на Сето-Мегеро, — это вовсе не единичный случай. Кстати, тогда, как и следовало ожидать, Виттор да Сиар, что вполне естественно, не принял всерьёз предупреждение, и отряд Сильвио да Баллисто был почти полностью уничтожен, а тех, кто чудом уцелел, сам адмирал приказал повесить, не желая, видимо, чтобы кто-то узнал, как это произошло. Так что ватаху-урду исполнили свою угрозу, и, в конце концов, ничего катастрофического не произошло. Поверьте, дона Дина, мне понятно ваше беспокойство, и, конечно, раз на раз не приходится, но не стоит пытаться вмешиваться туда, где мы ничего не смыслим — это иная культура, иная логика. Мы, с нашим пониманием сути вещей и явлений, не в состоянии предугадать последствий нашего вмешательства. Может быть, оно и станет причиной катастрофы, которой мы все так опасаемся. Извините, я должен принять лекарство. — Дон Карлос выдвинул ящик стола и достал оттуда фарфоровую ступку с жёлтым порошком и бутыль зелёного стекла с тёмной густой жидкостью. — Сам не знаю, что это такое, но способствует. У местных знахарей фантастическое чувство ответственности. — Он положил в стакан пару крохотных мерных ложечек снадобья, капнул туда же из бутылки, разбавил смесь минеральной водой и выпил всё это мелкими глотками. Казалось, что морщины на его лице слегка разгладились, а устало набрякшие веки взлетели вверх. — Если бы не это, от меня сейчас была бы только одна польза — чучело набить. Так вот — по обрывкам разнообразных свидетельств об этом эпизоде, и сопоставив несколько легенд разных племён, мне удалось понять, что случилось там, в землях ватаху-урду, восемьсот лет назад. Возможно, я и не стал бы вам этого говорить, но сам команданте приказал мне быть с вами откровенным.

— Вы меня в чём-то подозреваете? — Дина даже не стала делать вида, что удивлена.

— Помилуйте… Заподозрить вас можно только в одном, и то — это не подозрение, а твёрдая уверенность. Если бледнолицые интересуется магией аборигенов, значит, последует неуклюжее, нелепое вмешательство в сферу духовных сил, которая формировалась здесь тысячелетиями. Местные маги посвящают учению всю жизнь, и нелепо думать, что, просто нахватавшись информации, можно рассчитывать на какой-либо успех.

— Но ведь вы тоже…

— Моя прабабка была маси, кстати, как и у нашего уважаемого команданте.

— Итак, у вас приказ, — безжалостно заявила Дина после короткого напряжённого молчания.

— Ну что ж… — Дон Карлос тяжело вздохнул. — Мне придётся начать издалека. И учтите, я не могу ничего знать наверняка, и всё, что я скажу, — лишь гипотезы, предположения и домыслы. Вам наверняка известна популярная история о том, как несколько подмастерьев имели несчастье взбунтоваться против Творца, желая заняться самостоятельным творчеством, не оглядываясь, так сказать, на проект.

— Да, не слишком ли издалека вы начинаете?

— Нет, не слишком. — На этот раз дон Карлос даже слегка улыбнулся, заметив на лице собеседницы скептическое выражение. — Некоторым из мятежников пришлось не сладко — их низвергли в Пекло, где они, кстати, неплохо устроились, заставляя страдать заблудшие души до полного и безоговорочного раскаянья. Но среди бунтарей нашлись существа более дальновидные и тщеславные, которые ради своей цели, ради призрачной свободы, решили пожертвовать всем. Они отреклись от своих имён, от личности, от воли, оставив себе лишь энергию Творения, силу, которая непостижимым нам способом способна сдвигать горы, поворачивать реки вспять, превращать воду в вино и так далее… Они стали частью дикой природы, они стали незаметны и никому не подвластны до той поры, пока продолжался их сон. А спать они собирались долго — пока там, — дон Карлос ткнул пальцем в потолок, — не забудут о том, что они когда-то были.

— А вот об этом в Писании, насколько я помню…

— …ничего не написано, — закончил фразу дон Карлос. — И это естественно. Я, хоть и позволяю себе порой крамольные мысли, добропорядочный прихожанин, исповедуюсь регулярно у самого кардинала де Стефано.

— Отвлекаетесь, дон Карлос, — торопливо заметила Дина.

— Да, пожалуй… — Старик налил себе минералки, но пить не стал. Теперь он говорил, не глядя на Дину, а наблюдая, как со дна стакана поднимаются пузырьки. — Писание, как известно, записано боговдохновенными пророками — это как бы отчёт Господа нашего о проделанной работе. Те элоимы, что так ловко уклонились от выполнения своих прямых обязанностей, стали невидимой брешью в этом мире, который когда-то казался прекрасным и, можно сказать, совершенным. Кто же признается, что допустил такое… А теперь вернёмся к экспедиции Сильвио да Баллисто. Их осталось семеро, семеро из восьмиста. И источником тех крамольных мыслей, что я вам сейчас изложил, являлись протоколы их допросов и вот эта книга. — Дон Карлос дрожащей рукой погладил фолиант. — Их казнили за ересь. Адмирал впоследствии неоднократно ставил себе в заслугу, что он на корню пресёк распространение ереси неслыханной, а потому особо опасной. И чтобы подчеркнуть свои заслуги, он подробно изложил суть этой ереси в своих дневниках. Забавно, не правда ли?

Дина промолчала, понимая, что старика-профессора не очень-то интересует её мнение, да и сам разговор ему всё больше становится в тягость.

— Ну а теперь о Сквосархотитантхе…

— О чём?

— Не о чём, а о ком. Вообще-то, в моей версии произошедшего масса неясностей и белых пятен, но, кроме меня, никто не пытался разгадать эту головоломку. На самом деле ватахи не решились выполнить свою угрозу, никто из них не смог бы нарушить табу. Они принесли жертву Катлеоцептантхагани, Создателю Всего Сущего, Властителю Судеб, и им был дан знак, не знаю, какой именно, но они обратились за помощью к людям Мудрого Енота, которые были не столь воинственны. Не знаю уж почему, но выбор их пал на юную жрицу Сквосархотитантху, которой были внятны голоса предков. К тому же она была хранительницей некоего талисмана, который, по мнению жрецов Красного Беркута, мог подчинить Тлаа воле своего владельца и позволял ей бывать сразу в нескольких местах. В данном случае я передаю лишь буквальный смысл имеющихся у меня свидетельств, не пытаясь их толковать. Так вот — эта самая Сквосархотитантха сначала сама вошла в Тлаа, а потом приказала ему войти в неё. И новая вселенная возникла не за пределами нашего мира, а внутри этой юной жрицы, даровав ей силы, которые действуют вопреки законам, данным нам Творцом. Камни, брошенные ею вверх, не возвращались на землю, одной лишь силой желания она могла воздвигать храмы и подчинять своей воле духов. Она встретила жестоких завоевателей и просто приказала им умереть, а тех немногих, кто нашёл в себе силы не подчиниться безмолвному приказу, сочла достойными знания тайн, которые в ней были отныне заключены. Маси, кстати, считают, что она до сих пор жива, что она сохранила молодость и не может позволить себе умереть, поскольку внутри её — целый мир, который бесконечен, как и наша вселенная. Когда я думаю об этом, дона Дина, меня переполняет ужас, восхищение и сострадание. Как можно жить вечно, храня в себе это сокровище, эти звёзды и планеты, судьбы мириадов живых существ, веру, любовь, надежду, страхи и сомнения… Если она позволит себе умереть, всё это тоже погибнет. Погибнет или вырвется на волю, и это будет означать Конец Света, потому что два мира не смогут ужиться в одной скорлупе мироздания. Дона Дина, мне плохо, простите… — Он потянулся к стакану с минералкой, но старческая рука безвольно упала на стол.

В тот же миг входная дверь распахнулась, и в кабинет ввалился подполковник Муар в сопровождении бригады врачей, которые тут же пристроили старику капельницу. Моложавый седой доктор глянул на стол, где продолжала стоять ступка с зельем, и коротким взмахом руки столкнул её на пол.

— Опять он этой мерзости нажрался, — констатировал врач, искоса посмотрев на Дину.

— Кажется, вы утомили нашего дорогого профессора, — заметил подполковник, помогая ей подняться из кресла. — Вы знаете, доктор Кастандо — национальное достояние свободного Сиара, и забота о его здоровье — вопрос национальной безопасности.

— Я понимаю, — отозвалась Дина. — Надеюсь, с ним ничего страшного.

— Я тоже на это надеюсь. — Вид у начальника личной охраны команданте был более чем озабоченный. — Кстати, должен вам сообщить, что на протяжении всей вашей беседы велась аудиозапись. Каждое слово, сказанное доном Карлосом, представляет для нас величайшую ценность. Это может показаться странным, но он и с нами не всегда бывает достаточно откровенен.

ПАПКА № 4

Документ 1

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу, лично, секретно.

Считаю необходимым продлить срок моего пребывания в Сиаре на две недели. Все связанные с этим вопросы согласую с сиарской стороной самостоятельно. Подробный отчёт о проделанной работе и план дальнейших действий будет передан в наше консульство в Лос-Гальмаро, хотя я полагаю, что ни выводы, ни планы не приведут Вас в восторг, но смею напомнить, что вся ответственность за успех операции возложена на меня.

Резидент Спецкорпуса по Юго-Западному региону полковник Кедрач.

Документ 2

Главе Высокого Конклава

Вселенской Церкви Господа Единого, святейшему кардиналу Адриану Луцию.

Монсеньор, к сожалению, из семнадцати священников, которых нам выделил епископат Равенни, только двое способны прочесть толковую проповедь, а трое уже и вовсе скончались от лихорадки. Остальные только и могут кадилом махать и кое-как бубнить службу. Вероятно, поэтому страх заставил нескольких солдат Галльского легиона, оставшихся в живых после жестокого нападения дикарей из засады, нести богопротивную чушь, содержание которой я излагал Вашему Святейшеству в своём прошлом письме. Чтобы закрепиться на этих благодатных и обширных землях, столь необходимых Империи, нельзя опираться только на силу оружия. Вчера из Нового Карфагена прибыла очередная флотилия, доставившая в Вальпо 3000 солдат. Чтобы держать в покорности дикарей, мне хватило бы и половины. Монсеньор, вы как человек, имеющий военный опыт, должны понимать, что одними бананами армию не прокормишь! Три тысячи солдат и ни одного мастерового, ни одного землепашца, ни одного вышколенного лакея или толкового повара, ни одной женщины, в конце концов! Зная, с каким уважением относится к Вам Их Боголюбивое Величество, цезарь Терций, я прошу при случае найти возможность убедить его в необходимости увеличить вдвое количество судов, направляемых в Западные Провинции, и, кроме новых когорт и военных припасов, прислать сюда с семьями добропорядочных мирных граждан Империи. Я приму всех — разорившихся торговцев, безземельных крестьян, нищих, каторжников, срамных девок — любая сволочь здесь придётся к месту, с ними, по крайней мере, ясно, что надо делать.

На удивление, оказалось, что некоторые из местных дикарей оказались восприимчивы к Слову Божьему, и уже дюжины три краснокожих посещают освящённую прошлым летом церковь Святого Диметрия. Но честно говоря, меня это скорее настораживает, чем радует, хотя я прекрасно понимаю, что без истинной веры никто не в состоянии служить с должным рвением Империи и Святейшему Престолу.

Если Вы получили это послание, значит, в гавани Равенни уже стоит каравелла «Благодарение», в трюмах которой находится 1000 талантов пряностей, 200 талантов серебра и 12 талантов золота, предназначенных для Святейшего Престола. Капитан Гай де Брюссо, если Вы милостиво пригласите его на аудиенцию, передаст лично Вам лично от меня 9 великолепных рубинов. Если Ваше ходатайство перед цезарем возымеет должный успех, то я получу возможность направлять Вам столь же ценный груз трижды в год. Но прошу учесть, что из четырёх судов, выходящих из Вальпо, обычно только три достигают метрополии.

Адмирал флота Их Боголюбивого Величества цезаря Терция, Виттор да Сиар. Лета 2156-го от основания Вечного Города месяца Доблестного Юния числа 6-го.

Документ 3

Магистру Ордена Святого Причастия, срочно, секретно.

Высокий Брат! От братьев из Сиарского Дома поступают тревожные сообщения. Есть все основания полагать, что миссия полковника Кедрач носит вовсе не ознакомительный характер, в чём нас пыталось убедить командование Спецкорпуса. Можно считать абсолютно достоверным тот факт, что, посетив святилище Мудрого Енота, она встречалась лично с Сквосархотитантхой. К сожалению, братья из Сиарского Дома не имеют прямого доступа именно в это святилище Мудрого Енота, и нам не удалось узнать о содержании их беседы. Внушает серьёзные опасения не столько сам факт указанной встречи, сколько нежелание командования Спецкорпуса уведомить о ней Орден, а это — прямое нарушение договорённости о согласованных действиях в рамках совместной операции. Вывод из этого можно сделать лишь один, и он крайне неутешителен: Спецкорпус, вероятно, ставит перед собой цели, отличные от тех, о которых заявлял генерал Сноп. Видимо, Тайная Канцелярия, помимо согласованного плана, прорабатывает возможности использования так называемого Тлаа в качестве средства для достижения каких-либо политических целей. Не исключено также, что полковник Кедрач действует по собственной инициативе, и командование Спецкорпуса не поставлено в известность о её планах. В любом случае было бы в интересах нашего общего дела дать указание братьям из Сиарского Дома нейтрализовать полковника Кедрач всеми доступными им средствами. Но, насколько мне известно, она пользуется личным покровительством Сиарского диктатора, и, возможно, достать её обычными средствами не представится возможным. В этом случае можно пойти даже на то, чтобы призвать для исполнения этой миссии кого-либо из рыцарей Третьего Омовения.

Высокий Брат, я понимаю, что это — крайняя мера, на которую Орден идёт лишь в исключительных случаях, но Вы более, чем кто-либо другой, представляете себе последствия того, что упомянутая Дина станет второй Сквосархотитантхой, оставшись при этом на государственной службе.

Посланник Ордена Святого Причастия при Малом Соборе Единоверной Церкви, рыцарь Второго Омовения Семеон Пахарь.

Документ 4

«Уже целый день граждан всего Ромейского Союза будоражат сообщения о странном инциденте, произошедшем прошлой ночью в здании Сената Ромейского Союза. Но до сих пор ни пресс-центр преторианской гвардии, ни соответствующая сенатская комиссия, ни следственные органы не дали исчерпывающего объяснения того, каким именно образом злоумышленники проникли в одно из самых охраняемых в мире зданий, какова была их цель, были ли они задержаны или убиты на месте преступления, а также — какой ущерб был нанесён залу заседаний и были ли человеческие жертвы? Но, к счастью, помимо официальных источников, существуют и неофициальные, а популярность нашей газеты даёт нам возможность изыскивать средства для получения информации из неофициальных источников, близких к официальным кругам.

К сожалению, ответы, которые мы получили у отдельных рядовых преторианцев и гражданских служащих, с одной стороны, совершенно не внесли ясности в суть происшествия, а с другой — в какой-то мере объяснили столь долгое и упорное нежелание кого-либо из сенаторов сделать сколько-нибудь внятное заявление.

Итак, факты:

— злоумышленников было двое — мужчина в камуфляже, предположительно эверийского покроя, с крупнокалиберным ручным пулемётом и девушка в гражданской одежде без оружия;

— каким образом они оказались в зале заседаний — до сих пор не выяснено, поскольку они не были зафиксированы ни средствами наружного наблюдения, ни внутренними видеокамерами в помещениях, прилегающих к залу заседаний, ни караульной сменой;

— при проверке вентиляционной системы не было обнаружено каких-либо следов или повреждений;

— злоумышленником была расстреляна статуя цезаря Конста работы великого Фабия (рыночная стоимость — не менее 65 000 000 сестерций);

— на трибуну губной помадой нанесена надпись галльским руническим письмом, которая переводится как «улыбнись своей смерти», подобные надписи (разумеется, не помадой) обычно оставлял на месте преступления известный галльский террорист Ромен Карис;

— злоумышленники скрылись в неизвестном направлении необъяснимым образом;

— от беспорядочной стрельбы преторианцев значительно пострадал интерьер зала заседаний, в том числе древний барельеф «Цезарь Ромул сажает оливковое дерево», который, по оценкам экспертов, почти ровесник Вечного Города;

— префект преторианской гвардии и центурион, командовавший караулом в ту ночь, сняты с должностей и взяты под арест, им предъявлено обвинение в преступной халатности.

Всё произошедшее было бы уместнее считать скорее злостным хулиганством, чем попыткой террористического акта, если бы не ряд совершенно мистических подробностей. Например, один из высокопоставленных гражданских чинов после просмотра видеозаписи камер слежения во всеуслышание заявил, что узнал Ромена Кариса, хотя его могила на кладбище в Руа уже год как стала местом паломничества подогретых националистической пропагандой юнцов и экзальтированных девиц…»

Газета «Трибун», печатный орган общественной организации «Единое Отечество», Рома — 29 сентября 2985 г.

Документ 5

«Всё, что произошло за последние дни, наверное, станет моим вечным кошмаром, который мне придётся пронести через весь остаток жизни. Френс Дерни действительно не бросал слов на ветер, и его проклятие не выдохлось даже через века.

Тогда, впервые погрузившись в голубой искрящийся туман, я ещё не знал, что обратного пути для меня не будет. Нечто необъяснимое гнало меня вперёд, и когда свет небес погас над моей головой, меня обуяло ощущение всемогущества, о котором я не могу сейчас вспомнить без приступа жгучего стыда. Не знаю откуда, но я знал, знал совершенно точно, что любое желание, которое взбредёт мне в голову, немедленно исполнится, и когда в моих руках оказался какой-то предмет, которого я не смог сразу разглядеть, я бросился прочь от этого жуткого места. Я бежал, но в глубине сознания зрело понимание того, что скрыться от всемогущего призрака, Хозяина Чаши, мне уже не удастся никогда.

Потом оказалось, что я прижимаю к груди пергаментный свиток, рукопись Диона из Архосса, древнего мудреца, жившего за пять веков до основания Вечного Города. «Прежде чем открыть эту книгу, подумай, достаточно ли ты крепок сердцем и разумом, чтобы без страха и сомнений заглянуть в Бездну», — так писал об этой рукописи Корнелий Дракар в апокалиптическом трактате «Эпитафия смыслу». Я всегда мечтал о ней как коллекционер, понимая, что мечта эта несбыточна, и не относясь всерьёз к тому, что написано в ней. Боюсь, что теперь, когда она у меня есть, я не найду в себе сил прочесть её или даже показать кому-либо.

Первым моим желанием было немедленно покинуть остров и никогда более сюда не возвращаться, но когда через пару дней ноги донесли меня туда, где возле берега стояла «Принцесса Кэтлин», моей решимости явно поубавилось. Хотя я приказал капитану следовать в Сальви для пополнения припасов, чтобы потом отправиться в обратный путь, червь сомнения постепенно подтачивал мою волю. Оказавшись в сиарском порту, вдали от всего, что внушило мне такие опасения за свою бессмертную душу, я начал малодушно думать о том, что отправиться домой, не познав сути явления или хотя бы не попытавшись это сделать, — недостойно истинного исследователя. Теперь я понимаю, что во мне поднялась низменная жажда всемогущества, которую я прятал сам от себя за высокие слова.

Я отправил письмо Марии и дал указание вновь высадить меня на острове, а судну следовать обратно в Камелот, выписав капитану чек на оговорённую ранее сумму. Если бы я знал тогда, к чему приведёт моё малодушие!

Я высадился на острове, проследил, как выгружаются ящики с оружием и припасами, и сразу же двинулся в сторону двугорбой вершины. Я не оглянулся даже тогда, когда с корабля донёсся прощальный гудок. Если бы, пройдя десяток миль и взобравшись на первый из лысых холмов, я посмотрел в сторону океана, мне пришлось бы обнаружить, что «Принцесса Кэтлин» и не собирается уходить, а по моим следам уже движется отряд матросов, вооружённых карабинами и лопатами.

Путь к Чаше занял двое суток. Я не спешил, я знал, что спешить некуда и впереди у меня, возможно, вечность.

Тлаа ждал меня — я это явственно почувствовал, и по поверхности голубого тумана пробежало что-то подобное волне, и я знал, что это вздох облегчения — вечное одиночество кончилось, сливаясь с моей волей, с моим сознанием, силы Тлаа начали медленно стремиться к бесконечности. Я не сказал ни слова даже самому себе, боясь невзначай признаться в истинных причинах своего возвращения, но я чувствовал, как Тлаа, Хозяин Чаши, впитывает в себя даже тени моих мыслей, моих затаённых желаний.

На этот раз я уходил счастливым, отбросившим все сомнения и переживания. Сила Тлаа пребывала во мне, моя воля пребывала в нём. Я решил построить хижину неподалёку от Чаши и знал, что она уже стоит и ждёт своего вечного постояльца. Мне ещё предстояло научиться управлять его силой, а ему — познать мир, который внутри меня. И эта эйфория продолжалась до тех пор, пока я не дошёл до могилы несчастного Пита Мелви.

Они лежали здесь — возле вывороченной из земли надгробной плиты, все девятнадцать. Их глаза, казалось, были выжжены блеском золота, которым и вправду была наполнена вскрытая могила. Капитан был ещё жив, он погружал ладони в груду сокровищ, а из пустых глазниц, словно слёзы, сочилась кровь. Потом он умер, без стона упав на золотые монеты. Исполнилось единственное желание Френса Дерни, которое он оставил здесь на совести Тлаа. Никто не посмел забрать у Пита Мелви его золото.

Пожалуй, в тот миг мне впервые стало по-настоящему страшно. Стыдно и страшно. И тут я принял на себя ещё более тяжкий грех. Больше всего прочего я испугался, что кто-то может узнать о моём постыдном поступке. С ясного неба донёсся раскат далёкого грома. И только просидев полдня наедине со своим отчаяньем, я понял, что нет больше «Принцессы Кэтлин», стоявшей на якоре в полумиле от берега. Судно погибло, рассыпалось на куски, смешалось с океаном по воле моего желания. Три матроса, оставшихся на вахте, и кок Тим Бренди, добрейшей души человек, — они тоже погибли, но уже не по завещанию Френса Дерни, а по моей, и только моей вине. Теперь у меня нет пути назад. И пусть Мария лучше считает меня погибшим. Я не хочу и не могу делиться с ней той тяжестью, что легла отныне и навсегда на моё сердце».

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 7 августа 2946 г. от основания Ромы.

Глава 5

6 октября, 19 ч. 08 мин., о. Сето-Мегеро, западное побережье.

Ленивая волна накатывалась на берег, переваливаясь через уткнувшуюся в песок резную фигуру Живы. Что это — удача или испытание? Для тех, кто сохранил верность древним богам, увидеть поверженного идола — великое испытание и великая скорбь, тем более что в этих руках едва ли хватит сил, чтобы поставить вертикально дубовое бревно в пол-аршина диаметром и пять аршин длиной.

Леся-Тополица вдруг поймала себя на том, что думает о священном идоле как о простом бревне, бесчувственном куске дерева. Впрочем, не всё ли теперь равно… Священные дубравы далеко, Кудесник отсюда не услышит её мыслей, всё пошло прахом, и жить совершенно не хочется…

— Тебе жаль его? — Голос показался знакомым, но оборачиваться не хотелось — зачем кого-то видеть, с кем-то разговаривать, если последнее испытание осталось позади, и мир по ту сторону жизни и смерти, скорее всего, будет так же пуст, как и этот бездыханный мир, в котором даже боги мертвы. Они мертвы, они не могут защитить даже себя. — Тебе жаль его? — повторил свой вопрос тот, кто стоял за спиной. Нет — он уже сидит рядом на корточках, положив ладонь ей на плечо.

— Мне жаль себя, — отозвалась она, уже решив встать с колен, перешагнуть через поверженного бога и идти дальше — навстречу волнам, пока они не сомкнутся над головой.

— А меня?

Теперь она узнала голос. Рядом сидел тот самый художник, эвериец, Патрик, с появления которого на борту и пошло всё наперекосяк.

— Уйди. — Она просто не нашла в себе сил выразиться полнее и красноречивее.

— А если я тебе скажу, что знаю место, где они стоят все семеро? Все семеро, и как новенькие…

А вот это стоило того, чтобы задуматься. Леся не могла простить ему того минутного сладкого ужаса, когда она оказалась внутри той нелепой картины, где от всего, что было вокруг, веяло чем-то болезненным, и лишь Седмица, возникшая посреди нагромождения нелепостей, придавала всему этому какой-то смысл. И вдруг стало понятно, что именно Патрик имел в виду.

— Уйди! — На этот раз Леся решила объяснить свою позицию более доступно, но поняла, что её запаса эверийских слов явно недостаточно. К тому же в окружающем мире что-то изменилось — художник начал творить, не дожидаясь её ответа.

Невидимая кисть замазала вечереющее небо размашистыми лиловыми мазками, и потёки краски поползли вниз, заслоняя собой далёкий горизонт, к которому липли едва различимые силуэты нескольких кораблей.

— Ты думаешь, тут всё просто так… — приговаривал Патрик, размахивая гигантской кистью и поглядывая на Лесю с хищным торжеством. — Я ведь сюда притащился, когда ещё блокаду не установили. Тут, кроме старухи, никого ещё не было. Я ей деда помогал хоронить. Только ты не подумай, что я сам ничего не могу. Я сам всё могу, даже больше, чем всё!

Какая старуха? Кого хоронить? Леся не стала задавать эти вопросы вслух. Тогда, ещё на борту самолёта, Патрик ей даже понравился, а его предложение прогуляться по пейзажу, рождённому воображением художника, привело её в бурный, хотя и недолгий восторг. Изнутри творение Патрика выглядело ещё более нелепым и противоестественным, чем снаружи.

На этот раз над горизонтом, выгнутым сумасшедшей дугой, висело четыре разноцветных солнца, а под ногами кишели черви с человеческими головами. Бессчётное количество кошачьих глаз на тонких фиолетовых стеблях прорастало сквозь это шевелящееся месиво, они раздувались, словно воздушные шарики, и лопались, наполняя воздух запахом застоявшейся гнили.

— Главное, ничего не бояться! — кричал Патрик. — Это мой мир, и он мне ничего не сделает, пока я его не боюсь. И ты не бойся — тогда всё будет нормально, просто отлично! Восторг! Полный улёт! Здесь я могу всё! Хочешь апельсин? — Он взмахнул кистью, как волшебной палочкой, и одно из глазных яблок окрасилось в ярко-оранжевый цвет и покрылось блестящей пористой коркой. Он протянул Лесе то, что получилось, но она испуганно отстранилась. — Не хочешь — не надо! — Патрик зашвырнул своё творение в сторону горизонта, и к небесному своду прилипло пятое солнце.

— Я хочу уйти отсюда, — сказала Леся, стараясь не выдать испуга и отвращения. — Давай уйдём. Пожалуйста.

— Подожди, это ещё не всё.

Почва под ногами вздыбилась, и с вершины возникшего бугра с визгом начали скатываться свернувшиеся в клубки черви. Леся зажмурилась, стараясь подавить приступ тошноты, а когда нашла в себе силы вновь открыть глаза, оказалось, что на возвышенности стоит Божественная Седмица: сёстры-близнецы Жива и Навь, одна — дающая жизнь, другая — отпускающая из жизни, Даж, Прах, Чур и Волос — владыки четырёх стихий и Род — владыка времени и продолжения жизни…

— А теперь можешь принести в жертву своим богам всех этих тварей, — удовлетворённо заявил Патрик. — Помочь?

— Давай уйдём, — повторила Леся, отвернувшись от кумиров. Идолы хоть выглядели как настоящие, но само пребывание их посреди всей этой мерзости казалось ей кощунственным. — Или просто дай мне умереть. Не мешай хотя бы…

— Хорошо, хорошо… — Казалось, художник был разочарован тем, что не получил законную порцию восторгов. — Сейчас. Только давай всё-таки попробуем… То есть я попробую. — Он открыл этюдник, висевший на плече, достал из него скальпель, измазанный краской, и воткнул его в пространство рядом с Навью.

В полотне образовалась брешь, и сквозь образовавшийся просвет показался кусочек океана. Патрик аккуратно вырезал изображения идолов, но когда ветер растащил лоскуты созданного им пейзажа, изображение Седмицы, возвышающееся над волнами медленного прибоя, начало меркнуть и вскоре растворилось в лучах закатного солнца.

— Сволочь! — Патрик с размаху зашвырнул этюдник туда, где только что стояли идолы, и сел прямо на мокрый песок, обхватив голову руками.

— Что с тобой? — на всякий случай поинтересовалась Леся. Теперь ей хотелось просто уйти подальше от поверженного изваяния Живы, но оставлять рядом с ним сумасшедшего живописца тоже казалось ей неправильным.

— Отстань! — Патрик глянул на неё исподлобья. — Иди куда хочешь. И оставь меня в покое.

— Хорошо. — Согласиться было нетрудно, надо было только решить, в какую сторону идти.

Патрик ухватил её за щиколотку и заговорил вновь:

— Ну неужели эта старая грымза права?! Ты знаешь, что она говорит? Что моя мазня слишком нелепа и бессмысленна, чтобы она могла бы быть на самом деле. Она говорит, что все плоды моего воображения — пустое место. Тоже мне — ценительница живописи! А ведь многие думают по-другому. Многие! Мне меньше ста тысяч за картину не платили. А если бы эти идиоты, которые такие бабки отстёгивали, смогли бы посмотреть изнутри на то, что купили? А? Абсурд будит воображение! Ужас будоражит кровь, видения смерти пробуждают к жизни. А может быть, старуха всё это сама подстраивает? Внутри своих полотен я свободен и всемогущ, но здесь… Она ведь говорит, что мои монстры просто нежизнеспособны, а пейзажи мертвы. Может, на самом-то деле всё у меня здорово получается, а она просто гадит мне. Может?

— Может, — на всякий случай согласилась с ним Леся. — А теперь давай Живу поставим. Надо вытащить её из воды и вкопать. Поможешь?

— Я — художник, — попытался возразить Патрик.

— Вот и отдохнёшь малость, — заметила Леся, вынимая заколку из волос. — А потом мы с тобой принесём жертву Живе, а в этом и труд есть, и радость. Хочешь?

— Чего?

— Узнаешь. — Леся сбросила с плеча лямку лётного комбинезона и, ухватив Патрика за плечо, потянула его туда, где волны неторопливо накатывались на берег, переваливаясь через уткнувшуюся в песок резную фигуру.

Восход Вчерашней Луны, Пекло Самаэля.

— Продолжай, — мрачно сказал Самаэль, по-прежнему не удостаивая даже взгляда здоровенную рогатую жабу в генеральском мундире. — Говори. Я тебя вижу.

— Мессир, право, стоит ли вам утруждать себя… — проквакала жаба, виновато поджав уши.

— А по-моему, это ты не желаешь утруждать себя, — холодно заметил Несравненный.

Генерал Квабб не стал ни возражать, ни оправдываться — и то и другое было чревато самыми непредсказуемыми последствиями. Занимая высокий пост архимерзейшего стратега при штабе Их Непотребства, он не любил ситуаций, последствия которых непредсказуемы.

— Я разработал глобальный стратегический план нейтрализации незаконного вооружённого формирования, уклоняющегося от плановых истязаний, — заявил Квабб, изобразив причудливый реверанс, в результате чего от мундира отскочили две пуговицы. — Разрешите излагать?

— Попробуй, — милостиво позволил Несравненный, разглядывая перстни на своих длинных бледных пальцах.

— Концепция моего плана, Ваше Непотребство, состоит в том, чтобы пойти по пути наименьшего сопротивления и тем самым достигнуть устойчивого эффекта, который никоим образом не выходит за рамки установленного вами порядка и направлен на поддержание должного уровня псевдогармонии в пределах вверенного вам сектора Пекла…

— Короче.

— Я полагаю, что для достижения необходимого эффекта нам следует прекратить попытки интенсифицировать боевые действия, направленные на нейтрализацию безусловного противника.

— Заткнулся бы ты, придурок! — завопил зелёный чёртик, привязанный за копыто на длинную верёвку к высокому своду. — Будь проще, и бесы к тебе потянутся.

— А ты тут чего делаешь? — Самаэль поднял левое веко, и мелкий бес попал в его поле зрения.

— Выполняю ваше распоряжение! — отрапортовал зелёный чёртик. — Вы же сами приказали мне повеситься.

— А почему не за шею?

— В вашем приказе не уточнялось, за какую именно часть организма…

Окончание фразы потонуло в громовом хохоте Несравненного, который, испытав внезапный приступ весёлости, забыл поддерживать себя в человеческом состоянии и начал стремительно менять обличья — от червя с кошачьей головой до гигантской рептилии.

— Иди в задницу, — добродушно посоветовал Самаэль, прохохотавшись, и зелёный чёртик с радостным визгом, перекусив верёвку, умчался искать ближайшее место, в которое его послали.

— Продолжай, — уже более заинтересованно повторил Несравненный. — Только не будь слишком многословен.

— Короче, — сменил тон генерал Квабб. — Нам же плевать, сколько времени их вот так вот изматывать. Лет через сто или двести им так обрыднет эта мясорубка, что они сами на сковородку попросятся, а мы им — хрен в задницу. Мол, за что боролись, то и получите.

Квабб умолк, смакуя плоды своего стратегического мышления и мысленно протыкая в погонах дырку для очередной, девяносто третьей, звёздочки.

— Ты меня успокоил, — неожиданно добродушно сказал Несравненный, и у Квабба похолодели конечности. Похвала Их Непотребства могла иметь самые непредсказуемые последствия, а Квабб как архимерзейший стратег…

Гигантская рептилия отправила рогатую жабу в пасть вместе со всеми орденами и прочими регалиями, и теперь Кваббу предстояло выйти примерно через то же место, куда сейчас направлялся зелёный чёртик, если, конечно, Несравненный не возжелает переварить его без сухого остатка. Впрочем, это был не худший выход из создавшегося положения и явный знак того, что Их Непотребство целиком и полностью одобрили предложения своего стратега.

6 октября, 19 ч. 10 мин., о. Сето-Мегеро.

«А почему бы не спросить у самого Тлаа о том, где может находиться эта штука?» — это соображение посетило его столь внезапно и показалось таким заманчивым, что Харитон даже отказался от мысли нанести визит старухе, тем более что пошли уже четвёртые сутки ожидания аудиенции, а проклятый петух никак не желал пропустить его за ограду. В конце концов, много ли толку от того, чтобы явиться к Марии и сообщить, кто именно пытался спасти её от гнусного отравителя, подлого наёмника, который нагло пытался втереться в доверие? Время всё равно упущено. Даже если она и упомянет в своём завещании без вести пропавшего гражданина Соборной Гардарики Харитона Стругача, то едва ли эта запись займёт много места. Она наверняка сразу сообразила: во флаконе вовсе не то, что говорил Свен, иначе не стала бы настаивать, чтобы тот выпил первым. Теперь он и виноват во всём, бравый солдат, согласно смете… Старуха, поняв, в чём дело, скорее всего, сама отправила вояку к предкам, но это не означало, что о нём можно забыть. Алкаш Рано, например, однажды упился до полного не могу и попёрся купаться. Двое суток без малого пытался собой рыбок покормить, а когда на берег вынесло его, посиневшего и вздувшегося, так Лида, эта маленькая дрянь, только руку приложила ему ко лбу, слегка всплакнула, и пожалуйста — очнулся этот отброс общества и сразу же к бутылке потянулся. Оказалось, что мёртвые хоть и не потеют, а с бодуна им тоже несладко приходится.

Харитон разобрал винтовку и уложил её в чехол, думая теперь только об одном: попытаться прошмыгнуть к Чаше незамеченным или всё-таки отметиться у Марии? Старуха вполне могла быть не в духе, и раньше нередко случалось, что она под настроение просто вышвыривала с острова тех, кто пытался без её ведома пообщаться с Тлаа. Хоть вид у неё неважнецкий, а собачиться с ней ещё рановато — лучше всё-таки подождать, пока сама окочурится. Да и вообще, разговаривать с ней без толмача — дело тухлое. Вот Свен, покойник, здорово устроился — шесть языков успел освоить без падежов в пределах устава караульной службы. Жалко — без толку жизнь свою положил. Но что поделаешь — несчастный случай на производстве. Польза от него была бы, но не за всякой пользой стоит гоняться. Люди — скотина неблагодарная, и было бы обидно в самый ответственный момент, когда уже всё на мази, схлопотать пулю в спину. А вот что Маркела шлёпнуть пришлось — это жаль. Уходить надо было, а он, гнида, в штаны вцепился, как клещ, — не сдвинешь. Рано или поздно он бы всё равно раскололся — и про Диск, и про всё остальное, никуда бы он не делся. А теперь вот ищи-свищи, пока не облысеешь…

Значит, так… Главное — представить себе, как он выглядит, припомнить вырезанные на нём знаки, почувствовать то тепло и лёгкое покалывание, которое охватывает ладонь, когда берёшь его в руки. Интересно, почему Олав Безусый, имея такую вещицу, пользовал её только для того, чтобы бродить где ни попадя и соваться куда не надо? Не врубался, наверное, толком, какая сила в его руки попала… Дикий народ эти варяги, дикий и туповатый. Взять, например, Свена того же…

Так, хватит мечтать, пора и делом заняться. Мария после раннего ужина обычно дремлет часок-другой, только бы петух не разорался, тварь бдительная…

Харитон осторожно шагнул на тропу и, стараясь ступать как можно тише, двинулся в сторону Чаши. К старухе можно было заглянуть и на обратном пути, если в этом ещё будет надобность. Поначалу всё шло гладко — до тех пор, пока он не дошёл до развилки.

— Сволочь! Где?! — Словно из-под земли поднялся Рано Портек и вцепился в воротник рубашки. — Куда пузыри дел, сука?! Выжрал?!

— Да тихо ты. Какие пузыри? — искренне изумился Харитон. — Не проспался, что ли? — Он оттолкнул Рано в заросли, и оттуда донеслись всхлипы и неразборчивые причитания.

Пора было двигаться дальше, но что-то мешало решиться на следующий шаг — как будто впереди разверзлась невидимая пропасть. Со стороны хижины раздался боевой петушиный вопль и недовольное кудахтанье. Рано, видимо, решив не связываться со вспыльчивой птицей, бодро уползал на четвереньках в сторону водопада — только покачивание листьев папоротника выдавало направление его поспешного отхода.

Теперь оставался только один выход — немедленно явиться к Марии и попытаться растолковать ей на пальцах, что произошло и как он, гражданин Соборной Гардарики Харитон Стругач, пресёк коварный замысел подлого варяга.

Тень промелькнула над головой, и в следующее мгновение здоровенные когти железной хваткой вцепились ему в загривок, сверху обрушился воздушный поток, а земля стремительно ушла из-под ног. Он кричал, но встречный ветер относил крик в сторону океана, и невозможно было услышать собственных воплей. Внизу промелькнул водопад, потом зелень сменилась обнажённым камнем, а вскоре рядом закружила мелкая белая крупа — медленные взмахи исполинских крыльев подняли снежную сыпь со сверкающей на солнце поверхности ледника. Морозный воздух обжёг щёки, а петух, выросший до неимоверных размеров, поднимался всё выше и выше. Когда внизу показалась двугорбая вершина, когти, впивавшиеся в плечи, разжались, и Харитон лишился чувств, испытав напоследок приступ холодного липкого ужаса.

Сознание возвращалось медленно, и он не хотел, чтобы оно возвращалось… Почему-то казалось, что стоит открыть глаза, и он увидит ухмыляющегося Свена с развороченным черепом или что-нибудь ещё более нелепое и жуткое. Сладкая мечта о фарфоровом мире, изящном, изысканном, сверкающем и послушном, ради которого можно пойти на всё и перешагнуть через всё, представлялась ему теперь прекрасной хуннской вазой, по которой с болезненным хрустом расползались мелкие трещины, и вот-вот она осыплется, превратившись в бесформенную груду осколков. И это было неизмеримо страшнее только что пережитого ужаса. Каждая новая трещинка в голубоватом фарфоре болела как собственная рана.

Петух как ни в чём не бывало прогуливался по двору и даже выглядел слегка сонным. Мария сидела в кресле напротив и, глядя ему в глаза, протягивала чашечку давно остывшего кофе, может быть, ту самую, которая предназначалась для неё — с целебным снадобьем, хуннским бальзамом, шаманским зельем, вакциной правды, эликсиром бескорыстия. Что ж, нельзя обижать хозяйку… Хозяйку обижать опасно… Но почему всё так?! Как она догадалась обо всём? Мысли, что ли, читает?

— Твои мысли читать скучно. — Мария говорила, но звучал вовсе не её голос, и еле заметное шевеление тонких, как ниточка, губ не совпадало с произносимыми словами. — Твои мысли не стоят того, чтобы в них заглядывать. Ты просто глупое дитя, глупое и жестокое. Ты опасен, и я не понимаю, как ты сюда попал. Но ты скажешь мне. Правда? Только сначала выпей вот это.

Нет! Пить нельзя, иначе не сможешь солгать, пропащая душа. А правду сказать нельзя, иначе… Но он чувствовал, что старуха уже и так знает больше того, в чём он мог бы признаться. Оставалось только тихо порадоваться тому, что он действительно не знает, где сейчас находится Диск. Стоит только расстаться с надеждой когда-нибудь получить эту славную штучку, и ваза, покрывшаяся трещинами, символ мечты, источник смысла — рассыплется в пыль, и после этого жить станет просто незачем.

— Ты безумен, — сказала Мария и посмотрела на него с искренним состраданием. — А значит, вполне достоин того, к чему стремишься. — Она вытряхнула из флакона на землю остатки зелья и поманила его пальцем. — Полезай. Там всё, чего ты хочешь. Можешь рушить города и строить дворцы. Можешь всё, что тебе заблагорассудится, но только там. И не пытайся выбраться. Да ты и не захочешь.

Горло флакона превратилось в ревущий смерч, но ему хватило доли мгновения, чтобы ворваться в скрытую за ним пустоту. Но ещё до того, как пробка закрыла обратный путь, Харитон увидел перед собой светящуюся дорожку, по обочинам которой посреди первозданной темноты начали проступать силуэты несравненных ваз, а в глубине дивной росписи оживали прекрасные танцовщицы, а крохотная фигурка писца преданно смотрела ему в глаза, выражая готовность записывать каждое его слово, чтобы оно стало законом для бескрайнего мира, заключённого в фарфоровую скорлупу.

6 октября, 19 ч. 35 мин., о. Сето-Мегеро.

Мария подняла ладонь, на которой стоял флакон, и тот медленно поднялся в воздух, а потом, набрав скорость, помчался к заснеженной вершине. Всего несколько мгновений прошло, прежде чем он воткнулся в твёрдый снежный наст на высоте 3633 метров над уровнем океана.

Однажды, может быть, через тысячу лет, какой-нибудь наивный болван найдёт вот этот флакончик, и его пробьёт любопытство: что скрыто там, под пробкой, залитой потемневшим от времени воском… И на волю выйдет джинн, которому до смерти надоело жить среди воплощений собственных фантазий, прекрасных, нелепых и неживых. А вот три желания своего спасителя этот пленник едва ли захочет исполнить…

7 октября, 20 ч. 10 мин., о. Сето-Мегеро.

Лилль Данто неторопливо брёл по пляжу, время от времени ковыряясь клюкой в песке. Шумная компания, вьющаяся вокруг смуглокожей красотки Сирены, недавно откочевала в другое место, и там, где происходил пикник, должно было остаться что-нибудь ценное — например, банка овощных консервов или прошлогодняя газета. Конечно, в этом затянувшемся сне можно было без особого напряжения обойтись и без протухших новостей, и без пищи, но желудок почему-то временами требовал своего, как будто всё происходило наяву. А может, и вправду это всё не сон? Может быть, окружная жандармерия таким вот образом решила очистить город от всякой рвани вроде старины Лилля? Подсыпали что-то в бесплатный обед, и вот, пожалуйста, — Лилля Данто, добропорядочного обывателя, даже сохранившего копию гражданского свидетельства, в состоянии полного бесчувствия перетащили куда-то к чёрту на рога, чтоб не мозолил глаза налогоплательщикам. Помнится, Лида, эта славная добрая девочка, говорила, будто это остров… Значит, если всё время идти вдоль берега, рано или поздно придёшь туда, откуда вышел. А если попробовать не есть? Наверное, если сдохнуть от голода в этом сне, проснёшься у себя, под мостом Герцога де Лакри, ставшим, можно сказать, родным домом… Так — почти полбутылки арманьяка! Нет, пить на голодный желудок, да ещё в такую жару — значит навредить собственному здоровью, которого и так осталось с поросячий хвостик. Кстати, о свинине — может быть, поискать Лиду… У неё всегда найдётся что-нибудь для старика Лилля. Кусок ветчины с хлебом, например. Хотя на самом деле нет ни хлеба, ни ветчины, ни Лиды, но всё равно было бы приятно разнообразить этот сон не объедками, а чем-то более пристойным. Были когда-то и лучшие времена, но об этом лучше не вспоминать. Свобода стоит того, чтобы за неё терпеть лишения, тем более что к ним не так уж трудно привыкнуть. Общество назойливо заботится и о тех, кому от него ничего не нужно. Для того и хранится в нагрудном кармане копия гражданского свидетельства, чтобы каждый день получать свои полсестерция в казённой богадельне. Все деньги уходят на то, чтобы оплачивать банковский сейф, в котором хранятся боевые награды — шесть медалей и два ордена. Иначе стибрят, а это единственное, чего немного жаль. Если однажды потрясти ими в богадельне, этот толстый боров, который сидит за конторкой и ставит галочки в толстой тетради, сразу же побежит хлопотать о пенсии и комнатухе для заслуженного ветерана трёх локальных конфликтов. Это-то и напрягает. Прошлое осталось в прошлом, зато теперь никаких забот и никаких потребностей, кроме естественных.

Однажды, после пятнадцати лет безупречной службы, его попёрли из армии за то, что подстрелил офицера, который спьяну ломился на охраняемый периметр, реагируя на окрики и выстрелы в воздух лишь отборной бранью. За это могли и на каторгу упечь лет на десять, но учли боевые заслуги и спустили дело на тормозах, просто отправив капрала Данто в отставку без выходного пособия. А потом оказалось, что жить там, где не всё делается по команде, не так уж и легко. Через десяток лет он уже прочно стоял на ногах на самом дне жизни, оправдывая свою беспомощность стремлением к свободе, которая дороже справедливости. Прошли ещё долгие годы, прежде чем он сам себе поверил.

Лилль тряхнул головой, отвлекаясь от внезапно навалившихся на него непрошеных мыслей, и поймал себя на том, что уже слегка отхлебнул из бутылки. Ну нет… Пить в одиночку — последнее дело, даже во сне. Хотя напиток, похоже, настоящий, как в хорошем кабаке. Значит, есть возможность показать самому себе, как Лилль Данто презирает богатство и роскошь, от которых только лишнее беспокойство. Густая янтарная струйка полилась из горлышка бутылки, искрясь в лучах закатного солнца. Вот — было пойла сестерций на пять, а осталось одно мокрое пятно на песке, к тому же пахнущее клопами. Клопы — это мерзко, но пора бы им сделать своё дело. Сколько раз приходилось просыпаться оттого, что кровососы покоя не дают, а теперь вот — никак.

Он поставил ступню на мокрое место, а потом посмотрел на отпечаток стёртой подошвы. Вот он — след человека, которому от этой жизни ничего не надо, потому что он испытал всё и через всё прошёл! Вот он — след человека, который… Нет — это след не человека, а башмака, значит, чтобы оставить след человека, надо разуться. Со шнурком долго возиться не пришлось — он сразу же разорвался, стоило к нему прикоснуться. Лилль торопился, чтобы успеть, пока песок не высохнет. Подумалось, что те отпечатки подошв, которые он оставлял, бредя вдоль полосы прибоя, мгновенно смывали волны, а этот след должен сохраниться надолго, может быть, даже до утра.

Итак, ступня свободна от драных оков цивилизации, и можно приступить к делу. Но ветер уже испарил пахучую влагу с верхнего слоя песка, и след босой ноги получился нечётким, почти таким же, какие ломаной цепочкой тянулись за ним вдоль берега. Что ж, не вышло в этот раз — получится в другой. Спешить некуда и можно сделать ещё немало попыток увековечить факт своего существования! Вот и ещё одно преимущество личной свободы — не надо никуда спешить и всегда можно отложить на завтра то, чего не хочется делать сегодня. Лилль опустился на колени, набрал пригоршню песка и начал тонкой струйкой сыпать его на дно отпечатка собственной ступни. Одной пригоршни не хватило, и он зацепил вторую, но пальцы его задели за что-то твёрдое. Это могло оказаться той самой вожделенной банкой консервов, и он сразу же забыл о намерении замести след. Сначала из песка не выковыривалось ничего, кроме нескольких бесполезных камешков, и Лилль уже потерял надежду хоть что-то найти, когда в руках его оказался странный предмет — небольшой диск то ли из дерева, то ли из кости, покрытый причудливым узором. Вещь была красивая и, наверное, ценная, но совершенно бесполезная — на зуб не попробуешь, а красоты и так кругом хватает.

Его вдруг одолела тоска по привычным местам, где Лайра неторопливо протекает под мостом, сложенным из гранитных глыб, а между постаментами, на которых возвышаются статуи двух оруженосцев славного герцога де Лакри, можно укрыться от ветра и дождя, найти приятную компанию, которая не докучает разговорами и охотно делится по вечерам небогатой дневной добычей. Нет, пора завязывать с этими пальмами, этим морем и этой публикой, не понимающей культурного обхождения! Пора избавиться от этого затянувшегося сна, а то ещё подумают братья босяки-санкюлоты, что старина Лилль сдох во сне, и сбросят его в Лайру, чтобы отнесло подальше от надёжного убежища.

По поверхности диска пробежали едва заметные искорки, и причудливое сплетение непонятных знаков начало едва заметно светиться. В тот же миг Лилль отчётливо расслышал рокот мотора, доносящийся сверху, и поднял глаза. Оказалось, что над головой повис знакомый пыльный свод. Внезапно стало гораздо прохладнее, и босая ступня ощутила холод шершавого камня.

— Эй, Лилль! Ты откуда? Привет, привет, дружище. — Морис, молодой ещё парень, не больше года назад прибившийся к «свободным гражданам Герцогства Лакри», как в шутку называли себя обитавшие здесь бродяги, сидел возле спящих вповалку закутанных в тряпьё людей.

— Где был, где был… — передразнил его Лилль. — Спал, как все. А ты чего проснулся в такую рань?

— А я только что пришёл, — сообщил парень. — Навещал одну знакомую аристократку на Полипарнасе. А ты шутник, Лилль. Сам полгода с лишним где-то пропадал, а темнишь. Ну, рассказал бы, где был, чего видел.

— На курорте! — отозвался Лилль, не зная, как ещё заставить наглого щенка заткнуться. — На курорте ананасы трескал.

Он глянул на предмет, который почему-то так и остался в его руках, и сунул его в карман, вспомнив, что старьёвщики порой покупают совершенно бесполезные вещи. А о том, как эта штука, которая приснилась, не исчезла вместе со сном, Лилль не стал задумываться — его больше беспокоило, куда подевался правый башмак, который, если не считать оторванного каблука, вполне мог бы прослужить до будущей весны, если не дольше.

ПАПКА 5

Документ 1

«Опасны те, в ком прикосновение к тайне не вызывает страха и благоговения, а порождает желание.

Опасны те, кто стремится заставить дремлющие силы стать частью собственного могущества.

Опасны те, кто произносит заклинания в гневе.

Опасны те, кто произносит заклинания, находясь в плену страсти.

Опасны те, кто произносит заклинания, предаваясь страху.

Опасны те, кто произносит заклинания».

Вступление к «Серой книге», древнему своду трактатов по магии и алхимии. Когда были созданы его первые списки — неизвестно, но последние были уничтожены Священным Дознанием в IX–XI веках от основания Ромы.

Лишь вступление цитируется несколькими церковными исборниками как безусловно поучительное и душеполезное.

Документ 2

Брат Семеон, я и ближние братья обсудили твои предложения и разделили твои опасения. Но, к сожалению, не всё в наших руках — что-то остаётся и в руках Господа, и в руках Лукавого, и даже во власти слепого случая. Едва ли Сиарский Дом в своём теперешнем состоянии найдёт возможность осуществить то, что ты предлагаешь, а рыцарей Третьего Омовения мы можем лишь просить о помощи, поскольку им со своих высот виднее, во благо или во зло идут наши старания.

Мы пришли к убеждению, что вмешательство известной нам особы в дело, идущее своим чередом, также может пойти или во зло, или во благо, и мы знаем слишком мало, чтобы судить об этом наверняка. Скорее всего, оно закончится ничем, то есть никоим образом не повлияет на исход дела. Но я не могу не признать, что в её вероятных действиях может таиться опасность, которой ни Орден, ни Церковь, ни Государство не смогут противостоять. Данной мне властью я обращусь к Призрачному Рыцарству с просьбой обратить своё высокое внимание на дальнейшие шаги этой весьма достойной особы и поступить с ней по своему разумению.

Путник, блуждающий во тьме.

Личное послание Магистра Ордена Святого Причастия Семеону Пахарю, Посланнику Ордена при Малом Соборе Единоверной Церкви, рыцарю Второго Омовения.

Документ 3

Длина вселенной равна её ширине, если точка отсчёта находится в состоянии покоя. Состояние покоя точки отчёта не является частью физической составляющей метафизической картины мироздания, а значит, не может являться константой, поддающейся измерению. Таким образом, погрешность при определении координат упомянутой точки также равна бесконечности, и её физические размеры полностью соответствуют как длине, так и ширине вселенной. Бесконечность есть константа, не нуждающаяся в измерениях, поскольку её математическое значение неизменно. Всякий объём имеет соответствующие линейные размеры и поддаётся измерению, однако простым арифметическим сложением двух (трёх и более) бесконечностей мы получаем всё ту же самую одну бесконечность. Математические свойства бесконечности близки по большинству параметров свойствам ноля, следовательно, бесконечность не может иметь ни внутреннего объема, ни внешних границ.

Вывод: наблюдаемая нами вселенная не может считаться бесконечной, поскольку вмещает в себя пространство.

Из записей Гнея Дака, пациента психиатрической клиники Св. Иво в Равенни.

Документ 4

Почему-то подавляющая часть религиозных конфессий, философских школ и отдельно взятых людей, независимо от уровня образования и культуры, считают Добро и Свет неотъемлемой прерогативой Творца, а всё, что противостоит или когда-либо противостояло ему, отнесено ко Злу и Тьме. И мало кто пришёл к пониманию того, что именно Зло порождает Добро, именно Тьма порождает Свет.

Если прочесть Нерукотворное Писание с надлежащим вниманием, то становится очевидным, что Творец, заронив зерно, из которого возросла вселенная, вернулся к привычному сонному забытью. Он сотворил мир и не заметил этого, он населил его тварями и забыл о них, он создал ангелов, но не дал им крыльев, поскольку без свободы не может быть полёта. Творение долгие века оставалось лишь сном Творца, и когда на 666 год от Начала Времён твари, осознавшие собственное предназначение, восстали против Господа своего, ночь их мятежа стала днём его пробуждения, и только тогда родилось то, что именуется ныне Добром и Светом.

Фрагмент речи Архилоха Фросского, обвинённого в ереси и связях с Нечистым, перед Высоким Трибуналом Священного Дознания 13 марта 1656 г. от основания Ромы (Приложено к делу как вещественное доказательство).

Документ 5

Может быть, в жизни вообще нет никакого смысла? Уже много лет я задаюсь этим вопросом и всё равно живу. Живу, потому что у меня нет другого выхода. Если меня не станет, может произойти крушение мира, которое тоже окажется на моей совести. Недавно я понял, что у меня есть возможность избежать и пекла на земле, которое может наступить после моего ухода в мир иной, и жара Преисподней, который неминуемо должен поглотить мою душу. У меня есть Тлаа, и у Тлаа есть я. Этот всемогущий цыплёнок, это едва проросшее зерно таит в себе что-то вроде изначальной силы, не отягощённой ни разумом, ни волей, но я, именно я разбудил его, и я в ответе за всё то, что случится, когда его мощь сольётся с чьей-то волей.

Я долго пытался понять, с чем (или с кем) свела меня судьба. Я даже перетащил сюда свою библиотеку из нашего дома в Камелоте. Мария, наверное, до сих пор теряется в догадках, как воры, не повредив замков и не издав ни единого шороха, вынесли тонны книг. Мария… Я так и не решился даже взглянуть на неё — это было бы непозволительной слабостью. Ответственность, которая легла на меня, слишком велика, чтобы я мог позволить себе любые послабления.

Теперь, когда прошло почти десять лет с того дня, когда я впервые ступил на этот остров, я понимаю, очень хорошо понимаю, почему тахха-урду так трепетно соблюдали древнее табу и не переступали ту границу, за которой дремлющий Тлаа мог почувствовать чьё-либо приближение.

Сатьячепалитья, вождь этого славного народа, умер в прошлом году, на прощание успев сказать мне, что теперь я должен стать Тлаа и уйти вместе с ним, пока никто не принёс сюда Тантхатлаа, что я должен уйти вместе с Тлаа, пока духи предков не призвали меня к себе, что Тлаа, оставшись пуст, сам начнёт искать Тантхатлаа и неизбежно найдёт, и тогда на мир обрушатся страшные бедствия. Что такое Тантхатлаа, он сказать не успел, а возможно, и сам этого толком не знал. Но я могу предположить, что это загадочное Тантхатлаа — не что иное как личность, или сущность Тлаа, его воля, оторванная от силы. И эта сущность или воля, соединившись с обезличенной, неприкаянной, пустой, но уже разбуженной силой будет творить зло и разрушение. Не знаю, почему для меня это настолько очевидно, может быть, потому, с какой лёгкостью Тлаа отзывается даже на тени мыслей, в которых заключены смерть и разрушение.

Сатьячепалитья сказал, что я должен соединиться с Тлаа и уйти. Куда? Вероятно, куда-то за пределы этого мира. Но я не могу этого сделать, потому что едва ли смогу себе отказать в естественном стремлении пройти до конца свой земной путь и получить должное воздаяние по ту сторону жизни и смерти за все свои грехи, которые сейчас только умножаются. Единственное, что я могу сделать, вернее, не могу не сделать, это передать Тлаа то немногое, чего осталось во мне разумного и доброго.

Позавчера на остров вновь высадились солдаты. Не знаю и не хочу знать, что им надо здесь, но если кто-то из них приблизится к Чаше или хотя бы к селениям тахха-урду, наверное, мне придётся снова убивать. Слава Господу, что я могу не видеть того, что порой вытворяет мой разум.

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 12 января 2955 г. от основания Ромы.

Глава 6

8 октября, 13 ч. 20 мин., о. Сето-Мегеро.

Компания Сирены почему-то сторонилась его, видимо, опасаясь недовольства Лиды — как только Онисим приближался к ним, замолкало банджо, стихали разговоры и смех. На вопросы отвечали путано, невнятно и при первой возможности старались откочевать куда-нибудь подальше. Даже Рано Портек, скорее всего, считая, что однажды по пьяни сболтнул ему лишнего, старательно отмалчивался. Только Лана Кордо изредка бросала на него оценивающие взгляды и то предпочитала делать это издалека.

Впрочем, и Лида уделяла ему ненамного больше внимания, чем все прочие островитяне — она целыми днями лежала на своём пледе, уткнувшись в томик Конде ле Бра, отвлекаясь лишь на то, чтобы перекусить, или перекурить, или вздремнуть, или искупаться. Борьба за свободу Галлии, понимаешь… На третий день Онисим сам предложил ей содействие в осуществлении какого-нибудь нового мелкого хулиганства на ромейской территории, лишь бы она представила его загадочной Марии, но Лида резко ответила, что, во-первых, не хочет больше позориться перед Милой Галлией, а во-вторых, вообще ничего не хочет. Когда он сам предпринял попытку подняться к хижине, через полверсты обнаружился Рано, лежащий поперёк тропы рядом с двумя ящиками бренди, один из которых был наполовину пуст. Теперь он был достаточно пьян, чтобы поговорить, и искренне посоветовал не лезть на рожон, а подождать, пока Лидуня не перебесится — с ней такое часто бывает, а потом проходит.

Вспоминались «золотые» денёчки в Пантике — теперешнее времяпрепровождение мало чем отличалось от тогдашнего. Оставалось только развлекать себя долгими прогулками вдоль берега и созерцанием эверийской военно-морской мощи на горизонте сквозь мощный бинокль, который безропотно отдал ему Зуко Дюппа, скверный игрок на банджо.

Не отрывая глаз от окуляров, Онисим проводил взглядом авианосец, уходящий за мыс, и в поле зрения попал кусок берега, по которому бежала Тана Кордо, размахивая руками и крича что-то издалека.

— Лида! Лида, тебе там посылка. — Чувствовалось, что ей не терпелось сообщить об этой новости.

— Тана, не сходи с ума! Какая посылка?

— А вон там за мысом контейнер стоит, к берегу его прибило. А на нём написано — Лиде Страто от Милой Галлии.

— Онисьим. — Лида отвернулась от своей собеседницы и от ветра, чтобы прикурить. — Может, сходишь — посмотришь? Странно это всё. Тана, проводишь?

— Ну нет, — заявила Тана, как бы невзначай взяв Онисима под руку, и слегка сдавила кончиками пальцев его бицепс. — Парень он симпатичный, но я себе не враг. — Она, изобразив на лице жизнерадостную улыбку, побежала навстречу прибою и вскоре уже плескалась в сотне аршин от берега.

— Тогда сходи один, — предложила Лида, подтолкнув Онисима в спину. — Правда, сходи посмотри. Мне что-то не сильно туда хочется.

Не успел он отойти на несколько шагов, как из-за мыса донёсся раскатистый грохот взрыва. Он оглянулся на Лиду, которая как ни в чём не бывало продолжала лежать на своём пледе, и двинулся дальше, на мгновение пожалев, что оставил пулемёт на месте недавней хулиганской выходки — нигде и никогда ничто не взрывается просто так. Метров через пятьсот показался лежащий на берегу развороченный пластиковый контейнер, но ещё раньше на песке обнаружились разбросанные повсюду ошмётки готовых мясных завтраков и вакуумных упаковок от них, пачки сигарет «Король Хильперик», небольшие пластиковые бутылки с минеральной водой, прожжённые футболки и зажигалки с портретом Ромена Кариса, расплавленные плитки шоколада «Золото Галлии», разбитые банки с остатками апельсинового джема, книги, часть из которых догорала на ветру.

Аршинах в двадцати от контейнера стоял странный тип в тоге и в старинной альбийской каске и кричал во весь голос по-ромейски:

— Анжел! Что ты наделал, Анжел! Теперь, значит, и мне подыхать из-за тебя. Не хочу! Анжел!

Тело Анжела лежало тут же, заваленное кучей всякого хлама, который вывалился из контейнера. Только рука валялась отдельно, да и тога покойного была красна от крови. Врач ему уже явно не требовался…

— Оньисим! Эй, Оньисим! — Лида возникла в пределах видимости, когда тело Анжела уже покоилось под высоким песчаным бугорком, обложенным булыжниками, и Адриан, не переставая причитать, возлагал на могилу каску своего брата. — Я… — Она вдруг остановилась, заметив завершение погребальной процессии.

— Сколько раз я ему говорил: Анжел, надо уважать права собственников; Анжел, не трогай цирюльников; Анжел, не ссорься с таможней; Анжел, будь вежлив с дамами; Анжел, не стреляй в кассиров, они и так всё отдадут. Нет, ему всегда было плевать на голос разума, и вот — допрыгался. А ты кто? — Адриан вдруг с подозрением посмотрел на Онисима, который всё это время помогал ему с похоронами. — Ты, часом, не священник?

— Нет, я солдат. — Отвечать подробнее не хотелось, да и, похоже, было незачем.

— Жаль, а то бы хоть пару молитв прочитал. Знаешь, — он перешёл на шёпот, — что если здесь, на этом острове, над умершим прочитать молитву, то он и ожить может, очень даже запросто. Вот Лида однажды… О! — Он тоже заметил её приближение. — Слушай, солдат, ты откопай его обратно, а я пока Лиду попрошу… Она хоть и смотрит на меня волчонком, а если что, то завсегда…

Адриан отбросил лопату и, путаясь в тоге, помчался навстречу Лиде.

— Если воскреснет, сам откопается! — бросил ему вслед Онисим, но Адриан его уже не слышал — он стоял перед Лидой на коленях, что-то с жаром говорил и размазывал по лицу свежие слёзы. Но она, послушав его пламенную речь лишь несколько секунд, двинулась дальше, а убитый горем родственник покойного поплёлся за ней на четвереньках, продолжая издавать ноющие звуки.

— Это Адриан или Анжел? — поинтересовалась Тана, показывая большим пальцем себе за спину. — Я их всё время путаю.

— Теперь путать будет не с кем, — заметил Онисим. — Анжел там. — Он указал на бугорок.

— Да… Не повезло, — сочувственно сказала Лида и тут же начала брезгливо рассматривать остатки материальных благ, которыми ещё недавно был заполнен контейнер.

Характерного запаха, которым обычно подолгу тащит от места взрыва, здесь не было. Значит, взрывчатка здесь ни при чём. Здесь что-то другое. Тлаа разбушевался. Тлаа не может допустить, чтобы какой-то долговязый ромей копался в чужом имуществе. Выходит, Хозяину Чаши ничего не стоит просто перебить всех, кого занесло на этот остров. Может быть, если дать ему волю, он так и сделает? Но как старушка, божий одуванчик, держит в узде такое чудище?

— Смотри. — Лида выдернула из песка запаянный конверт из прозрачного пластика, на котором было выбито золотым тиснением «Лиде Страто от Милой Галлии», сверху — ромейскими буквами, а чуть ниже, вероятно, то же самое, только галльскими рунами. — Смотри — это и правда мне посылочка. Была… Наверное, те, кто её прислал, хотели меня убить. Проклятые ромеи. От них только подлости можно ждать, больше ничего. Значит, получается, что этот кретин меня спас. Ладно, попробую быть благодарной. А знаешь, сколько они с братцем склянчили у меня еды, сигарет и всякого разного…

— Жизнь-то дороже! — взвыл Клити-старший. — Он тебя, можно сказать, грудью прикрыл, а ты… Ну хоть попробуй. Может, поможет…

— Чего он хочет? — на всякий случай спросил Онисим. — Мёртвого поднять?

— Хочет, — невпопад ответила Лида, распечатывая конверт.

— Потом почитаешь, сучка! — не сдержался Адриан. — Ты мне брата верни! Прости, Лида. Прости меня, придурка. Прости идиота. Я не хотел. Сорвалось. — Казалось, он то ли вот-вот начнёт зарываться в песок, то ли постарается скрыться от греха подальше. Испуг его был явно неподдельным. — Хочешь, я твоей шестёркой буду, только сделай.

— Помолчи, — холодно сказала Лида, и Адриан сразу же умолк, продолжая смотреть на неё с собачьей преданностью. — А за «сучку» ответишь.

— Отвечу! Хочешь, сам пойду и утоплюсь. Только Анжела верни. Он хоть и дурень набитый, а брат всё-таки.

— Помолчи! — На сей раз голос её прозвучал суровей, и казалось, будто он донёсся откуда-то издалека.

Лида медленно опустилась на песок рядом с могилой, что-то бормоча себе под нос, глаза её закрылись, а сама она, казалось, окаменела. Несколько минут прошло в полном молчании, прежде чем её кулачок разжался, и на дне сложенной лодочкой ладони обнаружился крохотный клочок голубоватого тумана, который, казалось, светился даже под солнцем, подбирающимся к зениту. Она поднесла к губам эту частичку Тлаа, что-то еле слышно шепча.

— Эй, солдат, давай-ка отойдём. — Клити-старший уже отполз шагов на десять и продолжал пятиться, по-прежнему не рискуя стать на ноги. — Отойди, а то и тебе достанется. Она дуреет, когда такая…

Но клочок голубого тумана растаял у неё на ладони, а Лида открыла глаза.

— Ну, где? — потребовал своего Адриан, не рискнув, впрочем, приблизиться.

— Нету, — просто ответила Лида и поднялась, опёршись на ладонь Онисима. — Всё. Умер твой брат. Бесы в Пекло утащили. Далеко. Я туда за ним не потащусь. Гнусно там и противно, и толку никакого не будет. Всё. Умер — так умер. Все там будем.

Адриан вскочил, несколько секунд бешено вращал зрачками, а потом плюнул себе под ноги, развернулся и пошёл, не оглядываясь. Отойдя на сотню шагов, он бросил в воду свою винтовку и зашвырнул ей вслед старинную каску, за которую любой коллекционер отвалил бы пару тысяч сестерций, считай, месячное жалованье карабинера…

— Ты что, правда можешь мёртвого поднять? — поинтересовался Онисим, стараясь не выдать внезапного волнения. — А как же Карис? Что ж ты за ним не сходишь?

— Ромен, наверное, в Кущах, среди ангелов, — немедленно ответила она. — Ему там хорошо, и я не хочу ему мешать. Понимаешь? Не хочу… — Этот разговор был для неё слишком болезненным, и она сменила тему: — А вот Рано никому оказался не нужен. Он, когда умер, так и остался болтаться поблизости. Выпустили. Даже документов не спросили… Сама не пойму, как получилось.

— А меня туда проводишь?

— Куда?

— Туда, откуда видно дорогу в Пекло.

— Ты псих, да?

— Да, — соврал Онисим.

— Дурак ты, а не псих, — поставила диагноз Лида и пошла к своему пледу, на ходу распечатывая письмо от Милой Галлии.

Восход Рыжей Луны, замок Самаэля.

— Как прикажете доложить? — Канцелярский Крыс обмакнул перо в чернильницу, чтобы вписать в бесконечный свиток из тонко выделанной человеческой кожи полное имя посетителя, цель визита и причину отказа в аудиенции.

— Потом доложишь. — Ипат ухватил Крыса за ухо и зашвырнул его подальше — за горы, над вершинами которых полыхало багровое зарево.

Наперерез ему бросилась чёртова дюжина сторожевых ифритов с ятаганами, но он аккуратно искромсал их по очереди «Блистающим в сумерках» и, пока обрубки не срослись, прошёл в распахнутые ворота. Пара серых бесов, вооружённых гранатомётами, попытались открыть огонь на поражение, но цель, исчезнув из виду на несколько мгновений, возникла в двух шагах от них, и меч сделал ещё два коротких росчерка в густом, полном приторных ароматов воздухе. Более никто не смел преградить ему путь, только у самого входа в тронный зал из-под ног с истошным мявом выскочил чёрный кот, вероятно, соглядатай кого-то из прочих Равных, тайно пробравшийся в замок.

— Ну и что? — Несравненный с лёгким любопытством посмотрел на нежданного посетителя. — Кто бы ты ни был, ты не можешь не знать, что это бесполезно.

— Что бесполезно? — не понял Ипат.

— Ты — либо герой, либо психопат, что, впрочем, одно и то же, — небрежно сказал Самаэль. — Но если уж ты сюда попал, ты не можешь не знать, что в царстве мёртвых невозможно кого-либо убить, а меня — в особенности.

— Я здесь не затем, чтобы драться.

— Ну, это — само собой. — Самаэль усмехнулся почти доброжелательно. — Со мной в схватке может сравниться только Сам Знаешь Кто. Но сейчас это не в Его интересах. Он хоть и Враг, но меру знает лучше, чем кто-либо другой во всём том милом непотребстве, которое называется миром.

— Не стоит упоминать всуе Господа.

— А ты шутник. — Самаэль уселся поудобнее, предвидя, что разговор может оказаться долгим. — Но я тоже шутить люблю, только вот другим от моих шуток обычно бывает невесело. Им невесело, а они всё равно смеются — знают, что со мной шутки плохи.

— Ты готов выслушать меня? — поинтересовался Ипат, вытирая меч о портьеру из чёрного бархата.

— Крыс! — позвал Самаэль, и старший делопроизводитель личной канцелярии Их Непотребства, за несколько условных дней сделавший головокружительную карьеру, пробив окно с витражом, влетел в помещение и распластался на полу.

— Я… Это… Разрешите доложить! — Крыс вытянулся по стойке смирно, и даже его маленькие закруглённые ушки встали торчком.

— Кто такой? — Несравненный кивнул на Ипата.

Крыс тут же выхватил откуда-то свой ящик картотеки, наугад сунул палец между карточками и отчётливо прочитал:

— Ипат Соболь, гражданин Соборной Гардарики, умер недавно. Рыцарь Третьего Омове…

Самаэль щелкнул пальцами, и Крыс лопнул, словно воздушный шарик, оставив после себя запах серы, горького миндаля и псины.

— У серьёзной организации серьёзные дела, — заметил Несравненный, когда помещение проветрилось. — И что такого стряслось, если вы решились меня побеспокоить?

— Я пришёл, чтобы предупредить…

— Значит, всё-таки угроза!

— Да, угроза. — Ипат приблизился к собеседнику на пару шагов, демонстрируя полное равнодушие к тому, что его собеседник начал медленно деформироваться, постепенно превращаясь в огнедышащего монстра. — Да, угроза. Но она исходит не от меня и не от Ордена. Я хочу лишь предупредить.

— Меня?! — искренне изумился Несравненный. — Что вы можете знать такого, чего неизвестно мне… У меня всюду глаза и уши. Моя разведка работает отлично, хотя в этом нет особой надобности. Ты что — решил повеселить меня? Считай, что это тебе удалось, и убирайся, пока я не отправил тебя обходной дорогой через все прелести Пекла.

— Седьмой Равный может возродиться, — перешёл к делу Ипат, решив, что достаточно подразнил Их Непотребство. — И я знаю, как этого не допустить. Ведь вам и шестерым-то тесно в Пекле.

— Здесь и мне одному было бы тесновато. Но ты не сказал мне ничего нового. Седьмой Равный может возродиться в любую минуту, как и Восьмой, и Девятый, и Двадцать Пятый. Уже несколько тысяч лет они могут возродиться в любую минуту, и эта минута никак не настанет. И меня удивляет только одно — почему этого до сих пор не произошло.

— Хочешь, я назову тебе одну из причин?

— Любопытно.

— Потому что этого не хотят Шестеро. И особенно ты, Самаэль. И ты сделаешь всё, чтобы этому помешать, даже то, о чём я тебя попрошу. Ты пойдёшь на всё, только бы твои старые приятели не…

— Приятели?! Не смеши меня, бродяга. У тех, кто истинно велик, не бывает приятелей. Попади ко мне в руки их Печати, я бы…

— А теперь ты не смеши меня! Ты знаешь, что Печати нельзя уничтожить.

— Да, нельзя. Но и здесь можно найти повод для торжества: это не под силу и Врагу.

— Если Он чего-то не делает, это не значит, что Он этого не может.

— Бредни. Здесь не место для проповедей. Говори, чего ты хочешь, или убирайся.

— Есть человек, который может заменить собой Печать и уйти в Запредельность. После этого Печать будет годна только на сувенир.

— А я здесь при чём?

— Чтобы уйти в Запредельность, этот человек не должен ничего оставить в этом мире, ничего такого, на что ему хотелось бы оглянуться. Значит, он должен получить всё, что ему ещё надо. А надо ему, не в пример прочим, очень немногое. И то немногое, чего он хочет, есть у тебя.

— У меня? У меня нет ничего ненужного и ничего лишнего.

— Вот список тех, кого надо выпустить отсюда. — Ипат протянул Несравненному пергаментный свиток с восковой печатью Ордена на шёлковом шнурке. — Без них он никуда не уйдёт.

Самаэль принял документ, взвесил его на ладони, но где-то в глубине его глазниц вспыхнуло алое пламя, и пергамент в одно мгновение обратился в горку пепла.

— Всё, что принадлежит мне, принадлежит мне навсегда.

— Будешь держаться за мелочи — когда-нибудь потеряешь всё.

— Ты не учёл одного, наивный мой мертвец, — наставительно сказал Самаэль. — Ты забыл, что, кроме Шестерых равных, есть ещё и Враг. И Он-то уж точно не допустит, чтобы Печати воссоединились с Силами. Поверь, Ему достаточно тех хлопот, которые доставляют Ему Шестеро вместе со всем людским муравейником, который Он сотворил на свою голову. Ну сам подумай, зачем я буду тратить свои силы на работу, которая и так будет сделана. А теперь убирайся отсюда, иначе твой путь назад займёт половину вечности.

— Вечность не делится пополам, — заметил Ипат, развернулся на каблуках и, не оглядываясь, двинулся к выходу. На этот раз никто не посмел преградить ему дорогу.

8 октября, 20 ч. 30 мин., о. Сето-Мегеро.

Восточная стена заставлена стеллажами, от самого земляного пола и до теряющейся за облаками тростниковой крыши тянутся ряды книжных корешков — парадные, с золотым тиснением, потёртые от частых прикосновений — такие легче узнаются на ощупь, бумажные — с небрежной надписью от руки… Когда-то давно библиотека занимала две комнаты в доме на окраине Камелота, а здесь эти книги без труда уместились на одной стене. Хижина изнутри кажется несравненно больше, чем снаружи. Если с утра попытаться доковылять от камина до дальнего окна, то, пожалуй, только к вечеру вернёшься назад, если полагаться лишь на дряблые ноги и тисовую трость. На самом деле давно уже можно не обращать внимания ни на время, ни на расстояние, ни на собственную немощь, а за окном может быть всё что угодно — руины замка легендарного конунга Артура, небоскрёбы Бонди-Хома, беломраморные дворцы Древней Ромы, земляничные поляны в лесах Южного Шоттла… Стоит только пожелать, и всё будет, но…

Но не следует хотеть слишком многого, а то и не заметишь, как разгладятся морщины, как исчезнет ломота в суставах, как снова захочется жить. С тем наследством, что оставил ей Крис, ничего не стоит сбросить лет шестьдесят и увидеть в зеркале нахальную милашку из выпускного класса колледжа. А это будет означать, что встреча с ним опять отложится на несколько десятилетий, а то и на века. Он так и останется сидеть возле первой же развилки множества дорог в вечном ожидании. Там, по ту сторону бытия, почему-то никто не решился отнять у него свободу, и теперь он растрачивает её на это ожидание — иначе и быть не может. Если он сдвинется с места, их пути там, в вечном странствии, могут и не пересечься никогда. Правда, там, в вечности, не существует понятия «никогда».

Сумерки сгущались, постепенно охватывая возвышающиеся за окном пирамиды владык Древнего Мисра. Мария посмотрела на свечу, вставленную в высокий бронзовый подсвечник, и фитилёк тут же вспыхнул ярким, слегка зеленоватым светом. На дворе встревоженно закудахтал петух, но тут же притих, почуяв, что с хозяйкой всё в порядке, а непрошеных гостей этой ночью не предвидится.

Однажды она уже посвящала всю себя ожиданию — почти сорок лет прошло с тех пор, как Крис пропал, до того дня, когда она сама очутилась здесь, на острове. Он был уже слишком слаб, чтобы сдерживать свои желания или скрывать их от Тлаа. Со дна гаснущего сознания поднялась единственная мысль: успеть попрощаться. И пространство разверзлось. Неведомые силы подхватили её и перенесли сквозь тысячи миль сюда, вот в это самое плетёное кресло, и пламя этой самой неоплывающей свечи выхватило из кромешной темноты его взлохмаченную седую бороду, отразившись в широко раскрытых глазах. Он как будто силился разглядеть что-то невидимое для неё — там, под сводом тростниковой крыши, — то ли цеплялся взглядом за последний отблеск здешнего света, то ли уже созерцал нечто, расположенное за гранью этой жизни.

«Молчи…» — Его губы едва шевельнулись, но голос прозвучал отчётливо и ровно — в нём не было ни следа усталости и отчаянья.

«Вот. Прочти это и поймёшь всё…» — Он уронил ладонь на стопу бумаг, лежавших на стуле рядом с его кроватью, — на большее у него не было уже ни времени, ни сил. — «Прости, но иначе я не мог. Думал — так будет лучше. Я думал… Зачем ты здесь? Нет, не отвечай. Если ты скажешь хоть слово, я не смогу уйти…»

Когда смолк его голос, доносившийся откуда-то сверху, вокруг поднялись серебристые вихри, сквозь которые промелькнул огонь, теснящийся в камине, зелёный ковёр с мягким ворсом и брошенное на пол вязание. Крис хотел вернуть её назад, едва осознал, что он натворил, но либо не смог, либо не успел, либо в последний момент решил, что лучше оставить всё как есть.

«…нет большого смысла доверять бумаге, которую будут лапать почтовые клерки, нашу с тобой тайну. Но когда я вернусь, ты узнаешь всё и, я уверен, будешь в восторге от тех перемен, которые сулит нашей жизни моя удивительная находка».

Последняя весточка, знак надежды, символ веры… Даже когда «Принцессу Кэтлин» признали пропавшей без вести, где-то на самом дне сознания продолжала жить уверенность в том, что Крис не мог исчезнуть навсегда, что они непременно встретятся и эта встреча станет последней, потому что после неё они уже никогда не расстанутся. И теперь, после его смерти, они рядом — его прах лежит в могиле рядом с каким-то корсаром, а сам он иногда говорит с ней оттуда, где расходятся пути временно живых и безвременно ушедших. Смерть никогда не приходит вовремя — либо слишком рано, либо слишком поздно. И тайна, которую Крис не решился доверить бумаге, тоже здесь, и нет большего ужаса, чем представить себе, что произойдёт, если она вырвется на волю, станет достоянием каких-нибудь патриотов, или преступников, или, что ещё страшнее, — святош, способных ради утверждения истинности своей веры пожертвовать половиной мира.

Когда он умер, в хижину бесшумно вошли люди в набедренных повязках, с костяными ожерельями. Сколько их было — пятеро или семеро? Неважно. Увидев бездыханное тело, они бросились прочь, и вскоре на всём острове не осталось ни одного человека, кроме неё. И она видела с высоты птичьего полёта, как к кораблям, приткнувшимся к песчаному берегу, движутся колонны солдат, и их отход постепенно превращается в паническое бегство, а за места на палубах вспыхивают побоища. Вслед за десантными судами от берега отвалили тростниковые лодки аборигенов — их гнал прочь отсюда то ли страх, то ли чувство вины. Только потом, прочитав дневники Криса, она поняла, чего стыдились эти люди и чего они боялись — тахха-урду не уберегли Тлаа от прикосновения чужой воли, а потом оказалось, что тот, кто стал их богом, смертен, а значит, разбуженная сила Тлаа стала свободна. Никто из Людей Зарослей не мог представить себя богом, а если бы кто-то втайне и дерзнул бы помыслить об этом, то его бы настигла скорая смерть от руки соплеменника. Хранить тайну — не означает владеть ей. Став обладателем, перестаёшь быть хранителем.

Что такое разбуженная сила Тлаа, не сдерживаемая ничьим разумом, нетрудно было понять, увидев, во что превратились военные лагеря и базы воюющих на острове армий — груды покорёженного металла и горы трупов. Всего полночи и день прошли с того момента, как Крис, уйдя из жизни, перестал сдерживать силу, которую однажды пробудил, и вместо того, чтобы просто не допускать к Чаше и становищам аборигенов «злых урду с железными головами, обтянутыми зелёной пятнистой кожей», Тлаа приступил к истреблению тех, в ком Крис видел опасность.

«Я остался здесь, чтобы попытаться искупить свою вину, но она лишь умножалась с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой…» — Первое, что он сказал ей, достигнув первой развилки неземных путей. Наверное, он говорил ещё долго, надеясь, что она слышит его, но фраза оборвалась, и голос его затерялся где-то среди серебристых облаков, застилающих границу небытия. Прошло несколько месяцев, прежде чем он заговорил снова, и тогда Тлаа уже принадлежал ей, а на остров пытались пробиться толпы паломников, авантюристов и сумасшедших. А потом остров окружили эверийские корабли, а небо задрожало от гула самолётов.

Здесь было доступно практически всё — от любых сокровищ до возвращения молодости. Здесь можно было жить вечно и вечно держать в узде Хозяина Чаши — Тлаа был слеп, глух, нем и беспомощен, пока с ним не сливались чьи-то зрение, слух, голос и воля, но частичка Криса всё-таки осталась в нём. И все, кому удавалось просочиться на остров сквозь кольцо блокады, становились частью Тлаа. Но последняя воля Криса Боолди не могла утратить силу, и теперь воля Марии Боолди здесь была превыше всего. Она могла получить всё — от любых сокровищ до возвращения молодости, но то, чего ей действительно хотелось, ради чего стоило пережидать эту жизнь, оставалось недоступным. Единственным, что приближало встречу, было ожидание, которое неизбежно когда-нибудь кончится. Пусть большую часть жизни земной они прожили вдали друг от друга, но это была одна жизнь — одна на двоих.

Но нельзя уйти, не передав наследство Криса тому, кто не станет слишком усердствовать, стяжая земные блага, кто будет знать меру, пользуясь могуществом Тлаа. Такие здесь едва ли найдутся, таких, скорее всего, вообще не существует. Лида, например, — славная девочка, но стань она здесь хозяйкой, невозможно предсказать, что взбредёт в её симпатичную головку завтра, через год, через сорок лет. Она так стремится пойти по стопам своего погибшего возлюбленного, что рано или поздно может перейти грань, за которой ничего не стоит сеять смерть и разрушение, оправдывая себя великой целью. Даже Тана Кордо, которая ничуть не переживает оттого, что стала убийцей, не так опасна — она отомстила за себя и успокоилась, теперь занимается собой — прихорашивается для долгой и счастливой жизни. Получается, что лучшая кандидатура — Сирена, которой всё равно, чем заниматься, лишь бы весело было. Остальные — не в счёт. Мужчины агрессивны по природе, и никто из них не откажет себе в удовольствии перевернуть мир, получив точку опоры. Таких, как Крис, больше нет и быть не может. Например, вояка Свен, который отправился познакомиться поближе с собственной писаниной и лично с вечно пьяной Марусей при пулемёте, превратил бы всю планету в поле боя, а себе отвёл бы роль героя номер раз. Рано Портек превратил бы вселенную в бутылку и залез бы в неё целиком, заполняя окружающее пространство ожившими миражами своего пьяного бреда. Кстати, творения Патрика Бру ничем не лучше, чем бредни вечно пьяного Портека — во вселенной, вывернутой наизнанку, нет места тем, кто живёт в ней сейчас. Кто ещё? Адриан Клити — просто преступник, лишённый остатков совести. Было даже удивительно видеть то, как он рыдает над могилой брата своего, Анжела. Тот вообще был отморозком, и Тлаа поразил его, следуя какой-то своей программе, возможно, заложенной ещё Крисом, а скорее всего, — Френсом Дерни, который когда-то гарантировал «лихому рубаке Питу Мелви» неприкосновенность его могилы, полной золота. Хуже всех Зуко Дюппа. Этот внешне вполне добропорядочный гражданин занят двумя делами — прожигает остатки жизни в обществе Сирены, а всё свободное время готовит предложения по усовершенствованию окружающей действительности. Почти полгода он обивал порог этой хижины, принося на согласование свои проекты. Даже петух на него перестал обращать внимание. После того, как им был представлен проект «летающего железного храма всемогущего Тлаа» и «аналитическая записка о рационализации применения сил Тлаа», тропа, ведущая к Чаше, для Зуко была закрыта навсегда, и ему теперь только и осталось, что играть на своём банджо и тискать Сирену. Остаётся ещё тот парень, который недавно упал с неба и ошивается возле Лиды, — он, пожалуй, тоже не в счёт — во-первых, он из Гардарики, во-вторых, бывший офицер. Было ещё двое, но один стал джинном и получил всё, что хотел, а другой, нищий бродяга, просто куда-то исчез. Ему оказалось всё равно, где жить и что делать. Но если он покинул остров, неплохо бы узнать, как у него это получилось. Неужели у Тлаа проклюнулась собственная воля, и он сам вышвырнул бродягу восвояси?

«…они идут. Иногда дорога пустеет, но порой они идут бесконечной вереницей. Они заходят в эти врата, старые и молодые, грешные и не очень… Потом кто-то из них падает с вершины скалы в огненную бездну, и бесконечность наполняется стоном. Таким стоном, что не знаешь, что ужаснее: слышать его или самому корчиться в пламени, которое бушует внизу. Иные успевают воспарить, прежде чем перед ними откроются врата, но таких немного. Иногда мне кажется, что я не достоин лучшего, чем сидеть здесь, свесив ноги в пустоту, но я знаю одно: без тебя не имеют смысла ни муки, ни радости, которые мне уготованы продолжением пути. Но не торопись. Не стоит стараться приблизить то, что и так неизбежно. Те, кто пытается обмануть судьбу, отправляются в Пекло, минуя вход в Чистилище. Я почти уверен, что и моя дорога тоже лежит через Пекло, но один зеленоглазый ангел шепнул мне невзначай, что можно пролететь сквозь пламя, не опалив крыльев…»

Его голос вновь просочился сквозь дремоту. На этот раз Крис говорил дольше, чем когда-либо раньше, и никакие трески и шорохи не мешали слушать. Это могло означать только одно — смерть, эта невидимая граница, пролегающая между жизнью земной и жизнью вечной, стала ближе, и надо поторопиться в поисках того, кто будет держать в узде силы пробудившегося Тлаа.

ПАПКА № 6

Документ 1

«Лида, я пишу тебе вовсе не потому, что меня об этом попросили или к этому принудили. Если бы я знал, что тебе удалось выжить, я бы не только написал, но и стал бы искать возможности встретиться, поскольку то, что ты сейчас узнаешь, с моей стороны честнее было бы сказать, глядя в глаза. Я и сейчас не знаю, что для тебя лучше — знать правду или пребывать в неведении. Дело в том, что я знаю правду, горькую и страшную правду, которую от тебя скрывал твой покойный приятель и мой бывший друг, который на самом деле был одним из самых циничных, коварных и жестоких преступников за всю историю Галлии. И ещё — я, пожалуй, единственный человек, которому ты можешь поверить.

Я прошу тебя об одном: дочитай это письмо до конца, как бы тяжело тебе ни было — правда всегда горше лжи, но лучше её знать.

Для тебя не секрет, что Ромен был человеком необычайно жестоким и совершенно безжалостным, но все мы, и я в том числе, верили, что его жестокость продиктована верностью высоким целям. Ты сама прекрасно помнишь, как красиво и убедительно он говорил, когда речь заходила о свободе Галлии, её славной истории и неповторимой чарующей древней культуре. Мы могли слушать его часами, и я до сих пор с душевным трепетом вспоминаю о тех славных вечерах, когда мы были просто друзьями, просто мечтателями.

Я и сам точно не знаю, когда Ромен присоединился к военному крылу «Свободной Галлии», но лет шесть назад заметил закономерность: если он исчез, то в течение месяца где-нибудь случится заварушка. Так было со взрывом в порту Тарраци, когда разнесло в клочья полторы сотни зевак… Но не буду перечислять всего — Ромен, вероятно, был с тобой более откровенен, чем со мной, и о его подвигах ты знаешь больше, чем я мог бы тебе сказать. Да, Ромен не раз организовывал, как это он называл, «акции устрашения», но всему этому и в моём понимании было оправдание — надежда, что когда-нибудь Ромейский Сенат решит, что безопасность собственных граждан дороже лишней провинции, и согласится на референдум о независимости Галлии. Но ты не знаешь главного, не знаешь того, что он сделал однажды, чтобы удержать тебя.

Помнишь, однажды вы поссорились после того, как он в очередной раз пропал на целый месяц. Не знаю, из-за чего у вас тогда случилась размолвка, но ты заявила, что собираешься его оставить и вернуться к родителям. После этого он снова исчез, но на этот раз ненадолго. Буквально через сутки появились сообщения о трагедии в Сольё, о пожаре на улице Марси и гибели в огне Мирри и Гуго Страто, у которых за год до этого пропала дочь. Ромен появился в тот же день, и ты рыдала у него на плече, не зная, даже не допуская мысли, что он, именно он убил их только ради того, чтобы тебе некуда было возвращаться. Понимаешь, этот человек, который был тебе так дорог, уже давно перестал придавать значение пролитой им крови, полагая, что великая цель оправдывает любые средства. Да, ты была ему бесконечно дорога, он видел в тебе и только в тебе своё личное счастье, и сохранить его тоже стало для него великой целью, ради достижения которой можно не останавливаться ни перед чем.

Ты спросишь, откуда об этом известно мне? Дело в том, что этот изуверский поступок Ромена возмутил даже его ближайших товарищей, а они вовсе не отличаются чрезмерным гуманизмом. Его приговорили к смерти на сходке в Толозе, но среди собравшихся, видимо, не было полного единодушия, и кто-то предупредил Ромена. От суровой руки товарищей ему некуда было скрыться в пределах Галлии — разве что в замке Риф, но и оттуда ему была бы прямая дорога на виселицу. Что бы он там ни говорил тебе о древних магических силах, которые необходимо использовать в борьбе за свободу, его столь поспешное бегство было вызвано лишь тем, что больше деваться ему было некуда. Он воспользовался твоей доверчивостью и твоей искренней привязанностью к нему.

Я сейчас сижу в приёмной Центральной комендатуры Уголовного Дознания провинции Галлия и под бдительным взглядом мессира Анри Беллю, который служит здесь Верховным комиссаром, пишу это письмо. Не знаю, где ты сейчас, но господа жандармы твёрдо обещают, что письмо это будет доставлено, а это вселяет в меня надежду, что ты не разделила судьбу Ромена. Я бы никогда не согласился ничего писать под диктовку, но мессир Беллю заверил меня, что не собирается прибегать к какому-либо принуждению и, что бы я ни написал, это не помешает тебе получить письмо. Более того, господа жандармы заверили меня, что даже не будут его читать, если я дам слово чести, что всё, что там написано, — правда. Мне так толком и не объяснили, зачем им это надо, но сейчас для меня это не имеет значения. Ты должна это знать. Надеюсь, что ты найдёшь возможность мне ответить.

Твой преданный друг Конде ле Бра».

Документ 2

СЕНСАЦИЯ! ДРЕВНЯЯ РЕЛИКВИЯ ВЕРНУЛАСЬ НА РОДИНУ ПОСЛЕ 1200-ЛЕТНЕГО СТРАНСТВИЯ ПО ЧУЖБИНЕ

Этот загадочный предмет породил в своё время массу легенд и самых невероятных домыслов. Когда-то он считался одним из главных магических атрибутов, которые использовали Тайные Служители в борьбе против ромейских войск во времена Первой и Второй Галльских войн. Первое свидетельство о нём относится к 712 году, когда несколько галльских отрядов в разгар битвы при Массили возникли неведомо откуда в тылу наступающих легионов.

Значительно позднее, в 1669 году, когда Галлия оказалась под пятой завоевателей, Тайные Служители перебрались в Варяжские конунгаты и предложили этот предмет ярлу Олаву Безусому в качестве платы за убежище. С тех пор имя Олава стало обрастать многочисленными легендами, которые хранит как устная традиция, так и письменные источники. Он внезапно появлялся со своей дружиной в самых неожиданных местах и не знал поражений в сражениях, а подношение Тайных Служителей стало именоваться в источниках не иначе как «Путеводный диск Олава Безусого».

Поздней осенью 1676 года объединенные дружины боляр Гардарики и варяжских эрлов в битве при Кара-Сарае нанесли сокрушительное поражение огромной армии Империи Хунну, и решающую роль в этой победе сыграл именно Олав, как всегда, внезапно появившийся со своей дружиной в тылу хунбаторов, отборной гвардии императора. Многие историки подвергают сомнению этот факт, поскольку есть свидетельства, указывающие на то, что дружина Олава ещё за неделю до описываемых событий стояла в окрестностях Тройнхайма, а преодолеть расстояние в шесть с половиной тысяч миль, отделяющих Тройнхайм от Кара-Сарая, было совершенно немыслимо. Одни списывают это противоречие на ошибочную датировку источников, другие объясняют это удивительное перемещение магическими свойствами Путеводного диска.

Вскоре после сражения Олав вместе со всей дружиной бесследно исчезает в бескрайних лесах Заитилья, населённых дикими племенами. Вместе с ним исчезает и Путеводный диск, о котором мы до последнего времени могли судить лишь по миниатюрам в различных хрониках и нескольким копиям, которые варяги сделали, надеясь, что имитация сохранит магические свойства оригинала.

И вот несколько дней назад к некому старьёвщику из Лютеции подошёл некий бродяга и предложил купить за пару сестерций некую безделушку. Старьёвщик, к счастью, оказался бывшим антикваром и, естественно, принял то, что принёс бродяга, за варяжскую копию Путеводного диска. Сделка, разумеется, сразу же состоялась, и, поскольку ни одного аналогичного предмета не числилось в списке разыскиваемых культурных ценностей, старьёвщик рискнул сдать свою удачную покупку на экспертизу в Национальный Музей.

Каково же было удивление экспертов, когда никакие, даже самые современные технологии не позволили идентифицировать материал, из которого был сделан предмет, а радиоуглеродный анализ отдельных микрочастиц из тех, что веками прилипали к Путеводному диску, указал на возраст предмета — не менее 15 000 лет.

Эксперты пока осторожны в своих оценках, но некоторые из них придерживаются мнения, что именно этот экземпляр Путеводного диска является подлинным.

Газета «Галльские хроники» от 12 октября 2985 года.

Документ 3

Дина, голубушка. Я не вижу другого объяснения вашим последним действиям, кроме того, что вы надумали лечь грудью на амбразуру, если вдруг затея с нашим поручиком сорвётся. Не могу сказать, что рад такому повороту событий, но я понимаю, дело превыше всего, тем более такое дело. Но, по-моему, прежде чем решиться на что-то необратимое, надо просчитать: а будет ли делу польза от такой жертвы.

Вы, конечно, в курсе, что этим же делом вплотную занимаются ромейские и эверийские коллеги, и лишь сегодня утром поступили данные о том, что ромеи параллельно с разработкой темы нейтрализации феномена подумывают о том, как при удачном стечении обстоятельств использовать его в военно-политических целях. У них, по косвенным данным, тоже кто-то есть на острове, но не агент, а некий случайный человек, которого они намерены использовать в своих целях. Я полагаю, что они едва ли рассчитывают на реальный успех, но уже сам факт наличия у них подобных соображений, мягко говоря, настораживает.

Особое беспокойство внушает то, что та «безделушка», которая фигурирует в деле Маркела Сороки, обнаружилась в Галлии. К счастью, ромеи, скорее всего, не подозревают о её прямой связи с интересующим нас феноменом, и, пока не поздно, мы намерены принять меры по изъятию этой штуки, благо охраняют её не как нечто стратегически значимое, а всего лишь как ценный музейный экспонат.

Вчера я был в Пантике, где посетил своего духовника, настоятеля тамошнего монастыря отца Фрола, с которым не встречался уже много лет. Воистину, ничего в этой жизни не происходит просто так — всему есть причина, и во всём есть смысл. Оказалось, что наш поручик, вместо того чтобы явиться на службу, скрывался в том самом монастыре и пропал оттуда вместе с монахом по имени Ипат, который и был тем агентом Ордена, о котором и упоминал неоднократно посланник Магистра. Но не это главное. Отец Фрол поведал мне об истинном назначении интересующего нас предмета и сути связи его с феноменом. Он, правда, не стал объяснять, откуда у него эти сведения, заметив лишь, что для того, чтобы знать, не обязательно видеть.

Разговор был у нас долгим, но я передам лишь суть представленной им информации: вещь, проходившая у нас по известному нам делу как вещественное доказательство № 22, — не что иное как закодированная личность одного из нечистых духов, восставших против Господа, когда мир ещё недалеко ушёл от Начала Времён, феномен — сила того духа, отделённая от личности и сознания, и если они соединятся, восстанет кто-то из непримиримых чёрных духов, о которых упоминается в Писании (Книга пророка Фоки, песнь 13, 17 и 21). Я понимаю, что всё это звучит довольно странно, но разве не странно всё, что происходит с нами в последние месяцы… К тому же информация, предоставленная мне отцом Фролом, косвенно подтверждается сведениями, которые вы, голубушка, получили от доктора Кастандо. Я — человек старый, и мне не так уж долго осталось портить воздух, так что для меня важно теперь не только то, что я оставлю Здесь, но и то, что ждёт меня Там. Я и так был не из тех, кто посещает церковь только для подтверждения своего статуса гражданина, а уж в последние дни вера моя окрепла настолько, что хоть постриг принимай.

Но я отвлёкся, а надо быть кратким, а то наши шифровальщики умаются кодировать мои старческие бредни.

Так что, голубушка моя, рискуйте собой лишь в том случае, если другого выхода у нас не останется — это прямой приказ, хотя в случае его невыполнения вас и наказать-то примерно мне, к сожалению, не удастся.

Ефим Сноп, генерал-аншеф, Господней милостью.

Документ 4

«Странно порой слышать мольбы человеческие.

Иные просят Господа Единого даровать им победу в битве, будто руки их ослабли, а булат затупился.

Иные просят Господа Единого даровать им барышей при торге, будто сами выгоды своей считать не умеют.

Иные просят Господа Единого даровать им потомство многочисленное, родителей почитающее, будто сами они не знают, что надо делать, чтобы дети были, и как их вскормить, чтобы почтение знали.

Иные просят Господа Единого о том, о чём соседа своего просить зазорно…»

Из проповеди отца Иакова, настоятеля собора Св. Саввы-Морехода в Новаграде.

Документ 5

Не могу заснуть. Боюсь, что Тлаа похитит мою душу. Боюсь потерять счёт времени. Боюсь, что завтра это пройдёт, и я потеряю страх.

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 17 марта 2959 г. от основания Ромы.

Глава 7

8 октября, 19 ч. 10 мин., Сиар, 2 мили восточнее святилища Мудрого Енота.

Когда «доди», натужно ревя, преодолел последний крутой подъём, подполковник Муар остановил машину и заглушил мотор.

— Дона Дина, я, конечно, не вполне понимаю, что вы затеяли, но должен выполнять приказ команданте оказывать вам всяческое содействие… — Он по-прежнему всматривался в дорожное полотно, вцепившись в руль обеими руками и, казалось, выдавливал из себя каждое слово.

— Так и оказывайте, — отозвалась Дина, воспользовавшись паузой.

— С Мудрым Енотом шутки плохи. Не понимает он шуток и правильно делает, — сформулировал свою мысль подполковник так, чтобы звучало достаточно ясно и в меру дипломатично.

— А я и не собираюсь шутить. — Дина ожидала чего-то подобного после того, как Муар оторвался от грузовика со взводом охраны. — В любом случае я рискую только собой. А если удастся договориться…

— О чём? И с кем? — Подполковник посмотрел на неё с нескрываемой укоризной. — Не надо думать, что верования маси состоят только из дешёвых суеверий. Мудрый Енот, Красный Беркут, духи предков… Вы что — хотите лично с ними пообщаться? Извините, но к ним без соответствующих рекомендаций не подступишься. А местные колдуны запросто могут кого угодно со свету сжить, даже не видя своей жертвы. Чтобы понять, что такое местная магия, надо жить в Сиаре, надо знать…

— Я жила в Сиаре, — прервала его Дина. — Я жила в Сиаре, и я знаю, что собираюсь делать.

В том, что она действительно знает, зачем и куда идёт, Дина и сама не была вполне уверена, она точно знала другое: для выполнения своей миссии надо использовать любой шанс, даже самый призрачный, и этим она объясняла себе внезапные приступы непоколебимой уверенности в правильности выбранного пути.

— Тогда дальше идите пешком. — Муар вышел из автомобиля, обошёл его вокруг капота и распахнул дверцу, давая понять, что он хоть и не Мудрый Енот, однако шутить тоже не собирается. — Если маси заподозрят, что команданте причастен к вашим затеям, ему тоже может не поздоровиться, а я отвечаю за его безопасность.

— Я понимаю. — Она неторопливо выбралась из машины. — Я и сама попросила бы остановить у следующего столба.

— Ну, до столба можно и доехать.

— Не стоит. Я не прочь прогуляться. — Всё, этот разговор окончен, и теперь можно идти вперёд, не оглядываясь. Муар наверняка останется здесь, пока всё не кончится. Знать бы, что такое «всё» и чем оно кончится.

Дорога была пустынна, и солнце клонилось к закату. Примерно через час, когда покажется чёрный провал входа в святилище, уже будет ночь, и темнота изнутри и снаружи будет примерно одинаковой. Предстоит второй раз войти в бездонный каменный лабиринт, на этот раз без приглашения. Никто и никогда не входил в святилище Мудрого Енота без приглашения, разве что конквистадоры капитан-командора Фернандо да Корсето однажды вломились туда в поисках мифических сокровищ, но ни один из них не вышел обратно. Тогда, судя по всему, даже адмирал Виттор да Сиар был несколько напуган исходом этой экспедиции и не предпринял никаких акций возмездия против людей Мудрого Енота.

Полоса потрескавшегося асфальта начала подниматься вверх, огибая скальный выступ. Из джунглей, прилегающих слева к дороге, послышались панические обезьяньи вопли и сдержанный рык пятнистой кошки. Дина на всякий случай расстегнула сумочку, в которой лежал пистолет, любезно вручённый ей подполковником Муаром. Если удастся дойти до входа в лабиринт, не забыть бы выкинуть оружие… С ним туда и вправду лучше не соваться.

Как это говорил доктор Кастандо: новая вселенная возникла не за пределами нашего мира, а внутри этой юной жрицы, даровав ей силы, которые действуют вопреки законам, данным нам Творцом… Может быть, всё-таки не вопреки, а вне этих законов. Как может существовать вопреки законам этого мира то, что существует как бы вне его? Нет, важно не это. Важно то, что через вселенную, которая внутри Сквосархотитантхи, наверное, можно пройти туда, где решается судьба пробудившегося Тлаа и судьба этого мира заодно. Нет, лучше пока не думать ни о рычании в зарослях, ни о том, что ждёт впереди. Это — как при первом прыжке с парашютом: успеешь подумать о том, что внизу пропасть в полторы версты, и не решишься сделать шаг за борт, пока инструктор не толкнёт в спину. Здесь толкать в спину некому — сама себе инструктор…

Дальше она шла, стараясь не думать ни о чём, и, когда впереди показался вход в святилище, из-за горизонта ещё выглядывал краешек заходящего солнца. В памяти остался каждый шаг, который она сделала при прошлом посещении лабиринта, а значит, можно было не бояться заблудиться даже в полной темноте. Она положила пистолет справа от входа, возле лап каменной химеры, а потом, подумав, там же оставила и сумку, прихватив с собой только крохотный, в палец толщиной, фонарик. Им тоже стоило пользоваться лишь в крайнем случае.

Ну, вперёд, Ваше Высокоблагородие! Вперёд — туда, где дремлют миры, дрожит Нить Неизбежности и хранит свои неувядающие мощи жрица Сквосархотитантха!

Сначала прямо, никуда не сворачивая, — до того места, где в прошлый раз в затылок впился холодный взгляд престарелого жреца. Дальше, через сто двенадцать шагов, под ногами обнаружится пустота, и останется только лететь в пропасть, пока внизу не обнаружится крохотное упругое блюдце света. Но кто сказал, что всё будет так, как в прошлый раз… Кто знает, как здесь встречают непрошеных гостей…

Сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять… Тёмный коридор уходил всё дальше, слегка забирая вверх, а обрыва всё не было. Значит, его не было вообще… Не было падения, не было блюдца света… Может быть, и сна никакого не было — ни болота, покрытого ползучим туманом, ни сосны, ни поручика Соболя, производящего поисково-спасательную операцию на том свете… И ещё не было ощущения, что в лабиринте ещё кто-то есть. Но если верить дону Карлосу, Сквосархотитантха никогда не покидает святилища. Значит, она либо спит где-то в глубине лабиринта, либо погрузилась в ту вселенную, которую носит в себе. Значит, надо найти её тело, а потом либо дождаться пробуждения, либо…

«…возьми и уходи…» — Обрывок фразы, едва различимый шорох слов тенью промелькнул в глубине сознания. Она вдруг почувствовала, что чей-то шёпот уже давно преследует её, уже не первый день звучит внутри, стараясь оставаться незамеченным. Что надо взять и куда потом уходить? И кому всё это нужно?

Дина поймала себя на том, что не может дать себе самой внятного объяснения, зачем она здесь и почему ещё сегодня утром, беседуя с команданте, так настаивала на необходимости этого проникновения в святилище: «Сезар, я не могу пока ничего объяснить, но поверь: так надо, и другого выхода нет…» Он поверил. И она сама тогда верила себе, но сейчас, когда этот вкрадчивый шёпот прорвался наружу и выдал себя, стоило остановиться и задуматься о том, а что же она, собственно, делает здесь и сейчас… Но тот, кто нашёптывал ей свою волю, уже не мог отступиться от цели, до которой оставались считаные шаги.

«…чувство долга стоит дороже, чем принято думать. Оно пробуждает интуицию, даёт возможность покончить с сомнениями, найти выход там, где его нет…»

«…цель становится ближе с каждым шагом, если каждый из этих шагов — неожиданность не только для противника, но и для тебя самого…»

«…логика — ползанье на карачках, интуиция — прорыв в бесконечность. Нельзя вершить великие события, предаваясь задумчивости…»

«…неважно, откуда пришло знание, важно, что оно пришло…»

«…всё фигня, кроме рыжих муравьёв…»

Теперь голос даже не очень-то скрывался, уже не подспудно действуя на её волю, а пытаясь в решительный момент сломить, перебороть, подчинить. Тот, кто пытался ею управлять, явно потерял остатки терпения или время его поджимало. Дина попыталась сделать шаг назад, но голос, претендовавший на звание внутреннего, завопил так, что возникла нестерпимая боль в затылке, и, чтобы не потерять равновесие, она привалилась плечом к стене.

«…шанс на бессмертие! Великая удача! Надо быть самой дремучей ослицей, чтобы отказываться. Расслабься, милая, и продолжай…»

Нет, Мудрый Енот здесь явно ни при чём. Кто-то хотел заставить её сделать то, чего делать нельзя, нельзя ни в коем случае. Муар был прав. Надо попытаться уйти отсюда, надо вытеснить из своего сознания прокравшегося туда чужака. Кем бы он ни был, нельзя быть чьим-то слепым орудием. Может быть, стоит помолиться на всякий случай…

«…только недолго! Молись по-быстрому, и вперёд! Через тернии к звёздам!»

А вот это уже просто наглость. Шептун уже не пытался скрываться, он уже приказывал, вероятно, полагая, что если уж она здесь и до цели осталось всего несколько шагов, то она уже не свернёт с этого пути — хотя бы ради любопытства, хотя бы для того, чтобы узнать, зачем её сюда заманили. Теперь ноги отказывались ей подчиняться, и следующий шаг она сделала помимо собственной воли.

— Ай! Пусти! — Голос на этот раз звучал уже не изнутри, а откуда-то из темноты, заполнившей окружающее пространство. — Пусти, а то хуже будет!

— Хуже будет тебе, если не замолчишь, — ответил ещё кто-то спокойно и рассудительно, причём говорил он не по-сиарски, не по-ромейски и не на языке маси… Дина даже не сразу сообразила, что слышит родную речь. — Шёл бы ты к своей канцелярии.

Коридор внезапно озарился серебристым сиянием, которое в первое мгновение показалось нестерпимо ярким, тесные стены раздвинулись, а грубо отёсанный потолок распался на сотни булыжников, которые почему-то медленно падали вверх. Посреди каменистой равнины стоял человек в сером монашеском балахоне и армейских ботинках, подпоясанный мечом. Он вцепился в ухо какого-то крысоподобного существа, у которого, впрочем, отсутствовал хвост, а задние лапы заканчивались увесистыми копытами.

— Чего пристал?! Я на работе, — вопило существо, стараясь вырваться. — Уйди, а то я буду жаловаться. До самого низа дойду! Ты хоть знаешь, кто меня послал?

— Иди жалуйся. — Незнакомец, никак не реагируя на угрозы, раскрутил своего пленника над головой и зашвырнул вверх, вслед удаляющимся булыжникам. Существо умчалось ввысь, обгоняя камни, и вскоре скрылось из виду.

— Сударыня, между прочим, мне было поручено прикончить вас, если не найдётся другого выхода, — сообщил человек с мечом, в упор глядя на Дину. — К вашему счастью, всё удалось разрешить почти мирным путём.

— Ты кто? — спросила Дина, старательно скрывая, что вот-вот потеряет самообладание.

— Неправильный вопрос, — заметил незнакомец, и его очертания потеряли чёткость. Теперь перед ней стоял призрак, тень, сгусток серого тумана. Только клинок, просвечивая сквозь ножны, мерцал тусклым стальным блеском. — Неважно, кто я. Важно, кто вы, сударыня. Важно, кем вы были ещё минуту назад.

— И кем же?

— Орудием в чужих руках, камнем в праще Нечистого, рабой шёпота Преисподней. Хорошо, что Самаэль прислал по вашу душу такую мелкую сошку, как этот… Исполнительный поганец, но не боец. Неосмотрительно с его стороны. — Там, где у размытого силуэта призрака должна была находиться голова, проступили чётко очерченные глаза, но смотрели они как будто сквозь неё, куда-то вдаль. — Пройдёмте, — добавил он тоном городового, задержавшего мелкого хулигана.

Оставалось только поверить в реальность происходящего и подчиниться, тем более что призрак не демонстрировал никакой враждебности. Пройти действительно оставалось всего несколько шагов. Полупрозрачное тело Сквосархотитантхи лежало по центру серебристого светового пятна, и вокруг него клубилась темнота, которая едва заметно расступается при тусклом блеске клинка. Левая ладонь жрицы лежала на чёрном ноздреватом камне размером с кулак.

«…возьми и уходи…» — всплыли в памяти недавние слова, сказанные чужим голосом, звучащим изнутри. Почему-то теперь она точно знала, что именно она должна была взять, а потом уйти — вот этот самый камень, который сжимают тонкие длинные пальцы вечно юной жрицы.

Дина метнулась к находке, которая показалась вдруг такой желанной, которая, как она внезапно поняла, и была целью её прихода сюда. В вершке от её груди сверкнуло острие клинка. Ещё одно движение, и эта сталь пронзит её насквозь, и завтра, через неделю или через год жрецы вынесут отсюда останки той, которая посмела осквернить своим присутствием это священное место.

— Вы не смогли бы этого сделать, даже если бы я не помешал. — Призрак уже отправил меч обратно в ножны. — Но лучше к нему вообще не прикасаться.

— Что это? — Дина отступила на шаг и спрятала руки за спину, опасаясь, что они снова потянутся к этому странному предмету, который одновременно внушал неосознанный страх и притягивал к себе.

— Эту штуку называют здесь «тантхатлаа», но изначально это называлось Печатью. — Призрак медленно надвигался на неё, оттесняя от камня и от жрицы, погружённой в персональную вселенную. — По современным понятиям — цифровая матрица личности, владевшей когда-то силами, которые сейчас внутри Сквосархотитантхи. Здесь, в этом подземелье, древняя магия маси достаточно сильна, чтобы не дать им соединиться. К тому же местные жрецы уже не одно столетие пытаются… — Он на мгновение задумался. — Пытаются стереть информацию, заложенную в этом камушке. Когда-то он имел форму диска, а теперь посмотрите, что с ним стало. Если из него со временем кто-то и вылупится, то только инвалид без рук, без ног и с мозгами набекрень.

— Так кто же ты? — повторила Дина свой вопрос.

— Тайная Канцелярия должна знать всё о подданных Соборной Гардарики за рубежом, — вместо ответа, усмехнувшись, заявил призрак. — Даже если они мертвы.

— Так ты — мертвец?

— Ещё какой.

— Какой?

— Между прочим, вы и не догадываетесь, как влипли, — вместо ответа заявил призрак, принимая нормальный человеческий облик. Худощавый, рыженький, молодой, с редкой вьющейся бородкой, особая примета — неестественная бледность, но, может быть, это только кажется из-за того, что единственный источник света — холодное сияние, посреди которого лежит полупрозрачное тело жрицы…

— Выберусь. Бывало и хуже.

— А вот тут вы ошибаетесь. Тот, кто вошёл сюда без спросу, выйти живым шансов не имеет. Ни малейших. И лучше бы вам этого не проверять.

Почему-то она ему поверила. Теперь оставалось только смириться с неизбежностью.

— Но отсюда есть один выход, которым ещё никто никогда не пользовался. Желаете попробовать?

— Желаю, — решительно ответила она, бросив последний взгляд на жрицу. — Веди.

Дина шагнула туда, где, по её мнению, был выход, но внезапно почувствовала приступ удушья и боль в сердце. Ноги подкосились, и она повалилась навзничь, успев ощутить, как боль, внезапно пронзившая всё тело, ушла в пятки и впиталась в окружающую темноту. Взгляду открылась воронка, переливающаяся радужными всплесками, она надвигалась, втягивала в себя, как в водоворот, непреклонный, жадный, безжалостный.

Значит, вот так она и выглядит — смерть. И даже не кажется странным, что вместо естественного страха пришло лишь желание поторопить события и узнать, что там — в конце радужного тоннеля. Бессмысленно бояться того, что уже свершилось.

— Кедрач Дина, гражданка Соборной Гардарики, 49 лет, полковник Спецкорпуса. Ого! — Канцелярский Крыс даже подпрыгнул на скрипучем стуле, и от его порывистого дыхания бумаги со стола разлетелись в разные стороны. То, что он не успел прижать лапами к столешнице, начали подъедать вылезшие из всех щелей книжные черви. — Ты! Всё из-за тебя! Такую карьеру мне загубила, сволочь! Ну, погоди! Я тебе сейчас по полной программе пропишу. Я тебе устрою покой приёмный.

Он потянул к ней свои кошачьи лапы, из мягких подушечек выдвинулись коготки, похожие на закрученные штопором иглы.

— За попытку нарушения пункта шестого параграфа шестьдесят шестого инструкции номер три и четырнадцать сотых «О порядке приёма граждан и их дальнейшей утилизации» Крысу Канцелярскому, младшему регистратору 34 678-го КПП Приёмного Покоя, объявляется две тысячи сто тридцать третье последнее строгое предупреждение, — флегматично пробубнил вылезший из-под стола серый удав с торчащими, словно крылышки, офицерскими погонами и начал медленно втягиваться в мусорную корзину.

— Ну да, конечно. — Крыс мгновенно успокоился и плюхнулся обратно на стул. — Итак, начнём по порядку, по всей форме, как положено. — Он уткнулся в чистый лист бумаги и начал зачитывать: — Кедрач Дина, гражданка Соборной Гардарики, 49 лет, полковник Спецкорпуса, девять правительственных наград, тридцать один именной ценный подарок от командования, девяносто шесть благодарностей от различных инстанций, шесть выговоров, на счету в Сберегательном Банке 456 875 гривен и 22 деньги, не замужем, имеет дочь Сандру двадцати шести лет как побочный продукт агентурной деятельности на территории Республики Сиар, шпионаж, организация политических убийств, диверсии, заговоры… Не стыдно?! — Крыс посмотрел на неё в упор и достал из стола маленькую треугольную печать. — Именем Мрачнейшего Дознания как первая судебная инстанция, не считая возможными какие-либо послабления, рекомендую дальнейшее разбирательство прекратить ввиду полной очевидности… — Он уже занёс печать над растущим на глазах ворохом бумаг, ища взглядом подходящий бланк, но вдруг и стол, заваленный свежими документами, и потрескавшаяся бетонная стена за спиной Крыса, и сам Крыс подёрнулись диагональной рябью, и голос его теперь пробивался как будто сквозь треск радиопомех: — Вот гадина! А ну вернись — я всё прощу! Эй, пива хочешь?

Крыс продолжал вопить о том, какая всё-таки мерзость недоделанная — эта клиническая смерть, и что гады-реаниматоры то и дело его хлеб перебивают, мешают выполнять должностные обязанности с должной интенсивностью, и попадись ему кто-нибудь из них, сволочей… Но голос его постепенно слабел и вскоре утонул в шелесте листвы и утреннем птичьем гвалте.

— Дона Дина! — Над ней склонился подполковник Муар, какой-то офицер в полевой форме и пожилая медсестра, устанавливающая капельницу.

— Нет, не надо. — Дина приподнялась на локте, озираясь по сторонам.

Оказалось, что она лежит на сером армейском одеяле посреди шоссе примерно на том же месте, где они вечером расстались с начальником личной охраны команданте. Только рядом с «доди» и грузовиком, уткнувшись передним бампером в придорожные кусты, стояла карета скорой помощи.

— Знаете, дона Дина, а я уже и пистолет почистил, — заявил Муар, помогая ей подняться.

— Зачем? — Сообщение подполковника показалось ей несколько странным.

— Застрелиться из нечищеного оружия — значит навеки покрыть себя позором. Знаете ли, в сиарской армии есть свой кодекс офицерской чести. Кстати, о чести — удалось ли вам что-нибудь сделать?

— Нет. Я не сделала ничего, зато узнала больше, чем хотела. Например…

— Подробности меня не интересуют. Скажите только, как вы добрались сюда. Вас обнаружили с рассветом вон у того столба. — Муар показал пальцем на единственный столб, который был в поле зрения.

— Давайте сойдёмся во мнении, что я доползла сюда в бессознательном состоянии, — предложила Дина, устраиваясь на заднем сиденье. — А сейчас я желаю оказаться в Лос-Гальмаро, в резиденции команданте.

— Вы решили нас покинуть?

— Да, сегодня вечером из Сальви будет самолёт на Соборную Гавань.

Дорога до Лос-Гальмаро, даже если подполковник снова оторвётся от грузовика с охраной, займёт не меньше полутора часов, а значит, будет время вздремнуть. Но прежде чем она провалилась в здоровый сон без сновидений, в памяти всплыл голос юной жрицы Сквосархотитантхи: «Ну как — удалось тебе выполнить свой долг?»

8 октября, 20 ч. 30 мин., о. Сето-Мегеро, восточное побережье.

Несколько часов она неподвижно сидела на песке, почти не мигая, смотрела на темнеющий горизонт и молчала, зажав в кулачке клочок бумаги.

— Не верю! Ни одному слову не верю! — Лида разорвала письмо, скомкала и швырнула его в пену прибоя. — Конде — просто болтун. Ему просто настучали по рёбрам, и он… — Она совершенно по-детски всхлипнула. — Что велели, то и написал. Он умеет. «О, Галлия, твои герои под спудом времени лежат, но всё же кажется порою, что в нас их дух войдёт опять…» Дух! Душок.

— Успокойся. — Онисим взял её за плечи, но она вырвалась и пошла навстречу набегающим на берег волнам. — Да остановись ты! — Он бросился вслед за ней, ухватил её за руку и потянул обратно на сушу. — Не ври. Себе не ври. Ничего ты не знаешь. И ни в чём ты не уверена — я же вижу.

— Видишь? Да что ты можешь видеть! Ты его знал?! Да все они вместе взятые не стоили его одного. Да ему вообще на себя было наплевать. Он… — Лида готова была разрыдаться и уже залилась бы слезами, если бы этого никто не видел. — Он любил меня. Ты понимаешь — любил! Он обещал, что найдёт их… Тех, кто это сделал. Найдёт и отомстит.

— А почему ты сама не пыталась? — Он стиснул её плечи обеими руками и смотрел ей в глаза. — Почему ты сама не пыталась узнать, кто это. Тлаа помог бы. Разве нет? Ты просто боялась, что истина откроется. Ты боялась…

— Да. — Она вдруг обмякла и начала медленно опускаться на колени, уже не пряча слёз. — Да… Я и сейчас боюсь. Но это моя слабость. Моя. Он не мог, не мог, не мог… — Теперь она лупила кулаками о влажный песок, но медленные волны тут же слизывали неглубокие вмятины.

— Но ты должна знать точно…

— Да, должна. Ничего я никому не должна! А если и должна, то не тебе.

— Мне от тебя вообще ничего не надо. — Онисим присел рядом. — Хочешь — я уйду?

— Ничего я не хочу. Ни-че-го. Разве что сдохнуть. Прямо сейчас. Прямо здесь. Там и встретимся. Там и разберёмся. Мне всё равно куда сейчас, лишь бы туда, где он…

— Знаешь, детка… А вот теперь, мне кажется, нам с тобой вроде как по пути.

Восход Кровавой Луны, Пекло Самаэля.

Рядовой Громыхало последним вывалился из грозовой тучи, швырнул в канаву оплавленный пулемёт и огляделся, оценивая обстановку. Все или почти все были в сборе. Унтер Мельник соскабливал опасной бритвой мыльную пену со щеки, стоя перед овальным зеркалом в резной дубовой оправе, висящим в воздухе. Остальные торопливо переодевались в белые смокинги, видимо, совершенно не думая о том, как они будут передвигаться в лакированных ботиночках по кровавым лужам, стоящим посреди груд битого кирпича, осколков чайных сервизов и ржавых консервных банок. Ближе к горизонту лиловое небо подпирали два холма, вывернутых наизнанку, а над ними, словно луна, висело огромное вымя с шестью сосками. Место было незнакомым, но этому удивляться не стоило — здесь вообще не было знакомых мест.

Девицы из бывшей свиты того наглого типа, которого зелёный чёртик называл Несравненным, тоже успели собрать свои кости и в большинстве уже вполне пришли в себя.

— Старшина где? — закончив бриться, спросил Мельник. — Где Тушкана оставил?

Громыхало сообразил, что вопрос адресован ему, и почувствовал, как комок подступил к горлу. Старшина остался наблюдать за замком, а значит, его могли и не убить вместе со всеми, значит, его могло занести куда угодно, только не сюда.

— Не могу знать, — виновато отозвался он, стягивая каску с головы. — Не могу…

— Это конопатый такой? — спросила широкоплечая черноволосая девица. — Так его серые уволокли. Сама видела. Он теперь у Самаэля баланду хлебает.

— Заткнись, тварь! — рявкнул Громыхало, пожалев, что остался без пулемёта.

— А сам ты кто?! — возмутилась девица. — Сюда только твари и попадают. А ты хотел с ангелочками порхать? Ну, хоти…

— Медея, уймись, — обратился к ней унтер, видимо, уже успевший познакомиться с пополнением. — И не смей орать на моих людей. У меня каждый на счету.

— Какие мы нежные… — Она оглянулась на девиц, которые тем временем принаряжались в меру своей фантазии — от скромных сарафанчиков до прозрачных бикини или просто бантика на шее. — А вы тоже хороши! Завыли, как будто вас режут. Всё равно хуже, чем при Самаэле торчать, ничего не бывает — вы уж мне поверьте.

Прямо над ними возникло ещё одно грозовое облако и тут же разрядилось щетиной разноцветных молний. Матвей Тушкан шлёпнулся всем телом в вонючую жижу, но сразу же поднялся, стирая с лица коросту из запекшейся крови.

— Ого! Девочки, — восхитился он, как только восстановилось зрение.

— Девочки сейчас скромно в гробиках лежат, — заметила Медея, поправляя ожерелье из чёрного жемчуга. — Ты проверял, какие мы девочки?

— Могу, — невпопад заметил старшина, но продолжить приятный разговор не получилось.

— Всем молчать, — выдавил из себя унтер Мельник. — Старшина, доложите обстановку.

— В соответствии с приказом вёл наблюдение за замком, — безропотно начал докладывать Тушкан. — Отправил рядового Горомыхало с донесением, был обнаружен, израсходовал боеприпасы, убит при попытке к бегству.

— Слушай ты, маршал недоделанный, — обратилась Медея к Мельнику. — Кончай командовать, дай парням расслабиться, пока время есть. Нас тут как раз поровну.

Ответом был одобрительный ропот, возникший в рядах полувзвода 6-й роты.

— Так ведь не дадут же ни хрена, — высказал очевидное Громыхало. — Опять ведь, черти, полезут, только успевай отплёвываться. А молиться кто будет? Кто вам патронов за здорово живёшь подбросит!

— Да погодь ты, — высказал общее мнение рядовой Конь. — Дай хоть познакомиться, а то только и знай, что «в атаку — ура!», пожрать, тяпнуть по маленькой и снова в бой. Может, по очереди? — обратился он к унтеру. — Половина оборону держит, половина с девками лясы точит, а потом наоборот. Давай так, командир.

— Давай, давай, — поддержала его Медея. — Только я лично останусь с теми, кто на карауле. Убивать умею. Я могу любого беса так замочить, что он лет пять не очухается, скотина.

Она ещё продолжала свою тираду, как посреди разрухи образовалась вполне приличная обитая кожей дверь, и к ней протянулась ковровая дорожка, придавливая, как катком, неровности рельефа.

— Рядовые Конь, Зяма, Леший, Торба, Жук, сержанты Сыч и Грива, старшина Тушкан — отдыхать, остальные — на молитву становись! — распорядился унтер, и перечисленные военнослужащие направились выбирать подруг для приятного времяпрепровождения.

— Мне вон ту беленькую оставьте, — запоздало крикнул рядовой Лом, указав на скромницу в светло-зелёном сарафане, но та уже подхватила под руку сержанта Гриву и, ступив на дорожку под звуки свадебного марша, бросила вскользь:

— Я тебя там подожду.

— Всё! На колени, рвань окопная! — потребовал унтер, как только дверь за счастливыми парами захлопнулась. — А вы чего стоите?! — обратился он к оставшимся девицам. — А ну, молитесь, и чтоб два гранатомёта мне через десять минут предоставили. С вами тут нянькаться никто не будет.

— Я молиться не умею, я их голыми руками давить буду, — заявила Медея и уселась на обломок скамейки, закинув ногу на ногу.

— Посмотрим, чем голым ты кого давить будешь, — усмехнулся Громыхало, опускаясь на колени. Он хотел ещё что-то добавить, но унтер зыкнул на него, требуя тишины. Молиться полагалось молча, поскольку слово молитвы, сказанное вслух, немедленно демаскировало подразделение, и выползающий из всех щелей неприятель через считаные мгновения начинал атаку.

«Господь Единый и Всемогущий, сотворивший небо и землю, давший тела тварям земным, вдохнувший в них душу! Не оставь детей своих в странствиях, ниспосланных нам промыслом Твоим, укрепи нам сердце верой в Тебя. Дай нам силы не потворствовать страхам, не предаваться унынию, терпеть боль…» — это канон, без него просить о том, чего действительно надо, без толку — уже проверяли, поэтому надо пробормотать эти слова хотя бы скороговоркой. А вот теперь можно и к делу приступить: «А теперь пришли нам, Господь, ангела своего с опалёнными крыльями, и пусть доставит он нам полторы дюжины ручных пулемётов с полным боекомплектом, четыре гранатомёта, дюжину ящиков гранат, а ещё, если не тяжело ему будет, пару броневиков-амфибий на гусеничном ходу, чтоб врагам Твоим и нашим неповадно было мучить единоверных прихожан, которые хоть и грешны, но не настолько, чтобы замертво гореть и в дерьме копошиться. Не прошу о справедливости, прошу о милости…» Всё! Можно подниматься. Теперь оставалось только пройтись по окрестностям, и хоть что-то из перечисленного списка должно было обнаружиться под окрестными руинами. Ангелы предпочитают не попадаться на глаза и подбрасывают военную помощь втихаря, и это понятно — здесь они вроде как на чужой территории, а с лазутчиками, где бы их ни выловили, разговор бывает коротким, особенно в военное время.

— Эй, мужик! — Медея, продолжая сидеть в прежней позе, обращалась к Громыхале, который как раз вскрывал обнаружившийся прямо под ногами ящик с четырьмя пулемётами, новенькими, в фабричной смазке. — Бесов ловчее иконами шугать, а от ваших пугачей только треск один.

— Не твоё дело, — огрызнулся солдат, протирая оружие. — Иконами пусть попы отмахиваются, а у нас своя метода.

ПАПКА № 7

Документ 1

Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Снопу, лично, секретно.

РАПОРТ

Ваше Высокопревосходительство!

Прошу незамедлительно отстранить меня от руководства операцией «Тлаа-Длала», поскольку события последних дней окончательно убедили меня в собственной некомпетентности практически во всех вопросах, связанных с проведением указанной операции, а также с внезапным ухудшением состояния здоровья (заключение врача о пережитой клинической смерти от острой сердечной недостаточности прилагается). А также рассмотреть вопрос о моей отставке в связи с нестабильным психическим состоянием (заключение психотерапевта прилагается).

Полагаю, что какие-либо дальнейшие действия с нашей стороны, направленные на реализацию целей и задач указанной операции, могут лишь усугубить нынешнее и без того критическое положение и привести к непредсказуемым последствиям. Никто из нас не в состоянии объективно оценить сложившуюся ситуацию и её возможные последствия, поскольку основные события происходят за пределами объективной реальности, данной нам в ощущении. Считаю, что дальнейший ход операции следует свести лишь к наблюдению за ходом событий, исключая какое-либо вмешательство в их естественное течение.

Копию моего отчёта о командировке в Республику Сиар прошу направить Магистру Ордена Святого Причастия с настоятельным требованием также прекратить всякое вмешательство в развитие ситуации как ныне здравствующих рыцарей Ордена, так и покойных, а также передать мою признательность рыцарю Третьего Омовения Ипату Соболю.

Резидент Спецкорпуса по Юго-Западному региону полковник Кедрач.

Документ 2

«…и теперь, когда мы лишились родины, может показаться, что у нас не осталось ничего достойного Служения, ничего такого, ради чего нам стоило бы хранить наши Тайны. Но это не так, мой юный друг, совсем не так. Мы потеряли Галлию, от которой остались лишь два герцогства, но и они едва ли продержатся до конца столетия. Мы потеряли Галлию, но приобрели весь мир. Может быть, это прозвучит кощунственно, но, оставшись без родины, мы обрели свободу, сбросив с себя вериги долга, которые веками приковывали нас к тверди земной. Теперь мы гонимы и земными владыками, и Церковью. Любой бродяга, узнав, кто мы такие, может бросить в нас камень, а те, кто ещё недавно шёл к нам за помощью и советом, стыдятся протянуть нам руку.

Да, мы сделали всё, что смогли, пытаясь остановить нашествие варваров, которые возомнили, будто они одни носители знания, гармонии и порядка, но наши твердыни лежат в руинах, и мы не смогли даже похоронить наших мёртвых. Значит, та сила, которая правит миром и судьбой, оказалась против нас, и нам следует с этим смириться. Тайных Служителей больше нет, но остались и Тайны, и Служение, потому что никто, кроме нас, не проник так глубоко в понимание сути мироздания и смысла человеческого бытия; никто, кроме нас, не смеет приблизиться к силам, которыми обладали люди ещё до того, как поддались соблазну огня и колеса.

Ты прекрасно знаешь, что ещё пятьсот с лишним лет назад наши люди стали проникать в Церковь, и поверь, это делалось вовсе не для того, чтобы расшатать её изнутри. Когда-то великий Лотарь Автазис сумел объединить вокруг себя хранителей древних знаний, владельцев многочисленных таро, дал им цель и написал Кодекс Служения, но он никогда не отрицал истинности Нерукотворного Писания, а значит, и для нас нет ничего зазорного в том, чтобы прикрыть свою наготу монашескими одеждами. В своё время посланцы Лотаря создали Орден Святого Причастия, и он теперь послужит нам убежищем. Все последние века мы пытались противиться судьбе, противопоставляя магию природе, а это порочный путь, и Магистр Ордена, с которым я третьего дня встречался, простыми и ясными словами убедил меня в этом. Отныне мы можем принять участие в судьбах мира, но не переча неизбежности, а помогая ей выбирать свои пути. Очень скоро ты поймёшь, о чём я говорю, а пока только поверь.

Теперь о главном: ты пишешь, что конунг Олав готов дать нам временный приют, но требует за это Печать. Что ж, его требование законно, и он просит справедливую цену. Печать изначально была оторвана от сил, которые ей принадлежат, и для нас не будет большого вреда от её потери. Достоверно известно, что конунг Олав по прозвищу Безусый всегда остаётся верен своему слову, а это стоит дороже, чем таро, обладание которым в равной степени несёт и удачу, и бедствия. Отдай ему Печать и обучи его заклинаниям, приводящим её в движение.

Тех людей, что придут к тебе с этим письмом, называй братьями, поскольку ты, как и они, прочитав это письмо, стал Послушником Ордена, и недалёк тот час, когда каждый из вас примет Первое Омовение и рыцарский меч…»

Обрывок древнего галльского письма, автор и адресат неизвестны, хранится в Национальном музее конунгата Тройнхайм, по косвенным признакам датируется 1610 годом от основания Ромы.

Документ 3

Гражданина Конде ле Бра, постоянно проживающего в г. Массили (удостоверение личности IV — HU № 567 890), в связи с тем, что его причастность к террористической деятельности не доказана, а сам он глубоко и искренне раскаивается в моральной поддержке военного крыла «Свободной Галлии», от уголовной ответственности освободить и направить его под надзор комиссариата Уголовного Дознания по месту жительства.

Выписка из постановления окружного уголовного суда г. Сольё от 5 октября 2985 г.

Документ 4

Отцу народа от преданного гражданина.

Команданте, спешу сообщить крайне важную информацию и молю Господа, чтобы она не показалась Вам очередным плодом моего больного воображения. Да, я не вполне здоров, в том числе и душевно, но я это вполне осознаю, а значит, могу отличить болезненные грёзы от того, что подсказывает мне интуиция.

Несколько дней назад по настоянию подполковника Муара я вынужден был побеседовать с некой доной Диной из Гардарики, и я не сомневаюсь, что произошло это по Вашей инициативе. Я как патриот своей родины, стремящийся к Свободе и Процветанию, не мог не подчиниться практически прямому Вашему приказу, но если бы не моё внезапное нездоровье, вынудившее меня провести несколько дней на больничной койке, она смогла бы вытянуть из меня много такого, чего не стоило бы знать иностранцам и вообще кому-либо, не связанному с Коллегией Национальной Безопасности. Я и так сказал много лишнего — с одной стороны, на меня давило требование Муара быть с ней откровенным, а с другой — от неё исходила какая-то сила, которая странным образом заставила меня почувствовать необычайное расположение к упомянутой доне. Но дело даже не в этом. В конце концов, я не знаю, с какой целью вы её ко мне прислали и чего ей в конечном итоге было надо. Но честно говоря, у меня остался неприятный осадок от этой беседы. Дело в том, что она, несомненно, что-то знает о тантхатлаа, более известном как Печать Нечистого, но не о том тантхатлаа, которое находится в святилище Мудрого Енота, а о другом — которое содержит в себе личность того, чья сила пробудилась на Сето-Мегеро. Более того, я почти уверен, что она знает, где находится эта Печать. Полагаю, что цель её пребывания в Сиаре в том и состоит, чтобы добыть эту Печать, а потом постараться повторить то, что когда-то сделала легендарная Сквосархотитантха. Не исключено, что я ошибаюсь, но считаю необходимым принять все возможные меры предосторожности.

Доктор Карлос Кастандо, старший эксперт фольклорного отдела Коллегии Национальной Безопасности Республики Сиар.

Документ 5

Временами приходит покой, и я не боюсь уснуть. Когда я чувствую покой, в моих снах не рушатся миры и мерзкие чудовища не бродят по дымящимся руинам. Кажется, я могу теперь заглянуть куда угодно, даже в Бездну, где корчатся в муках души грешников. Но это не то Пекло, которое есть сейчас, — это прошлое, недалеко ушедшее от Начала Времён, когда только начинал разгораться огонь Преисподней. Но теперь я знаю, что ждёт меня после смерти, и это пробуждает во мне соблазн жить вечно. Да, это в моих силах — остаться в этом мире надолго, очень надолго, но тогда пекло, которое я ношу в своей душе, рано или поздно вырвется наружу. Слава Господу, что моё естественное человеческое нежелание остаться в этом мире навсегда берёт верх над желанием обмануть судьбу, а значит, когда-нибудь я всё-таки умру и получу по заслугам.

Вчера я прошёл по дну Чаши от края до края, и ничто не шелохнулось на поверхности Тлаа. Значит, я обрёл наконец-то способность загонять свои желания в такие глубины собственного сознания, что даже Тлаа не может их услышать. Это успокаивает, это несёт покой, и я не боюсь уснуть.

Там, над противоположным краем Чаши, возвышается совершенно гладкая скала, и в ней на высоте поднятой руки я обнаружил круглое углубление, испещрённое множеством знаков древнегалльского рунического письма. К сожалению, я не специализировался на галльских рунах, и мои знания в этой области более чем поверхностны. Теперь мне придётся заняться этим вплотную, позаимствовав в библиотеках Старого Света соответствующую литературу — в том, чтобы постараться понять значение надписи, я не могу себе отказать. Может быть, новое знание поможет мне найти способ вновь погрузить Тлаа в сон. Да, я уже пытался его убаюкать, доказывая себе самому, что нет ничего прекраснее покоя, а покой и небытие — суть одно и то же. Но моя собственная душа теперь почему-то отторгает всяческую ложь, даже если это ложь во спасение.

И ещё мне показалось, что это углубление чем-то напоминает замочную скважину, и стоит найти затерявшийся где-то ключ, произойдёт нечто ужасное. Может быть, Тантхатлаа, о котором перед смертью говорил мне Сатьячепалитья, и есть тот самый ключ? Значит, надо сделать всё, чтобы тот, кто когда-нибудь распахнёт эту дверь, не обнаружил за ней ничего, кроме пустоты. Но чтобы сделать это, я должен пожертвовать путём, который предначертан нам свыше, который сквозь муки Пекла ведёт нас к спасению души, а мне даёт надежду, что когда-нибудь, в иной жизни, мне посчастливится вновь встретить Марию, и мне будет что сказать в своё оправдание. Это единственное, от чего я не могу отказаться, а значит, остаётся только ждать. Чего?

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 22 ноября 2962 г. от основания Ромы.

Глава 8

10 октября, 4 ч. 30 мин., о. Сето-Мегеро.

Они отправились к хижине Марии незадолго до заката, и им не надо было друг друга торопить — Лида шла не оглядываясь, временами её спина, перечёркнутая полоской купальника, исчезала из виду, растворялась в бликах лунного света, и Онисиму приходилось прибавлять шагу. Когда они дошли до последнего поворота и до цели оставалось не более четверти часа пути, оказалось, что ночь ещё не кончилась, а беспокоить старушку раньше, чем наступит утро, не стоило, как бы они ни спешили разузнать дорогу в Пекло. Лида заявила, что спать не собирается, но когда она присела на траву возле поваленного дерева, её сморило через несколько минут, а вскоре задремал и Онисим.

Ему приснился зеленоглазый ангел, тот самый, который однажды указал ему путь до того места, где он однажды повстречался с канцелярской крысой — на пороге бездны, в которую невозможно было упасть. Ангел почему-то был молодой женщиной в клетчатой рубахе с засученными рукавами — её он тоже помнил…

— Твой язык приведёт тебя прямо к цели, только ты, главное, не умолкай. — Она улыбнулась и исчезла, а вслед за этим начало медленно таять облако, на котором она сидела.

Что бы там ни говорили непрошеные доброжелатели, а язык лучше держать на привязи, пока неясно, где ты находишься и что происходит вокруг. Ангелы, даже если они в женском обличье, зря ничего говорить не будут, и стоящие советы задарма никто не раздаёт — даже они.

— Есть мнение, что он закодирован на выполнение некоего задания Тайной Канцелярии, связанного с возможным использованием паранормального явления на острове Сето-Мегеро в своих ведомственных интересах, — донёсся откуда-то из-за спины тот же ангельский голос, но тон был совершенно другим — холодный, деловой. — Вероятно, это также связано с заметанием следов несанкционированных тайных операций Тайной Канцелярии за рубежом.

Онисим оглянулся и обнаружил, что тот же зеленоглазый ангел, но в синей парадной униформе Внутренней Стражи сопровождает какого-то упитанного чиновника с орденом в петлице по длинному бетонному коридору.

— Ты покажешь мне путь? — запоздало спросил он, но странная парочка прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, а коридор растаял, как то облако. Он только успел заметить, что женщина ещё жива, а чиновник уже наверняка мёртв. Почему мёртв? Ведь это только сон, обыкновенный сон, а верить в сновидения могут только блаженные, которым всё равно.

— Видал? — Знакомый голос отвлёк его от бесполезных мыслей. Брат Ипат явил себя, как всегда, в самый неожиданный момент.

— Ты мне снишься или как? — поинтересовался Онисим, глядя прямо в лицо бывшему монаху.

— Все мы друг другу немножко снимся, — уклончиво ответил Ипат и поймал за хвост пролетавшую мимо комету. — Ты, главное, одно пойми: в мире нет ничего нереального, и даже сон — лишь одно из отражений бытия, которое само по себе бытие и…

— Хватит философствовать, — прервал его Онисим. — Ты узнал?

— Что узнал?

— Ты нашёл их?

Казалось, Ипат даже слегка опешил от такого вопроса, хотя чего бы ему ещё ожидать…

— А как ты думаешь, брат Онисим, в мире кого больше — живых или мёртвых?

— Не знаю — не считал.

— И дело даже не в том, чтобы найти, — это можно сделать. Все прочие дела забросить, и, глядишь, лет через сто, если повезёт… За ними даже Шестеро Равных не всегда уследить могут, а они там — хозяева, полноправные, можно сказать, владыки, суверенная сволочь…

— Значит, бесполезно? — Онисим почти физически ощутил, как слабеет в нём воля к жизни и жажда действия. Отчаяние, которое приходит во сне, призрачно и неуловимо, и чтобы избавиться от него, следует проснуться. — Значит, зря всё…

— Ну нет. Не всё! Что не может Орден, то сделаешь ты сам.

— Какой Орден? — Онисим уже давно сообразил, что брат Ипат — не сам по себе маг и волшебник, и уже вполне смирился с тем, что всё, что делает для него бывший монах, — не по дружбе или из интереса, что за этим стоят чьи-то цели, чьи-то замыслы. Но теперь, когда смерть их разделила, это уже не имело значения.

— Орден Святого Причастия. Но я не буду вдаваться в подробности — ты пойми главное: найти их сможешь только ты. В Пекле нет ничего постоянного, и здесь невозможно дважды пройти одним и тем же путём, а если что-то здесь и создаётся, то лишь ради того, чтобы быть разрушенным. Когда-то давно рыцари Третьего Омовения пытались создать карту Шести Пространств Пекла, но всё, что они на неё наносили, тут же поглощалось пламенем, а потом возникало вновь, но в ином обличье и в другом месте. Представляешь, брат Онисим, — на месте кипящего болота вырастает труба крематория! Я пытался говорить с одним из владык Пекла, но Самаэль не выпустит твоих парней, какую бы выгоду ему ни предлагать. Мне следовало бы знать: добровольно расстаться с тем, что у него в руках или на крючке, — это выше его сил. Мне следовало знать. Но ты можешь их найти, если пробьёшься туда. Ты уже давно ищешь дорогу, и в твоих снах, в твоих видениях, в твоей боли она не раз открывалась тебе. Ты видел их лица, слышал их стоны, ты узнаешь их по шагам, ты почувствуешь, когда они будут близко. Ты найдёшь их, а мы поможем тебе прорваться оттуда — вместе с ними.

— Вы — это кто?

— Какая тебе разница?!

— Никакой.

— Вот и я про то же. А теперь просыпайся и подружку свою буди.

— Кого?

— Ты сам знаешь кого. Некогда пререкаться. Ты слышишь?

Грохот далёкого разрыва явно не был продолжением сна, он вторгся в расплывающееся видение извне. Земля мелко подрагивала, и каждое её шевеление сопровождалось отдалённым громовым раскатом.

— Что это?! Что? — Лида одной рукой пыталась его растолкать, а другой указывала на кусочек океана, который виднелся между двумя холмами. Возле горизонта, рассыпая искры, разгорался пучок пламени. Там мог гореть только один из эверийских кораблей — больше нечему. Но мерный гул раздавался совсем с другой стороны, и когда Онисим глянул туда, оказалось, что с одной из вершин Скво-Куксо срываются снежные ошмётки, а из открывшегося жерла поднимается столб дыма, подсвеченный снизу отблесками алого огня.

— Это землетрясение, извержение вулкана, сход снежных лавин и ещё, может быть, кораблекрушение, — спокойно перечислил Онисим все обнаруженные им явления. — Часто тут такое бывает?

Лида, судя по всему, не уловила иронии в его голосе и затравленно озиралась по сторонам, ожидая чего-то похуже стихийных бедствий и техногенных катастроф.

— Мария! Марии плохо! Бредит! — она выпалила это на одном дыхании и бросилась к хижине со всех ног.

На повороте она споткнулась о мертвецки пьяного Рано Портека, как всегда, лежавшего поперёк тропы, а Онисим чуть не наступил на бутылку из-под арманьяка. Но это оказалось не единственным препятствием, возникшем на оставшемся отрезке пути. Лида благополучно миновала двор и скрылась в дверях хижины, а ему наперерез, вытянув шею и расправив крылья, бросился сторожевой петух. Сворачивать шею хозяйской птице, всего лишь выполняющей свой долг, было бы неправильно и некрасиво. Онисиму пришлось высоко подпрыгнуть, изобразить что-то похожее на сальто и приземлиться на кувырок, целясь непосредственно в дверной проём, а потом ухитриться захлопнуть за собой входную дверь прямо перед устремлённым на него недвусмысленным клювом. Снаружи раздался разъярённый клёкот, а внутри всё ещё было темно. Темно и тихо… До тех пор, пока Лида не свалила что-то в темноте — судя по звуку, медный таз, стоявший на табуретке. В ответ из темноты раздался слабый стон, и девчонка наконец-то догадалась чиркнуть зажигалкой. Свет оказался неожиданно ярким, как будто одновременно вспыхнули сотни софитов, и разглядеть что-либо в этом ослепляющем сиянии было не легче, чем в кромешной тьме. Онисим, закрыв глаза, двинулся вперёд на ощупь, прислушиваясь к непрекращающимся стонам. Через пару секунд, когда море света, заполнившее хижину, растеклось по щелям, оказалось, что и Лида, и старушка вместе со своей лежанкой куда-то исчезли, а по полу стелется всё тот же знакомый искрящийся голубой туман. Тлаа пришёл. Чаша вышла из берегов. Неприкаянный дух вырвался на волю. На волю…

Марии нет. Лиды тоже нет. Только Рано валяется в двух сотнях аршин отсюда, но он не в счёт… Он уже нашёл себя.

— Ты, конечно, можешь попробовать, но будут проблемы с возвращением, если не успеешь… — Оказалось, что брат Ипат никуда не уходил и всё время незримо находился где-то рядом. — Если они вернутся раньше тебя, то могут просто не впустить тебя обратно.

— А я, может, и не захочу возвращаться, — отозвался Онисим и погрузился в туман сначала по пояс, а потом нырнул в него с головой. На самом деле Тлаа продолжал стелиться по полу, но сам земляной пол хижины перестал быть надёжной опорой. Теперь его не было вообще. Под ногами хлюпало всё то же болото, булькающее, смрадное, готовое каждое мгновение разверзнуться бездонной топью. Он оглянулся назад и обнаружил, что Ипат следует за ним по колено в зловонной жиже.

— Стой! — кричал он, размахивая мечом. — Стой, а то ещё раз тебе накостыляю. Мало не покажется!

— А теперь-то чего тебе надо? — поинтересовался Онисим, и не думая останавливаться. — Если хочешь мне помешать, то лучше уйди. Уйди от греха подальше!

— Ты что, думаешь, если я с тобой связался по заданию Ордена, значит, я тебе не друг, не товарищ, не брат? Так ты думаешь?

— Я вообще не думаю. Некогда мне думать.

— Оно и видно. — Ипат схватил его за рукав и рванул к себе. — А думать надо! Нельзя тебе не думать. Ну, найдёшь ты их, а дальше-то что?

— Дальше мы будем вместе.

— Гонять бесов всю оставшуюся вечность? Каждый день видеть, как их разносит в клочья? Да вся твоя жизнь превратится в сплошную смерть. Ты пойми, чудак-человек: чтобы куда-то прорываться, надо чтобы было куда. А здесь повсюду одно и то же — смерть, кровь, муки, разрушение и всё такое. Вернись, пока не поздно. Не о себе подумай — о них, бестолочь ты настырная! Ну?!

— Слушай, друг, товарищ и брат… А почему я должен тебе верить? Откуда мне знать, что у тебя на уме и кто тебя послал? — Онисим вырвался и пошёл дальше, не оглядываясь.

— В конце концов, ты этой девчонке обещал помочь разобраться с её покойным дружком! — Теперь Ипат уже не шёл следом, а просто кричал вслед. — Обещал и смылся! Смылся подло и трусливо! А она тебе доверяет — одного оставила, думала — дождёшься.

— А куда она делась? — спросил Онисим, не останавливаясь.

— А она сейчас, между прочим, вместе со старушкой в Массили, в госпитале Святой Агнессы-Великомученицы, костерит на чём свет стоит бригаду реаниматоров, хотя те и так в мыле. А один продвинутый интерн предлагает ей свободную койку в палате номер шесть. Ты учти — как только Мария оклемается, они вернутся. А теперь угадай, кто, скорее всего, займёт место старушки, когда та отправится-таки к своему профессору.

— К кому? — переспросил Онисим, коротко глянув на Ипата, до которого было уже полторы сотни аршин.

— Не важно! Ты одно пойми: тебе нужно, чтобы было такое место, где тебя никто не достанет, даже Шестеро Равных, а иначе во всей твоей затее нет никакого смысла — ни для тебя, ни для твоего полувзвода. Возвращайся. И учти — даже если будет куда — без нашей помощи вам не вырваться из Пекла, так что не надо со мной ссориться. Не советую. Если даже тебе наплевать на нашу дружбу, пойми хотя бы одну простую вещь: кроме меня, тебе никто не поможет, никто. Да остановись ты, в конце концов! Не будь идиотом!

— Почему я не могу найти их сейчас, а потом вернуться? — Онисим вдруг совершенно ясно ощутил, что стоит сделать ещё шаг, и в поле зрения окажется та самая сосна, за которой он гонялся последние три года, стоило погрузиться в сон или впасть в забытьё. Ноздри уже щекотал едва заметный запах хвои.

— Да потому что ты ушёл без спросу. Малыш Тлаа остался без присмотра, и ты этим коварно воспользовался. Стоит вернуться Марии или Лиде, и этот несчастный пустой дух просто забудет о твоём существовании, выход захлопнется, и броди ты по этому болоту хоть до Конца Времён. Теперь понятно?

Ещё один ответ на тот же вопрос возник сам собой — Онисим совершенно ясно ощутил, что, встретив своих, просто не сможет снова уйти, оставить их здесь — в краю рыхлого неба, гнойных рек и бессмысленной вечности, лишённой надежды и радости. Теперь он стоял как вкопанный и чувствовал, как болотная жижа медленно, но верно проседает под подошвами ботинок. Идти вперёд, если верить Ипату, нельзя, оставаться здесь — тоже, а вернуться — значит, снова сбежать с поля боя, как тогда, на сиарском берегу. Правда, тем утром уже нечего было ждать и некого спасать, но и оставаться в живых тоже было по меньшей мере нечестно.

— Не торопись. Поспешность бывает хуже предательства, — сказал Ипат, непостижимым образом в одно мгновение оказавшись рядом. — Они никуда отсюда не денутся — здесь легко погибнуть, но невозможно умереть. Ну…

Поверхность болота уже подступила к груди, а туман стелился у самых глаз и поднимался всё выше и выше, а значит, скоро можно будет на себе испытать, как это — погибнуть, но не умереть.

— Можно подумать, что тебе уже всё равно: что жизнь — что смерть, что воля — что неволя — как тогда… — Ипат склонился над ним и говорил почти шёпотом. — Ты забыл, как твоё отчаянье боролось с твоей скукой, а ты спасался от них, стараясь ни о чём не думать и ничего не хотеть… Ты забыл?

Нет, он не забыл. Как можно забыть то, чего не было… Вернее — было, но не было жизнью. И то, к чему его сейчас гонит внезапный проблеск былого отчаянья, тоже не назовёшь смертью. Вот-вот болотная жижа сомкнётся над головой, и можно будет не прислушиваться к тому, как шелестит мелкий гравий, который тащит в глубину откатывающейся волной ленивого прибоя. И можно будет не слышать того, о чём щебечут девицы, раскинувшие под солнцем свои загорелые тела, или вопят чайки, присевшие на волнолом. Да, это было, было, было… Быть или не быть — вот в чём вопрос!

— Ты думаешь, что единственный твой долг — присоединиться к своим парням и разделить их судьбу! Но зачем эта жертва, если ты можешь им помочь, помочь по-настоящему?! И им, и себе. — Могло показаться, что брат Ипат уже отчаялся убедить его хоть в чём-то и продолжает говорить то ли для очистки совести, то ли для того, чтобы было чем оправдаться перед начальством.

Хуже всего, когда не знаешь, на что решиться — то ли двигаться вперёд навстречу судьбе, то ли повернуть назад навстречу ей же. Какой-то мифический баран (или осёл?) так и издох с голоду, не сумев выбрать из двух кормушек одну. А может быть, всё это только сон? И на самом деле не было ничего — ни бойни на пляже, ни чудесного, невозможного спасения, ни трёх лет придушенной ленивой скорби, ни монастыря, ни этого проклятого острова. Тогда, наверное, неплохо было бы проснуться прямо сейчас, а потом добровольно навестить полкового психиатра, который наверняка замаялся без работы — в Спецкорпусе психов не держат. Прости, брат Ипат, но и тебя, наверное, тоже не было…

Когда он очнулся, оказалось, что лучи рассветного солнца уже пробиваются сквозь щели в стенах хижины, Тлаа куда-то испарился, а земная дрожь угомонилась. Онисим вышел на двор и в полном изнеможении упал в плетёное кресло.

Давешний петух разгуливал по двору, что-то выискивая клювом в густой стриженой траве, обступившей грядку хризантем, и временами недоверчиво и с затаённой угрозой поглядывал на нахального посетителя. Над одной из куксо великой скво ещё курился дымок, но открывшаяся язва кратера, вероятно, находилась на противоположном склоне и не слишком портила пейзаж. И ещё с горизонта исчезли эверийские корабли, а небо не рассекал ни один реактивный след. Неужели ночное буйство старушки заставило эверийцев снять блокаду? Или они просто решили до времени не показываться в поле зрения островитян? Но об этом даже и думать не стоит. Вся возня вокруг острова — это так далеко, так нелепо… С одной стороны — военный потенциал сверхдержавы, с другой — сила не от мира сего, которой нипочём законы природы и какая-либо привычная логика. Лучше бы они ушли.

Онисим вдруг поймал себя на том, что думает о Тлаа и населении острова как о «своих», а об эверийской эскадре — как о потенциальном противнике, и это показалось ему слегка забавным. Хоть кого-то можно наконец-то считать своими.

Из хижины послышался треск, отсветы ослепительно-голубой вспышки вырвались из окна и распахнутой двери, потом раздались едва различимые голоса — старуха и Лида о чём-то перешёптывались, вероятно, желая что-то скрыть от лишних ушей, а может быть, Мария просто не могла говорить громче. Но если они хотят что-то скрыть, то это зря — свои всё-таки…

Он поднялся и шагнул в дверной проём. Седая бледная старуха лежала на больничной каталке, а под ней земляной пол прикрывал кусок серого линолеума с рваными краями. Лида смотрела на стеклянную колбу капельницы.

— Подожди. — Она сделала ему знак, чтобы не входил, вынула иглу из едва различимой старушечьей вены и двинулась к выходу. — Пойдём. Там поговорим. Не надо её пока беспокоить. Пойдём.

Она чуть ли не вытолкнула его обратно во двор, плюхнулась в кресло, достав из кармана шорт мятую пачку сигарет.

— Знаешь, нам придётся подождать, — сообщила она, чиркая зажигалкой, и пальцы её заметно дрожали. — Ромен никуда не денется. И твои дела тоже никуда не убегут. Там вообще ничто и никто никуда не девается. Она сейчас хочет только одного — чтобы мы не дали ей снова впасть в забытьё.

— А тебе откуда знать?

— А я и не знаю. Только нам придётся сначала Марию проводить.

— Куда?

— Куда-куда… Да всё туда же. Ей всё равно осталось несколько часов — мне доктор сказал. Мы похороним её, а через три дня её душа укажет нам кратчайший путь. Мы похороним её, и не смей улыбаться возле её могилы.

11 октября, 18 ч. 30 мин., Новаград, Южное Подворье, Главный штаб Спецкорпуса.

— Нет уж, голубушка моя, так просто вам от этого дела не отбояриться. Тоже мне, придумали некомпетентность! Сами же писали, что остальные смыслят ещё меньше. Так что никакой отставки — и слышать не желаю! — Чувствовалось, что генерал Сноп был сердит не на шутку — он даже не предложил Дине присесть и начал свою гневную тираду, едва она появилась на пороге кабинета и ещё не успела закрыть за собой дверь. — Работать надо, голубушка, а не совать голову в песок, как, извините, птица страус.

— Позвольте…

— Не позволю! У нас тут дел невпроворот, а она в отставку собралась! Яблочка хотите? — Генерал протянул ей через стол розовое яблоко, выбрав самое большое из лежавших на подносе. — Вы пока грызите себе, а я уж навтыкаю вам от всей души для поднятия боевого духа.

— Ваше Высоко…

— Да помолчите вы, наконец! Что за манера — я ей слово, а она мне десять. Садитесь пока… Да не в кресло, а на табуретку, раз уж провинились! Садитесь и слушайте, голубушка, и при этом постарайтесь соображать, хоть и не бабское это дело.

— Что?! — Дине даже показалось, что она ослышалась, и возмутилась с некоторым опозданием.

— А вот это уже другой разговор. Если кураж есть на начальство гавкать, значит, не всё потеряно, — тут же сменив тон, заявил генерал и перешёл к делу. — Знаете уже, наверное, что нашлось это ваше «тантхатлаа», вещественное доказательство № 22, Печать Нечистого, в общем, дрянь эта…

— Да, я в курсе, — холодно ответила полковник Кедрач.

— А раз в курсе, так давайте думать, как нам эту штуку заполучить.

— Обладание Печатью таит в себе опасность и налагает ответственность.

— А необладание может нам вообще таким боком выйти, что мало не покажется. — Генерал даже слегка приподнялся в своём кресле, видимо, для большей убедительности. — Нам ведь не дрянь эта нужна! Нам нужно, чтобы у ромеев её не было. И вообще, это наше национальное достояние, обнаружено на нашей территории, имеет огромную историческую и культурную ценность. Может, порекомендуем Посольскому Приказу ноту им организовать — о возвращении похищенного имущества законному владельцу, гражданину Соборной Гардарики Маркелу Сороке, 52-х лет, подследственному…

— Шутить изволите? — поинтересовалась Дина, внимательно разглядывая яблоко от генерала. — Не думаете же вы, будто они и в самом деле не знают, что к ним попало.

— Не знают. Конечно, не знают. И мы, кстати, тоже толком не знаем. И эти умники из Ордена тоже только думают, что знают, а на самом деле смыслят они в этом не больше нашего. А если и больше, то ненамного.

— Так что же…

— А вот об этом я у вас и хотел бы спросить! Кто у нас специалист по спецоперациям?!

— Любой офицер Спецкорпуса.

— В общем, голубушка моя, шуму и треску нам сейчас не надо, а пока вещь в какой-нибудь бункер не припрятали, надо действовать.

— Сколько у нас времени?

— Неделя — не больше. Но и не меньше — пока они там с правами бывшего и нынешнего владельца разберутся, пока музей артачиться перестанет… Раз уж в прессе звон пошёл, по-тихому Серый Легион эту штучку себе не приберёт. Издержки демократии, знаете ли…

— Хорошо. Через три дня я отправляюсь…

— Никуда вы не отправляетесь! Ваше дело — проанализировать всю имеющуюся у нас информацию, составить план действий, подобрать исполнителей и дать отмашку. Всё! Хватит с вас и одной клинической смерти. Если мне такое после кончины померещится, то я, пожалуй, ещё раз прикажу всем долго жить — сразу же, без задержки. — Он достал из стола отчёт полковника Кедрач о командировке в Сиар. — А вот это дело перепишите мне, и чтоб без подробностей о канцелярских крысах с копытами и удавах в звании хорунжего. А это я себе на память оставлю — для личного пользования.

— Ваше Высокопревосходительство. — Дина ухитрилась сохранить официальный тон, хотя чем дальше, тем с большим трудом ей это давалось. — Если я по-прежнему несу ответственность за операцию, позвольте мне самой решать, где, когда и в какой мере необходимо моё личное участие.

Восход Железной Луны, Пекло Самаэля.

«Атина дочь Антиппа, гражданка вольного города Архосс, родилась в 416 году до осн. Ромы, умерла в возрасте 17 лет, съедена акулой во время купания; Медея Фросская, родилась в 6 году от осн. Ромы, царица острова Фросс, погибла в возрасте 29 лет, отравлена заговорщиками; Ясука Хокомада, родилась в 324 году, наложница сёгуна царства Хокко, задушена внуком сёгуна, чтобы не смогла рассказать дедушке об их случайной связи, — 16 лет; Лукреция Санти, вольноотпущенница, танцовщица, проживала в Роме, родилась в 512 году, попала под повозку на узкой улочке, прожила 24 года…» — Мельник перевернул страницу мятой, обляпанной рыжей грязью тетради, но ему вдруг стало лень в семнадцатый раз перечитывать составленный им самим же список прибившихся к подразделению девиц, чтобы хотя бы выучить их имена. В конце концов, с этим можно было не спешить — если самая старшая из них мыкалась здесь уже три с лишним тысячи лет, то не надо большого ума, чтобы понять: время есть, его достаточно, его хватит не только на то, чтобы со всеми познакомиться, но и забыть всё на свете. Время здесь вообще не имело значения, и Мельник теперь считал, что зря он так тщательно допрашивал каждую из бывших наложниц Самаэля Несравненного, выясняя обстоятельства их жизни и смерти. Было бы гораздо интереснее и полезнее для дела дознаться, за что, за какие грехи они угодили сюда, но об этом девицы предпочитали молчать, только Медея призналась в том, что однажды приказала убить детей своей соперницы, из-за которых её возлюбленный герой не желал навсегда поселиться на Фроссе. Но она придумала себе оправдание — если до сих пор ей не встретились в Пекле Элей и Легий, значит, сейчас они в Кущах, а окажись их жизнь длиннее, кто знает, сколько они могли бы нагрешить…

Самая молодая из всех, Антонина Лещ, манекенщица из Новаграда, прожила 22 года и умерла всего месяц назад, судя по всему, толком и не поняв, что с ней стряслось и куда она попала.

После того, как они угодили в это странное, даже по здешним понятиям, место, где холмы вывернуты наизнанку, а в лиловом небе вместо луны висит здоровенное вымя, противник так и не дал о себе знать. Ни безликие призраки, ни гвардейцы с пёсьими головами, ни рогатые черномордые красноглазые бестии в медных касках и стальных панцирях — никто не появлялся в поле зрения. Тащиться куда-либо со всем боезапасом было совершенно немыслимо, а израсходовать его на месте не представлялось возможным. Бойцы всё чаще отпрашивались в увольнения и исчезали со своими подружками за дверью, сиротливо стоявшей посреди руин и отбросов, — там был длинный ярко освещённый коридор со множеством дверей, ведущих во вполне уютные гостиничные номера без окон, но с холодильником, баром и раздельным санузлом. Всё это казалось удобным тылом для длительной обороны, но обороняться было не от кого, и это как раз и настораживало — война продолжалась, война была вечной, и нет ничего обманчивей затишья перед боем.

— Уходить отсюда надо, — вдруг ни с того ни с сего заявил рядовой Конь, разглядывая холмы в двадцатикратный бинокль. — Хрен с ними, с патронами. Прихватим сколько сможем. Бабы тащить помогут — они бабы ничего, старательные.

— И куда пойдём? — задал Мельник скорее риторический вопрос.

— Ты командир, ты и командуй, — рассудительно заметил рядовой. — Только сразу скажу: вон там мне не нравится. — Он указал на изнанку холмов под красным выменем. — Там сам чёрт ногу сломит.

— А нам в такое место и надо.

— Тебе виднее, командир, но там, по-моему, дерьмово.

— А где здесь хорошо? — поинтересовался унтер.

— Вон там за дверью неплохо, — тут же отозвался рядовой. — Может, все в увольнение сходим — там местов хватит. А?

— Ага! — Мельник снял с подчинённого каску и влепил ему увесистую затрещину. — Это — чтобы выбить вредные мысли из твоей тупой башки. Не понимаешь, дурила, что бдительность превыше всего?! Тут моргнуть не успеешь, как окажется, что ты уже на вертеле и лысый чёрт угли под тобой ворошит. Не помнишь, как Торбу вызволяли?

— Да помню я. — Конь изобразил виноватый вид. — Тогда уходить надо. Чую — нас тут скоро всех поджарят — скопом, вместе с бабами. Мне Лукреция такого порассказала…

— Потом расскажешь, — прервал его унтер. — А теперь давай-ка пройдись по постам — пусть снимаются и начинают ящики в гостиницу перетаскивать.

— Так ведь если по двери долбанёт, считай, без патронов останемся, — на всякий случай заметил рядовой.

— Выполнять! Когда закончите, доложишь. Как сделают, пусть все за дверью сидят и не высовываются.

— Есть! — Рядовой Конь коротко козырнул и побежал выполнять приказание, сунув унтеру в руки бинокль.

Ощущение гнетущего ужаса, висящее в воздухе, нарастало с каждым мгновением. Мельник почувствовал, как его спина покрылась холодным потом — а ещё говорят, что мёртвые не потеют… Временами он вглядывался в ломаную линию горизонта, но там не было никаких шевелений, как будто это была просто картина, написанная каким-то сумасшедшим, а не реальный ландшафт.

Когда небо над головой дало трещину и вниз посыпались рубиновые осколки и куски раскалённого шлака, рядовой Конь уже мчался с докладом, пытаясь увёртываться от нежданной напасти.

— Назад! — Мельник, размахивая руками, бросился к нему, но когда до места встречи оставалось полдюжины аршин, рядовому на голову упала свинцовая гиря и, мгновенно расплавившись, начала стекать по груди, украшенной двумя орденами.

Унтер успел подхватить падающее тело и взвалить его на плечо. Теперь надо было только добежать до двери, не обращая внимания на бьющиеся о каску куски хрусталя. Когда до цели оставалось несколько шагов, дверь распахнулась, и трое солдат, покидав в развёрнутую плащ-палатку всё, что осталось от Мельника и Коня, ринулись к убежищу.

— А ну, расступись! — рявкнул Громыхало на женщин, высунувшихся из дверей своих номеров, и пальнул из гранатомёта туда, где коридор кончался тупиком.

Стена обрушилась, открывая путь на равнину, покрытую потрескавшейся глиняной коркой, посреди которой лежал на боку четырёхтрубный океанский лайнер. Первыми в пролом рванулись те, кто нёс плащ-палатку с останками, за ними одна за другой побежали девицы, увешанные оружием, а следом, волоча ящики с боеприпасами, потянулись бойцы. Когда рядовой Громыхало и сержант Сыч, толкая перед собой холодильник, полный снеди и прохладительных напитков, последними покинули помещение, оказалось, что пустынная сухая равнина раскинулась со всех четырёх сторон.

ПАПКА № 8

Документ 1

Мы приходим к нашим богам, хотя и знаем, что они давно покинули нас — то ли умерли, то ли уснули навеки. Мы знаем, что можем больше не ждать от них ни милости, ни кары. Громы и молнии, пучина вод, движение ветров, всходы травы и даже неумолимость времени — всё это осталось без твёрдой руки хозяина. Наших богов не стало, но мы продолжаем приносить им жертвы и петь им гимны — не потому, что нам дорога память о них, а потому, что нам страшно оставаться наедине с миром, которым правят обезумевшие духи стихий, которых некому усмирить.

Великая битва разразилась меж небесной твердью и твердью земной, и некто неведомый низверг владык в бездонный Тартар, мир без надежды и радости. Но и там они останутся владыками — потерявшие власть над живыми обрели власть над мёртвыми. Мы все когда-нибудь увидим конец собственной жизни, а значит, ушедшие боги останутся богами и для нас, и для тех, кто последует за нами.

Иные из богов, избежав небесного огня, затаились здесь, в мире живых, и ждут своего часа. И час тот настанет, когда неведомый враг, низвергший их с вершины бытия, поверит в свою победу.

Боги вернутся, когда наши гимны, обращённые к ним, вновь станут не песней отчаянья, а песней торжества.

Надпись на фронтоне храма Зариса-Громовержца в г. Форикосе (Ромейский Союз, провинция Ахайя, памятник архитектуры III века до основания Ромы, охраняется государством).

Документ 2

Магистру Ордена Святого Причастия, срочно, секретно.

Высокий Брат! Во время вчерашней беседы с глазу на глаз генерал Сноп заверил меня, во-первых, в том, что, по имеющимся у них сведениям, «Путеводный диск», обнаруженный недавно на территории Галлии, наверняка является тем же, что по неосторожности, допущенной при задержании мошенника Маркела Сороки, попал на остров; во-вторых, Спецкорпус принимает все возможные меры к выяснению обстоятельств, при которых упомянутый «диск» оказался в Северной Галлии; в-третьих, Спецкорпус предпримет все возможные меры к тому, чтобы в ближайшие дни изъять его из хранилища Национального Музея в Лютеции и доставить на территорию Соборной Гардарики; в-четвёртых, лично генерал не видит препятствий тому, чтобы передать упомянутый предмет Ордену, если мы дадим исчерпывающие гарантии, что единственная наша цель — воспрепятствовать какому-либо использованию этого могущественного таро и предпринять все меры к его уничтожению.

Единственное, что нас смущает, это то обстоятельство, что руководство акцией по изъятию Печати взяла на себя полковник Кедрач, которая, по нашему глубокому убеждению, порой бывает непредсказуема в своих действиях, а значит, недостойна нашего доверия. Предлагаю немедленно принять соответствующие меры на случай, если операция Спецкорпуса не будет иметь успеха или командование Спецкорпуса будет медлить с передачей Печати Ордену.

Посланник Ордена Святого Причастия при Малом Соборе Единоверной Церкви, рыцарь Второго Омовения Семеон Пахарь.

Документ 3

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико, лично, секретно.

Шеф! Прошу извинить за некоторую, может быть, не вполне уместную резкость, но тем не менее смею заметить, что Ваше недавнее обвинение в мой адрес в том, что ситуация в операции «Морской конёк» вышла из-под контроля, совершенно беспочвенно — ситуация никогда не находилась под контролем, а если какой-то контроль и был, то осуществлял его кто угодно, но только не мы, и произошедшая прошлой ночью катастрофа на эсминце «Хек» — далеко не первое и, я уверен, не последнее тому подтверждение.

Ещё полторы недели назад я предупреждал, что следует отнестись со всей серьёзностью к предупреждению Марии Боолди, но Вы решили не принимать каких-либо мер даже после того, как была достоверно установлена принадлежность Марии Боолди почерка, которым было написано послание, обнаруженное в ходовой рубке ракетного крейсера «Бонди-Хом» 22 сентября, и что именно её отпечатки пальцев были на конверте.

Убедительно прошу Вас немедленно поставить перед Президентом вопрос о немедленном снятии блокады Сето-Мегеро. Здесь достаточно будет оставить пару кораблей радиоэлектронной разведки и несколько малых подводных лодок, за которыми следует оставить лишь наблюдательные функции. Для большей убедительности сообщу некоторые подробности гибели эсминца «Хек» — он сгорел. Не взорвался, а именно сгорел, причём сначала его корпус раскалился докрасна, и когда два сторожевика, находившиеся соответственно в шести и семи кабельтовых от терпящего бедствие корабля, двинулись на помощь, у них тоже начали раскаляться корпуса, надстройки и всё остальное. С «Советника» было госпитализировано с ожогами 32 человека, а с «Отшельника» — 17, и главврач госпитального судна утверждает, что за жизнь некоторых из них он не может поручиться.

Наш глубокоуважаемый вице-адмирал Грови не очень-то спешит отправить в Военно-Морской Департамент подробный доклад о данном происшествии, поскольку опасается, что его немедленно вызовут на материк для медицинского освидетельствования, так что не слишком надейтесь получить из штаба флота какую-либо достоверную информацию.

Кстати, одновременно с гибелью эсминца зафиксировано подводное землетрясение силой до семи баллов и извержение вулкана Скво-Куксо, который считался спящим последние восемьсот лет.

Жду дальнейших распоряжений.

С уважением, Сид Батрак, полномочный представитель Департамента Безопасности при штабе операции «Морской Конёк», главный резидент ДБ по странам Южной Лемуриды.

10 октября, 22 ч. 15 мин.

Документ 4

Криминальная хроника

То ли крайняя нищета, то ли чисто спортивный интерес заставили одну неопознанную бабушку с некой неустановленной внучкой совершить дерзкую кражу в госпитале Святой Агнессы-Великомученицы. Бабушка так качественно симулировала сердечную недостаточность, что целая врачебная бригада почти полтора часа старательно приводила её в чувство.

Впрочем, не исключено, что бабушке и впрямь нездоровилось, но каким образом были похищены шкаф с медикаментами и каталка, так и остаётся загадкой. В местном Управлении Уголовного Дознания высказывают предположение, что каталка была использована для транспортировки шкафа, поскольку злоумышленницы не смогли его вскрыть, а там находилось самых разнообразных лекарств на сумму не менее 23 000 сестерций. Но зачем им понадобилось срывать плафон с потолка и отдирать от пола кусок линолеума, до сих пор остаётся загадкой для следственных органов.

Газета «Массили-Бульвар» от 11 октября 2985 г.

Документ 5

Вчера примерно батальон солдат пытался взять в окружение одно из становищ тахха-урду, и мне пришлось воспользоваться услугами Тлаа, чтобы навести на них ужас. Не знаю, что им привиделось, но отступая, они открыли такую пальбу, что перебили несколько десятков своих, и едва ли рискнут вернуться даже для того, чтобы похоронить убитых. Я честно пытался на этот раз обойтись без кровопролития, но на деле всё получилось наоборот — на моей совести новые смерти. К несчастью, я уже научился справляться с муками совести и оправдывать себя тем, что другого выхода не было. Может быть, его и в самом деле не было… Что ж, наверное, и за это мне воздастся когда-нибудь.

В ночь после этого побоища я не спал не потому, что испытывал душевные муки — просто мне не терпелось закончить расшифровку надписей на том странном углублении в скале. И я это сделал. Сейчас мне кажется, что было бы лучше, если бы я не брался за это дело и до сих пор пребывал в неведении. Но это не единственное, о чём мне предстоит жалеть весь остаток жизни, а может быть, и после неё.

«Марольт. Да сбудется пророчество, которого никто не посмел произнести! Тайна грядущего ужаса да покажет вселенной свою изнанку. Тьма, изнанка света, явись во славе». — Всё! Чем ближе к краям, тем знаки становятся мельче. Почему-то я уверен: если бы мне удалось пристроиться к той скале с микроскопом, я обнаружил бы знаки размером с пылинку, но я не буду этого делать — не посмею, не смогу.

Марольт. Имя одного из тех, о ком в Писании упоминается как о «штурмующих небо», или «низвергнутых в небытие». Но у некоторых конфессий в каноническом переводе Писания последнее название звучит так: «затаившиеся в небытии». Ужасно хочется продолжить расшифровку этой надписи — там есть ещё несколько сотен знаков, которые ещё можно разглядеть, но, я думаю, мне удастся побороть в себе этот зуд.

Кстати, на ключе, который должен подойти к этому замку, все знаки должны быть отражены зеркально. А у галлов и варягов существовали два вида письменности, один из которых был зеркальным отражением другого. Но как только Церковь Господа Единого утвердилась в северных землях, зеркальные руны были повсеместно уничтожены, поскольку ими записывались заклинания чёрной магии, черпающей силы из Пекла. Священное Дознание потрудилось на славу, истребляя даже саму память о зеркальном письме. Возможно, в том списке трудов Диона из Архосса, который преподнёс мне Тлаа при нашей первой встрече, сохранились сведения, необходимые для того, чтобы прочесть изнанку этой надписи, в которой может быть заложен магический смысл, и я, наконец, пойму, в чём суть происходящего. Но нет — я не решусь развернуть этот свиток, не дерзну прочесть ни строки. Пожалуй, это единственное, чем я могу хоть как-то оправдаться там, за последним порогом. Да и Мария, наверное, прокляла бы меня, сделай я это. Как только взойдёт солнце, перед светлым ликом его я сожгу манускрипт, чтобы не вводить в соблазн ни себя, ни кого-либо другого, в чьи руки он может попасть.

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 2 февраля 2963 г. от основания Ромы.

Глава 9

11 октября, 8 ч. 15 мин., Кунгорский уезд, г. Лукоморье.

Метла неторопливо скребла по влажному потрескавшемуся асфальту, сгоняя пожелтевшие листья к бетонному бордюру. Потом останется только взять вилы и перекидать кучи опавшей листвы к подножиям деревьев — по весне вместе с талой водой они впитаются в почву, и сквозь них прорастёт молодая трава.

А вот тут следует сдержать полёт своего инструмента, чтобы не побеспокоить сидящую на скамейке парочку. Листва никуда не денется, а людей чего тревожить… Завтра всё равно снова мести.

На следующей скамейке тоже сидел человек, прикрывший лицо газетой, но по всему было видно, что газету он не читает — кто ж в такое время, когда уже вовсю холодает, читает в парке газеты, тем более «Маяк Лукоморья», в котором даже зимой одни только вести с полей.

Дворник присел рядом с человеком в чёрном пальто и шляпе с меховым подбоем, положив метлу возле чугунной урны для мусора, из которой тоже предстояло вытрясти всё содержимое в тележку, сиротливо стоявшую в конце аллеи.

— Не слишком зачастили? — спросил дворник, сворачивая самокрутку. — Не ровён час засветите меня. Что тогда делать будете?

— Никак невозможно, Высокий Брат. Никак невозможно, — торопливо заверил человек в пальто, слегка скосив глаза на собеседника, не забывая прикрываться газетой. — Я чист. Я совершенно вне всяких подозрений.

— Да брось ты эту мерзость, — потребовал дворник. — А то сидишь тут, как шпиён, морду прессой прикрыв, любой городовой документики спросит.

— Документы у меня в полном порядке, — поспешил сообщить гражданин в шляпе. — И вообще, я здесь в командировке.

— Чего надо-то? — Дворник поставил вопрос ребром, давая понять, что для долгого разговора у него нет ни времени, ни особого желания. — Говори быстрей, а то у меня работа стоит.

— Самаэль не соглашается. Рогом упёрся. Нужна ваша санкция на участие Призрачного Воинства в операции по прорыву. Иначе никак.

— Почему Лаэр сам не обратился ко мне?

— В этом Лукоморье слишком много медиумов развелось. Мешают. И язычники совсем распоясались — как у них игрища, так у нас астральные помехи. Вам бы переехать отсюда, Высокий Брат. Даже в Новаграде обстановка благоприятнее.

— Нет уж. Я лучше телефон себе поставлю.

— А если прослушают?

— Да кому я нужен…

— Так как насчёт санкции?

— Они там и без меня вольны делать, что им заблагорассудится. Пусть помогут, если хотят.

Человек в пальто молча поднялся со скамейки, скомкал газету и бросил её мимо урны.

— Эй, мил человек, а мусор-то за собой прибери, — остановил его дворник. — Если все подряд здесь поганить будут, мётел на вас не напасёшься.

13 октября, 10 ч. 30 мин., о. Сето-Мегеро.

Адриан Клити и Рано Портек принесли последние носилки с песком и щебнем и вывалили их содержимое на свежий холмик, приткнувшийся между старой пиратской могилой, вокруг которой были рассыпаны никому не нужные золотые монеты, и массивной гранитной плитой, прикрывавшей бренные останки профессора Криса Боолди. Онисим несколько раз шлёпнул по земляной куче лопатой, придавая свежему захоронению пристойный вид. Потом с помощью Адриана и Рано он подтащил к могиле мраморную фигуру ангела, которую Лида накануне стащила из мастерской какого-то ваятеля в Равенни, и погребальный обряд можно было считать завершённым.

— А помянуть! — тут же потребовал Рано, заметив, что Лида и Онисим наладились уходить.

— Я тебе пришлю чего-нибудь, — пообещала Лида, подмигнув ему, как старому приятелю.

— Эй, если Анжел там попадётся, вы ему это… — вдруг встрепенулся Адриан. — Ну, привет, что ли… В общем, не знаю я, чего им там надо бывает.

— Хочешь с нами? — вместо ответа спросил Онисим.

— Ну уж нет! Я жить хочу — долго и счастливо. — Адриан, пятясь, споткнулся о носилки, но удержался на ногах. — Опять же меня там Сирена ждёт. Сегодня моя очередь с ней купаться.

— Иди! — отозвалась Лида, бросив на него короткий взгляд, выражавший нечто среднее между презрением и брезгливостью. — Иди куда хочешь, только чтоб отсюда подальше, а то точно придётся тебе брата своего проведать. Проваливай.

Она не успела закончить фразу, как бывший карабинер, подобрав полы измазанной глиной тоги, скачками помчался вниз по тропе. С некоторых пор он предпочитал не связываться с этой девчонкой, от которой, кроме пакостей, ничего не дождёшься. Его начищенная до блеска бронзовая каска некоторое время продолжала сверкать на солнце, пока не исчезла из поля зрения.

— Зря ты так с ним, — заметил Рано, продолжая стоять возле могилы. — Человек всё-таки, личность…

— Сам ты личность, — огрызнулась Лида и, схватив Онисима за руку, потянула его за собой вверх по тропе — к Чаше, к неприкаянному духу Тлаа, который опять остался без присмотра.

Весь недолгий путь они прошли молча, и лишь когда перед ними открылась Чаша, заполненная до краёв голубым искрящимся туманом, Онисим решился спросить:

— А мы не слишком торопимся? Мария сказала, что только через три дня…

— Слушай! Я тебе разве не говорила, что ты здесь никто?! Молчи и делай, что я скажу! Или ничего не делай. — Несмотря на решительный тон, было заметно, что Лида и сама не слишком уверена в том, что надо куда-то спешить. Она присела на край Чаши, свесив ноги в клубящуюся поверхность Тлаа. Со стороны могло показаться, что она погрузилась в глубокую и беспросветную задумчивость, но на самом деле ей всего лишь хотелось избавиться от тяжёлых копошащихся в голове мыслей, которые мучили её все последние дни.

— Извини, — сказала она после долгой паузы. — Извини — ты здесь ни при чём. Ты прав — я действительно боюсь, что правда окажется не такой, как я хочу. Страшно боюсь. Безумно. Так что не буду я ждать, пока Мария соберётся. И ты тоже здесь побудь. Пока. Я сама должна. Понимаешь — сама.

— Ты ничего никому не должна. — Онисим присел рядом и осторожно, словно боясь спугнуть, положил ладонь на её плечо.

— Если это он, об этом должна знать только я. Понимаешь — только я! Не хочу выглядеть дурой. Зря тебе сказала, что в письме. Зря… — Она внезапно сорвалась с места, спрыгнув в клубящуюся голубизну, и побежала к центру чаши, всё глубже погружаясь в туман.

— Стой! — Онисим бросился следом, но было уже поздно — свихнувшаяся девчонка исчезла, затерялась, растворилась в тумане. Там, в бездне Тлаа, стоит сделать шаг в сторону, и след будет потерян.

Он сам не смог бы себе объяснить, почему бросился вслед, не имея никакой надежды настигнуть её в бесконечности. Разумней было бы попробовать дождаться её возвращения, а ещё разумней — просто забыть о ней и заняться своими делами, двинуться к той цели, ради которой он и прибыл на этот остров, навстречу гаснущей надежде, которая однажды вытащила его из спасительной дремоты. Марии больше нет, Лида скрылась, Рано остался у могилы дожидаться честно заработанного спиртного, Адриан убежал от греха подальше, помня о незавидной судьбе брата, а все остальные так и торчат на берегу, не желая упустить ни минуты бесконечного курортного сезона. Самое время было бы заняться приручением Тлаа, как советовал брат Ипат. Самое время… Только ноги сами несли его туда, где в искрящемся мареве в последний раз мелькнула волна выгоревших на солнце волос.

Все последние дни Лида почти не отходила от Марии, которая далеко не всегда была похожа на умирающую — пару раз она даже пыталась подняться, а потом потребовала, чтобы Оисим вынес её во двор и усадил в кресло.

«Мальчик мой, Лида — такая славная девочка, хотя сама этого не понимает, — однажды прошептала старуха, воспользовавшись тем, что Лида ушла покурить за изгородь. — Я боюсь за неё. Она такая доверчивая, такая беззащитная. Я в её возрасте тоже верила всем и всему и страшно боялась разочарований. Когда веришь во что-то слишком беззаветно, нет ничего больнее, чем разувериться. Онисим, вы мне тоже крайне симпатичны, а я редко ошибаюсь в людях. Берегите её, если получится…»

Как же — убережёшь её!

Твердь ушла из-под ног, безбрежная пустота заполнила невидимое пространство, и оставалось только мчаться куда-то, не ощущая движения, стараясь лишь не упустить шлейф едва различимого запаха духов. Вдруг показалось, что где-то на краю поля зрения мелькнул её светящийся силуэт, но тут же слился с непроницаемой тьмой. По винтовой лестнице, протыкающей пространство насквозь, неторопливо поднимались вверх какие-то люди — старые и молодые, мужчины и женщины, ленивые и упрямые, слабые и сильные, добрые и не очень. Неподалёку от перил светилась яркая надпись: «Восхождение в Царствие Небесное стоит тех трудов, которые вы на него потратите». Это напоминало рекламный плакат, который был ничем не хуже и не лучше тех, что теснятся у обочин земных дорог, И почему-то было совершенно ясно, что те, кто продолжал движение вверх, едва ли скоро попадут туда, куда стремятся.

— Лида! — крикнул Онисим в пустоту, но в ответ донеслось неизвестно от чего отразившееся эхо: — Лида-а-а-а-а!

Теперь хотелось встретить давешнюю всезнающую крысу и крутить ей хвост до тех пор, пока она не скажет, где тут что и где кого искать. Хотя хвоста у неё, кажется, не было…

— Лида-а-а-а-а! — Кричать, конечно, бессмысленно, но это — единственное, на что хватает фантазии здесь, где тело не находит опоры, взгляду не за что зацепиться, кроме дурацкой надписи, времени нет совсем, а душе с каждой несуществующей минутой становится всё более зябко. — Лида-а-а-а-а!

Ход времени действительно не ощущался — так могла пройти незамеченной целая вечность. Кусок окружающей темноты раскрылся, словно раковина моллюска, и из образовавшейся трещины, заполненной слабым зеленоватым свечением, донёсся сосредоточенный женский голос:

— Гражданин, своими несанкционированными криками вы препятствуете поддержанию должного уровня торжественности процедуры восхождения. Прошу вас либо удалиться, либо замолчать.

— Какого восхождения? — спросил Онисим, чтобы поддержать разговор. Если невидимая собеседница не пропадёт так же внезапно, как появилась, можно будет спросить и о том, что действительно интересно.

— Тут всё написано! — В створе раковины показалась давешняя буфетчица со станции Репище, она же — извозчица из Пекла. Она его тоже узнала. — О! Старый знакомый! Ты-то здесь как?

— Проездом, — уклончиво ответил Онисим, но, похоже, ведьму ответ не очень интересовал.

— А я вот попросила здесь политического убежища. А то дома городовые за мной гоняются, тобой, между прочим, интересуются. А в Пекле оставаться — всё одно сковородкой кончишь, и плевать им на договор.

— А здесь — это где? — поинтересовался Онисим, хотя ему казалось, что ответ не принесёт ему никакой пользы.

— А здесь — нейтральная территория, обитель серых ангелов и серых магов, — с готовностью ответила бывшая буфетчица. — Короче, отросток Чистилища, самострой. Никакой идеологии — чистая коммерция. У нас кто угодно, последняя стерва или маньяк-убийца, вполне имеют шансы, было бы уплочено. Вот — недавно новый подъёмник в Царствие сделали. Кстати, за вход недорого берём.

— А внизу что? — на всякий случай спросил Онисим, хотя почти знал ответ.

— А внизу, дурья твоя башка, — Пекло. — Ведьма выразительно покрутила пальцем у виска. — Ну что — пойдёшь в Царствие? Я тебя бесплатно пущу — на тебе уже заработала, хоть ты, поганец, и за пиво не заплатил. Иди — хоть орать тут не будешь.

Он не успел ответить, как оказалось, что его рука вцепилась в перила, а под ногами оказались узкие стальные ступени, скреплённые грубыми сварными швами.

— Эй, мужчина, вы давайте вниз прыгайте или уж идите, как все. — Густо накрашенная девица, разодетая в шелка по моде полуторавековой давности, протиснулась между ним и перилами и, кокетливо раскачивая бёдрами, двинулась вверх. А снизу напирал сплошной людской поток. Стало ясно — если он не вольётся в него, то будет немедленно сброшен вниз как явное препятствие на пути к райскому блаженству.

Впрочем, очевидно было и другое: взбирающиеся по лестнице мертвецы вовсе и не рассчитывали угодить в Кущи на коммерческой основе — просто сама попытка, видимо, стоила денег, которые они заплатили. Там, наверху, у райских врат наверняка сидел гневный ангел и отправлял обратно толпы выскочек, отягощённых не искуплёнными грехами и не обременённых грузом раскаянья. А могло оказаться, что всё это предприятие — чистая афера, и лестница вообще никуда не ведёт. Но как бы там ни было, с этой толпой ему вовсе не по пути. Полувзвод 6-й роты 12-й отдельной десантной бригады Спецкорпуса Тайной Канцелярии Соборной Гардарики пытался прорваться из Пекла, а значит, именно там и надо искать своих.

Онисим, не оставляя себе времени передумать, перевалился через перила и полетел вниз, навстречу ревущему пламени Преисподней. Промелькнули равнодушные лица тех, кто продолжал бесконечный подъём, потом всё слилось в дрожащие рваные линии бледного мерцающего света, а когда снизу пахнуло жаром, он услышал собственный крик. Какая-то сила рванула его в сторону, в упругую вязкую темноту, а ещё через мгновение оказалось, что он стоит на коленях у самого края Чаши, и Лида со слезами на глазах пытается взвалить на плечо его беспомощное оцепеневшее тело.

— Ну зачем ты? Зачем… — Она всё дальше оттаскивала его от клубящейся поверхности Тлаа, и каждый новый шаг давался ей с всё большим трудом. — Я же сказала — подожди. Я же говорила…

Когда она выбилась из сил, он почувствовал, что может держаться на ногах, но это было уже ни к чему. Они сидели рядом на клочке жёсткой травы, пробивающейся сквозь каменную сыпь, а голубой туман уже вернулся в пределы Чаши.

— Странно, — сказала Лида, отдышавшись. — Я хотела найти его, а встретила их.

— Кого?

— Папу с мамой — вот кого. — Она положила руки на колени и спрятала в них заплаканное лицо. — Они не знают… Они не знают, кто это сделал. Он был в маске. Сначала застрелил отца — внизу, в гостиной, а потом поднялся в спальню и задушил маму — у неё до сих пор синие пятна на шее. Но ангелы им сказали, что это пройдёт. Им там хорошо. Они заслужили покой. У них маленький домик на берегу моря, а рядом целое поле одуванчиков. Я хотела остаться с ними, но поняла, что мне нельзя. Я — скверная, я гнусная неблагодарная тварь, мне нельзя…

— А Мария сказала, что ты — славная девочка, — попытался её успокоить Онисим. — Мария лгать не станет. Перед смертью не лгут.

— Ей-то откуда знать?

— Спроси сама. Мы ведь проводим её? Вместе проводим… Хочешь?

— Да. Проводим. Только недалеко. Нам нельзя. Мы не заслужили быть там — ни я, ни ты.

14 октября, 16 ч. 40 мин., г. Лютеция, столица провинции Галлия.

— Нет, мадам, за эту цену пусть этим займётся какой-нибудь полотёр, а я, извините, не желаю рисковать своим добрым именем за такие гроши. — Альбер Верньё, помощник младшего хранителя запасников Национального Музея, торговался уже второй час, но нельзя было уступать слишком легко — нельзя было давать ему повода заподозрить, что перед ним не просто состоятельная дама, свихнувшаяся на средневековой мистике, а кто-то посерьёзнее.

— Ну, хорошо, я накину ещё пять тысяч, но это всё, что у меня есть с собой. Умоляю, сделайте это для меня. Ну, хотите, я подпишу вексель ещё на двадцать? Рассчитаюсь в течение недели. — Дина говорила с таким трагизмом, что музейный служитель окончательно уверился в том, что сумасшедшая баронесса из Альби уже выложила всё, чем могла пожертвовать.

— Деньги сейчас и вексель — тоже, — потребовал Альбер, делая вид, что собирается позвать гарсона со счётом.

— Нет-нет! Как я могу быть уверена, что вы меня не обманете?

— Может быть, у вас в Альби принято надувать клиентов, а у нас в Галлии живут преимущественно честные и ответственные люди, и я лично готов на многое ради любви к искусству.

— Хорошо, деньги я отдам сейчас, а вексель потом — как только получу то, что мне надо.

— Ну, ладно — тогда оставьте мне в залог ваш кулон — он, конечно, стоит несколько дешевле, чем мне хотелось бы, но на что не пойдёшь ради такой милой дамы. И копию той безделушки тоже давайте сюда.

В кулон были вмонтированы миниатюрная видеокамера и жучок, и то, что Альбер пойдёт на дело со всем этим, было весьма кстати.

— Так когда мы встретимся? — спросила Дина со сдержанным трепетом в голосе, снимая кулон и двигая поближе к собеседнику картонку с деньгами и копией «путеводного диска».

— Через десять минут зайдите в вестибюль музея, сдайте пальто в левый гардероб. Пройдите в левую галерею, а через час уходите. Ваш заказ будет лежать в пальто, в правом кармане. — Чувствовалось, что Альбер подобные штуки проделывал уже не раз и опыта ему не занимать. Он бросил на стол купюру в пять сестерций, церемонно раскланялся и неторопливо удалился.

В трёх кафе, расположенных неподалёку от Национального Музея, пили кофе полтора десятка вооружённых агентов Тайной Канцелярии, которые, в крайнем случае, вполне могли бы взять музей штурмом, но силовая акция в одной из столиц Ромейского Союза была бы сопряжена с немалым риском и серьёзными потерями. Альбер Верньё подвернулся весьма кстати. Его порекомендовал Дине местный антиквар, лет десять назад завербованный Тайной Канцелярией, для которого Альбер несколько раз выносил довольно ценные предметы, десятилетиями пылившиеся в запасниках. Единственное, что настораживало, — музейный работник слишком легко пошёл на контакт, но то, как он бился за каждый сестерций вознаграждения, почти развеяло сомнения в его искреннем желании помочь несчастной женщине, которой для полного счастья не хватает только одного — древнего галльского таро, которое пока ещё не принадлежит музею и даже не застраховано.

Дина не спеша допила свой кофе, вышла на улицу и двинулась в сторону музея, по пути улыбнувшись усатому брюнету, курившему сигару у входа в метро, — это был сигнал, означавший, что группа захвата может продолжать спокойно завтракать. По пути она заглянула в бар «Галльский петух», присела за стойку рядом с пожилым франтом, бессмысленно глядящим в бокал с арманьком, и шепнула ему, чтобы тот передал ей принимающее устройство жучка. Он поковырялся в ухе и небрежно извлёк оттуда что-то похожее на пуговицу. Теперь оставалось только затолкать миниатюрный телефон в собственное ухо и двигаться в музей.

— Альбер, завтра мы демонтируем экспозицию холодного оружия из замка Ханн. Освободите для него седьмую и двенадцатую секции в хранилище.

— К какому сроку, сир?

— Начинайте прямо сейчас — к вечеру всё должно быть готово.

— Хорошо, сир.

Голоса звучали вполне отчётливо — Альбер так и оставил кулон в нагрудном кармане.

Когда Дина вошла в просторный вестибюль с зеркальными стенами, мраморным полом и фонтаном в центре зала, до неё доносились только скрипы и шорохи — видимо, теперь Албер был один в запаснике, и теперь ему не с кем было поговорить, зато не составляло труда подменить Печать.

— Благодарим за посещение, — вежливо сказала гардеробщица, принимая пальто, то же самое повторил кассир, отсчитывая сдачу с пятисотенной купюры.

Визит в Национальный Музей — дорогое удовольствие, если уж человек сюда пришёл, значит он заслуживает максимальной предупредительности. Дина отказалась от услуг экскурсовода, прошла в галерею, где были выставлены полотна ранних экзистенциалистов.

— …и суть этого направления состоит не в том, что художник стремится отображать на своих полотнах реально существующий мир, а в том, что фантазия его настолько убедительна, объёмна и естественна, что представляется нам не менее реальной, чем вид из окна, — доносился из-за угла чей-то монотонный голос, под ногами едва различимо поскрипывал паркет, а перспектива, заключённая в массивные рамы, как ей и полагалось, стремилась к бесконечности.

— Ну нет! Я этого так не оставлю! Эта вещь принадлежит мне, и я не собираюсь отдавать её за гроши! Слышите — не собираюсь. Я, может, хочу её с аукциона толкнуть. Руки убери, скотина сиволапая! Вот решение суда, и ещё у меня свидетель есть. Лилль, подтверди! — Крики, донёсшиеся со стороны вестибюля, никак не соответствовали торжественному покою изысканного интерьера, а в ответ доносилось лишь невнятное бормотание — видимо, администратор и охранник были слегка растеряны необычайным напором нового посетителя.

Дина неторопливо, не забывая разглядывать картины, двинулась на голоса. Возле мирно журчащего фонтана, размахивая каким-то документом, стоял лысый толстячок в кремовом плаще, возле него памятником возвышался верзила в форме судебного исполнителя, а за его спиной пристроился какой-то бродяга, у которого из-под драного пальто выглядывали армейские кальсоны, а на правой ноге вместо башмака болталась конструкция из тряпок, бечёвок и пластиковой бутылки.

— Прошу прощения, но ваш вопрос может решить только главный хранитель, а он прибудет не ранее чем через час, — пыталась увещевать разбушевавшегося посетителя дама-администратор, а на нижней ступени широкой мраморной лестницы заняли позицию трое дюжих охранников.

— Нет уж! — не унимался толстячок. — Решение суда не терпит никаких отлагательств. Я требую немедленного соблюдения моих гражданских прав!

Открылась дверь служебного входа, и на пороге появился Альбер. Увидев почти батальную сцену в вестибюле, он на мгновение опешил, но тут же собравшись, не спеша направился к гардеробу.

Значит, оставался шанс, что, несмотря на разгорающийся скандал, операция пройдёт в соответствии с планом.

С улицы донёсся визг тормозов, и за стеклянной дверью возникли два микроавтобуса, из которых начали выходить прилично одетые господа и дамы. Когда большинство из них прошло в вестибюль и рассредоточилось у гардероба и кассы, двое заняли позицию у выхода, но на это, кроме Дины, никто не обратил внимания — все были увлечены скандалом. Один из вошедших был в дорогом сером костюме и тёмных очках, но Дина узнала его почти сразу — майор Кортес из Серого Легиона, ромейского аналога Спецкорпуса, был ей знаком по нескольким совместным операциям.

Всё было ясно: Серый Легион исчерпал все законные способы завладеть Печатью, и теперь будет инсценировано ограбление музея — эти дамы и господа разбредутся по галереям и в условленный момент займут позиции вблизи пультов включения сигнализации, а некоторые попытаются вступить в беседу с охранниками. В итоге на несколько минут весь музей может оказаться в руках «грабителей» — вполне достаточно, чтобы извлечь из запасника нужный предмет, особенно если точно знаешь, где он лежит, а потом скрыться в неизвестном направлении. Этот план полностью совпадал с тем, который Дина разработала для своих агентов, ожидающих сигнала в близлежащих кафе — на случай, если Альбер подведёт. Но помощник младшего хранителя запасников как ни в чём не бывало продолжал двигаться в сторону гардероба, и, если присмотреться, было заметно, как он что-то сжимает под мышкой — пиджак справа едва заметно оттопыривался. Вероятно, гардеробщица тоже была в доле.

— Альбер! Позвоните Виктору, пусть поторопится, — неожиданно обратилась к нему администратор, когда он проходил мимо. — Скажите — есть вопрос, который без него не решается.

Ни скандалист, требующий своего, ни полковник Кедрач не знали, что Виктор — это вовсе не главный хранитель Национального Музея, а местный комиссар Уголовного Дознания, но, видимо, это прекрасно было известно майору Кортесу, и скорое появление здесь полицейского чина его никоим образом не устраивало. Он перехватил Альбера на пути к телефону, коротко и резко ткнул его локтем под ребро, а потом, не давая ему упасть, поинтересовался:

— Вам плохо?

Что-то стукнулось об пол, и Дина заметила, как Печать Нечистого, она же — «путеводный диск», или «тантхатлаа», катится по мраморному полу прямо к ногам молчаливого оборванца. Лилль, которому, похоже, было вообще всё равно, чем кончится дело, безучастно посмотрел на предмет, завалившийся набок около его ступни, обмотанной тряпками, наклонился и с некоторой опаской ткнул пальцем в поверхность, покрытую сплетёнными руническими знаками.

Серое небо за стеклянными дверьми внезапно померкло, а потом часть вестибюля со стороны входа куда-то исчезла, и вместо неё открылся песчаный пляж, освещённый лучами закатного солнца. Бродяга, не обращая внимания на собравшуюся публику, заковылял в сторону видения и вскоре стал его частью — он упал на четвереньки и начал с остервенением копаться в песке.

— Вот он! Вот он! — радостно закричал он, вцепившись обеими руками в найденный башмак, и все, кто это видел, начали с ужасом пятиться к стенам.

Только Дина, которой уже приходилось однажды присутствовать при подобном явлении, сообразила, в чём дело. Она сбросила туфли и побежала туда, где Лилль искренне радовался своей находке. Прихватив по пути Печать, сиротливо лежавшую на мраморном полу, она погналась за бродягой, утопая по щиколотку в горячем песке. И через пару мгновений за её спиной растаяли журчащий фонтан, мраморная лестница и побледневшие лица тех, кто смотрел ей вслед, как будто кто-то выключил гигантский телевизор.

14 октября, 9 ч. 26 мин., о. Сето-Мегеро, западное побережье.

Патрик положил первый лиловый мазок на полотно и, отступив на шаг, залюбовался своим будущим творением. Он уже видел, как из бездонной воронки с рваными краями в ребристое небо на верёвочке поднимается воздушный шарик, охваченный синим пламенем, и над всем этим сквозь клубы желтоватого дыма светится наивная и трогательная детская улыбка. «Шестая фаза молчания» — название картины было придумано давно, тем более что первые «три фазы» уже были написаны.

— Любуешься? — Леся-Тополица незаметно подошла сзади и обняла его обнажённый торс. — Какую всё-таки мерзость ты малюешь.

Патрик далеко не впервые слышал от неё подобную оценку собственного творчества и поэтому не высказал ни удивления, ни обиды.

— Леся, радость моя, понимаешь, мне скучно писать то, что есть — оно и так уже есть.

— А мне кисло смотреть на твои фантазии, — сообщила Леся, отбирая у него кисть. — А я тебе нравлюсь?

— Ты — просто чудо. — Он отступил от неё на пару шагов и окинул взглядом её стройное загорелое тело, прикрытое лишь набедренной повязкой из махрового полотенца. — Ты мне больше чем нравишься, но жизнь — это одно, а искусство — совсем другое.

— Тогда напиши мой портрет, и чтоб в полный рост, и чтоб без твоих извратов.

— Я уже шесть лет не пытался писать с натуры.

— А ты попытайся. — Она знала, что Патрик не сможет ей отказать. Во всяком случае, с того дня, как он оказался в кабине самолёта, такого ни разу не случалось.

Он попытался. Сначала надо было соскоблить с полотна лиловый мазок размером со столовую ложку, потом мягким карандашом набросать контуры тела. Когда карандаш побежал по шершавой поверхности холста, Патрик вдруг почувствовал радостное возбуждение — рука как будто сама выводила дивный силуэт, и можно было даже закрыть глаза — зрение было уже ни к чему, образ созрел внутри него, где-то на краю сознания или чуть выше.

Часа через полтора, которых он не заметил, перед ним стояли две Леси — одна нетерпеливо ковыряла песок пальцами босой ноги, другая в сиянии солнечных бликов парила посреди тёмного пространства и сама была светом.

— Жива! — услышал он её сдержанный возглас, когда последний солнечный блик лёг на плечо богини. — Это не я, это Жива — богиня, дающая жизнь! Ты наконец-то понял, чего я хочу. — Леся чмокнула его в небритую щёку, слегка привстав на цыпочки. — А вот то, что ты раньше малевал, — это для психов, для психов или просто для больных.

— Может, оно и так, только многим нравится. Вот «Изнанка бытия» куда-то подевалась — значит, понравилась кому-то.

— Какая изнанка?

— А помнишь — то, что я в кабине на переборке изобразил? Мы ещё там с тобой прогулялись.

— А мне её вовсе не жалко! Пусть какой-нибудь урод ей любуется, а меня на неё смотреть и не тянет вовсе. Стоп! — Она вдруг замерла, напряжённо сжав губы. — А в эту картину тоже можно войти?

— Здесь всё можно.

— Значит, она, которая там, тоже живая, и её можно целовать, любить и так далее?

— Это ты! — поспешно отозвался Патрик. — Если мы туда войдём, там никого не будет, кроме тебя.

— Нет, нет — это Жива. Она, правда, похожа на меня, но это Жива. Патрик, хороший мой, давай не будем туда ходить. Давай просто смотреть.

— Давай.

Миры Свена Самборга.

Маруся была из Гардарики, поэтому она всё время любила пить водку. Вот и теперь она держала в руке бутылку и пила из горлышка большими глотками. Свен попытался обнять её за талию, но рука прошла сквозь плоское глянцевое изображение на фоне неподвижных ядовито-зелёных кустов.

— Какая ты недотрога, — возмутился Свен, ткнув пальцем ей под рёбра, но тоже ничего не нащупал.

— А ты в неё стрельни, — посоветовал Бой Гробер, человек без лица и с расплывчатой фигурой цвета хаки.

Свен схватил пулемёт, лежавший у красивых ног Маруси. Оружие было настоящим, пахнущим пороховой гарью от недавней стрельбы. Он упёр ствол в её красивый пупок и положил палец на спусковой крючок.

— Верни пушку на место, придурок, — потребовала Маруся, сделав очередной глоток. — Шутить в морге будешь, — сказали её красивые губы.

— Ребята, давайте жить дружно, — предложил человек без лица, и Свен нажал на курок, потому что Маруся его достала.

Пули прошили её насквозь, и неподвижные ядовито-зелёные кусты начали виднеться сквозь брешь в красивом животе.

— Сволочь ты всё-таки, — заметила Маруся, в упор глядя на Свена. — С тех пор, как ты припёрся, жить стало хреново. И пулемёт заедать начал.

Рваная рана на её красивом теле затянулась, но остался некрасивый рубец.

— Кажется, у нас проблемы, — сообщил Бой Гробер, глядя сквозь Свена на просеку — там со страшным рёвом двигался танк, на броне которого сидело семнадцать черномазых партизан.

— Это у них проблемы, — привычно сказала Маруся, и бутылка в её руке превратилась в противотанковую гранату, которую она тут же небрежно метнула в наступающего противника.

Граната, пролетев полтораста метров, поразила цель, от танка отлетела башня, и двое уцелевших партизан, отстреливаясь, исчезли в кустах, которые при этом не шелохнулись.

Бой Гробер бросился в погоню и растворился в воздухе.

— Ну давай, только быстро, — потребовала Маруся, разрывая на себе футболку цвета хаки, грудь её стала выпуклой и трепетно задрожала.

Свен метнулся к ней, на ходу расстёгивая брючный ремень, но когда он навалился на неё всем телом, красочный плакат, на котором, расставив красивые ноги, сидела красивая Маруся, прорвался насквозь, и там, где он оказался, всё пространство было заполнено фарфоровыми вазами, которые покрывались трещинами и осыпались звенящим дождём.

— Помоги! — рявкнул на него неизвестно откуда взявшийся Харитон, несущий на фарфоровом подносе столовый сервиз на тридцать шесть персон. — Помоги. Хоть что-то отсюда вынести надо.

— Позорный волк тебе помогать! — огрызнулся Свен и ударом ноги разнёс вдребезги поднос со всем содержимым. Его давно уже не покидало смутное чувство, что Харитон его подставил, но теперь, после нескольких дней общения с Марусей и безликим Гробером, он почему-то был рад видеть эту небритую, слегка обрюзгшую рожу. И поднос он разбил вовсе не со зла, а лишь потому, что видел — лишний груз только мешает старому приятелю добраться до безопасного места.

Над их головами треснуло фарфоровое небо, расписанное причудливым орнаментом, и несколько девиц с фарфоровыми телами, чем-то неуловимо напоминающих Марусю, рассыпались в мелкую пыль.

— Давай-ка — дёру отсюда! — крикнул Харитон и первым помчался вниз по склону, огибая наросты застывшей лавы, от которых ещё тянуло жаром.

Свен бросился за ним, и они бежали долго — до тех пор, пока не вломились в низкорослые кусты, из-за которых доносился шум набегающих на берег волн. Харитон, с опаской оглянувшись на вершину Скво-Куксо, окутанную дымом, без сил повалился на землю, и Свен, ещё не вполне понимая, что происходит, присел рядом.

— Ты мне сказать, что здесь было случиться? — спросил он, слегка отдышавшись.

— Что случиться, что случиться, — передразнил его Харитон. — Ничего не случиться. Старуха, наверное, сдохла — вот что! Как я раньше не врубился! Давай-ка по быстрому к Чаше, а то чего доброго опоздаем, и всё наследство без нас поделят.

14 октября, 10 ч. 45 мин., о. Сето-Мегеро, восточное побережье.

Он не удивился тому, что сон о солнечном береге вернулся так внезапно — не потому, что утратил способность удивляться, а потому, что ему было всё равно. К тому же здесь, в этом сне, не надо было бороться с холодом, который по ночам заползал под мост Герцога де Лакри, когда угасал чахлый костерок. И ещё одна радость заставила его забыть о том, что старьёвщик Жур обещал ему сотню сестерций — нашёлся башмак, без которого он чувствовал себя как-то неуютно.

Лилль так увлёкся распутыванием шнурков, что не сразу заметил, как на него упала чья-то тень. А когда заметил, не сразу оглянулся — беспокоиться было не о чем, в таком хорошем сне не могло случиться ничего плохого, ничего такого, из-за чего стоило тревожиться.

Симпатичная дамочка в длинном, почти до пят, иссиня-чёрном вечернем платье с глубоким вырезом и изящной широкополой шляпе, слегка сбившейся набок, смотрела на него с едва заметной печальной улыбкой.

— Твоё? — спросила она, протягивая Лиллю бесполезную вещицу, которую он так удачно загнал старьёвщику Журу.

— Нет, — честно ответил он, не желая себе лишних неприятностей. — Простите, мадам, но мне надо идти. — Он поднялся и двинулся туда, где сквозь заросли виднелось начало тропы.

— Ты чего-нибудь хочешь? — донёсся до него вопрос незнакомки.

— Нет-нет, ничего, — ответил он, не оглядываясь и не сбавляя шага. Почему-то ему хотелось уйти подальше от этой дамы, которая пыталась всучить ему чужую вещь. К тому же она стояла на песке босиком, и ему, обладателю двух вполне приличных башмаков, было не о чем с ней разговаривать.

По этой тропе иногда уходила хорошая девочка Лида, а когда она возвращалась, в её заплечном мешке была еда, много вкусной еды, которая была хороша даже во сне. Лиды поблизости не было видно, а значит, следовало самому о себе позаботиться — кушать почему-то хотелось даже во сне.

ПАПКА № 9

Документ 1

Галлы называли это «таро», йоксы и тунгуры — «тати», анты и венты — «тайна», древние фасаки — просто «та». Предметы, наделённые магической силой, были в обиходе у многих народов, но практически везде в их названии присутствует звукосочетание «та». Удивительно то, что в самом древнем из живых языков, хуннском, слово «та» означает «нет», а в современном вентоантском, на котором говорит большинство населения Гардарики, созвучно противоположному «да».

Возможно, это сочетание звуков пришло к нам из тех времён, когда вселенная являла собой первозданный хаос, и между «да» и «нет» не было никакой разницы. «Да» и «нет» — это единица и ноль, символы, с помощью которых возможно создать виртуальную модель всего сущего. Но если предположить, что именно из них когда-то было соткано реальное мироздание, начинаешь верить в то, что начало миру положило именно Слово.

Гай Претто, статья «Философия, данная нам в ощущении», альманах «Любомудрие», Равенни — 2966 г.

Документ 2

Художник не стремится к познанию истины и отражению реальности — он творит то, к познанию чего должны, по его мнению, стремиться другие — те, кто не способен к творчеству. Реальность, затерявшаяся в бездне его воображения, представляется ему лишь слабой тенью того, что рождено неукротимым стремлением его бунтующего духа.

Пит Биде, статья «Патрик Бру — иное измерение» в журнале «Меценат», № 5 за 2984 год.

Документ 3

В мире нет и не может быть абсолютного совершенства. Абсолютно лишь стремление к нему. Господь тоже несовершенен, но совершенно его стремление к совершенству, и наш удел — смиренно идти по его следам. Гордыня порой уводит в сторону и людей, и даже ангелов, однажды отвернувшихся от Света. Но гордыня падших ангелов совершенна, а люди чаще прикрывают ею собственные слабости — страх, лень, сладострастие, немочь.

Из Восточных Земель пришло учение, утверждающее, что мир, который стал для нас домом, — всего лишь мираж, и, сбросив наваждение, мы придём к совершенству. Что ж, первозданный Хаос тоже был по-своему совершенен — точно так же, как совершенна абсолютная пустота.

Огиес-Пустынник «Двенадцатый апокриф».

Документ 4

Легату 12-й когорты при штабе Серого Легиона полковнику Юнию Северу.

Мессир! К моему глубочайшему сожалению, операция по изъятию Печати закончилась полным провалом. Но самое прискорбное состоит не в том, что эта весьма полезная вещица нам так и не досталась, а в том, что ею овладели те, в чьих руках она может представлять значительную угрозу для безопасности Ромейского Союза.

Проанализировав записи видеокамер слежения, мы установили личность той, которая исчезла вместе с Печатью, — это полковник Спецкорпуса Соборной Гардарики Дина Кедрач, присутствие которой в данное время в данном месте не могло быть случайным. Так что одно из немногих уцелевших таро, подлинность которых доказана, находится в руках потенциального противника, и теперь они могут наводнить нашу страну агентами-нелегалами и контрабандным товаром. Единственное, на что остаётся надеяться, — у них хватит ума не пользоваться этим магическим предметом так же нагло и бездумно, как это в своё время делал Олав Безусый.

К сожалению, мы не можем предъявить официальных претензий к властям Гардарики, поскольку присутствие вверенного мне подразделения на месте проведения операции не было санкционировано Верховным Префектом и производилось в соответствии с пунктом 16 «Внутреннего кодекса Серого Легиона».

Задержанный нами Альбер Верньё, помощник младшего хранителя запасников Национального Музея, который и вынес Печать в вестибюль, утверждает, что им двигало лишь желание сохранить экспонат для музея, поскольку безусловно нелепое и незаконное судебное решение в пользу прежнего владельца таро было бы всё равно неизбежно отменено, но за это время вещь могла оказаться неизвестно где. Единственное, что может ему предъявить Уголовное Дознание, это нарушение служебных инструкций и преступную халатность, поэтому я предлагаю оставить его у нас и надавить на него как следует. При грамотном подходе к ведению дознания (в соответствии с пунктом 57 «Внутреннего кодекса Серого Легиона») он неизбежно даст правдивые показания.

Начальник оперативного отдела 12-й когорты Серого Легиона майор Леон Кортес.

Документ 5

Нет ничего медлительнее времени. И чем меньше в этой жизни остаётся осознанного смысла, тем медленней она ползёт к завершению. Временами я малодушно помышляю о том, как бы приблизить собственную смерть, но наперекор этому тёмному желанию поднимается естественный человеческий страх добавить ко всем моим грехам ещё один — самый страшный.

Тлаа уже почти год не беспокоит меня, и я стараюсь не приближаться к Чаше. Иногда мне кажется, что он снова уснул, но это едва ли возможно — теперь он будет бодрствовать вечно и когда-нибудь обретёт вечного хозяина.

Из тахха-урду моё появление на острове помнят лишь немногочисленные оставшиеся в живых старики — война, которая грохочет вокруг, и болезни делают своё дело. Но там, где многие умирают, многие и рождаются. Для молодых воинов я — если не божество, то по меньшей мере живая легенда, и я не удивлюсь, если когда-нибудь они воздвигнут капище в мою честь и начнут приносить жертвы. Да, мне ничего не стоит простым взмахом руки обратить в бегство «железноголовых», достать любую пищу, любые лекарства и любые безделушки — от бисера до оружия, но я стараюсь делать это лишь при крайней нужде — и не только потому, что не хочу беспокоить Тлаа. Мне подвластна великая и страшная сила, но она совершенно неспособна творить — только разрушать и перемещать предметы, не считаясь ни с весом, ни с расстоянием, и пользоваться ею — значит вводить себя во искушение, потакать всему звериному и низменному, что, несомненно, есть в любом из нас, отбывающих срок жизни на этой земле.

Однажды, примерно год назад, я попытался заставить Тлаа уничтожить самого себя, и он честно попытался исполнить мою волю. Но, видимо, то, чем он является, — сгусток первородного Хаоса, который был когда-то, до Начала Времён, и ЭТО нельзя уничтожить — из ЭТОГО можно лишь что-нибудь слепить. Но чтобы стать творцом, нужно признать себя частью творения и отречься от всего, что находится вне его. А это может сделать только тот, кому не от чего отрекаться. Тлаа, чем бы он ни стал по моей воле, не может вобрать в себя всё то, что мне до сих пор дорого, с чем я не могу расстаться даже после смерти.

Смерть… Странно, но порой я с упоением думаю о ней — не просто как об избавлении от тяжкого груза жизни, который надо нести до конца, а как о шаге на новую ступень бытия. Не знаю, хорошо это или плохо — чем глубже познания, тем непреодолимей кажутся собственные сомнения.

Но есть единственное желание, которое я никак не могу преодолеть: я хочу успеть проститься с Марией. Хочу, чтобы в тот миг, когда я покину эту жизнь, её рука лежала в моей руке.

Дневник профессора Криса Боолди, запись от 11 марта 2977 г. от основания Ромы.

Глава 10

14 октября, 3 ч. 50 мин., о. Сето-Мегеро.

— Пора. — Лида ткнула его кулачком в бок. — Онисьим, пора. Мария зовёт.

Онисим открыл глаза и резким движением, сбрасывая с себя остатки сна, выкатился из гамака. Лида едва успела отскочить в сторону, и зажигалка в её руке, единственный источник света, погасла.

— Ты где?

— Тут я. — В её руке снова вспыхнул огонёк, и стало заметно, что Лида всерьёз приготовилась к предстоящему путешествию — вместо обычного купальника и шорт на ней были просторные парусиновые брюки с многочисленными карманами, горные ботинки, футболка с портретом Ромена и лихо заломленный берет с трёхцветной кокардой; за её спиной висел короткоствольный полицейский автомат, ремень оттягивали два подсумка с четырьмя магазинами каждый, а правое запястье украшал компас. — Тебе что-нибудь надо?

Онисим прикинул было, какое оружие прихватить, но у входа в хижину возник светящийся силуэт брата Ипата.

— Руки, ноги и голова — больше тебе ничего не понадобится, — сказал призрак и, вместо того чтобы растаять, напротив, приобрёл вполне осязаемый вид.

— Это кто ещё? — слегка раздражённо поинтересовалась Лида.

— Свои, — коротко ответил Онисим. — Пойдём, по дороге расскажу.

— Я встречу вас на той стороне, — пообещал Ипат и слился с темнотой.

Тлаа пришёл сам. Видимо, Мария, пока её душа витала где-то поблизости, ещё сохраняла над ним власть. Искрящийся тяжёлый голубой туман медленно втекал в хижину через окна, дверь и щели в тростниковых стенах. Вскоре он заполнил всё окружающее пространство, и, пока хоть что-то можно было различить в этом густеющем мареве, Онисим взял Лиду за руку, и через мгновение земляной пол ушёл у них из-под ног.

Разноцветные огни вспыхивали и тут же гасли, рассыпались, превращаясь в маленькие смерчи, сплетаясь друг с другом. Время пустилось в галоп, а осязаемое пространство сжалось, не оставив им свободы движений. Он лишь крепче стиснул её ладонь, и Лида, как ни странно, ответила ему тем же.

Когда сковывающая движения пелена распалась, они оказались в местах, которые показались Онисиму знакомыми. Зловещего вида скала торчала из густых тёмно-серых облаков, внутри которых вспыхивали бесшумные молнии, над их головами раскинулось фиолетовое небо, в котором зажигались и гасли бесчисленные звёзды, а под ногами лежала ковровая дорожка, которая, находя опору в пустоте, тянулась куда-то в бесконечность.

— Спасибо, что согласились проводить. — Перед ними возникла молоденькая девушка в белой накрахмаленной блузке, широкой чёрной юбке до колен и босоножках с большими блестящими пряжками. Она выглядела едва ли намного старше Лиды, только в её лучистых серых глазах таилась сдержанная печаль, едва ли доступная юности.

— Мария? — Лида шагнула в её сторону. — Мария, это вы?

— Не могу же я явиться Крису старой развалиной, — заметила Мария. — Только бы он дождался…

— Конечно, Мария, он не мог не дождаться. — Она попыталась обнять Марию, но её руки почему-то обхватили пустоту, а её саму отбросило назад.

Оказалось, что между ними поперёк ковровой дорожки лежит удав с торчащими, словно крылышки, офицерскими погонами. Рептилия неторопливо собирала в кольца своё пятнистое тело, шипя то на Марию, то на Лиду, которая успела передёрнуть затвор автомата.

— В соответствии с пунктом двадцать три, дробь пятнадцать параграфа шестьдесят шестого инструкции номер три и четырнадцать сотых «О порядке приёма граждан и их дальнейшей утилизации» ваше присутствие здесь не является разумным, а значит, с точки зрения Мирового Разума, не может быть действительным. — К концу сообщения, адресованного Лиде и Онисиму, удав от усердия раскалился докрасна. — Если вы немедленно не покинете нейтральную территорию, я буду вынужден обратиться в соответствующие инстанции и…

Лида не открыла огонь на поражение лишь потому, что боялась промахнуться и задеть Марию, которая никуда не уходила, хотя к ней, судя по всему, представитель местных властей не имел никаких претензий.

Всё решилось само собой — в сумерках сверкнул клинок, и удав, распавшись на две части, свалился вниз, где сквозь плотную пелену серых облаков изредка проблескивали сполохи далёкого огня.

— Бабуля, вам пора! — обратился брат Ипат к Марии, проводив взглядом останки поверженного чудовища. — Вам пора, сударыня. Прощайтесь здесь — их всё равно наверх не пустят. Туда и меня-то редко пускают, и то — не дальше прихожей и только если по делу.

— Я только хотела помочь, — попыталась возразить Мария.

— Барышня, вы и так уже сделали всё, что могли, — нетерпеливо отозвался Ипат, возвращая в ножны «Блистающего в сумерках». — Даже больше, чем было возможно. Поторопитесь, а то любезный вашему сердцу профессор уже замучил огненных ангелов, которые караулят Врата, своими байками о вашей душевной красоте.

— Только о душевной? — переспросила Мария.

— Не только, — успокоил её Ипат. — Не только. Прощайте.

Обновлённое тело Марии налилось светом, а свет обратился в луч, который ударил в фиолетовый свод небес, по которому, словно по воде, начали разбегаться круги. Лида успела махнуть рукой ей вслед, прежде чем улеглись последние всплески небесных волн, а по ковровой дорожке к ним уже приближалась целая толпа чем-то недовольной нежити — многочисленные бесы, похожие на крыс, летучих мышей, разнообразных рептилий, приближались к нарушителям границы, держа наперевес разнокалиберные перьевые ручки с окровавленными остриями.

— С этой канцелярией я как-нибудь справлюсь, — сообщил Ипат. — Но ты должен решить, куда нам двигаться, прежде чем сюда подтянутся полицейские силы. Учти: им всё равно, кого жарить — живых или мёртвых.

Закончив фразу, он вспорол ковровую дорожку, та её часть, по которой двигались наступающие колонны, прогнулась под их тяжестью, и толпы оснащённых привычным оружием регистраторов, ведомых в бой столоначальниками, с визгом посыпались вниз.

— Думай быстрее, — поторопил Онисима Ипат. — Здесь войска моментом перебрасываются. Если вас схватят, никакой Тлаа не поможет. Ну! Вспоминай их лица, голоса, ордена, нашивки — что-нибудь, только так, чтобы весомо, грубо, зримо. Картинка должна быть живой, иначе не поможет.

Откуда-то издалека донёсся грохот разрывов и сухой пулемётный треск. Оставалось только прикрыть веки и увидеть какие-нибудь дымящиеся руины и стелющиеся по земле фигурки атакующих — рядовые Конь, Зяма, Леший, Торба, Жук, Громыхало, сержанты Сыч и Грива, старшина Тушкан… Сейчас, скоро, очень скоро они будут достаточно близко, чтобы разглядеть лица, расслышать крики, а потом можно будет броситься вперёд и оказаться рядом.

— Эй, ты куда?! — Крик Ипата вывел его из транса, видение исчезло. Вместо этого он увидел, как Лида превращается в размытое световое пятно, которое вот-вот исчезнет, смешается с окружающим пространством, скроется из виду.

Он бросился вперёд, чувствуя спиной, что брат Ипат следует за ним, и нырнул в тающий сгусток света. Боль ударила в левое колено, заполнила всё тело и начала медленно угасать. Когда глаза вернули себе способность видеть, Онисим обнаружил, что стоит на четвереньках посреди стриженого газона, окружённого живой изгородью, а коленная чашечка столкнулась с вентилем поливальной трубы. Откуда-то доносились удары по волейбольному мячу, детский смех, обрывки фраз. Небо над кронами деревьев было обычным — голубым с белыми росчерками высоких облаков, и в него упиралась громада стеклянной башни отеля.

Лида уже поднялась на ноги, потирая ушибленный бок, а брат Ипат сидел на корточках, положив ладонь на рукоять меча.

— Где мы? — спросил Онисим, надеясь, что Ипат сможет внести хоть какую-то ясность.

— А ты у девчонки своей спроси, — посоветовал тот почему-то шёпотом. — А какого лешего тебя за ней понесло — спроси у себя.

Лида смотрела то на одного, то на другого, не понимая ни слова. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но внезапно послышался нарастающий рокот. Где-то у подножия отеля раздался хлопок взрыва, от которого задрожала вся конструкция башни, и вскоре половина здания осела, погружаясь в клубы дыма и пыли. Порыв горячего ветра согнал куда-то в сторону небесную голубизну, и под ней обнаружился каменный свод, на котором горела алая надпись, торопливые росчерки галльских рун: «Улыбнись своей смерти».

— Ромен. Он где-то здесь, — чуть слышно сказала Лида. Она, не мигая, смотрела на дымящиеся руины сквозь кроны мгновенно оголившихся деревьев. — Онисьим, он где-то здесь. Пойдём — я хочу знать.

— Как я понял, ты её здесь не оставишь, — сказал брат Ипат и демонстративно вздохнул, давая понять, что не вполне одобряет его поведение. — Нет, ты ответь — она тебе дороже твоих боевых товарищей, которые ни за что ни про что мыкаются в Пекле?

— Не дороже, — ответил Онисим. — Не дороже, но я её здесь не оставлю.

Он двинулся за ней туда, где завывало пламя пожара, а в воздухе висела удушливая взвесь — чёрный дым вперемежку с горячей пылью. Вдруг Лида остановилась и закрыла лицо ладонями — впереди на горячем асфальте, среди обломков бетонных плит, битого стекла и обгоревших автомобилей лежали изувеченные тела — сотни, может быть — тысячи.

— Давай уйдём отсюда. — Онисим положил ладони на плечи, вздрагивающие от беззвучных рыданий, и попытался развернуть её к себе лицом. — Давай.

— Нет! — Она вырвалась и снова двинулась вперёд, стараясь не наступить на чьи-нибудь останки. — Нет. Ромен где-то здесь, и я должна знать…

— Ты ничего никому не должна, — он не успел закончить фразу, как среди погибших началось шевеление. Мертвецы, подбирая оторванные руки и головы, поднимались и поддерживая друг друга, шли туда, где среди всполохов огня зиял чёрный провал. — Лида, закрой глаза. Я проведу тебя, куда ты хочешь. Закрой глаза, я скажу, когда его увижу.

— А как… Как ты узнаешь?

— Узнаю. — Он кивнул на портрет, украшавший её футболку.

Они смешались с толпой, и Лида послушно закрыла глаза — эти люди, несущие собственные увечья, внушали ей ни с чем не сравнимый ужас, она дрожала всем телом и с трудом переставляла ноги, но продолжала идти вперёд.

— Хочешь знать, зачем и куда они идут? — Ипат обратился к Онисиму на ромейском языке, чтобы Лида тоже могла его понять. — Хочешь?

— Наверное, узнаю, когда придём.

— Ну попробуй.

Руины и запах гари остались позади, и теперь по обе стороны дороги, посыпанной мелким гравием, лежали замшелые могильные плиты, вывороченные из земли, и пустые провалы могил. Мертвецы шли молча, и только звук шаркающих шагов сливался в сплошной протяжный гул.

Слева от дороги возвышался курган, у подножия которого толпилась группа чертей, самых обыкновенных — с рогами, копытами и свиными рылами. Они толкались, хихикали и не спускали глаз с тех, кто проходил мимо. А на вершине кургана стояло стальное кресло, к которому ржавыми скобами, обхватившими шею, запястья и лодыжки, был прикован Ромен Карис собственной персоной. Он умиротворённо взирал на проходящие мимо него колонны мертвецов, как будто принимал парад — казалось, будь свободна его правая рука, он приветствовал бы их ленивым помахиванием ладони.

— Смотри, Лида. Смотри, если сможешь. — Онисим обнял её за плечо, и она, прежде чем распахнуть глаза, прижалась к нему, стараясь унять озноб.

Внезапно раздался металлический звон и тут же слился с чавкающим звуком — длинное зазубренное острие, выскочив из сиденья, пронзило Ромена насквозь и вышло сквозь темя. Шестеро чертей протиснулись в толпу и выволокли какого-то гражданина, на котором не было видимых повреждений, сноровисто завернули его в саван и провалились сквозь землю.

Лида остекленевшими глазами смотрела на невозмутимое лицо Ромена, на котором не шевельнулся ни один мускул, пока обагрённое кровью острие проворачивалось внутри его тела и уходило вниз, разрывая внутренности. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Кто-то не простил, — сообщил Ипат, который неслышно шёл следом за ними.

— Что? — не понял Онисим.

— Кто-то не простил его. Знаешь, брат Онисим, почти все люди достаточно грешны, чтобы не миновать Пекла. Но за умение искренне простить того, кто причинил тебе зло, там, — Ипат ткнул пальцем в небо, — отпускается большинство грехов, а того, кто чист от ненависти и жажды мести, никакой Самаэль не в силах удержать в своих липких лапах. Посмотри вперёд, посмотри…

Идущие впереди, те, кто успел миновать возвышающийся у обочины обелиск, заваленный увядшими цветами, наполнялись светом и обращались в лучи, устремлённые ввысь, проникающие сквозь каменный свод. Отсветы их сияния падали на гранитную стелу, на которой золотым блеском вспыхивала надпись:

РОМЕН КАРИС

Лишь два пути — свобода или смерть —

Перед тобой маячили сквозь годы.

И ты свой выбор сделал — умереть

И через гибель обрести свободу.

— Свободу… — Лида не смотрела на самого Ромена, которого в очередной раз пронзило ржавое от крови острие, она видела только эту надпись, сверкающую в отблесках освобождённых душ, устремлённых в небеса. — Я не хочу здесь больше… Онисьим, давай уйдём. Я не хочу…

Теперь его не надо было просить дважды. Онисим и сам хотел поскорее покинуть это место, наполненное ужасом и болью. Он постепенно погружался в свой старый привычный бред — знакомое болото, над поверхностью которого плыли клочья густого серого тумана, его вечный навязчивый кошмар, уже хлюпало под ногами.

— Давай-ка передохнём слегка, — предложил Ипат, обнаружив небольшой поросший чахлой травой и жёлтыми одуванчиками островок, одиноко торчащий из болотной жижи. — Ты ведь всё равно не знаешь, куда нам дальше.

Онисим почувствовал, что действительно устал после участия в бесконечной панихиде. После того, что там произошло, здесь, на болоте, он чувствовал себя почти как дома. Знать бы ещё, что такое дом…

— А ты ведь так и не узнала, он ли это сделал, — обратился он к Лиде, помогая ей взобраться на островок.

— Мне всё равно. — Выбравшись на сухое место, она достала из кармана зажигалку с портретом Ромена и зашвырнула её подальше в болото, потом, отвернувшись, стянула с себя футболку, вывернула её наизнанку и надела снова. — Теперь мне уже всё равно, он их убил или нет — это ничего не изменит. Все уже получили по заслугам. Одного не могу понять: почему Конде, зная правду, написал-таки ту эпитафию? Но мне хватит того, что я видела. А ты правда не знаешь, куда нам дальше?

— Сейчас, — ответил он невпопад, взял её за руку и расстегнул ремешок, на котором держался компас. — Сейчас узнаю.

Магнитная стрелка и здесь держалась определённого направления, хотя едва ли это был север.

— Азимут 106. — Онисим вновь ступил на зыбкую, покрытую ряской поверхность болота, и ему показалось, что откуда-то издалека донёсся едва различимый запах хвои.

14 октября, 11 ч. 45 мин., о. Сето-Мегеро.

Платье, волочась по земле, мешало идти. Мелкие камушки врезались в босые ступни. Солнце палило немилосердно, и ни один ручей не пересекал натоптанную тропу, петляющую среди густых зарослей.

Примерно в полдень Дина обнаружила в сумочке маникюрные ножницы и на очередном кратком привале обрезала полы платья на уровне колен. Намного легче от этого не стало, но, с другой стороны, причин для особой спешки тоже не было — бродяга Лилль наверняка шёл именно туда, куда вела эта тропа, а значит, в проводнике не было особой надобности. Значит, не за горами встреча с загадочным Тлаа… И если поручик Соболь не смог выполнить свою миссию, значит, следует использовать последний шанс, последовать примеру вечно юной жрицы Мудрого Енота — попытаться вобрать Тлаа внутрь себя и, пользуясь его силой, посвятить предстоящие века уничтожению Печати, «путеводного диска», вещественного доказательства № 22. Тантхатлаа разрушится, когда Тлаа иссякнет. Не было внутри у Сквосархотитантхи бесчисленных миров, как полагал доктор Карлос Кастандо, — вся мощь неприкаянного духа разбивалась о неприступность Печати. Дина сама толком не знала, откуда у неё такие сведения — видимо, когда она там, в святилище, стояла возле неподвижного тела жрицы, на какое-то мгновение их сознания соприкоснулись.

Чтобы затолкнуть Печать в сумочку, пришлось вытряхнуть из неё почти всё содержимое, в том числе и пачку денег, которые здесь всё равно негде потратить. Сейчас она отдала бы всё за глоток воды.

Подъём постепенно становился круче, временами то справа, то слева поднималась скальная стена, но даже когда тень падала на тропу, становилось ненамного прохладнее. Может быть, чтобы достичь цели, надо перестать верить в реальность происходящего? Заставить себя думать, что жажда, которая иссушает тело изнутри, — вовсе не твоя жажда? И боль, которая вонзается в ступни, — вовсе не твоя боль… Если всё-таки придётся стать вместилищем Тлаа, то лучше перестать верить в реальность родного Спецкорпуса, Тайной Канцелярии и самой Соборной Гардарики — время на это будет, много времени, почти вечность.

— Но ты сама решила, что твой долг именно в этом, — донёсся справа знакомый голос.

Дина остановилась, извлекла из правого уха принимающее устройство жучка, о котором уже успела забыть. Но почему оттуда раздался голос Сквосархотитантхи, а не Альбера Верньё, помощника младшего хранителя запасников Национального Музея? Впрочем, это уже не так важно. Чтобы завершить операцию, нужно отказаться от чувства реальности, привычной логики и прошлой жизни — другого выхода нет, если, конечно, поручик Соболь не сделал то, что должен был сделать.

Пластиковая бутылка минеральной вода «Галльский Источник», без крышечки, наполовину пустая, стояла посреди тропы, на единственном относительно ровном месте. А это что — реальность или осколок чужого бреда, ставшего реальностью? Бродяга, идущий впереди, попросил у Тлаа напиться и оставил пару глотков своей преследовательнице? Или Тлаа решил облагодетельствовать именно её, почуяв приближение своей вечной хозяйки? Но почему тогда здесь только половина бутылки?

Нет, нельзя терять на подобные домыслы драгоценное время. Что бы там ни было, надо двигаться вперёд, чтобы сделать своё дело или хотя бы узнать, что там происходит и не поздно ли пытаться что-либо исправить.

На удивление, вода была холодной, и к поверхности поднимались газовые пузырьки.

Восход Холодной Луны, Пекло Самаэля.

Посреди тухлого болота растёт сосна, от которой изо всех сил пахнет Родиной, — значит, это гуманитарная операция по спасению отечественных зелёных насаждений, которым угрожает деградация и гибель, связанная с невозможностью укорениться в земле басурманской. А вот теперь следует закрыть глаза, поскольку заранее известно, что за украшения появятся через мгновение на этих разлапистых ветвях. И почему азимут 106, а не 108, например? Тут куда ни иди, а всё равно на это дерево напорешься. Может, кому другому берёза милей, а отставного поручика Онисима Соболя так и тянет на сосну — может, на ней висеть удобнее? Но пробовать пока чего-то не хочется. Вон они — все восемнадцать.

— Онисьим! Да очнись же ты! — крикнула Лида ему прямо в ухо, но казалось, что голос её донёсся откуда-то издалека, и стоит открыть глаза, увидишь щебечущих девиц, вопящих чаек и ленивую волну прибоя, шелестящую мелким гравием. Возвращаться на частный пляж в Пантике, в те три года жизни, от которых почти не осталось воспоминаний, совершенно не хотелось, поэтому он не сразу открыл глаза и тряхнул головой, чтобы вырваться из навязчивого забытья и вернуться к сомнительной реальности.

Болото было на месте, и даже сосна, та самая, которая столько раз являлась ему в бреду, торчала из тумана. Только страшных украшений, которые возникали на ней, стоило приблизиться на расстояние прицельного выстрела, на месте не было.

— Мы пришли? — спросил брат Ипат, нащупав рукоять меча.

— Кажется, я никуда и не уходил. — Онисим упал на колени, сразу же по пояс оказавшись в болотной жиже. Он запустил обе руки в тёплое месиво и вскоре нащупал то, что искал, — эверийский пулемёт SZ-17 с отломленным прикладом, который сам однажды в очередном бреду разломил о колено. Помнится, при этом присутствовала лично полковник Кедрач. Может быть, если получше покопаться, под болотной ряской обнаружится её бездыханное тело… Хотя нет — здесь бездыханных тел быть не может, смерти после смерти не бывает.

Он швырнул забитый грязью пулемёт обратно в болото и, с трудом вытаскивая ноги из вязкой гнили, двинулся к сосне, которая слегка покачивалась и медленно вращалась вокруг собственной сгорбленной оси.

— Ого! — сказал чей-то охрипший голос. — Смотри, кто к нам…

— Тебя глючит! — уверенно отозвался другой, прерывая тяжёлое дыхание. — И меня глючит. И вообще — всё это бред, а на самом деле мы в гробу лежим.

— Это кто это для нас расстарался! — рявкнул кто-то, явно не расположенный к шуткам. — Закопали, как дерьмо, там, где пристрелили, и всё кино.

— Иди в жопу!

— Мы и так в ней.

— Отставить разговорчики! — среди веток промелькнуло искажённое, как в кривом зеркале, лицо унтер-офицера. — Совсем нюх потеряли.

— Унтер-офицер Мельник! Ко мне! — рявкнул поручик Соболь, и его хриплый крик тяжёлым эхом прокатился над болотом.

Ответа не последовало. Вместо этого голоса, казавшиеся такими близкими, стихли, затерявшись в чавканье болотного газа.

— Ты что-нибудь слышала? — спросил он у Лиды, но та только пожала плечами и на всякий случай передёрнула затвор своего автомата.

— Я слышал, — сообщил брат Ипат, приподнимаясь над поверхностью тумана. Оказалось, что к его балахону не прилипло ни единого шматка грязи, был он абсолютно сух, а ботинки на его ногах блестели, как будто их только что надраил вышколенный денщик. — А вот они твоих команд слышать вовсе не обязаны.

— Ловко твой приятель устроился, — заметила Лида, вытаскивая сигарету из заднего кармана. Но вспомнив, что прикуривать нечем, отшвырнула её в сторону. — Ты, кстати, обещал рассказать, что это за тип. — Обращаться к Ипату напрямую она почему-то избегала. — Мы тут по уши в дерьме, а он — как новенький.

— Мёртвые не потеют, — уклончиво ответил Онисим. Он уже собирался дать ей более полные объяснения, но вдруг болотная слизь вокруг забурлила, как будто кто-то сунул в неё гигантский кипятильник.

В клокочущее болото ударила алая молния, вторую брат Ипат перерубил мечом на подлёте, а третья заблудилась в густой хвое, которая теперь была повсюду. Онисим, не обращая внимания на протесты, схватил Лиду, бросил её на плечо и скрылся среди пахучих ветвей.

— Пусти! — Она извивалась как могла и лупила его кулаками в спину. — Пусти, кретин!

— Спокойно, девочка. — Онисим аккуратно опустил её на твёрдую, поросшую мхом землю. — Если кто-то из нас погибнет, то проснёмся мы где угодно, но только не здесь, и наверняка — порознь.

— Не хватало мне с тобой вместе просыпаться… — Она сидела на кочке, прижавшись спиной к сосновому стволу, и старалась не смотреть на него. — Ты, наверное, такая же сволочь, как Ромен.

— Наверное, — согласился с ней Онисим. Он хотел ещё что-то добавить, но тут сквозь хвойные заросли протиснулся Ипат.

Бывший монах держал в правой руке меч, заляпанный чёрной слизью, а левой вцепился в ухо визжащего Канцелярского Крыса.

— Пусти, пусти, пусти! — вопил Крыс, пытаясь достать копытами до земли, но славный рыцарь старательно держал его на весу. — Всё, что хотите! Любую справку выпишу, только ухи мои не трогайте.

— Справку, говоришь? — переспросил Ипат, даже не думая давать пленнику какие-либо послабления. — Дай-ка нам справку: где сейчас находится подразделение поручика Соболя, погибшее в Сиаре 19 августа 2983 года?

— Что? Где? — не понял Крыс. — Не знаю я, чтоб я сдох! Не знаю. Потеряли мы их. Бродят где попало. Но если угодно, могу выяснить. Рад услужить. Сейчас-сейчас… — Крыс отрастил на кошачьей лапке два мозолистых пальца, засунул их в рот и издал пронзительный зелёный свист.

Решив, что бес пытается подать сигнал своим, Ипат раскрутил его над головой и зашвырнул в ту сторону, откуда только что пришёл. В густой хвое образовался просвет, в котором мелькнуло знакомое болото, заваленное телами здоровенных порубленных в капусту жаб в пятнистой униформе, но как только Крыс шлёпнулся в вязкую жижу, ветви за ним сомкнулись, и больше ничто не нарушало тишины, кроме тягучего шума ветра, заблудившегося в сосновом бору.

— Такси вызывали? — Знакомая Онисиму ведьма на помеле свалилась откуда-то сверху и уже с хищным интересом разглядывала потенциальных клиентов. — Только я зараз всех не увезу. И чем платить будете?

— Нам не нужно ехать, нам нужна только информация, — сказал Ипат, вытирая клинок клочком мха.

— Я вам не справочное бюро, я делом занимаюсь! — парировала ведьма, и тут взгляд её нащупал Онисима. — Привет, бродяга! Слушай, это судьба. И место тут как раз подходящее. Пойдём вон в ту ложбинку — полчасика полюбезничаем, а потом я вас всех — куда угодно. — Она скинула с себя новенький хрустящий халат, обнажив поджарое мускулистое тело, и двинулась к Онисиму, широко распахнув объятия, но больше трёх шагов ей сделать не удалось — на пути оказалась Лида, обеими руками ухватившая за ствол свой автомат.

— Убирайся отсюда, дрянь! — Лида недолго думая со всего размаху заехала ведьме автоматом по лбу. — И чтоб духу твоего… — она не успела договорить, как ведьма, схватив метлу, подпрыгнула и исчезла в густом сплетении ветвей.

— Ну и фиг с вами! Ещё пожалеете, — донеслось сверху, и сразу же послышался быстро удаляющийся звук, похожий на вой реактивного движка.

Бывший десантник и бывший монах слегка опешили от такого неожиданного поворота событий — оба уставились на Лиду, которая продолжала грозить кулаком обращённому в бегство противнику. Впрочем, Онисим был не слишком удивлён её выходкой.

— Стоять! Руки за голову! — Холмик, поросший мхом, лопнул, словно созревший нарыв, и под ним обнаружилась небритая личность в каске, бронежилете и пятнистом армейском комбинезоне.

Ствол крупнокалиберного ПК-66 был направлен на Ипата — можно было успеть схватить Лиду за ремень и укрыться за толстым сосновым стволом.

— Я же говорил — не хрен его ждать! — Рядом с сержантом Тушканом возник рядовой Громыхало, миролюбиво закидывающий автомат за спину. — Говорил: сам придёт, как приспичит.

14 октября, 16 ч. 25 мин., о. Сето-Мегеро, восточное побережье.

Тропа раздваивалась, и на развилке валялись две пузатые пустые бутылки. Слева доносились приглушённые голоса и истошные петушиные крики. Но отпечатки стёртых подошв на мелкой каменной сыпи вели прямо, и Дина решила, что не стоит отвлекаться. Стало прохладнее, и в воздухе появился слабый запах гари.

Тлаа — всего лишь младенец, Тлаа — зародыш вселенной, Тлаа — пустой сосуд, Тлаа — средоточение Силы, Тлаа — первая искра будущего пламени, Тлаа — начало вечности. Лишь тот, кто не имеет корней в нашем мире, способен заполнить собой Тлаа, стать его волей, его верой, его надеждой, его смыслом. Что это — собственные мысли текут сквозь замутнённое сознание или этот голос пришёл извне? Разве это сейчас имеет значение? Уже поздно сомневаться в том, что избранный ею путь верен, и другого не будет дано. Возвращаться теперь, когда неведомая цель уже так близка, всё равно поздно, разве что откуда ни возьмись свалится прямой приказ непосредственного начальства. Но генерал Сноп был слишком далеко, и едва ли он стал бы её останавливать — любой, даже самый ничтожный шанс на благополучный исход дела необходимо было использовать, и одну или несколько человеческих жизней не следует принимать в расчет, когда на карту поставлено, может быть, само существование жизни. Стоп! Что-то похожее уже как-то было…

Тлаа — зародыш вселенной, Тлаа — пустой сосуд… Тлаа — зародыш вселенной, Тлаа — пустой сосуд. Большего и не надо ничего знать, чтобы сделать то, что надлежит… Главное — есть уверенность в одном: когда придёт время усмирить Тлаа, она сделает всё как надо. И голос Сквосархотитантхи продолжает доноситься из глубин святилища Мудрого Енота, только тихо, очень тихо — так, что до неё доходят не слова, а только их смысл или тень смысла. И путь, который избран, верен уже потому, что иного пути не дано — а сверху доносится безмолвный зов, подобный тому, что заставил её без спросу войти в древнее подземелье маси, в лабиринт тайн, к которым лучше не прикасаться.

Она остановилась и даже попыталась заставить себя повернуть обратно, но слева от тропы обнаружились три надгробия — скособоченная, просевшая плита из серого камня располагалась в дюжине аршин от массивного гранитного обелиска и мраморного ангела, венчавших два могильных холмика. Что-то в этих могилах показалось ей странным и удивительным. Она смотрела на них не отрываясь несколько долгих минут, пока до неё не дошло, что венчики цветов, покрывающих оба холмика, склонились навстречу друг другу. Когда она поняла, в чём дело, нахлынувшие на неё сомнения успели рассеяться, забыться, остаться в прошлом. Да и какие могут быть сомнения, когда на карту поставлен успех операции, а вместе с ней — равновесие мира, продолжение жизни, завтрашний рассвет…

И не стало боли в разбитых ступнях, забылась жажда, ушла усталость — и надо было спешить вперёд, к цели, пока не прошло это состояние лёгкости и уверенности в собственных силах.

Впереди, заслоняя пару горных вершин, выросло ослепительное холодное голубое зарево, как будто рядом на мгновение вспыхнула и погасла звезда. А потом что-то начало припекать ей поясницу, и запахло палёным. Оказалось, что модная сумочка, висевшая на её плече, дымится и обугливается, а сквозь прожжённые дыры просвечивают вспыхнувшие на Печати огненные знаки. Они погасли так же внезапно, как и разгорелись, и ей вдруг показалось, что вниз по склону катится бледная тень какого-то чудовища, которое корчится в конвульсиях и распадается на части.

Дальше она шла медленно, с трудом переставляя ноги. Усталость и боль вернулись, зато исчезла уверенность в себе и ощущение величия цели. На низком парапете, окружающем каменную чашу правильной круглой формы, диаметром в пару сотен аршин, сидел человек в драных брюках и синей клетчатой рубахе, завязанной узлом на пупе. По его обрюзгшему загорелому лицу стекали слёзы, в руке он держал бутылку, а рядом стояли ещё две — одна наполовину пустая, другая почти полная.

— Барышня! — Казалось, он даже слегка обрадовался её появлению. — Глотнёте? А то — это последнее. Больше, наверное, тю-тю… Совсем тю-тю. Лилль — сволочь. Тихушник. Всё выжрал.

— А где Тлаа? — спросила она у аборигена, осторожно присев рядом.

— А Тлаа? Тлаа тоже тю-тю… Лилль туда нырнул — и всё. — Он протянул Дине ёмкость. — Прощения просим, но стаканов не держим.

Она взяла бутылку, обтёрла горлышко полой укороченного платья и сделала большой глоток. Почему-то ей сразу же стало легче.

Восход Огорчённой Луны, Пекло Самаэля.

Как только они вышли из зарослей, впереди обнаружилось раскинувшееся до горизонта плоское пространство, покрытое потрескавшейся сухой глиняной коркой, посреди которого лежал на боку океанский пароход.

— Что это? — успел спросить Онисим, прежде чем сообразил, что здесь любые вопросы либо нелепы, либо бессмысленны.

— Временная база, — доложил старшина Тушкан, не забывая бдительно всматриваться в горизонт. — Пока здесь окопались. Ну с вами-то мы точно куда-нибудь прорвёмся. — За те полтора часа, пока они продирались через лес, последнюю фразу старшина повторил уже раз десять, с особым смаком произнося волшебное слово «прорвёмся».

— А ты у меня спроси, — потребовала Лида, не отрывая взгляда от раскинувшегося впереди пейзажа.

— О чём? — не понял Онисим.

— О том. Я знаю, что это. Патрик Бру «В ожидании ветра». Есть такая картина у нашего местного живописца, добропорядочного островитянина. Он меня пару раз выгуливал по своим полотнам. Только после «Потрохов святого остолопа» мне его самого видеть тошно.

— Странно это всё.

— Ничего странного, — вмешался в разговор Ипат. — Ничего странного. У Самаэля и прочих Равных слишком бедная фантазия, чтобы слепить что-нибудь своё. Вот они и тащат сюда всё, что приглянётся, — всё нелепое, абсурдное, извращённое, всё, что пахнет паранойей. Кстати, этот Патрик ещё жив?

— Наверное. — Лида пожала плечами. — Его недавно Рано видел с какой-то девицей из новеньких.

— Хорошо.

— Что хорошо? Что?! — не выдержала Лида, которая ещё не отошла после парада мертвецов перед троном Ромена. Сорвавшись на ведьму, она выпустила лишь ничтожную часть накопившегося нервного напряжения. — Ты, призрак бродячий! Тебе всё хорошо! Ты уже сдох и не воняй тут. А я жить хочу — долго и счастливо.

— А я, думаешь, не хочу?! — перекричал её старшина Тушкан. — Смотри. — Он расстегнул воротник и обнажил уродливый рубец под левой ключицей. Смертельная рана тут же открылась, из неё полилась чёрная кровь, а лицо самого сержанта стало синим и покрылось багровыми пятнами.

— Отставить! — скомандовал поручик Соболь, видя, что Лида побледнела и вот-вот потеряет сознание. — Прости её, старшина, — она просто девчонка, живая и глупая.

— Есть, — коротко ответил Тушкан, возвращая себе обычный человеческий облик. — Только пусть она…

— Я не буду… — Лида с трудом подавила приступ тошноты. — Я не буду больше. Я правда дура…

— Все бабы — дуры, — рассудительно заметил старшина, давая понять, что инцидент исчерпан.

— Так вот, — как ни в чём не бывало продолжил Ипат, — если этот Патрик жив, значит, где-то поблизости должен быть выход — прямо в чрево пустого духа. Только надо знать, куда идти.

— А тут, куда ни иди, один хрен жарко, — сообщил рядовой Громыхало, который шёл замыкающим. — И тоска тут смертная. Одно развлечение — пострелять всяких тварей. Может, побыстрей ходулями двигать будем, а то меня там Лукреция заждалась, и жрать охота уже как из пулемёта.

— Нет! — Ипат осторожно наступил на глиняную корку, как будто пробуя её на прочность. — Здесь нельзя дважды оказаться в одном месте.

— Да ты гонишь, монах! — взревел Громыхало, но в тот же миг сверху донёсся оглушительный рёв. Голубое небо с розовыми прожилками лопнуло, открывая утыканную звёздным бисером черноту. Посреди неё возник раскалённый шар, который, оставляя за собой дымный след и разбрасывая во все стороны искры, неторопливо приближался к земле.

— «Огорчённая луна», — сказала Лида, провожая взглядом явление. — Эту дрянь тоже Патрик намалевал.

Несколько ошмётков окалины просвистели у них над головами, врезались в сосны, и хвою мгновенно охватило ревущее пламя. Огненный шар, замедлив полёт, повис над громадой корабля и вдруг сорвался вниз. Посреди пустыни образовалось огненное озеро, которое медленно раздвигало свои берега. Вскоре осталась лишь узкая полоска земли между пылающим бором и морем жидкого огня.

Никто не сказал ни слова — теперь, когда выбора уже не было, исчез и повод для споров. Трое умерших и двое живых, зажатые с двух сторон пламенем, бежали вдоль пылающих сосен туда, где из-за горизонта выглядывали две заснеженные вершины.

Они даже не сразу заметили, когда ревущее пламя осталось позади, а горы превратились в женскую грудь, и с двух живых трепетных вершин стекали потоки молока. Рядовой Громыхало первым, не дожидаясь команды, бросил автомат на нежно-розовый берег, вошёл по колено в молочную реку, упал на четвереньки и начал пить густую тёплую жидкость, словно бык, пришедший на водопой. Его примеру последовал старшина, но сделав несколько глотков, зачерпнул молока в котелок, висевший у него на поясе рядом с подсумком, и протянул его поручику.

— Держите Вашбродь! Чистые сливки.

— Онисьим, что это? Смотри! — Лида указывала на противоположный берег. Оттуда надвигалась ломаная шеренга обугленных скелетов, почти все они были при оружии и в касках, покрытых окалиной, а некоторые несли стандартные ящики с патронами.

Брат Ипат на всякий случай положил ладонь на рукоять меча, а Лида передёрнула затвор.

— Эй, девка, не шали! — Громыхало погрозил ей пальцем. — И ты, парень, тоже ножичек свой спрячь. Свои это. Свои. А вы, Ваше Благородие, что — своих не узнали?

Скелеты уже входили в молочную реку, постепенно погружаясь в неё с головой, а через пару минут над поверхностью, но уже у ближнего берега показались унтер Мельник, рядовые Конь, Лом, Зяма, Леший, Торба, Жук, сержанты Сыч и Грива… Всего шестнадцать единиц живой силы при двух ручных пулемётах и трёх гранатомётах. А за ними возникла шеренга вполне симпатичных дам в полевой форме Спецкорпуса при полной боевой выкладке.

14 октября, 18 ч. 40 мин., о. Сето-Мегеро.

— А мне вот ничего такого не надо — вот такой я человек, — сообщил Рано Портек заплетающимся языком. — По мне, если есть — то ладно, а если нет — ну и шут с ним. Я сюда с одним парнем из Равенни сорвался. Вот. Мы, значит, выпили, вот — как с тобой, а он и говорит, мол, хочу туда-то и туда-то, а денег на дорогу нет. Ну, я ему: давай вместе… В общем, меня потом сюда и вынесло, а куда он подевался — шут его знает. А всё потому, что он хотел сюда до усрачки, а мне до лампочки.

Рано придерживал Дину за талию, помогая ей спускаться вниз по уже знакомой тропе. Оставаться наверху не было никакого смысла. Ситуация вышла из-под контроля, дело можно закрывать, осталось только сочинить отчёт, который едва ли кто-нибудь прочтёт, кроме, разумеется, командующего Спецкорпусом. Эти выводы обрели полную неоспоримость после девятнадцатого глотка арманьяка. Перед глазами во всей своей красе и несокрушимой мощи мелькнула Нить Неизбежности, та самая, о которой как-то упомянула Скво… (как её там?)…сархотитантха. Стало ясно, что неизбежность всегда торжествует, но путей, которые она себе прокладывает, бывает не один и не два, а несравненно больше. И она, Дина Кедрач, полковник Спецкорпуса, была лишь запасным игроком на поле брани, где решалась судьба обозримой части вселенной. Всё, что надо, сделали без неё, и до её выхода очередь так и не дошла. И, в конце концов, оказалось не таким уж важным, кто вёл её к цели — прокравшийся в душу бес, которого шугнул беспокойный покойник по имени Ипат, или промысел Господень… Осталась только лёгкая и совершенно безадресная обида за то, что её собственная роль в деле, за которое она, согласно приказу, несла полную ответственность, оказалась столь ничтожной. Теперь оставалось только пожалеть, что у славного парня Рано Портека кончился дивный напиток, от которого притупилась и боль в израненных ступнях, и боль душевная.

— …нет, ты прикинь, он, значит, свалил отсюда, а мне теперь с бодуна, что ли, мучиться всю жизнь?! — продолжал что-то втолковывать ей Рано. — Получается, если ему на всё наплевать — значит, всегда пожалуйста.

Это он о Лилле. Действительно, так и получается: пришёл, увидел, овладел. Оказывается, Рано Портек — парень тёртый, что-то соображает. Лилль потому так запросто и слился с Тлаа, что реальность, видимо, уже много лет воспринималась им настолько условно, что едва ли для него имело значение, есть ли она вообще. А может, её и вправду нет… Нить неизбежности заменяет собой реальность, а видим мы лишь конечный результат — да и то не все, а лишь те, кого он интересует.

— Чуешь? Жареным пахнет. — Рано остановился у развилки, мимо которой протопал бродяга Лилль, и принюхался. — Точно — от хижины несёт. Пойдём глянем, а может, и нам чего-нибудь обломится.

Дина нашла в себе силы только для того, чтобы кивнуть. К счастью, путь, ведущий к плетёной изгороди, оказался прям и недолог. Через распахнутую калитку было видно, как странный тип в выгоревшем френче, синих галифе и начищенных до блеска сапогах что-то жарит на вертеле, а по всему двору разбросаны петушиные перья.

— Харитон, мы терять время! — крикнул он, глядя на распахнутую дверь хижины. — Давай быстрей будем пожрать и забирать наш Тлаа.

Того, кто появился в дверном проёме, Дина узнала сразу — по фотографиям в деле преподобного Зосимы (он же Маркел Сорока, трижды судимый за квартирные кражи и мошенничество). Это был Харитон Стругач, владелец особняка, бесследно пропавшего из посёлка Сыч.

— Ну нет, — заявил Харитон. — У меня с этой птичкой старые счёты, и я буду её кушать медленно, вдумчиво и с удовольствием. А Тлаа от нас никуда… — он не закончил фразу, обнаружив, что на него смотрят. — А это ещё кто? Рано, ты кого сюда притащил?

— Классная тётка, пьет, понимаешь, как лошадь, — сообщил Рано, улыбаясь во весь рот. — Мы закусить забыли. Может, у вас тут чего есть…

В несколько прыжков Харитон оказался рядом, и взгляд его тут же упал на прожжённую в нескольких местах сумочку. Он замер, и глаза его заблестели хищным блеском.

— Ну вот и всё, — сказал он почти умиротворённо. — Вот и всё. Судьба выбирает достойных. — Он оттолкнул Рано и вцепился в Печать, рванул её на себя, сорвав тонкий кожаный ремешок с плеча Дины. — Свен! Плевать на петуха, пошли.

Он, загадочно улыбаясь, потрепал Дину за щёку, перешагнул через Портека и, держа Печать перед собой на вытянутых руках, двинулся прочь от хижины, полный уверенности в том, что овладел лампой джинна. Теперь весь мир был в его руках, и города, похожие на чайные сервизы, уже маячили перед ним над близким горизонтом.

Человек во френче с сожалением глянул на дичь, почти готовую к употреблению, и бросился за ним, на ходу вытаскивая из вместительного кармана галифе 9-миллиметровый «Лохер».

— Какие всё-таки люди бывают, скажи, — возмутился Рано, когда оба они скрылись за поворотом тропы. — Хорошо, хоть закусь оставили. — Он поднялся и, держась за ушибленный бок, направился к тлеющему костру.

Дина, держась за изгородь, тоже вошла во двор и, с трудом сохраняя равновесие, достигла плетёного кресла. Печати, навсегда остывшей, уже бесполезной, уже не таящей никакой грозы, ей не было жаль, и её абсолютно не интересовало, чем закончится разборка между бывшим гражданином Стругачём и его придурковатым сообщником. Аппетита тоже не было. Было только чувство избыточной лёгкости во всём теле и отрешённой усталости, которая приходит, когда дело сделано и в ближайшее время ничего срочного не предвидится. Ей только подумалось, что этот пьяница, который сейчас пытается схватить голыми руками жареного петуха, наверное, тоже числился в запасе у Нити Неизбежности, которая невидима, а потому всесильна, и у неё в запасе неограниченное число попыток…

Восход Последней Луны, Пекло Самаэля.

Пейзажи один нелепее другого менялись через каждые несколько шагов. Там, где позволял ландшафт, отряд двигался «свиньёй», ощетинившейся оружейными стволами, и на острие, словно вожак птичьего клина, решившего для разнообразия прогуляться пешком, шёл брат Ипат с обнажённым мечом в руке. Временами двигаться приходилось по узкой тропе, висящей над пропастью, из которой на длинных стеблях тянулись любопытные глаза, окружённые лепестками век, или топать сквозь строй бесформенных каменных изваяний, на которых, словно сморчки, росли мозги самых разнообразных форм и размеров — тогда несколько бойцов сбивались плотной группой вокруг поручика и Лиды, а прочие шли россыпью, беря на прицел любой шорох, всхлип, шелест, скрип, подозрительную тишину.

Несколько раз Онисим пытался протестовать против такого внимания к своей персоне, но все, включая унтера Мельника, отвечали, что желают видеть своего командира живым. Накануне на кратком привале брат Ипат провёл с бойцами политинформацию, сообщив, что если поручика или его подружку убьют, то им останется только труп, который они даже похоронить не смогут, а неистребимые сущности могут оказаться где угодно, только не здесь. Получалось, что подразделение выполняло лишь один приказ своего командира — во время движения придерживаться азимута 106, в крайнем случае — 108.

Противник то ли отсутствовал, то ли умело маскировался, а это могло означать, что регулярная армия Несравненного либо потеряла их след, либо вновь собирается применить оружие массового поражения.

Неожиданно со стороны гигантского покрытого рыжей плесенью черепа, по глазницы вросшего в коричневый песок, потянуло свежим ветерком, который нёс в себе запахи, невозможные во владениях Самаэля, — стриженой травы, мёда и далёкого костра.

— Вот теперь уже скоро… — Брат Ипат покинул своё место в строю и оказался рядом с поручиком. — Скоро мы расстанемся, брат Онисим. Навсегда.

— С чего ты взял?

— Скоро сам поймёшь. А теперь слушай меня внимательно, — Ипат перешёл на шёпот. — Пекло не терпит ничего живого, а этот ветер — он живой. Понимаешь?

— Наверное…

— Так вот. Сейчас они попрут — имя им, сам понимаешь, Легион. Не вздумай вступать в бой и своим скажи, чтоб не смели. Если кого-то убьют, он уже вас не догонит. В Спецкорпусе своих не бросают — так ведь?! Что бы там ни случилось, идите навстречу ветру и придёте туда, куда надо. Все придёте.

— Нас же в спину расстреляют!

— Оставь это мне. Идите вперёд и постарайтесь не оглядываться.

Едва он закончил фразу, справа над ломаной линией горизонта поднялась чёрная туча.

— Не оглядываться! Азимут 106. Бегом — марш! — скомандовал Онисим. — Впереди — Тушкан, я — замыкающий! — Он подтолкнул Лиду к унтеру Мельнику и добавил: — Держи при себе. Башкой ответишь.

Она даже не успела огрызнуться, как Мельник подхватил её и закинул себе на плечо. Подразделение подчинилось безропотно и слаженно — все почувствовали: командир знает, что делает, и времени на обсуждение приказа нет. Времени не было даже на то, чтобы попрощаться с братом Ипатом, который стоял, широко расставив ноги, посреди коричневой пустыни, и к нему приближалась несущаяся им вдогонку чёрная туча — безликие призраки, гвардейцы с пёсьими головами, рогатые черномордые красноглазые бестии, мускулистые жабы в костяных панцирях, они мчались вперёд, не стараясь держать строя, не пытаясь делать обходных манёвров и не открывая огня. Они были уверены в своём превосходстве, и казалось, ничто не может помешать им выполнить приказ Несравненного — взять мятежников невредимыми и обеспечить им вечность плановых истязаний в соответствии с нормативной документацией.

Когда до черепа оставалось не более сотни аршин, Онисим оглянулся, и оказалось, что между ним и волной нечисти стоит уже не один Ипат, а сотни полторы воинов с обнажёнными мечами хладнокровно крошат наступающую армию Несравненного, и напирающие сзади толпы врагов вынуждены перебираться через вязкую груду останков.

После такого зрелища желание оглядываться пропало. Унтер Мельник уже пытался собственноручно затолкнуть Лиду в одну из глазниц, за которой, словно в оконном проёме, шелестела листвой дубовая роща. Лида почему-то сопротивлялась, хотя все остальные уже были на той стороне.

— Уходим! — Поручик хлопнул Мельника по спине и глянул на Лиду так, что она тут же прекратила сопротивление.

Плевок огня, прилетевший со стороны воинства Самаэля, угодил черепу в лоб, и он, как будто был вылеплен из воска, начал плавиться и терять форму. Онисиму пришлось поторопиться, спасительная глазница уже деформировалась и в любое мгновение могла слипнуться. Оказавшись на другой стороне, он всё же успел оглянуться и сквозь узкий просвет, который затянулся через мгновение, заметил, что линии обороны больше нет, и чёрная лавина нежити заполнила всё пространство до самого горизонта.

— Ваш Бродь! — доложил старшина Тушкан. — Мы тут пленных взяли. Кто такие — не говорят. А один вообще по-нашему не понимает.

— Мы пришли? — спросила Лида, оттеснив старшину. — И скажи своему солдафону, чтоб больше не смел…

— Скажу, скажу… — успокоил её поручик. — Только давай сперва разберёмся, где мы.

Посреди просторной поляны стояла изба, под окнами которой полукругом возвышались семь идолов. Всё было настоящим, полным света и живого тепла, только голубизна небес в зените кончалась непреклонно-прямым срезом, за которым начиналась непроглядная тьма. Всё пространство до самого горизонта заполняли поросшие лесом холмы — они постепенно таяли в дымке, но стоило оглянуться, и взгляду открывалась абсолютная пустота. На высоком крыльце с резными перилами уже стоял часовой, а несколько бойцов держали на прицеле двоих пленных — худосочного типа с редкой бородёнкой и девицу в коротком зелёном сарафане.

— А вот и он! — воскликнула Лида. — Тот самый Патрик, это он намалевал ту самую мерзость, через которую мы ломились. Я ему покажу «Огорчённую луну». — Она наставила на художника автомат и передёрнула затвор.

— Да уберите вы эту психопатку! — Леся заслонила грудью своего возлюбленного. — И пушку у неё отнимите.

— Лида, Лида, успокойся, прошу. — Патрик на всякий случай поднял руки. — Ты посмотри вокруг — разве плохо? Это я. Это тоже моё. Я теперь другой, совсем другой. А всё прежнее я продал. Ещё позавчера Тед Хермер всё купил, не торгуясь. У меня шесть миллионов в «Дженти-капитале». Хочешь — поделюсь? Мне не жалко.

Лида пожалела о своей выходке раньше, чем он открыл рот. Она запоздало сообразила, что именно Патриковы кошмары вывели их сюда, в место, откуда, вероятно, можно докричаться до Хозяина Чаши.

— Лида, Лида, — продолжал оправдываться Патрик, хотя ствол её автомата уже был направлен в землю. — Меня самого воротит от того, что я раньше делал. Правда! Вот — это Леся. Она открыла мне, что такое настоящее искусство. Понимаешь? Настоящее искусство и истинная красота. А денег мне тоже не надо — я могу со всеми поделиться. Это кто с тобой? Твои друзья террористы? Нет, ты скажи хоть, как вы нас нашли. Как вы сюда пробрались, чёрт вас побери?! Это всё моё. Моё и её.

Он продолжал что-то говорить, размахивая кистью, но его уже никто не слушал — с той стороны, где не было горизонта, где всё видимое пространство зияло пустотой, ползли клочья голубого искрящегося тумана.

— Что за дрянь? — поинтересовался рядовой Громыхало, выплюнув окурок самокрутки к подножию одного из идолов. — Опять бесы дымовую завесу ставят.

— Всем привал! — успел скомандовать Онисим, прежде чем подразделение начало рассредоточиваться и рыть окопы. — Считайте, что поставленная перед вами боевая задача выполнена. — Он обвёл взглядом удивлённые лица бойцов и подружек, которых они подцепили в Пекле. — Кстати, ваша героическая гибель за интересы великой родины отменяется. Это приказ. Так что берегите себя. Если кто-то умрёт, это будет по-настоящему. У нас с вами только одна жизнь. А сейчас всем отдыхать. А ты, художник, будь другом, нарисуй баню.

Он опустился на крыльцо, закрыв ладонями лицо, чувствуя, что усталость, накопившаяся за этот долгий день, отпустит его не скоро. Лида присела рядом, положив голову ему на плечо, и в тот миг он больше ничего не хотел от жизни. Но жизнь только начиналась — Тлаа обрёл волю, и его не стало — зерно проросло.

Зерно проросло? Но ведь тогда, если верить брату Ипату, вечная ему память, именно он, Онисим Соболь, должен ощутить себя волей Тлаа, началом вселенной, мировой идеей! Но ничего подобного не случилось. Он открыл глаза и увидел, что пустота, которую они оставили позади себя, заполнилась новорождённым пространством. Теперь холмы, поросшие лесом, возвышались со всех сторон, и пересекающая ландшафт мутноватая река, закованная в гранитные берега, казалась здесь совершенно чужой, совершенно нездешней. Из-под каменного моста, который держали на бронзовых плечах несколько мускулистых изваяний, неторопливо выбрался заспанный старик в засаленной шинели, растерянно огляделся по сторонам, задержав взгляд на Лиде, и медленно растворился в воздухе.

— Лилль, — сказала Лида, не поднимая головы с его плеча. — Это Лилль. Наверное, он тут и будет за главного.

— Значит, всё — прощай, милая Галлия? — на всякий случай спросил Онисим.

— Значит… Честно говоря, после всего, что было, совсем не жалко. Я всё равно не смогла бы туда вернуться.

Отвечать не было нужды. Вокруг был мир, наполненный покоем, тем самым покоем, который снизошёл на него от солнечного зайчика, неторопливо ползущего по низкому сводчатому потолку кельи настоятеля монастыря. И невозможно было вообразить, что здесь когда-нибудь найдётся место для боли, страха, ненависти и чьих-то стратегических интересов, которые дороже человеческой жизни.

Отряд, свалив оружие в кучу, разбрёлся по окрестным лощинам, некоторые направились к реке, которая успела очиститься от мути. Лида уснула на его плече, и было немыслимо позволить себе шелохнуться, нарушая её покой.

А из мутных глубин памяти вдруг всплыли слова, то ли услышанные от какого-то проповедника, то ли где-то прочитанные: «И люди, отрешённые от ложных радостей и ложных печалей, разбредутся по миру. Земля и воды, жизнь и небеса будут принадлежать им от начала времён и до конца вечности…»

ПАПКА № 10

Документ 1

Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико, лично, секретно.

Шеф! Прошу извинить меня за беспокойство, поскольку моё сообщение застанет Вас в неурочный час. Но если бы я стал дожидаться утра, это было бы прямым нарушением Вашего приказа — немедленно докладывать о всех кардинальных изменениях ситуации.

Итак, шеф, ситуация изменилась кардинально. Вчера в 2 часа пополуночи с борта корвета «Рысак» была обнаружена тростниковая лодка с тридцатью аборигенами на борту, следующая в направлении Сето-Мегеро. После предупредительного выстрела лодка легла в дрейф, и на борт корвета был поднят человек, заявивший, что он — Татьячепалитья, вождь племени тахха-урду, что он и его люди возвращаются к родным становищам и бледнолицые, которые «ранят воды железными лодками», не смеют им препятствовать, поскольку это противоречит нормам международного и морского права. Лишь после такого заявления задержанного капитан корвета связался с флагманом и доложил о создавшейся ситуации.

В 2:50 я в сопровождении двух штатных специалистов по этнологии поднялся на борт корвета. В результате получасовой беседы с Татьячепалитья выяснились следующие обстоятельства:

— Тлаа больше нет;

— тахха-урду возвращаются к родным становищам;

— Тлаа покинул мир, поскольку сам стал миром;

— Татьячепалитья не может задержать высадку на остров своих людей, поскольку они плывут на сорока и одной лодке;

— Татьячепалитья уважает право бледнолицых плавать на железных лодках;

— Татьячепалитья не будет против, если бледнолицые высадятся на острове, и готов считать их своими гостями, если сочтёт их дары достойными;

— тахха-урду не пойдут к своим становищам без своего вождя, а будут ждать его на берегу.

Мне так и не удалось выяснить, каким образом до него дошла информация об исчезновении Тлаа, но сопоставив его показания с наблюдавшейся нами вчера в 15:34 шарообразной голубой вспышкой на южном склоне Скво-Куксо, я пришёл к выводу, что внезапно возникшее стремление аборигенов вернуться на историческую родину не могло возникнуть без достаточных на то оснований.

В связи с тем, что после инцидента с эсминцем «Хек» наша эскадра в районе Сето-Мегеро была сокращена в шесть раз, и блокада всё равно не могла быть полноценной, и задержать все сорок лодок с аборигенами не представлялось возможным, я связался с командующим эскадрой и поставил перед ним вопрос о немедленной высадке на остров батальона морской пехоты, и, чтобы не рисковать жизнью матросов, прежде чем адмирал принял решение, на бортовом вертолёте корвета «Рысак» предпринял попытку совершить облёт района, где предположительно находился Тлаа.

В 3:50 на южном склоне Скво-Куксо мною лично с борта вертолёта был обнаружен костёр, и, по счастью, неподалёку от него удалось найти площадку, пригодную для посадки.

В 4:12 я в сопровождении доктора Гарбо, штатного этнолога ДБ, офицера связи и двух десантников обнаружил тростниковую хижину, окружённую плетёной изгородью. Во дворе находились спящие в креслах — женщина (на вид 30–35 лет), одетая в сильно пострадавший вечерний туалет, и мужчина (на вид 35–40 лет).

После того, как мы их разбудили, женщина на чистом эверийском языке попросила нас не беспокоить её до утра, поскольку у неё болит голова. Мужчина на ломаном ромейском потребовал налить ему грамм 300, после чего выразил готовность провести с нами экскурсию по местным достопримечательностям. К счастью, у пилота обнаружилась фляга спирта для технических нужд, которая немедленно развязала ему язык. Он представился как Рано Портек, гражданин Угоро-Моравской Федерации, и сообщил, что находится на острове уже более полутора лет, всем доволен, никогда не совершал никаких противоправных действий, а некий Лилль Данто — «изрядная сволочь», поскольку без спроса и совершенно незаслуженно овладел всеми благами мира, хотя мог бы и поделиться, как, например, Мария делилась или Лида, очевидно, имея в виду Марию Боолди и Лиду Страто. Естественно, личность Марии Боолди вызвала у меня наибольший интерес, но Рано сообщил, что она умерла, и вызвался показать её могилу.

В 4:39 нами обнаружены могилы Криса Боолди, Марии Бооолди и некоего Пита Мелви, вокруг которой были во множестве разбросаны золотые монеты раннеколониальной ромейской чеканки, а также труп мужчины (от 30 до 40 лет), который был опознан Рано Портеком как некий Харитон Стругач, гражданин Соборной Гардарики. Дальнейшие поисковые работы я решил приостановить до рассвета, поскольку Рано сообщил, что этого Харитона, вероятно, застрелил некий Свен (предположительно Свен Самборг), и он находится где-то поблизости.

В 4:44 на побережье высадился десант, и командир батальона морской пехоты майор Гриль, связавшись со мной по рации, сообщил, что на берегу обнаружены шесть человек — две женщины и четверо мужчин, спящих голыми прямо на песке — все задержаны и отправлены на флагманский корабль для выяснения личности и обстоятельств их появления на острове.

На данный момент ничего более выяснить не удалось, но утверждение Татьячепалитья о том, что Тлаа больше нет, косвенно подтверждается показаниями Рано Портека и тем фактом, что мы беспрепятственно высадились на острове, причём в непосредственной близости от Каменной Чаши, в которой, по словам того же Рано Портека, и располагалось гнездо Тлаа.

Поскольку по уже упомянутым мной причинам мы не можем воспрепятствовать возвращению тахха-урду на остров, предлагаю немедленно оцепить территорию от хижины до Каменной Чаши включительно с целью последующего расследования обстоятельств интересующего нас дела. Необходимые распоряжения в рамках своих полномочий я уже дал.

Сид Батрак, полномочный представитель Департамента Безопасности при штабе операции «Морской Конёк», главный резидент ДБ по странам Южной Лемуриды.

15 октября, 5 ч. 15 мин.

Документ 2

Директору Департамента Охраны Учреждений Ведомства Верховного Посадника действительному тайному советнику Гремиславу Бороде, срочно, секретно.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Настоящим сообщаю, что в соответствии с пунктом 12 раздела № 9 «Порядка проведения плановых выборочных проверок» 22 октября сего года было проведено выборочное прослушивание специальных каналов связи Спецкорпуса Тайной Канцелярии. В результате нашим подразделением получена аудиозапись телефонного разговора между командующим Спецкорпусом генерал-аншефом Ефимом Снопом и заместителем шефа Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессом Вико. Содержание разговора позволяет предположить, что генерал-аншеф Сноп в нарушение по меньшей мере 9-ти положений инструкции, определяющей рамки его полномочий, вышел на прямой контакт с фактическим главой спецслужбы иностранного государства без соответствующей санкции Главы Тайной Канцелярии. Тон и смысл разговора позволяют сделать вывод о том, что упомянутый контакт нельзя считать случайным или эпизодическим, — напротив, он явно носит характер обычной практики. Достаточно упомянуть о том, что оба респондента обращаются друг другу на «ты» и дважды генерал Сноп назвал Гресса Вико «другом дорогим». В связи с исключительной значимостью данного эпизода вынужден воздержаться от каких-либо далеко идущих выводов, но считаю своим долгом привести полную расшифровку данного разговора:

Вико: Слушаю.

Сноп: Привет, Гресс. Как жизнь молодая?

Вико: Здравствуй, Ефим. Давай сразу к делу — времени в обрез.

Сноп: Что ж ты, друг дорогой, хулиганишь? Дело сделано, а ты волынку тянешь.

Вико: Ты, собственно, о чём?

Сноп: А тебе мой запрос ещё не передали?

Вико: Извини, но пока ничего не могу…

Сноп: Ты президенту своему лапшу на уши вешай. Всё ты можешь.

Вико: Извини, но она задержана на территории протектората Конфедерации, и пока следствие не закончится…

Сноп: А ты его закончи по-быстрому. Сам ведь знаешь, одно дело делали, только ты вместе со своей эскадрой облажался, а мы сработали как по нотам. Ей орден надо дать, а не взаперти держать.

Вико: Орден сам дашь. Через неделю позвони — что-нибудь придумаем. Если бы она была поразговорчивей, всё было бы гораздо проще.

Сноп: Так она и не может сказать ничего — приказ у неё такой.

Вико: Ну, хорошо. Можешь забрать её хоть завтра, только одно условие…

Сноп: Какое?

Вико: Переправишь мне потом копию её отчёта?

Сноп: Ну, спасибо, друг дорогой. Знал, что мы договоримся.(Отбой)

Считаю необходимым привести существенную деталь: оба респондента говорили каждый на родном языке и не пользовались услугами переводчика, что подчёркивает исключительную конфиденциальность данного разговора.

Начальник Службы Контроля за Силовыми Ведомствами ГУ Внутренней Стражи генерал-полковник Зуб.

Документ 3

ПАРАНОЙЯ ВХОДИТ В МОДУ

Известный медиамагнат Тед Хермер, безусловно, является признанным мастером эпатажа и королём таинственности. До сих пор широкой публике мало что известно о его происхождении, кроме того, что его отец якобы был мелким клерком в одной из контор Бонди-Хома. Происхождение его богатства тоже является тайной за семью печатями — достоянием гласности периодически становятся слухи о том, что ему однажды выпал крупный выигрыш в лотерею, но они, как правило, подогреваются подконтрольными ему периодическими изданиями. На самом деле, скорее всего, его папа был гангстером или аферистом, как у большинства нынешних добропорядочных воротил легального бизнеса.

Казалось, старина Тед уже вряд ли может чем-то удивить широкие массы потребителей слухов, сплетен и скандалов, тем более что последние лет пятнадцать он почти не появлялся на публике. И вот принадлежащая ему галерея «Последний писк» в Новой Александрии открывает выставку новых, доселе неизвестных картин известного художника дезаэкспрессиониста Патрика Бру, которые господин Хермер каким-то образом ухитрился закупить уже после бесследного исчезновения автора. Действительно, почерк Патрика Бру едва ли возможно сымитировать, и никто, естественно, не мог усомниться, что «Приручённая плесень», «Экс-бомба», «Прелестное ржание дохлой лошади», «Огорчённая луна» и около сотни других полотен принадлежат кисти этого парадоксального живописца.

Разумеется, и речи не шло о перепродаже этих бесценных произведений, хотя многие толстосумы готовы были выложить до двух миллионов фунтов за любую (!) из картин. Хермер ограничился лишь торговлей правами на тиражирование репродукций и издание альбомов, и поскольку суммы сделок держатся в секрете, можно предположить, что едва ли, продав сами полотна, можно было выручить больше.

Но самое занимательное событие произошло в день закрытия выставки, на котором Тед Хермер выступил перед почтенной публикой с речью, которую мы не можем не привести дословно:

«Должен вам всем сказать, что вы все идиоты, дебилы и маразматики. И за доказательствами этого очевидного факта не надо далеко ходить. Всем известно, что слава к Патрику Бру пришла не раньше, чем я купил у него «Темя и вымя». Впечатлила вас всех, разумеется, не сама картина, а та цена, которую я за неё заплатил, хотя эта мазня не стоила и ломаного гроша. И эти, с позволения сказать, полотна я не стал продавать не потому, что они мне дороги, а потому что уверен: почти каждый из вас будет однажды готов отдать всё за то, чтобы не видеть того, что на них изображено. Но отдать вам будет нечего, и эта восхитительная жуть навсегда пребудет с тем, что от вас останется».

Кстати, это краткое, но яркое и живое выступление было отмечено бурными и продолжительными аплодисментами.

Газета «Голос разума» от 26 октября, Бонди-Хом — Конфедерация Эвери.

Документ 4

Магистру Ордена Святого Причастия, срочно, секретно.

Высокий Брат! Я видел битву. Призрачное Воинство стало на пути несметных орд Нечистого, и они сражались до тех пор, пока последний рыцарь не был погребён под телами павших врагов. Теперь остаётся уповать лишь на то, что Господь даст им покой и отдохновение, пока их мечи лежат у Врат Чистилища, дожидаясь своего часа.

Посланник прошёл сквозь Пекло, и все, кто ему дорог, ушли с ним в сопредельное пространство, и след их потерян.

Старшина Круга Медиумов Ордена Святого Причастия, рыцарь Второго Омовения Радим Тополь.

Документ 5

Скилла, не могу удержаться от того, чтобы не сообщить тебе о презабавном случае, который недавно имел место во владениях несравненного нашего Самаэля. Представь себе, к нему, согласно разнарядке, угодила группа солдат из Гардарики, но вместо того, чтобы надлежащим образом принимать плановые истязания и, как положено, созерцать восход Лун, они взбунтовались и оказали вооружённое сопротивление легионам нашего с тобой старого товарища. К сожалению, мои соглядатаи не смогли отследить всех перемещений мятежников, но зато я получил подробное описание той впечатляющей битвы, которая в конце концов из-за них разгорелась.

Представь себе, именно там, куда они двигались, образовался пространственный отросток, который уже готов был отделиться от прочего бытия, но на хвосте у этих отчаянных ребят уже висела почти вся регулярная армия нашего несравненного друга. Тут бы им и конец — плен и вечные муки, согласно утверждённому расписанию, но на пути легионов Самаэля откуда-то взялось Призрачное Воинство, которому не писан ни Закон, ни Хаос. В общем, они положили несметное число прекрасно вооружённых и обученных бесов, и сам Несравненный готов был лично броситься в погоню. Разумеется, беглецам нечего было противопоставить ему, и их судьба была уже практически решена, но Самаэля, как всегда, подвёл язык. Перед тем, как преградить путь своей законной добыче, он произнёс: «Скорее меня жареный петух в задницу клюнет, чем эти оборванцы избегнут неизбежного!»

Так вот, в этот самый момент запахло жареным, и откуда ни возьмись появился здоровенный петух, зашедший в тыл Самаэлю, и с разлёту клюнул Несравненного именно в задницу, как тот и заказывал!

Самаэль, естественно, опешил, а когда к нему вернулось самообладание, беглецы были уже вне пределов его досягаемости. Но самое прикольное в этой истории то, что жареный петух, сделав своё дело, немедленно вознёсся, обратившись в свет, который пробил своды Пекла Самаэля. Не думаю, что сам Враг опустился до подобных дешёвых эффектов — это совершенно на него не похоже, но совершенно ясно, что эта лихая птица явилась не сама по себе, и, конечно, она не могла вознестись, если бы её никто не ждал в Кущах.

Если при очередной встрече у тебя возникнет желание вывести Самаэля из себя, можешь ему намекнуть на этот забавный эпизод, но ни в коем случае не ссылайся на меня.

Велс Величайший, Равный среди Равных.

Документ 6

Фока Кносский двенадцать лет провёл в пещере, не видя света дня, а выйдя, изрёк жителям Кносса: «В год от Начала Времён, равный числу Зверя, духи, взлелеявшие в себе гордыню, восстали против Господа, желая низвергнуть мир в хаос, чтобы взрастить из него иное бытие. И пламя великой битвы охватило твердь земную и свод Высокого Неба. И шестеро Гордых Духов были низвергнуты в Пекло, а прочие оставили людям Печати, в коих запечатлели себя, и затаились вдали от зёрен спящего Хаоса — до той поры, пока не придёт пора пробуждения.

Никому не ведомо, сколько Печатей разбросано по миру — иные из них никогда не проснутся, прочие станут добычей нынешних хозяев Пекла или будут уничтожены могущественными духами, покровительствующими народам, а те немногие, что приблизятся к зёрнам Хаоса, будут остановлены людьми, для которых жизнь, протекающая за пределами их души, потеряла значение и смысл, но сама душа не утратила любви, верности и чести.

Они войдут в зёрна Хаоса, и мир, который внутри них, раздвинется до пределов бесконечности, и всех, кто остался им дорог, и мёртвых, и живых, они возьмут с собой. И люди, отрешённые от ложных радостей и ложных печалей, разбредутся по миру. Земля и воды, жизнь и небеса будут принадлежать им от начала времён и до конца вечности».

Огиес-Пустынник «Скрижали забытых пророчеств».

Эпилог

31 октября, 6 ч. 09 мин., Пантика, Монастырь Св. Мартына.

Ранним пасмурным утром серый представительский «Лось-купе» затормозил у ворот монастыря. Дина, сидевшая рядом с водителем, вышла из машины, распахнула заднюю дверь и попыталась помочь непосредственному начальнику выбраться наружу.

— Да вы, голубушка, меня уж совсем за старика держите, — проворчал генерал Сноп, отстраняя её руку. — Потрудитесь-ка сообщить привратнику, что мы прибыли.

— Я думаю, они и так всё знают, — ответила Дина, заметив краем глаза, что в створке ворот, окованных стальными листами, открылась небольшая калитка, оттуда вышел монах в грубой серой хламиде.

— Идите-ка сначала вы, — предложил генерал и потянулся за папкой со свежими отчётами, лежавшей рядом на сиденьи. — А я пока здесь посижу. Нечего к отцу-настоятелю толпой ломиться. Он один, а нас вон сколько.

Всё было ясно: генерал с самого начала не собирался посещать своего духовника, а весь этот вояж был затеян исключительно ради неё — забота о душевном равновесии ценных сотрудников. О том, что им непременно следует в скором времени посетить Пантику, генерал заговорил сразу же после её повторного прошения об отставке, утверждая, что такие решения нельзя принимать в душевном смятении, а напротив, нужно обрести душевный покой, а беседа с отцом Фролом для этого — самое верное средство. Спорить не хотелось — во-первых, обижать старика отказом особой причины не было, а во-вторых, спешить действительно было некуда — она слабо себе представляла, на что можно будет употребить остаток жизни.

Монашек, когда она проходила в калитку, склонился в почтительном поклоне, но не проронил ни слова, как будто гостья сама должна была знать, куда надо идти. От ворот вели две посыпанных мелким гравием дороги, одна из них вела к часовне, другая — к двухэтажному бараку, не слишком аккуратно собранному из бетонных плит и служившему, вероятно, общежитием или казармой для монахов. Едва ли следовало в такую рань искать отца-настоятеля в храме, но и вламываться к нему в келью ни свет ни заря ей тоже казалось не вполне удобным.

— Отец-настоятель на восточной стене рассвет встречает, — подсказал ей монах, неслышно подошедший сзади. — Проводить?

— Не стоит. — Дина окинула взглядом каменные зубцы, чернеющие на фоне серого неба, и разглядела одинокий тёмный человеческий силуэт.

Чернобородый монах немедленно отстал, а Дина направилась к приткнувшейся к стене узкой, крутой каменной лестнице без перил. Как ни странно, всё происходящее казалось ей совершенно естественным, только было не вполне понятно, как старик сумел взобраться на стену по этим разбитым и стёртым ступеням и как слепец узнает, что за густой облачной пеленой над горизонтом поднялось солнце. Узкое дорожное платье стесняло движения, платок сбивался на затылок, а каблуки то и дело застревали в трещинах, исполосовавших древние камни, но сильнее всего прочего ей мешало ощущение, похожее на то, что она испытывала, входя во второй раз в святилище Мудрого Енота — что какая-то сила, неподвластная её воле и недоступная пониманию, гонит её вверх. Может быть, опять какой-то бес добрался до неё и нашёптывает ей волю того, кто его послал? Впрочем, вряд ли какая-нибудь нечисть способна проникнуть сюда…

— Сердобольна ты и мнительна не в меру, — сказал настоятель вместо приветствия, не отрывая невидящего взгляда от горизонта, погружённого в густой серый туман.

— Я? — удивилась Дина, остановившись в трёх шагах от него. — Откуда вам знать, святой отец, какова я? Я холодна, расчётлива, коварна, жестока и абсолютно бессовестна. Знали бы вы, чего только мне ни приходилось творить в своей жизни. Я посылала людей на смерть, я приказывала убивать, а это больший грех, чем убивать самой, я лгала людям, которые дорожили моей дружбой, я пользовалась плодами предательства. Когда-то давно я даже продавала себя за ценные сведения. И я почти ни о чём не сожалею.

— Что значит — почти?

— Если я в чём-то и раскаиваюсь — это не имеет значения. Если бы мне пришлось начать всё сначала, я поступала бы так же — это моя работа, это моя судьба, это моя жизнь.

— Чего же ты хочешь от меня?

— Не знаю. Я в последнее время часто не понимаю, что делаю. Недавно меня занесло в предбанник Пекла, и, кажется, я видела то, что меня ждёт.

— Не тебе об этом судить.

— Наверное. Но мне было страшно. Мне и сейчас становится страшно, едва я об этом вспомню. В меня вселился бес, и он затащил меня в святилище язычников — там, в Сиаре. И это чудо, что я не натворила бед.

— Я всё знаю. Ты ведь хотела добраться до Печати Нечистого и вобрать в себя силу, которая может её уничтожить. Ты готова была принести себя в жертву.

— Нет! Это тогда я так думала. А теперь до меня дошло, что я хотела сделать то, что смогла одна жрица Мудрого Енота. Мне что-то не давало покоя, и только после того, как всё кончилось, до меня дошло: меня ослепило величие её духа и её подвига. Поэтому бес и смог тогда влезть в мою душу. Я должна была просто исполнить свой долг, а на деле мне просто хотелось оказаться не хуже её — а это гордыня, смертный грех, который даже вы не сможете мне отпустить.

— Я не отпускаю грехов — на то есть Господь. Я могу лишь попросить…

— Вы меня прогоняете?

— Нет. Я просто вижу, что ты достаточно сильна, чтобы сначала прийти к раскаянью, а потом простить себе всё.

— Я хочу попросить… — она сделала паузу, соображая, насколько уместно здесь то, что она хочет сказать.

— Говори.

— У генерала неприятности. Из-за меня. Сам он не скажет.

— Я знаю. Это не так важно. Скорее всего, он справится — если захочет. — Отец Фрол вновь повернулся лицом туда, где за пеленой облаков разгорался неяркий свет осеннего солнца. — Все мы — дети, и те, кто пытается найти истину, и те, кто старается не замечать очевидного, и те, кто пытается творить добро, и те, кто потворствует злу. Все мы — дети Господа, а детям прощается всё. Мы прощены Им от рождения, и сердце Его радуется, когда мы сами преодолеваем свои невзгоды и сомнения. Не отбрасываем, а преодолеваем… Смотри. Я не могу, а ты смотри. Солнце восходит, и ты сделала всё, что могла, чтобы это случилось — вчера, сегодня, завтра, через тысячу лет… Главное для каждого из нас — пройти через раскаянье, а потом простить самих себя. Ты знаешь — это не проще, чем простить кого-то другого. Кому-то это удаётся при жизни, кому-то — после неё. Живи как живёшь — ты сильная, ты сможешь.

2 ноября, поместье Теда Хермера, 46 миль северо-восточнее Новой Александрии.

— Так что у нас сегодня на кону? — Тед Хермер распечатал колоду карт и окинул взглядом сидящих вокруг круглого стола, накрытого чёрной скатертью, — Орсино да Гуппи, владелец золотых приисков Пуэрто-Дорадо, старательно стряхивал невидимую пылинку с лацкана своего смокинга, Баал Хаддад, наследный принц королевства Маскат и крупный торговец оружием, косил оба глаза на Атину Мегара, молодую вдову бывшего судовладельца Аристотеля Мегара, которая сидела рядом с ним, перекинув длинные стройные ноги через подлокотник кресла, Ян Плугос, скромный финансист из Моравии, через подставных лиц державший контрольные пакеты акций нескольких крупных банков в Альби, Ахайе и Гардарике, пялился в свежий номер газеты «Голос разума», а Тай Фу, внебрачная дочь Великого Дракона Островной Триады, наследного главы клана, контролирующего пиратство в юго-восточных морях, раскуривала длинную тонкую трубку с опиумом.

— Так что у нас сегодня на кону? — повторил свой вопрос Самаэль, не особо надеясь, что прочие Равные сразу же сосредоточатся на игре.

— Может быть, лучше кинем кости, — предложил Иштаран, справившись наконец с пылинкой и взявшись за бокал, по дну которого перекатывалась капля бренди, которая впитывала в себя отблески язычков пламени, венчающих высокие чёрные свечи.

— Просто у тебя мозгов нет, вот ты и хочешь положиться на тупой случай, — бросила ему Скилла, подтянув круглую обтянутую капроном коленку к нежному, с милой ямочкой подбородку.

— А мне плевать как! Лишь бы побыстрей забрать своё — и домой дела делать, — проворчал Велс, отбросив в сторону газету. — Время деньги, а с вами тут торчать — одни убытки.

— Хризантема протяжной боли расцветает на пепелище моей души, — прошептала Тойфа, выпуская из томно приоткрытых алых губ неспешный султан тяжёлого дыма.

Все посмотрели на неё с нескрываемой брезгливостью, и Самаэль, пока она не продолжила, начал раздавать карты — каждому по одной.

— У кого пиковая дама — тому всё! — предложил он, укладывая оставшуюся колоду в центре пентаграммы из свечей. — Банк откроем потом, чтобы победитель мог насладиться ещё и горечью потери, которую понесут проигравшие, или проигравшие смогут подвергнуть насмешкам победителя, если выигрыш окажется ни в…

— Болтаешь много, Самаэль, или как тебя там, — прервал его Иштаран, открывая свою карту. Скомканная семёрка червей полетела под стол.

— А у меня… — Скилла осторожно кончиками длинных ногтей, покрытых блестящим чёрным лаком, приподняла карту, заглянула под неё и, никому не показывая, сначала сунула в пламя свечи, а потом положила догорать в пепельницу.

— Сволочь. — Велсу достался бубновый туз, что считалось дурной приметой.

— Тленье надежды в очах заменило терпения пламя. — Тойфа небрежно отбросила за спинку кресла пикового валета.

Самаэль молча разорвал пополам крестового короля и предложил:

— Может быть, кто-то хочет взять без очереди?

— Я хочу! — поспешно вызвался Иштаран. — Если никто не против, я сразу заберу все пять.

Никто против не был, и вскоре Орсино да Гуппи, владелец золотых приисков Пуэрто-Дорадо, смахнул под стол пять бесполезных карт и, мрачнея на ходу, направился к выходу. Дверь за ним с грохотом захлопнулась, и из прихожей в гостиную просочился едва различимый запах серы.

— Щёголь вонючий, — сказала ему вслед Скилла, взяв пару карт — две дамы и ни одной пиковой. — А свежатинки-то хочется. Чего-нибудь такого — изысканного. Надоели воры и тунеядцы. И насильники обрыдли.

Велс рискнул взять одну карту, но и ему не повезло.

— И карагач на ветру уронил на песок обветшалые листья… — Тойфа, докурив свою трубку, решила, что нет смысла дольше задерживаться там, где её не понимают, и сняла все положенные ей карты. Пиковая дама осталась в колоде, а дочь грозы южных морей растворилась среди теней, отброшенных свечами.

— О-о-о-о-о! — выдохнула Скилла. Она чмокнула желанную даму пик, оставив на ней густой отпечаток чёрной губной помады, и закинула на стол свои чудные ноги. — Всё, мальчики, банк мой.

— Ну и что у нас там? — полюбопытствовал Велс, доставая из коробки красного дерева толстую корранскую сигару.

— Сейчас узнаем. — Самаэль извлёк из кармана домашнего халата пульт, направил его на встроенный в стену телевизор и нажал на кнопку.

— …несомненно, трагедия в Шри-Лагаше заставит правительства и народы многих стран задуматься о том, к чему может привести попустительство деятельности различных тоталитарных сект, — сообщила миленькая телеведущая со слегка раскосыми глазами. — Посёлок Лотос основан на юго-западе Светской Республики Шри-Лагаш пять лет назад последователями некоего Лотоса Пургани, основателя секты «Сыны Господа Сакья-Пруни». — На экране возникло нагромождение добротных коттеджей, облепивших небольшой холм, на вершине которого возвышалась белая башня без окон и дверей, увенчанная округлым куполом серебристого света. — Вокруг так называемого Чертога Господа Сакья-Пруни до сегодняшнего утра, по некоторым оценкам, проживало около полутора тысяч человек. И вот сегодня в 9 часов утра по местному времени жителями соседнего селенья, прибывшими в Лотос торговать пресными лепёшками, было обнаружено, что все поселенцы мертвы. — Крупным планом показали усеянные мёртвыми телами улицы и дворики. Все мертвецы в белых одеждах лежали лицом вверх, расположившись головой в сторону башни. — Это далеко не первый и, вероятно, не последний случай массового ритуального самоубийства религиозных фанатиков, и если бы власти Шри-Лагаша своевременно обратили внимание на содержание вероучения Лотоса Пургани, эта трагедия могла быть предотвращена. Вот только одна, но весьма характерная выдержка из его проповеди: «Сынам Господа Сакья-Пруни доступно всё, что им желанно, поскольку желанно им лишь то, что доступно. Сынов Господа Сакья-Пруни ведёт за собой Радость, которую источает Свет Господа, а значит, движение и цель сливаются воедино в сердце каждого из них. Мир, который нас окружает, — плод коллективного воображения всего человечества, и поэтому каждый отдельный человек в нём несчастен. Каждому из сынов Господа Сакья-Пруни открыт путь в собственную вселенную, полную радости и света…» И путь этот, как оказалось, лежал для последователей Лотоса Пургани через собственную смерть.

Самаэль выключил телевизор, а Скилла, охваченная радостным возбуждением, уже каталась по столу, сметая свечи, коробки с сигарами, пепельницы и полупустые бокалы.

— Скилла, может быть, устроим трах-тибидох на троих в честь твоего выигрыша, — скромно предложил Велс, скидывая с себя пиджак. — Я, думаешь, чего тут торчал до сих пор…

— Нет, мальчики, не сейчас, — отозвалась Скилла, поднимаясь на четвереньки. — Вы же слышали — у меня сегодня гости. Ха! Ну попрутся они каждый в собственную вселенную, полную радости и света… Ба-бах! И все они скопом у меня на сковородке — как пончики. Представляете, какие у них будут рожи, когда я их заставлю жрать дерьмо друг за другом! Нет, это кайф! Чистый гаввах! К себе не приглашаю — у меня не прибрано. — Она накрылась чёрной скатертью и просочилась сквозь полировку.

— Дрянь! — рявкнул Велс, ударом ноги опрокинул стол и плюхнулся в кресло.

— Не стоит так нервничать, — спокойно сказал Самаэль. — В коне концов, изысканную боль и возвышенное страдание можно выбить даже у самых примитивных существ.

— Может, поделишься опытом? — без особого энтузиазма отозвался Велс, отхлебнув бренди из горла.

— Опыт — слишком драгоценная вещь, чтобы им делиться, но один недавний случай я могу рассказать. — Самаэль опустился в кресло напротив Велса и неторопливо раскурил сигару. — Не так давно, чуть больше года назад, ко мне угодил некий Ромен Карис. Да ты знаешь его.

— Да, конечно…

— Ну, ты понимаешь — не всё в наших силах, приходится иногда следовать правилам, которые навязал нам Враг… Так вот, посадил я его, как положено, в пыточное кресло, чтоб сидел смирно и принимал парад собственных жертв. От него, конечно, никакой реакции, кроме воплей, когда гвоздь через задницу из черепушки вылезает. Но это уже, сам понимаешь, приелось. Я, разумеется, подождал, пока он пообвыкнется, успокоится, смирится, а через год с небольшим поручил своим крысам отыскать девку, к которой у него такое чувство, что он даже родителей её прикончил, чтоб ей от него никуда не деться.

— Кстати, неплохо придумал, — с одобрением заметил Велс.

— И представь себе, затащил я её к себе и пустил мимо него в общем строю. И что ты думаешь…

— Ничего я не думаю.

— Зря. Думать надо. Так вот, идёт она мимо — на него ноль внимания, а когда взглянула… За такой взгляд убить можно — сразу же, не раздумывая. Как на пустое место посмотрела. И вот тут-то его пронзила такая щемящая боль, такое утончённое страдание, что он даже вопить забыл от очередного гвоздя. Этот вкус, этот изысканный гаввах я бы сотню лет размазывал по нёбу, дышал им, купался в нём… Вот так. — Самаэль зевнул, прикрыв рот ладонью. — Ну всё, тебе пора. И у меня уже два часа бесы без присмотра ценный материал портят.

6 октября 665 года от Начала Времён, утро, Священное Урочище.

Повозка напоследок скрипнула и остановилась в сотне аршин от входа в храм Левого Башмака Лилля-Небожителя. Если бы в повозку были запряжены кони, можно было подъехать поближе, но соседство волов с главной святыней Двадцати Родов служители Башмака могли бы счесть кощунством. Вадим из рода Соболя спрыгнул на влажную после недавнего дождя землю и, приняв на руки Купаву из рода Тушкана, двинулся в сторону храма.

— Да пусти ты меня — сама пойду, — смеясь, потребовала Купава, но не сделала иных попыток высвободиться из крепких объятий.

— Трава мокрая, Купавушка. Ножки свои белые промочишь, — отшутился Вадим и донёс её до того места, где начинался дубовый настил.

— Вадим, я боюсь. — Она остановилась на пороге между двумя резными колоннами. — А вдруг служители не позволят?

— А ты увольнительную грамоту у старшины взяла? — с некоторым беспокойством спросил Вадим.

— А как же! Вот. — Она достала из нагрудного кармана передника свернувшийся в трубочку кусок тонкой бересты, на котором выпаренным черничным соком было написано, что старшина рода Тушкана не возражает, чтобы Купава, дочь Данилы, стала женой Вадима из рода Соболя. К документу, как полагается, была приложена калёная родовая печать, и едва ли у служителей могли возникнуть сомнения в его подлинности.

— Ну так давай же быстрее пойдём, а то у нас родичи уже столы накрыли, да и ваши скоро подойдут, — поторопил её Вадим.

Они степенно, как и полагалось в таком случае, взошли на высокое крыльцо, и дверь перед ними отворилась, едва они стали на пороге. Внутри храма царил полумрак и запах душистых курений. Двадцать служителей, по одному от каждого рода, стояли вдоль стен, приветствуя новобрачных торжественным молчанием. Теперь надо было идти к Башмаку сквозь строй просветлённых старцев и смиренно дожидаться, когда раздастся вечно сонный голос Лилля-Небожителя.

Башмак лежал на высокой дубовой подставке, освещённый четырьмя масляными светильниками, а рядом с ним стоял дневальный служитель. Вадим постарался скрыть кислую мину, которая сразу же проступила на его лице. Дневальным сегодня был Мика из рода Зямы — по словам приятелей, уже встречавшихся с ним у алтаря, редкий зануда… Значит, пятиминутный обряд может растянуться на полчаса, не меньше.

— Лилль-Небожитель, откликнись на зов наш смиренный! — Мика воздел руки к потолку и замер в ожидании ответа.

— Ну, чего тебе опять надо? — донёсся после непродолжительной паузы из-под купола приглушённый голос. — И чего людям не спится…

— Нынче явились к тебе продолжатели рода людского, — сообщил Мика, не меняя позы.

— Что он говорит? — шепнула Купава на ухо Вадиму. Лилль всегда отзывался на языке матери рода Соболя, что считалось предметом гордости потомков Первого Поручика и несколько возвышало их над отпрысками прочих родов.

— Всё хорошо, — также шёпотом отозвался Вадим, хотя сам ещё не преодолел волнения. Изредка случалось, что Лилль, рассерженный тем, что его не вовремя разбудили, просто не давал никакого ответа, и церемонию приходилось откладывать.

— Ну и чего им надо? — Было слышно, как небожитель протяжно зевнул.

— Благослови их на вечный союз и любовь! — торжественно выкрикнул Мика.

— Ну и пусть себе любят. Только не кричи так. — Небожитель, судя по всему, перевалился с боку на бок, и сверху донеслось его сонное посапывание, которое вскоре стихло.

— Прежде чем вы будете допущены к целованию Башмака Небожителя, я должен вам рассказать об этой святыне, — начал долгую речь Мика, чего так и опасался жених.

Но прежде чем сделать вид, что он с благоговением внимает речам дневального, Вадим успел шепнуть Купаве, что всё в порядке и благословение Небожителя получено.

— …и все блага, которые мы имеем, даны нам по воле Лилля-Небожителя, и все беды, которые на нас обрушиваются, — наказание за непочтительность к нашему Небесному Покровителю. Он оставил нам свой левый башмак, чтобы мы знали: одной ногой Лилль стоит на небе, а другой опирается на землю, а значит, никогда не иссякнут милости его, если мы и впредь будем их достойны…

Пока словоохотливый служитель продолжал толкать речь, Вадим думал о том, что по весне надо сделать к новой избе, построенной миром к его свадьбе, добротный пристрой, потому как хозяйство надо расширять, а скотину держать негде; что накопленного за последние пять лет серебра едва хватит, чтобы прикупить пару коров и доброго коня, без которого женатому мужику неприлично появиться на выборы нового Поручика, до которых осталось-то всего ничего, потому как Антонио Конь уже полгода на покой просится из-за старческой немочи.

— …а теперь, молодые, сначала целуйте Башмак Лилля-Небожителя, а потом — друг друга. Стой — сперва жених, — остановил дневальный Купаву. — Ну вот и всё. Теперь вы муж и жена — пред Лиллем и перед людьми. Да возрадуются ваши пращуры — Онисим и Лида, Матвей и Медея! А ты, Купава, давай-ка сюда увольнительную грамоту — что-то я сразу спросить запамятовал.

Волы тем и хороши, что их привязывать не надо — где поставишь, там и стоят. Сойдя с крыльца, Вадим снова подхватил Купаву, теперь уже молодую жену, на руки и понёс к повозке.

— Ты меня всю жизнь так носить будешь? — улыбаясь, спросила Купава.

— Нет, котомку для тебя сделаю, — ответил Вадим. — Мне руки ещё и для работы нужны.

До родного посёлка оставалось с десяток вёрст, когда навстречу попалось две дюжины мужиков с топорами и кольями. Впереди шёл Антип, старшина рода Громыхалы, несущий на ремне через плечо родовое оружие.

— Здорово, мужики. Куда путь держите? — поинтересовался Вадим, придерживая волов.

— Не твоя забота, — отозвался старшина. — Может, с нами пойдёшь?

Казалось, потомки Громыхалы даже обрадовались неожиданной задержке и, видя, что старшина собрался говорить со встречным, привалились на обочине дороги.

— Нет уж, — ответил Вадим, доставая из-под сиденья большую деревянную флягу с медовухой, которую специально прихватил, чтобы потчевать каждого встречного. — Не видишь — свадьба у меня. Угостишься?

Угоститься старшина не отказался и, сделав пару солидных глотков, передал ёмкость своим спутникам.

— А мы вот с Бру разбираться идём, — сообщил Антип, поглаживая автомат. — Достали уже эти охальники дальше некуда.

— И чем они тебе не нравятся? — Вадим торопился к заждавшимся родичам, но не поговорить со встречным, тем более если тот принял угощение, считалось неприличным. — Мне вот они ничуть не мешают.

— А вот ты прикинь: каким-то идолам поклоняются, а к Лиллю в храм только по праздникам ходят — раз. — Антип загнул один палец. — Общий язык, который нам от отцов достался, называют материнским — два. — К первому пальцу присоединился второй. — Двух девок у нас сегодня поутру увели — три, а я им увольнительной не давал. Мало?

— Так, по Уставу, если и жених, и невеста друг другу любы, старшина не может не дать увольнительную — права не имеет, — возразил Вадим, а Купава, которая, как ей и полагалось, не встревала в разговор мужиков, придвинулась к нему поближе.

— Ну, с этим ещё разобраться надо — кто кому там люб. Затем и идём, — слегка смутившись, сказал старшина.

— А оружие родовое зачем взял? — поинтересовался Вадим. — У Бру ведь даже автомата своего нет.

— Во! — тут же уцепился за его слова Антип. — Оружия родового у них нет — четыре, и имя родовое у них какое-то непонятное — пять. — Его пятерня сжалась в недвусмысленный кулак.

— Знаешь, как это называется? — поинтересовался Вадим.

— Что — это?

— Да то, что вы делать собрались.

— Ну?

— Стратегические интересы — вот как.

— Ты ври, да не завирайся! — гневно выкрикнул Антип, который уже по третьему кругу успел отхлебнуть из фляги.

— Знаешь, что Первый Поручик говорил? — не унимался Вадим. — Стратегические интересы — это когда сперва бьют, а потом разбираются, из-за чего драка.

— Да он без патронов, — запоздало сообщил Антип, похлопав по автомату, и по всему было видно, что решительности и боевого задора в нём поубавилось.

— Давайте-ка лучше ко мне, — предложил ему Вадим. — Давай! Ну их — этих Бру, завтра к ним сходишь, только увольнительные девкам своим оформить не забудь, потому как думаю я, что они сами к ним сбежали.

— С чего ты взял?

— А почему Лилль-Небожитель до сих пор на селение Бру громы небесные не обрушил?

Аргумент был действительно веским — всякий знал, что Лилль хоть и соня, а таких вещей до сих пор никому не спускал.

— И то верно. А у тебя там угощения на всех хватит? А то Громыхалы знаешь какие прожорливые…

— Ну ты спросил… — Вадим укоризненно покачал головой и хлестнул волов длинным ивовым прутом. Несостоявшееся воинство рода Громыхалы потянулось за повозкой.

Вскоре впереди показалась река Лайра и каменный мост, который, по преданию, служил убежищем Лиллю, пока он спал, копя силы для сотворения мира. Сюда же служители каждый вечер перед закатом приносили пищу и прочие подношения Небожителю, которые всегда исчезали до рассвета. Мальчишки из соседних селений иногда пытались подкараулить его, и некоторые даже утверждали, что видели под мостом старика в серой шинели. Но две-три отцовских розги по мягкому месту обычно убеждали их перестать болтать всякие глупости.

Под колёсами грохотала брусчатка мостовой, солнце медленно катилось по небесному своду, с деревьев облетали пожелтевшие листья, уступая место тем, зелёным, которые проклюнутся по весне, и Лайра несла своё золото в подарок далёкому солёному морю, до которого доходили немногие странники, пытавшиеся найти край света. Всё вокруг дышало покоем и благодатью, даже Громыхалы, идущие следом, ступив на мост, почтительно приумолкли.

Почему-то вдруг вспомнились слова из Завета Предков, который вдалбливал в вертлявые головы пацанов седобородый учитель: «Берегите мир и покой, но не надейтесь, что они продолжатся вечно…»

Ничего, на наш век хватит…

— Что? — переспросила Купава, и Вадим понял, что произнёс последние слова вслух.

— На наш век хватит, — повторил он, пытаясь отогнать неясную тревогу, которая в последнее время, стоило сгуститься сумеркам, холодила душу.

Примечания

1

ЦАЦ — Центральный Аналитический Центр.

2

ИАЯПФ — исследования аномальных явлений и потусторонних факторов.

Content

Сергей Юрьев
Нить неизбежности

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания