Иван Краснобрыжий

АЛЕНКИН КЛАД

Повести

Иван Краснобрыжий принадлежит к числу тех писателей, которых закаляла жизнь. С тринадцати лет автор этой книги, как он говорит, встретился с жизнью на «ты». В пятнадцать лет он работал грузчиком Майкопского мебельного комбината, затем много лет служил на Балтийском флоте. После службы учился в энергетическом училище, в Литературном институте им. А. М. Горького, работал инженером по наладке электрооборудования на московских заводах…

Люди труда, суровых судеб и жарких сердец стали героями рассказов и повестей Ивана Краснобрыжего. Его перу принадлежат произведения «Журавлиная дорога», «Недовольный человек», «Ласточки», «Рожь в крови»…

Аленкин клад

Глава первая

Тайга под крылом самолета перекатывалась темно-голубыми гривастыми волнами, сверкала верткими речушками, круглыми чашами озер, а когда где-то за Витимом забугрилась ржавыми сопками, сверху похожими на горбы верблюдов, я вспомнил наказ редактора нашей газеты.

— Надо порадовать читателей сочным куском в полосе, — напутствовал меня в дорогу Артем Петрович Шумейкин. — В тайге, куда вы летите, ищет клады Тимофей Елисеевич Криница. Знаете, сколько он богатств отвоевал у природы?.. Неужели ничего не слышали о нем? Стыдно! Совестно, дорогой!

Артем Петрович вяло улыбнулся и, прохаживаясь по кабинету, со вздохом продолжил:

— Да-а-а… В свое время многие журналисты поломали перья о Криницу. Правда, настоящая удача постигла только… — Шумейкин замялся, покраснел. — Одного только и постигла настоящая удача. Вам советую остановиться на хорошем ученике Елисеевича и, так сказать, в духе преемственности… Короче, газете нужен очерк о первом кладе молодого геолога. Хорошо бы найти девушку-москвичку. Тут и пример для столичной молодежи, и втык другим по тематике…

Самолет нырнул в зеленую промоину между сопок и с шумом, похожим на песню осеннего ветра в раздетом лесу, пошел на посадку. На лысом пятачке он, как резвоногий козлик, сделал три мягких прыжка, взвизгнул тормозами и, хлопая винтом, остановился метрах в десяти от стены корабельных сосен.

Не успели мы выйти из «фанерного ангела», нас встретил кряжистый человек лет пятидесяти, в кожаной куртке и в брезентовых брюках, заправленных в широкие голенища яловых сапог. С летчиками он поздоровался тепло, радостно, меня измерил внимательным взглядом и бархатным баском уточнил:

— Корреспондент?

— Прилетел к Тимофею Елисеевичу.

— Чем могу служить?

— Артем Петрович, — начал я с привета от нашего редактора, — желает доброго здоровья…

— И прожужжал вам уши о великом кладоискателе? Должник он мой. Большой должник! Много лет прошло после его очерка, а мои кулаки до сих пор чешутся! — Тимофей Елисеевич на минуту умолк и, насупив смоляные брови, поклялся: — При встрече наломаю бока Шумейкину! Ох, и намну!..

Гнев Елисеевича я попытался смягчить рассуждением о типизации, обобщении, наконец, праве автора в художественном произведении…

Он с какой-то веселой снисходительностью выслушал меня и, приложив руку к сердцу, поблагодарил:

— Спасибо, батенька! Уважил, дорогой! А то мы тут совсем одичали: с медведями в обнимку спим, шилом бреемся, ветром греемся…

Благодарность Тимофея Елисеевича меня дважды вгоняла в пот. Я стоял перед ним, как нашкодивший, школьник у Столика строгого учителя, и помалкивал. Свою признательность за «просвещение» он кончил вопросом:

— А вас какие заботы привели в наши края?

— Меня?.. Я… Я должен написать очерк о первом кладе молодого геолога. Желательно взять героиней девушку-москвичку.

— О первом? — переспросил Криница и сразу предупредил: — Адресом ошиблись, батенька!

По гордо приподнятой голове и хитроватой улыбке Елисеевича я понял: карта моя бита. Возвращение из командировки с «проколом» меня не пугало. Просто не хотелось идти на ковер к Шумейкину, видеть веселенькие глазки редакционной сплетницы и пустоцветки Маи Саблиновской, слушать рокочущий бас старого журналиста Серафимыча.

Он, как правило, новичков-неудачников всегда успокаивает будущим. И получается все это у Серафимыча мило, просто, легко, но немного туманно: «Запомни, старина, у настоящего газетчика нет прошлого, нет сегодняшнего… Он обязан жить только завтрашним днем. Только завтрашним!..»

— Да вы, батенька, совсем скисли! — заметил Криница, когда я сунул в рот сигарету горящим концом. — Неужели, думаете, на моей партии белый свет клином сошелся?

«А Елисеевич, пожалуй, прав, — немного воспрянул я духом. — Поживу здесь недельку-другую, пригляжусь к людям… В нашем деле так: не знаешь, где найдешь, где потеряешь».

Пока я занимался самоутешением, летчики выгрузили приборы в черных сундучках, поколдовали над картой, а когда самолет оторвался от земли и, будоража безмолвную тайгу веселым рокотом, лег курсом на Усть-Кут, Криница предложил мне переодеться в робу и помочь прослушать подозрительную сопочку.

Зеленую сопку, заросшую густой травой от пяток до макушки, мы прослушивали часа три. Я кувалдой забивал в коричневую землю стальные штыри, тянул от приборов к ним провода, зажимал их в клеммы… Тимофей Елисеевич показания приборов вносил в блокнот и, что-то напевая, сиял от радости. Порою он умолкал, долго глядел на дальние сопки, повитые голубой дымкой, потом чертил в красной записной книжице ровные линии, помечал их латинскими буквами и сам себе поддакивал: «Так-так-так…» Я один раз осмелился спросить, какой клад может скрывать зеленая сопка, и сам был не рад. Тимофей Елисеевич, багровея, срывистым голосом подал команду:

— Два штыря у подножья! Два на вершине! Батенька, вы мужчина или барышня? Эх, штыря одним рывком вытащить не можете!..

Я старался до седьмого пота с единой целью: доказать Кринице, что наш брат тоже не лыком шит. Он, не замечая моих усердий, по-прежнему напевал песенку без слов, делал записи в красной книжице и подавал команды: «Два штыря у подножья! Два на вершине! Шевелись! Шевелись, батенька!»

В лагерь с зеленой сопки мы возвращались к обеду. Едва Заметная стежка виляла меж высоких, налитых солнцем сосен, огибала заросшие щетинистыми кустарниками буерки и снова ныряла в тайгу, напоенную сладковатым запахом живицы и хвои. Я, сгибаясь под тяжестью приборов, молча плелся за Тимофеем Елисеевичем. Заводить разговор о первом кладе было бесполезно. Криница на этот вопрос ответил четко: «Адресом ошиблись, батенька!»

Часа через полтора мы вышли на лысый пятачок, где стояли палатки, и — опешили: геологи собирали разбитые приборы, клочья одежды…

— А рация? Что с рацией? — побледнел Криница. — Неужели черти косолапые нас лишили связи?..

— Покорежили ее, как бог черепаху! — резко ответила щупленькая девушка и тут же принялась отчитывать Елисеевича: — Почему лагерь оставили без надзора? Или ваш приказ — закон только для подчиненных, да? Я спрашиваю: почему бросили лагерь без надзора?..

Девушка просклоняла Криницу по всем падежам, поправила на плече ремень карабина и потеплевшим голосом спросила:

— В Брусничный, пожалуй, надо топать?

— Другого выхода нет, — стыдливо потупился Тимофей Елисеевич. — Без связи нам работать нельзя. Мало ли что может случиться? Да и провизию черти косолапые с землей перемешали. Пока ты, Аленка, будешь добираться на главную базу, мы прощупаем третий район. Сроки, сама понимаешь, поджимают.

Аленка пополнила подсумок патронами, топор с круглым обушком заткнула за ремень, перехватывающий брезентовую куртку, поправила за плечами тощенький вещмешок и скрылась за стеной бронзовых сосен.

— Не теряйте момента, — шепнул мне Криница. — Если желаете выполнить задание редакции, советую взять героиней, или, как там у вас, главным персонажем — Аленку. Именно Аленку.

— Она, — спохватился я, — имеет на своем счету клад?

— Самый драгоценный! — загадочно улыбнулся Криница. — И притом москвичка. Берите дробовик — и следом.

Глава вторая

Тайга над головой сомкнулась темным мохнатым пологом. Идем час. Второй. Я то и дело проваливаюсь на истлевших колодах, оступаюсь в черные окна с холодной жижей…

Проклятое комарье нещадно пьет мою кровь, какие-то корни, колючие прутья обвиваются вокруг ног, шеи… Мне все время кажется, что они вот-вот выхлестнут глаза, и я защищаю лицо поднятой рукой.

Аленка, наоборот, шагает легко, быстро, поглядывает на меня озорными глазами и чему-то улыбается. Я молча проклинаю путь-дороженьку, но мужского достоинства стараюсь не ронять.

Царапины, ссадины, купанья в черной, как нефть, жиже обогащают меня кое-каким опытом. Я догадываюсь: надо шагать по следам Аленки. Так и делаю. Но увы! Там, где она пташкой перепорхнет с кочки на кочку, с валежника на валежник, я чуть не до пояса увязну в грязи. Там, где Аленка юркнет под старую корягу, я полами куртки цепляюсь за сучья-пики и, опасаясь изодрать в клочья одежду, долго выбираюсь из ловушки.

Идем час. И еще один. Остановиться в этой затхлой, сырой пропасти, где, кроме геологов и охотников, любой человек выглядит беспомощным ребенком, — окончательно расписаться в немоге. Мне порой кажется: я больше никогда не увижу чистого, просторного неба над головой, не сделаю твердого шага вперед… А шустрой Аленке все трын-трава! Она в непролазной, заболоченной тайге чувствует себя как рыба в воде.

Я перестаю шагать по ее следу и лезу напролом. Лезу медведем, стиснув от злости зубы. Она окинет меня с ног до головы подбадривающим взглядом, кокетливо шевельнет еще по-детски угловатыми плечами и, как нарочно, когда я вслух начинаю чертыхаться, весело запевает:

— Там, где речка, речка Бирюса…

Песня Аленки злит меня еще больше, но я молчу. Ее звонким, чистый голос то затихает, то снова оживает в непролазных дебрях, заставляет собирать последние силы и кое-как тащиться вперед.

Косматый полог тайги, как небо после ливня, начал потихоньку светлеть, проясняться. На пути все реже и реже стали попадаться завалы бурелома, трясины, рогатые коряги… Мне дьявольски хочется передохнуть. Хочется остановиться хотя бы на минуту! Аленка, точно угадав мои мысли, предупредила:

— Привал в Седом распадке.

— Он далеко?

— Часа полтора ходу.

— Я о километрах.

— Мы тут расстояния измеряем временем.

Край немереных верст. После завалов бурелома и болот с тучами кровожадного комарья он раскрылся в своей первозданной красе. Шагая рядом с Аленкой, я любуюсь юркими белочками. Они доверчиво и удивленно глядят на нас черными бусинками глаз, но стоит к ним приблизиться на два-три шага — рыженькие пушистые комочки мгновенно исчезают. Их бегство чем-то напоминает полет. Взмывают вверх — и только ты их видел.

А хвойный воздух! Вечером, разогретый за день солнцем, он кажется сладковатым, кружит голову. Я пью его взахлеб. Пью, как утомленный жаждой путник родниковую воду, припахивающую кленовыми листьями. Пью — и не напьюсь. Чувствую прилив бодрости и того неуемного детского озорства, когда хочется с громким криком быстрее птицы лететь навстречу с радостью и солнцем.

— Скоро Седой распадок, — свернула на невесть откуда взявшуюся тропинку Аленка. — Прибавим шагу?

Тропинка, исклеванная копытами сохатых, черной лентой тянулась по кедровой роще и все бежала куда-то в глубь гомонящей тайги-старухи. Аленка короткой палкой, как минер щупом, тыкала в землю и уверенно шла вперед. Палка в ее руке мне помогла «раскусить» причину неудач в походе, и я начал проклинать себя за оплошность. Короче, умнел задним числом.

Роща могутных кедров кончилась как-то неожиданно. Мы вышли на огромную поляну, перерезанную звонкоголосой речкой Говорухой. Аленка остановилась, поправила на плече ремень карабина и, не глядя на меня, спросила:

— Проголодался?

— Угу.

— На шашлык не рассчитывай. Тройную ушицу спроворим мигом.

Слово «спроворим» она произнесла с домашней теплотой и таким спокойствием, как будто мне оставалось вооружиться ложкой, взять кусок хлеба и позаботиться о самом простом: не обжечь губы наваристой юшкой янтарного цвета.

— Такую ушицу спроварим — ангелы от зависти лопнут!

По крутому берегу Говорухи мы двигались до тех пор, пока не нашли впадающий в нее ручей. Аленка палкой промерила глубину ручья и попросила меня подкатить лежавшее неподалеку бревно.

— Рыбу глушить будем?..

— Фантазировать лучше на сытый желудок, — невозмутимо ответила на подначку Аленка. — Давай-ка лучше делом заниматься.

Я руками уперся в бревно. Поднатужился раз, другой…

— Эх, цивилизация! Рычаг простой применить не догадаешься.

Крепкое сухое полено помогло: бревно я без особого труда подкатил к берегу ручья. Аленка посоветовала еще «попыхтеть» над парочкой и топором стала рубить гибкие прутья. Пока я возился с бревнами, она прутья разложила на земле и принялась плести кошель. Мастерила кошель Аленка с каким-то самозабвеньем и счастливой гордостью. Я любовался проворством ее маленьких рук и слушал рассказ.

— Якуты сто лет назад так добывали рыбу, — объясняла она. — Сейчас соорудим заездку, установим кошель — и вся недолга.

Плотину через ручей мы построили быстро, по всем правилам предков. Аленка приладила кошель к вырубленному в бревне оконцу, полюбовалась делом своих рук, потом сказала:

— Разводи костер.

Я сунул руку в один карман брюк, другой, похлопал ладонью о карманы куртки и виновато опустил голову.

— Как же ты в тайгу без спичек сунулся? — удивилась Аленка. — В тайге, милок, без огня — крышка!

— И у тебя нет спичек?

— Один коробок есть. А представь — его нет. Ну, чего насупился?

— Это не самое страшное. Древние люди огонь добывали трением.

— Ты по истории, наверное, пятерки получал? — спросила Аленка, улыбаясь глазами. — Может, попробуешь, как это получается?

Подначивающая улыбка Аленки и манера говорить со мной, точно с беспомощным малышом, задели мое самолюбие, толкнули на глупый поступок. Я выбрал два сухих полена, поудобнее присел на бревно и начал их быстро-быстро тереть одно о другое. Семь потов и нуль успеха окончательно унизили меня в глазах Аленки.

— Крепче! Сильнее нажимай! — на полном серьезе советовала Аленка. — Понюхай, чем пахнут поленья!..

Принюхиваться к поленьям я, конечно, не стал и минут через десять снова принялся за дело, но вскоре, вытирая рукавом куртки вспотевший лоб, окончательно выдохся.

— Собери-ка лучше дровишек, — захохотала Аленка. — И навсегда забудь такой способ добычи огня.

Кучу сушняка я собрал в сосняке, сложил колодцем и чуть не ахнул от удивления: в кошеле трепыхались хариусы. Аленка, заметив мой восторг, снова напомнила о добыче огня. Я молча послал в ее адрес соленое словечко и грубовато попросил не строить из меня дурачка.

— У тебя, оказывается, нервишки жидкие? — Аленка выдрала из своей куртки клок ваты, свернула тугой куделькой, положила на гладкое бревно и дала практический совет: — Катай кудельку поленом. Минут через десять вата загорится. Честное комсомольское, загорится!.. Я спичек не жалею. Бери! Но хочу, чтобы ты научился добывать огонь без них. Может быть, когда-нибудь пригодится.

Дружеский совет и минут двадцать адского труда принесли победу: вата задымилась. Кудельку по рекомендации Аленки я обмотал сухим мхом и дул на нее до тех пор, пока мох не вспыхнул пламенем. Розовое крылышко огня я сунул под сухую березовую кору. Красные язычки слились в клубок бледно-голубого огня, и костер запылал. Аленка, приладив над ним котелок, начала потрошить хариусов. Я устало присел на бревно и огляделся вокруг. Деревья темной стеной подступали со всех сторон к разгулявшемуся огню. Редкозубая цепочка сопок слилась в черную линию, и на ее вершине замигали крупные голубые звезды. Аленка посоветовала подкатить еще пару бревен (благо их Говоруха во время весенних паводков натаскивает сюда с лесосек сотни), но ее голос прозвучал почему-то глухо, стал удаляться и вскоре затих.

— Вставай! — начал меня кто-то тормошить. — Ушица поспела. Бери ложку и нажимай!

Если боги на Олимпе и питаются ангельской пищей, то я готов дать клятву: подобное яство им даже под пасху на зорьке не снилось. После двух ложек душистой, наваристой юшки я с превеликим удовольствием ближе подсел к черному котелку.

— Вот это по-нашему! — похвалила Аленка. — Заправляйся капитально. Впереди дорога длинная.

Я работал ложкой до пота и смотрел на костер. Огонь синими лентами бежал по сухим поленьям, закручивался розоватыми змейками, разливался тонким пологом и, точно от натуги, делался кроваво-темным.

Таежные ночи. Сколько о них сложено былей, небылиц, баек, погудок! Первую ночь в тайге я запомнил крупнозвездной, с тревожной тишиной. Такой она до сих пор живет в моей памяти. Такой, пожалуй, останется навсегда.

Наш костер, угасая, побурел, как помидор на солнцепеке, и, постреливая жаром, начал одеваться седым пеплом.

— А теперь и отдыхать можно, — решила Аленка. — Ложи бревна крестом и поджигай. Первую половину ночи ты спишь, вторую — я.

Кучи хвороста под бревнами загорелись быстро, весело. По совету Аленки я улегся на охапке сушняка и сам не заметил, когда уснул. Разбудила она меня далеко за полночь. Я протер глаза и посмотрел на небо. Темный, редкозвездный полог над головой стал ниже и тяжелей.

— Смотри не усни! — сворачиваясь комочком, дала наказ Аленка. — Как только начнут вырисовываться сопки — побьем.

Я подбросил в костер сушняка и, немного размявшись, закурил. Густая зябкая тишина давила со всех сторон. Эту тишину порой нарушал ветерок, и тогда все вокруг оживало: шуршала прошлогодняя листва, бойче звенела Говоруха, в темных вершинах сосен раздавались протяжные стоны. Когда ветерок затихал, тишина снова заступала в дозор, и только где-то в глубине тайги не умирал монотонный звук: тум-тум-тум…

Коротать одному таежную ночь не пришлось. Холодная липкая темень вскоре проглотила звезды и так низко опустилась над костром, что мне показалось: мокрые тучи прилегли рядом с нами обсушиться и подремать до рассвета. Я, подбросив в огонь сушняка, насторожился: с левой стороны послышался шум. Он с каждой секундой приближался, становился все громче. Не успел я разгадать, что это такое, шквал ливня обрушился на поляну.

Жаркий костер, шипя, тут же погас. Аленка прижалась к моему плечу и радостно прокричала:

— Хо-ро-шо-о-о!..

Промокший до костей, я проклинал все на свете. Аленка, наоборот, плотнее прижимаясь ко мне, ликовала:

— Теперь мы в Брусничный доберемся со скоростью звука! Честное комсомольское, на космической!..

Глава третья

Хмурая тайга медленно отступила на старые рубежи. В мутной завесе дождя прояснилась редкозубая цепочка сопок. Аленка занялась согревающей гимнастикой. Я тоже не усидел на одном месте и козлом запрыгал вокруг черных головешек погасшего костра.

— Быстрее! Быстрее! — шевелила Аленка. — Сушиться будем после.

Мои брезентовые брюки и холодная куртка вскоре потеплели, в сапогах перестала чавкать вода. Аленка, разрумянившись после физзарядки, бодро покрикивала:

— Выше темп! Кровь разогреет лучше огня!

Сильный ливень наконец-то кончился. Его унес куда-то на крыльях ветер, и над умытой тайгой медленно поднялось большое солнце. Нам с горем пополам снова удалось развести костер. Я удобно устроился на колоде, но капитально обсушиться не пришлось. Аленка сбегала на разбушевавшуюся после ливня Говоруху и, вернувшись обратно, заторопила:

— Пока не спала вода, надо мастерить плот.

— Плот?

— Подкатывай бревна к берегу. Время упустим — еще больше горюшка хлебнем.

Затея с плотом мне показалась несбыточной. Аленка, измерив меня осуждающим взглядом, повторила:

— Прохлаждаться на базе будем.

Я хотел признаться Аленке, что в вязке плотов разбираюсь, как филин в китайских иероглифах, но ущемленное самолюбие и боязнь окончательно потерять славу «сильного пола» мне помешали расписаться в беспомощности, и я голосом закоренелого таежника спросил:

— А чем будем вязать плот?

Аленка на вопрос ответила улыбкой и скрылась в тайге. Я, подкатив десятка полтора бревен к берегу, хотел направиться передохнуть к манящему теплом костру. Аленка с охапкой прутьев, чем-то напоминающих виноградную лозу, вынырнула из густых зарослей и, не скрывая раздражения, начала меня упрекать:

— Сухих!.. Сухих сосен не мог подобрать! Давай-ка вон ту! Эту!.. Они легче, крепче и на плаву надежно держатся! Нам тут, дорогой, засиживаться некогда!

Я старался изо всех сил: отмеченные бревна вываживал рычагом на покаты, переваливал их на слеги, проложенные Аленкой на песке, и, чувствуя, как рубашка прилипает к мокрой спине, одно за другим подкатывал к указанному месту.

Аленка обушком выстукивала каждую сосну и, по-мужски поплевав в ладони, острым топором начала выбирать глубокие пазы в бревнах. Сильные удары врезающегося в дерево топора татахтающим эхом раскатывались по Говорухе. Белая слоистая щепа с едва уловимым свистом вылетала из-под острого лезвия и мягко шлепалась в желтую, как гороховый суп, воду. Я не успевал подкатить очередное бревно — Аленка готовую к вязке лесину рычагом отталкивала в сторону и с какой-то ухарской разудалостью, шире расставляя ноги, новый паз начинала выбирать по-лесорубски: точными ударами топора из-за плеча.

Работа с огоньком заставила меня сбросить куртку, мокрую рубаху… Утренняя свежесть приятно холодила разгоряченное тело. Я, смахивая ладонью пот со лба, быстрее подкатывал бревна. Аленка тоже сняла куртку, туже стянула косынкой льняные волосы, шутливо показала кончик языка, и острый топор веселее запел в ее сильных руках.

Три часа жаркой работы налили мое тело свинцовой тяжестью. Аленкин топор, точно дятел, носом уткнулся в бронзовую сосну. Она вздохнула полной грудью и, широко расставив руки, занялась легкой разминкой. Я, чувствуя во всем теле разбитость, раскинул куртку на траве. Блаженно растянуться и капитально передохнуть помешала Аленка.

— Милый мой мальчик! — с наигранной жалостью запричитала она. — И спинка у тебя, наверное, разламывается? И рученьки трясутся? И в коленях дрожь?..

— Хватит! Физический труд всегда облагораживает человека!

— В точку угодил! — похвалила меня Аленка. — Давай-ка, милый, плот вязать. Упадет вода в Говорухе — на своих Двоих к Лене добираться будем.

Вязать плот мы начали с прежним азартом, но былой сноровки в работе уже не чувствовалось. Аленка учила меня соединять вырубленные на бревнах пазы в замки. Каждый замок она намертво запирала березовым клином, перевязывала для страховки распаренными над костром прутьями и, постукивая обушком топора о комли сплоченных сосен, поторапливала:

— Шевелись, дорогой!.. Шевелись!..

К обеду, чертовски уставшие, мы запаслись двумя пятиметровыми шестами, вытесали из подобранных на берегу досок три весла, спустили плот на воду, причалили к сосне и, еле-еле переставляя ноги, вернулись к умершему костру. Я хотел развести огонь и подогреть остывшую уху. Аленка начисто отвергла эту затею.

— Перекусим холодной — и в путь, — стараясь беречь каждую минуту, рассудила она. — Говоруха сейчас мчится километров десять в час. Знаешь куда до вечера доберемся?.. Нам бы только выйти на Лену. А там любой капитан на судно возьмет и в Брусничный доставит.

Холодная ушица, отдающая дымком и хвоей, мне показалась самой вкусной пищей, которую я когда-либо пробовал в жизни. Кисловатый ржаной сухарь — таким духовитым и сладким, точно корочка пшеничного хлеба, вынутого недавно из крестьянской печки! Вычерпав котелок до дна и начисто, вылизав его стенки кусочками сухарей, мы с Аленкой повеселевшими глазами посмотрели друг другу в лицо, собрали пожитки и торопливо зашагали к плясавшему на воде плоту.

Волны Говорухи подхватили сосновый плот. Пологие берега, одетые непроходимой тайгой, поплыли нам навстречу. Аленка шестом то и дело промеряла глубину, иногда с силой упиралась им в каменистое дно. Плот, прибавляя скорости, летел и летел вперед. В мои обязанности входило следить за кормой и, когда плот начинало течением прибивать к берегу, выравнивать его ход по стрежню кормовым веслом.

Полноводная Говоруха ящерицей виляла по тайге, то забираясь в глухие кедровые рощи, то вырываясь на прогалины, заросшие молодым пушистым сосняком, лениво и сонно катилась по заболоченным равнинам и опять мчалась под мохнатый полог деревьев, нависших с берегов. Я вначале отчетливо слышал рокот воды, шум вековых сосен, но эти звуки стали постепенно сливаться в глухой гуд, и для меня перестало существовать все — все, кроме слепящей солнечной дорожки на воде и Аленкиной песни.

Чтобы как-то разнообразить однотонную картину небывалого путешествия, я решил запоминать наш путь, но из Этого ничего не выходило. Все коряги на берегах мне казались похожими на вздыбленных медведей, сосны — в одинаковых зеленых шапках, и даже камни — в шубах из седого мха — ничем не отличались друг от друга. Аленка выхватывала из однотонного пейзажа неповторимые приметы и начинала вслух рассуждать:

— Золотоносные места проходим…

Я слушал ее, и мне казалось: стоит причалить плот к берегу, копнуть лопатой ржавую глину — и самородки величиной в кулак со звоном посыплются к ногам. А ты их подбирай — ив сумку! И в сумку!

— Среди таких вот камней, — Аленка указала на берег, — Елисеевич в прошлом году кристаллы хрусталя нашел.

— И ты в это время с ним работала? — схватился я за ниточку ее первого клада.

— Не довелось. Я в тот день кашеварила. — Аленка, вглядываясь вперед, умолкла и тревожным голосом предупредила: — Крепче держись!

Говоруха сделала крутой поворот влево и как сумасшедшая ворвалась в узкую горловину меж отвесных берегов. Я, услышав какой-то рев, посмотрел вперед и увидел, что мы летим к водопаду.

В народе говорят: «У страха глаза велики». Я не намерен опровергать эту пословицу. Страх, по-моему, только тогда становится ощутимым, когда опасность остается позади.

Наш плот, не сбавляя скорости, подлетел к водопаду, на какое-то мгновение остановился и… провалился куда-то вниз.

Если есть в Жизни святые минуты, то я их испытал, когда оглянулся на пройденный порог. Там, где мы были еще минуту назад, Говоруха падала с отвесной крутизны в кипящую круговерть. Я от страха съежился и опять услышал тревожный голос Аленки:

— Держись!

Плот снова полетел в тартарары и, подпрыгнув от сильного толчка, выскочил из бурлящей пучины на стремнину.

— Шест!.. Шест!.. — закричала Аленка. — Эх, ты!..

Я не видел, как она с помощью длинного шеста ловко направила плот в тихую заводь, а когда немного пришел в себя, получил, как говорится, по заслугам.

— Тоже мне рыцарь! — с гневом обрушилась на меня Аленка. — С таким попутчиком, как ты, только язык чесать у костра! Возьми себя в руки! Самое страшное — позади!.,

Я не злился на Аленку за колючие упреки, готов был слушать разнос покорно, безропотно, только бы не встречать на пути ревущих водопадов и кипящих пучин. Пусть это удовольствие испытывают любители острых ощущений, которым все на свете трын-трава.

Солнце клонилось к западу. Таежная речка по-прежнему прытко и весело мчалась вперед, и казалось, нашему пути не будет конца. Часа через полтора она вырвалась из обрывистых берегов и стала огибать широкую поляну. Сколько солнца! Сколько света! Я как зачарованный глядел на зеленый простор и думал: «Здесь можно свободно разместить московские Лужники».

— Ну, как? — прервала мои мысли Аленка. — Душа вернулась на свое место?..

Признаться в пережитом у меня не хватило мужества, и я с напускной бесшабашностью произнес:

— Не такое приходилось испытывать!

— Правда? Расскажи.

Я попытался вспомнить самое страшное. Но рассказывать о сражении на колхозной птицеферме с петухом-разбойником не решился. В этой схватке одному пришлось отступать в сторожку и долго ожидать подкрепления. Птичница тетя Глаша пыл забияки, решившего биться со мной до смерти, укротила хворостиной и, смеясь до слез, вызволила «крыспондента» из беды неминучей.

— Ну расскажи, — не унималась Аленка. — Мне интересно послушать.

— В другой раз, — пообещал я. — Не хочется на ночь глядя вспоминать трагедии.

Аленка не стала докучать расспросами о пережитом, поведала о самом печальном в своей жизни:

— Если бы ты знал, как моя мама не хотела, чтобы я стала геологом…

— А теперь?

Лицо Аленки помрачнело. Она тяжело вздохнула и, часто мигая ресницами, прошептала:

— Мама умерла. Отец женился на другой…

Широкая поляна сменилась тайгой. По берегам Говорухи все чаще стали встречаться вырубки, крытые березовой корой шалаши… Я молча наблюдал за проплывающими берегами и не мог найти для Аленки утешительных слов. Мое молчание, очевидно, ей надоело, и она начала завидовать журналистам, которые каждый день встречаются с разными людьми, бывают во всех уголках страны и видят все-все на белом свете. Я скорее по неопытности, чем с намереньем заговорил о том, что человеку никогда не поздно сменить профессию. Аленка кисло улыбнулась и раздраженно заметила:

— Предлагаешь менять шило на мыло? Лучше профессии геолога нет. Никогда не было. И не будет!..

— Оно, конечно, гак… Если нравится…

— Не то говоришь. Наше дело надо чувствовать сердцем. Его надо любить, как мечту. Тебе, может быть, покажется смешно, но у земли есть свой голос. И тот, кто хоть раз услышит этот голос, никогда не изменит его зову.

— Да, да! — заторопился я, рассчитывая схватиться за ниточку Аленкиного клада. — Открывать несметные богатства… Это же здорово, черт возьми! Прекрасно! Неповторимо!

— Да брось ты о кладах. Я встречала геологов, которые не прославились никакими открытиями. Но они не считают себя обиженными судьбой.

— Почему?

— Природа доверила им свои тайны. Не каждому выпадает такое счастье. Ты вот смотришь на камень и думаешь: кусок твердой породы. Нет, он живет своей особой жизнью. И прочтет се только геолог. Проверено практикой. Тебе советую запомнить: мы не любим говорить о своих открытиях. В этом есть, пожалуй, что-то от любви. Ведь люди в своих чувствах признаются не каждому.

Аленка о профессии геолога говорила с жаром, чуточку прищуривая глаза. Я слушал и думал: «Как же ее вызвать на откровенный разговор о первом кладе?»

— Ты не думай, что я это ради красного словца говорю, — предупредила Аленка. — Я хочу, чтобы ты понял все так, как есть в жизни. А то ваш брат такое иногда сочинит — читать тошно.

— Но не все же так пишут.

— На белом черная крапинка всегда хорошо видна. Посмотрим, что у тебя получится. Да, а как там Останкинская башня? Красивая? Я ведь сама из Останкина. Два года уже дома не была. Скучаю. Ты не обедал в ресторане «Седьмое небо»?

— Пока не довелось. Прилетай в Москву, вместе сходим.

— А пока будем довольны тем, что есть.

Аленка развязала вещмешок и предложила мне «таежный бутерброд»: сухарь и кусочек хариуса.

— А ты?

— Не беспокойся. Наш брат ко всему привык: спать двое суток подряд научились, одним сухарем день питаться…

Сухарь и кусочек чуть-чуть присоленного хариуса мне показались удивительно вкусными. Аленка скудный паек увеличила кедровыми орешками и горстью сухой черники. Дополнительный паек немного утолил мой голод, и я впервые почувствовал, как порой мало нужно человеку для счастья.

— Вечером на ужин косача подстрелим, — пообещала Аленка. — А если выйдем на Лену, считай — мы дома.

Говоруха серебряной лентой врезалась в гнилую, заболоченную тайгу. Распроклятое комарье темными тучами опускалось над нами и нещадно пило кровь. Я то и дело хлопал ладонью по шее, щекам, крутил головой… Аленка, весело поглядывая на меня, ниже склонилась к воде. Я заметил, что алчных кровопивцев у самой воды гораздо меньше, и растянулся на плоту лицом вниз.

Глава четвертая

Солнце, развесив оранжевую шаль над тайгой, скрылось за сопки. Мы причалили плот к берегу и вышли на старую вырубку с темно-голубым пушистым сосняком. Первая ночевка под открытым небом научила меня не тратить время попусту. Я мигом собрал кучу сушняка и развел костер. Аленка украдкой наблюдала за моей работой. По выражению ее глаз не трудно было догадаться, что она радуется моей смекалке и расторопности.

Костер разгорелся сразу, без дыма. Розовое пламя столбом поднялось над кучей сушняка, зарычало и, похлопывая на легком ветру горячими крыльями, закачалось, как живое. Аленка посоветовала подбросить в огонь побольше смолистых кореньев, щелкнула затвором карабина и посмотрела на опушку березовой рощи.

— За косачом пойдем?

Она кивнула головой и неторопливым шагом направилась по старой вырубке к облюбованному месту. Я побрел следом.

Минут через десять мы остановились у шеренги берез, одетых в накрахмаленные платья. Аленка, прислушиваясь к тишине, взглянула на темнеющее небо и, выйдя на опушку, залегла под деревом. Я прилег рядом.

Ожидание охотницкой удачи. Разве можно забыть это время? Теплую вечернюю тишину не нарушит ни звук, ни шорох. Листва на березах и та не шелохнется. Голубые сумерки тихо подступают со всех сторон, волнами разливаются меж деревьев и дымят, как летние росы на лугах перед восходом солнца. В такую пору действительно можно услышать стук собственного сердца.

Лежим в засаде минуту. Лежим вторую… Справа раздался какой-то треск. Я приподнялся — и попятился назад. Пара косолапых шли прямо на нас. Приклад дробовика я крепче прижал к плечу и локтем толкнул Аленку.

— Вижу. Не вздумай стрелять.

Спокойный голос Аленки помог мне взять себя в руки, но убирать дрожащий палец с холодного спускового крючка я не торопился. Мишки, приблизившись к нам шагов на сто, остановились, понюхали воздух и спокойно покосолапили в потемневшую тайгу. Когда они скрылись в молодом сосняке, я облегченно вздохнул.

— Сейчас у медведей гон, — пояснила Аленка. — В эту пору они могут броситься на человека.

— Выходит, таежники врут, что с ними можно за лапу здороваться?

— А ты бы попробовал им представиться: я, мол, такой-то и такой, желаю вам, Потапычи, свеженькие новости Московского Дома литераторов рассказать.

— Хватит подначек, — попросил я Аленку. — В Москве У меня есть знакомый поэт — сибиряк Черношубин…

— Он, наверное, с мишками по тайге в обнимку ходил, и гопака отплясывал, и даже спирт хлестал, да?

— Ты разве его знаешь?

— Пишут о Сибири многие. Иной побудет в тайге денек-другой, посмотрит на нее с самолета — и начнет в стихах с медведями обниматься, на сохатых по тропам, как на коне, скакать, белки ему в шляпу кедровые орехи таскают… А он, этот поэт-сибиряк, недоволен: осетры, видишь ли, ему на подносах черную икру не несут и стерлядки сами в ведро с кипятком не прыгают.

Аленка развеселила меня до смеха. Я попытался представить маленького, сухонького поэта-сибиряка Черношубина в обнимку с медведем и прыснул в кулак.

— Тише! — шикнула Аленка. — Ток у косачей уже прошел. Но я приметила: они любят наведываться на места бывших свиданий. Весной мы сюда специально приходили полюбоваться глухариной свадьбой.

Час в засаде удачи не принес. Аленка предложила обогнуть березовую рощу и пройти до плота по старому сосняку. Мягкая подушка прошлогодней хвои глушила наши шаги. Я то и дело поглядывал на вершины высоких сосен с надеждой увидеть косача. Первой добычу заметила Аленка. Старый косач стоял на суку выбежавшей на поляну сосны. Я вскинул дробовик. Аленка взглядом запретила стрелять и, притаившись под деревом, пальцем указала на косача. Он спокойно прошелся по выгнутому дугой суку, распустил веером хвост, вытянул шею и загляделся в голубое небо. Так он стоял с минуту. Я успел разглядеть его отливающие блеском антрацита крылья, выгнутую по-лебединому шею и горящий жаром хвост.

— Стреляй, — разрешила Аленка.

Выстрел — и нет жизни. Косач упал под сосну как-то тяжело, с шумом. Я подбежал к нему — и попятился назад. Красавец посмотрел на меня мутнеющим глазом, обведенным широкой седоватой бровью, и тихо склонил голову на распластанное крыло. Аленка подняла мертвую птицу.

Голубые сумерки начали быстро темнеть, становились гуще, тяжелей. Я чувствовал в душе какую-то щемящую боль, пустоту. Тайга мне показалась осиротелой, сумной, как человек в страшном гневе. «Что со мной случилось? Неужели смерть красавца сводит со мной счеты?» Да, это она разбудила во мне чувство брезгливости к самому себе за убитую жизнь. Она заслонила и радость удачи, и тихую красоту умирающего вечера, и веселый говорок реки, доносившийся издалека, даже сладковатый воздух тайги мне показался с горчинкой.

— Если бы ты хоть раз побыл на тетеревином току, — вздохнула Аленка. — Сидишь на зорьке в березовой или сосновой роще и не шелохнешься. Кругом такая тишина — слышно, как роса с листьев падает. И вдруг — цок! цок! цок! Ну точь-в-точь как серебряной ложечкой о чайный стакан. А потом как зальется трелью с подсвистом и опять — цок! цок! цок! Смотришь на косача, а он важно так, генеральской походкой пройдется, поцокает, почуфыкает — и их уже двое. Слышишь, где-то отзывается еще один и еще. Соберутся стайкой и устраивают настоящий концерт песни и пляски. Один пройдется боком, боком, другой вприсядку, третий в вальсе бешеном закружится… Красота! А как поют! Голоса у них радостные, счастливые. Только одного я не люблю, когда они драться начинают. Косачи с чуфыканьем наскакивают друг на друга, секутся крыльями, расходятся, пригибают головы — ив новые атаки. «И чего им не хватает? — думала я не раз. — Кругом столько красоты, простора…» Елисеевич говорит: это они право на любовь в поединках оспаривают. Один, мол, завоевывает сердце возлюбленной песней, другой ловкостью и силой в бою… — Аленка умолкла и тут же с насмешкой в голосе добавила: — Один чудак из нашей партии такой концерт на магнитофонную пленку записал.

— Теперь его в городской квартире будет слушать?

— Дудки! Я сожгла пленку. Пусть не занимается кощунством. Красоту тетеревиной песни можно понять только на природе. Ее надо не только услышать, но увидеть в самом рождении.

Теплого окровавленного косача мы принесли к полыхающему костру. Аленка, соблюдая ритуал, мазнула мой лоб тетеревиной кровью и со смехом объявила, что я теперь коронованный охотник.

— Надеюсь, мы не станем есть косача сырым? — спросил я Аленку.

— Надо вырыть неглубокую ямку, положить в нее добычу, — посоветовала она, — присыпать землей, жаром. Через час ужин будет готов.

Зажаренного по-таежному косача «раздевать» оказалось проще простого: перья с него отстали вместе с желтоватой кожицей, потроха, ноги и голову Аленка быстро отделила ножом. Когда ужин был собран, она попросила меня принести воды. Я с пылающей головешкой в руке подошел к роднику, впадающему в Говоруху, зачерпнул котелок воды и быстро вернулся обратно. Аленка оставила в котелке воды на донышке, бросила в нее щепотку соли, и мы, макая жесткое, отдающее запахом хвои мясо в рассол, приступили к ужину. Я не стал расспрашивать Аленку, зачем она готовила рассол. Все было ясно без слов: применяя, пожалуй, одним геологам известные хитрости в кулинарии, она экономила наш скудный провиант.

Короткий ужин и отбой. Аленка клубочком свернулась на охапке сушняка и, подложив под голову кулак, быстро уснула. Я, подбрасывая в ненасытный костер сушняк, вначале не замечал, как летит время, но потом оно стало тянуться медленно, тоскливо и нудно. Чтобы как-то развеять скуку, я стал ножом вырезать на крепком полене фигурки лошадей, звезды… Они у меня получались, несомненно, хуже, чем у Виктора Гончарова. Но я духом не падал: резал и резал ножом полено, пока от него не остались рожки да ножки. Потом я принялся за шестиногий корень. Пузатый, с длинными щупальцами, корень мне показался похожим на осьминога. Я вспомнил «Бабку Барабулиху», сработанную Виктором Гончаровым из корня, найденного где-то на берегу кубанской речушки Бейсуг, и решил потягаться с ним в мастерстве. Не боги же горшки обжигают!

Мой осьминог вначале получился похожим на огромного таракана, а когда на нем обломились щупальца, он сделался свиньей без ушей, затем лягушкой, ежом и, наконец, шаром, напоминающим куриное яйцо.

Время за бестолковой работой пролетело незаметно. Аленка, проснувшись без побудки, посоветовала мне прикорнуть пару часиков.

Костер, Аленка с карабином, звездное небо и большая-большая луна куда-то исчезли, и только два мохнатых медведя еще долго лезли со мной обниматься, предлагали забить партию в «козла»… Я не помню, как один медведь обернулся редактором нашей газеты да как закричит:

— О-че-р-р-р-к в но-ме-р-р!..

Сны остаются с нами. А жизнь, полная тревог и суеты, голосом Аленки скомандовала подъем. Темно-малиновые головешки костра мы присыпали землей, залили водой и, поеживаясь от предрассветной прохлады, потопали к реке. Говоруха, одетая чистым туманом, мне напомнила полосу пушистых облаков под крылом самолета. И если бы не тихие всплески волн да не глуховатые удары хвостами жирующих тайменей, можно было бы еще подумать, что мы очутились в узком ущелье Кавказских гор, где по осени целыми днями клубятся туманы.

— Не рановато отправляемся? Впереди ничего не видно.

— Чудак! Неужели не чувствуешь в этом красоты? А еще о геологах писать собираешься. Какое же ты имеешь право говорить словами Гойи: «Я это видел»?

Возражать Аленке с моей стороны было бы непростительной глупостью, которую она могла легко принять за трусость. А я парень не робкого десятка. Правда, на колхозной птицеферме храбростью не отличился. Но вы меня поймите правильно: не мог же я в колхозе прослыть убийцей. Человек я сознательный и общественную живность напрасно губить не намерен.

Глава пятая

Аленка. Милая Аленка! Двое суток, проведенные вместе с тобой, убедили меня окончательно, что такие люди, как ты, действительно и солнцу и ветру родня.

Первые минуты путешествия в тумане казались полными неожиданностей. Может быть, я устал, готовясь к встрече со стерегущей бедой. Может быть, человек так устроен, что в любой обстановке только и силен тем, что не теряет веры в победу. А опасностей и разных каверз на Говорухе было хоть отбавляй. Аленка, не обращая внимания на молочную темень, напевала «Бирюсу» и вела себя так спокойно, словно мы плыли но знакомому, хорошо изученному пруду, в котором и воробью-то утонуть грешно.

На восходе солнца туман стал рассеиваться, оседать косматыми лоскутами по берегам. Первые лучи солнца пронизали посветлевшую дымку и разлились оранжевыми дорожками по воде. Наш плот стал двигаться быстрее. Умытые теплой росой берега стали казаться уютными, обжитыми. Им только не хватало ватаги юных рыбаков с котелками и удочками. Но тайга оставалась тайгой. Впереди плота что-то зафыркало, и я увидел маралуху с маленьким детенышем. Мать-красавица, заметив наше приближение, метнулась к отставшему малышу и вместе с ним вернулась на левый берег, откуда начинала переправу.

— Вот дуреха! — незлобиво обругала самку Аленка. — Не бойся. Не пугайся, милая.

Маралуха, выбравшись из воды, отряхнулась и языком начала согревать крохотного детеныша. Он ушастенькой головкой уткнулся ей между ног и, повиливая хвостиком, жадно припал к вымени.

— Попадись она браконьеру — конец! — поглядывая на маралуху, вздохнула Аленка. — Такое мирное животное и не щадят люди! Какое же надо иметь сердце?!

— Мы же косача не пожалели.

— Ну и что? — насупилась Аленка. — Если бы у нас были продукты, я бы никогда не разрешила тебе его убить.

И не забывай: косач — птица, маралуха — животное. Ну, самца по лицензии убьют — ладно. А вот самку… Да еще с таким ушастеньким… Пожил бы ты здесь, посмотрел бы, как двуногие шакалы все живое губят, — не такую бы песню запел. Конечно, люди не все одинаковые. Наш Елисеевич один раз сам чуть не утонул, спасая такого вот малыша.

А другим — плевать! Они ради проверки глаза на меткость сохатого завалят.

Аленка, Аленка! Милый ты мой таежный человек! Для тебя и звери, и рыба, и камни — святое наследие земли. Ты обо всем говорила с болью и только молчала о себе.

Туман уползал в звенящую от птичьих голосов тайгу. Аленка вытащила из кармана куртки блокнот и стала заносить в него какие-то пометки, — Пометки она подчеркивала жирными линиями, обводила кружочками и тихо напевала «Бирюсу».

Говоруха, покачивая плот на волнах, петляла и петляла по тайге. Когда солнцу надоело стоять в зените и оно стало клониться к западу, Говоруха выбралась из кедрача и помчалась вдоль отлогих песчаных берегов. Аленка спрятала блокнот в карман куртки и озадачила меня неожиданным вопросом:

— Ты женат?

— Успел!

— Любишь?

Отвечать на вопрос мне не хотелось. В молчании я тоже не видел особого резона и решил, как обычно поступают в такие моменты, клин вышибать клином:

— Ты же сама говорила, что люди о своих чувствах признаются не каждому.

— А ты расскажи. Я часто думаю: почему люди вначале женятся, затем — разводятся? Не пойму я этого. Честное комсомольское, до меня это не доходит! У старших начну спрашивать — молчат. А если объясняют, то обязательно туманно, путано. В книгах писатели больше женщин обвиняют и непременно к разводу за уши притягивают колхоз, Сибирь… Обидно, черт возьми, читать такие романы, в которых умные, красивые женщины настоящими подругами жизни бывают только до первого испытания. Неужели все женщины мещанки?

— А разве в жизни не бывает такого?

— А почему? Почему такое случается? — перебила меня Аленка и сама ответила на вопрос: — Мы научились многому: природу покоряем, космос штурмуем… А вот как управлять чувствами, не все знают. Неужели у нас нет умных психологов, которые смогли бы научить людей самому необходимому: беречь свою любовь?

— Прости, но я не консультант по таким вопросам.

— А я думала… — с грустинкой проговорила Аленка. — Эх, ты! А еще журналист! Женатый человек!..

Аленка умолкла и, о чем-то думая, загляделась вдаль. Я, стараясь держать плот на стрежне, навалился на кормовое весло.

На заходе солнца Говоруха обогнула полуостров-балалайку и, заметно сбавляя бег, покатилась по равнине. Аленка повеселевшими Глазами посмотрела на меня и таким голосом, словно доверяла великую тайну, объявила:

— До Лены рукой подать. Проголодался капитально?

— Потерпим.

— Сейчас причалим к рыбацкой сторожке й там перекусим.

Сторожка, окутанная зеленым мхом, мне чем-то напомнила избушку бабы-яги, которую я много раз видел в детстве на картинках. Она, правда, не стояла на курьих ножках и в ее единственное окошко не выглядывала горбоносая старуха с оловянными глазами. Сторожка была срублена на века из толстенных пихтачей, нижние венцы глубоко осели в землю, и от этого она вся перекособочилась, но выглядела не дряхлой, наоборот, крепущей, как дот.

Я попробовал плечом открыть дверь в сторожку и услышал за спиной Аленкин смешок. Она даже не смеялась, а как-то странно, с издевкой похихикивала, словно хотела сказать: «Давай, давай, паря! Посмотрим, что у тебя выйдет?»

Моя бестолковая возня с дверью надоела Аленке, и она начальственным тоном распорядилась:

— Посторонись!…

Прежде чем открыть дверь, Аленка повернула не замеченную мной вертушку на косяке. Мягко шлепнул засов, и дверь бесшумно отворилась. Мы переступили порог и очутились в темном, пропахшем дымом и смолой деревянном мешке. Пока я оглядывался в темноте, Аленка успела обшарить все уголки в сторожке. Через минуту она положила на стол, сколоченный из толстых обапалов, добрый кус соленой сохатины, копченого тайменя и сумку крепких ржаных сухарей.

— Вот это да! — глотая слюнки, обрадовался я. — Да тут еды на целый взвод солдат хватит!

— На чужой каравай рот не шибко разевай! — Аленка отрезала тоненькую дольку тайменя и достала из сумки один сухарь. — Остальное надо на старое место Положить.

Я, пожимая плечами, с недоумением посмотрел на Аленку. Она кус сохатины повесила на крюк рядом с камельком, тайменя и сухари положила на полку и, вытряхнув из вещмешка банку рыбных консервов, которую я раньше не видел, положила с провизией рядом, потом заставила меня «пожертвовать» половиной коробки спичек и объяснила святой закон тайги.

Ее рассказ был коротким, простым, но он сильно взволновал меня. Я закрыл глаза и увидел бредущего по тайге охотника. Он с ног до головы опушен инеем, шагает второй, может быть, и третий день. В его вещмешке давно кончился последний сухарь, в кармане пустой коробок от спичек, а впереди заснеженная тайга, тайга и тайга.

Охотник идет еще день. И еще одно утро. Лютый морозный ветер ему начинает казаться теплым, прокаленная до звона студью земля под ногами мягче пуховой перины… Охотник делает еще пять шагов, спотыкается и, уткнувшись головой в снег, начинает засыпать. Какое-то седьмое чувство как Электрическим током пронизывает его изможденное тело. Он, борясь сам с собой, делает рывок, встает на лыжи, с трудом переставляет задеревеневшие ноги и ясно начинает понимать, что с жизнью сведены последние счеты.

Окинет охотник помутневшими от горя глазами белый простор, сделает еще три — пять шагов вперед… Нет! Врешь, костлявая! Мы еще повоюем с тобой! Отступись, треклятая! Последние десять метров до избушки, обливаясь холодным потом, охотник ползет на локтях. У заснеженной двери сторожки, поднявшись на колени, он ощупью находит вертушку и… Здравствуй, жизнь!

Темный деревянный мешок ему кажется родным домом. Через час, отдышавшись, он разжигает камелек, благо люди здесь оставили все: и спички, и дрова, и соль, и сохатины добрый кус… Какими же словами он будет благодарить спасителей! Кто измерит его чувства к ним? Отдохнув и набравшись сил, он выйдет поутру за порог, улыбнется солнцу, улыбнется тайге и долго-долго будет диву даваться: «Да за тем вон распадком жилуха! И как это я…»

В пиковом положении может оказаться не только охотник. Зима в тайге частенько заарканивает геологов, пожарников, лесоустроителей… В ее ловушку может нежданно-негаданно угодить даже мой земляк Виктор Гончаров. Он за живыми камнями и говорящими корягами готов идти на край света. Ему только скажи: «Михалыч, я вот был у „черта на куличках“ и знаешь какой камень видел!..» После таких слов — пиши пропало. Он забудет все дела неотложные, расстелит на полу мастерской истертую карту и будет умолять до тех пор, пока ты ему не покажешь те «чертовы кулички», где ждет его живой камень.

— Закусывай — и айда! — напомнила Аленка. — Какого дьявола брови хмуришь?

Нет, Аленка! Не будет по-твоему, дорогая! Святой закон тайги разбередил мою душу, и я не хочу быть распоследним подлецом. Этот сухарь и кусочек тайменя в трудную минуту пригодятся другому. Пусть тот человек никогда не узнает моего имени. Неважно, кому он скажет спасибо, Главное другое: он еще больше полюбит жизнь и хороших людей на земле. А я, Аленка, сбегаю вон на ту прогалину, нарежу пучок, сдеру с них крепкую рубашку и за милую душу утолю голод. Ты же сама рассказывала, как вам однажды трое суток пришлось нажимать на свежие дудки — и ничего! А я разве из другого теста?

Сухарь и кусочек тайменя я отодвинул на край грубосколоченного стола и, стараясь придать голосу бодрости, предложил Аленке:

— Пойдем нарежем пучок.

Она крепко пожала мне руку и не то с укором, не то с болью за других проговорила:

— Закон в тайге родился давным-давно. Люди тогда о коммунизме никакого представления не имели. Лекций им о дружбе, равенстве и братстве не читали, плакатов, призывающих человека не быть свиньей, на каждом шагу не вывешивали…

Аленка, ты права. Спасибо! Твой урок мне здорово пригодится. Схлестнусь где-нибудь с чистоплюями и постараюсь прижать их к стенке законом тайги. Твое имя в этой схватке я непременно назову. А свое… Свое в таких случаях лучше «опустить». А то ведь эти сверчки зубы скалить начнут и пальцем в «идейного» тыкать. Я в таких случаях страшно лютым становлюсь. Долго ли до греха? Врежешь по шее цинику — и, как пить дать, угодишь на кончик пера фельетонисту Нюхачевскому или Черноглядскому. А там общественность начнет выражать свое мнение, в товарищеском суде «дело» разбирать станут… Короче, такое раздуют кадило — дымом захлебнешься!

Глава шестая

Вечерняя заря над тайгой догорала медленно, красиво. Ее бледно-розовое зарево постепенно сливалось с голубизной неба и становилось похожим на уснувшее море. Я за обе щеки уплетал сочные дудки. На сердце у меня было легко и радостно. Аленка тоже чему-то улыбалась. Я мельком взглянул на нее и поразился голубизне ее глаз. Они у Аленки были такие чистые и манящие, что я невольно отвернулся и, стараясь отогнать гаденькую мыслишку, неожиданно родившуюся в голове, начал думать о себе как о растиньяке. И делал я это не напрасно, с определенным умыслом, чтобы самому себе показаться противным. А то ведь с нами, мужиками, всякое случается.

Говоруха сделала две петли на равнине, и снова отлогие песчаные берега поплыли нам навстречу. Аленка, приглядываясь к темнеющему небу, забеспокоилась:

— До Лены полчаса ходу осталось. Пора причаливать к берегу и запастись бакенами.

— Бакенами?

— Смоляными.

— Я тебя не понимаю.

— Чудак! На Лене сейчас корабли один за другим снуют. Без огней на плоту — мигом под винтами очутимся! А тебе еще очерк писать…

Шутка с очерком разбередила мое желание во что бы то ни стало узнать о первом кладе Аленки. Я решил потолковать с нею после того, как мы погрузим на плот сосновые коряги, подобранные на берегу, но, не знаю почему, быстро забыл о своем намерении и теперь ничуть об этом не жалею.

Плот все ближе и ближе подходил к Лене. Я бы, конечно, проморгал заветную минуту, но Аленка ничего не прозевает. Она, заметив впереди белую дрожащую завесу, запела счастливым голосом:

— Там, где речка, речка Бирюса…

— Да какая Бирюса! — заметил я Аленке, когда Говоруха осталась позади и мы стремительно полетели вниз по широкой реке, одетой густым туманом. — Мы уже, пожалуй, по Лене мчимся.

Аленка, оборвав песню, посоветовала зажигать бакены. Кусок сухой бересты я сунул под смолистую корягу и чиркнул спичкой. Розовый язычок, медленно растекаясь, окрасил корягу оранжевым цветом.

— Зажигай второй!

Густые волны тумана над рекой редели и скатывались к берегам. Пологие берега Лены мне казались одетыми сугробами мягкого снега. Черная, как вороненая сталь, река — бесконечной дорогой.

На небе вспыхнули звезды. Из-за сопок показалась кровавого цвета луна и, покачиваясь над сонной тайгой, расстелила на воде светлые дорожки. Где-то далеко послышался рыдающий гудок.

Аленка обрадовалась:

— Готовь быстрее факелы! Впереди — танкер.

Я топориком отсек корни на коряге. Рыдающий гудок раздался снова, на этот раз громче и ближе.

— Честное комсомольское, нам везет! Они нас быстро заметят. Случай чего — пали вверх из дробовика!

Аленка давала мне советы, наставления… Я от волнения плохо разбирал ее слова и жил только одним: быстрее распрощаться с плотом и ощутить под ногами устойчивую палубу.

Встречу с танкером долго ожидать не пришлось. Он выплыл откуда-то из-за темной стены сосен. Мощный луч прожектора, распарывая седую дымку над водой, заплясал на тусклых волнах.

— Факелы!.. Факелы!..

Две пылающие головешки Аленка взяла в руки и засемафорила танкеру. Вахтенный в ходовой рубке отозвался тремя гудками.

— Заметили! — закричала Аленка. — Нас заметили!

Короткие гудки повторились еще раз, потом нас ослепил прожектор, и мы, налегая на весла, круто взяли вправо.

Только бы конец не прозевать! — забеспокоилась Аленка. — Гляди в оба!

— Э-э-э-й! — послышалось с танкера. — Ло-ви-и-и!

Веревку с плетеной «грушей», шлепнувшуюся на плот, я проморгал. Но Аленка не прозевала. Она быстро подхватила ее, зачалила под бревно на носу плота и с досадой прошипела:

— Ш-ш-ля-па!..

— Бакены гаси! — закричал тот же басовитый голос. — Бакены, так твою…

Аленка ногой столкнула в воду чадящие коряги и, не выпуская из рук конец, крикнула:

— Выбирай слабину!

Я двумя руками схватился за веревку и почувствовал, как наш плот ходко приближается к еле ползущему танкеру.

— Держи трап! — прокричали сверху. — Носит тут всяких!

— При подъеме ногами упирайся в борт, — предупредила Аленка.

— Вы там живые? Шавялись!

Первой на танкер поднималась Аленка. Снизу мне было видно, как она, упираясь в борт ногами, ловко перебирала руками веревочный трап. Я подумал, что подъем — дело пустяковое, и мысленно упрекнул свою наставницу за стремление все время поучать меня, но вскоре убедился в обратном. Когда настал мой черед, я лбом «поцеловал» стальной борт корабля и, раскачиваясь, повис на трапе. На палубе кто-то прокричал:

— Дяржись, баба!

Я крепче схватился за веревочную лестницу и полетел вверх.

— Братцы, да он мужик! — раздался хохот, когда я мешком перевалился через леер. — И с ружьею! Не вздумай стрелять, паря!

Простуженный бас потребовал прекратить «хаханьки» и, едва я успел подняться на ноги, приказал:

— Сдайте дробовик! Предъявите документы!

— Я вам по-русски говорю, — раздался за моей спиной голос Аленки. — Мы действительно…

— Разговорчики!

Я вспомнил, что мои документы остались в костюме, который по совету Тимофея Елисеевича пришлось сменить на робу, чертыхнулся.

— Выходит, и ты беспаспортный? — уточнил человек, обладающий басом, и снял с моей головы кепку. — Братцы, да он стриженый! Откуда драпанул, подлюка?

— Товарищи! — взмолилась Аленка. — Честное комсомольское…

— В трюм! Этих «геологов» теперь по всей тайге ищут!

— Вы за кого нас принимаете? — загорячился я, вспомнив, что партбилет хранится у меня в кармашке нательной рубахи. — Аленка вам правду говорит.

— Заткнись! Вот как врежу по шее — темнить перестанешь!

— Попробуй!

— Кеша, кинь ему пачку!

— Что тут происходит? — раздался у рубки голос капитана.

— Стриженый «геолог» права качает! — объяснил высокий мужчина, его звали Кешей. — Этого — в трюм! А вертихвостку куда?

— У вас на судне пираты или команда? — Я шагнул к капитану. — Документы я действительно забыл у геологов. Но один находится при мне. Могу предъявить.

— Прошу в каюту, а оружие сдайте, — сказал капитан.

Толпа на палубе расступилась. Мы с Аленкой направились к ходовой рубке и услышали, как на полубаке говорили сразу несколько человек. Один голос, грубый и сиплый, старался переспорить всех:

— Кешу не проведешь! Все ясно: тип стриженый, и рожа у него…

— Сам ты рожа! — перебил другой голос. — А если действительно газетчик?

Капитан усадил нас в мягкие кресла, приказал вахтенному разбудить Михеевича и, прохаживаясь по каюте, вытер белоснежным платком вспотевший лоб. Михеевич, застегивая на ходу китель, появился сразу же, окинул нас изучающим взглядом и представился:

— Второй помощник капитана Михей Михеевич Михеенко. Шо тут случилось?

Капитан события объяснил кратко. Михей Михеевич, просмотрев в моих руках партбилет, вздохнул.

— Да-а, — протянул капитан. — Гадко получилось. Вернется товарищ в Москву и такое о нас распишет…

— Критику признаем объективной, — приуныл Михей Михеевич. — Вы уж не обессудьте нас, товарищи. Иннокентия тоже надо правильно понять…

Капитан и Михеевич извинялись долго, искренне, а когда исчерпали запас слов, заговорила Аленка.

— Забудем эту историю, — предложила она. — Вы только нас в Брусничном высадите и чаем угостите.

Лицо капитана посветлело, сделалось моложе, приятней. Он выскочил из каюты, кому-то что-то шепнул, и на столе появилась отменная закуска. Я, забыв обиду, потянулся за куском копченого осетра. Капитан и Михеевич переглянулись, и рядом с закуской «выросла» бутылка коньяка.

— Выпьем мировую, — предложил капитан. — Иннокентия вы тоже правильно поймите… Мы и сами теперь не знаем, как ему помочь.

Я хотел поинтересоваться, что за человек Иннокентий, но мне помешала Аленка:

— Приглашайте и виновника сюда. Не будем прибавлять ему боли.

— А шо, идея! — оживился Михей Михеевич. — Петр Анисимович, я кликну Иннокентия.

В каюту Иннокентий вошел размякшим, подавленным и, не поднимая большой кудрявой головы, спокойным голосом произнес:

— Простит товарищ — спасибо. Не захочет — готов отвечать.

— Скверно получилось! — приглашая Иннокентия к столу, повторил капитан. — Ну, садись, садись. Товарищи все уже забыли.

Иннокентий тяжело опустился в кресло, поднял голову и ясными глазами посмотрел мне прямо в душу. Большие карие глаза у него затуманились, дюжие плечи вздрогнули, и он протянул мне широкую ладонь. Я с легким сердцем пожал его руку и, заметив, что он снова опустил голову, посоветовал не расстраиваться из-за пустяков.

— Ты лучше кепку одень, — сдавленным голосом попросил Иннокентий. — Не могу смотреть на стриженых. Те двое…

— Янчук! — повысил голос капитан и мягче добавил: — Ну, товарищи, выпьем мировую!

Четыре стакана звянули над столом и, опустошенные до дна, выстроились рядом. Мы с Аленкой дали волю разыгравшемуся аппетиту. Иннокентий, понюхав корочку хлеба, закурил. Капитан и Михеевич тоже задымили.

Время за ужином пролетело незаметно, а когда на ходовой рубке склянки пробили десять, капитан предложил Иннокентию проводить нас в спальную каюту. Иннокентий первым, мы — за ним вышли на палубу. За бортом глухо плескались волны. Под мягким светом луны они казались смазанными маслом.

— Смотрите, звезды купаются! — заметила Аленка. — Красота!

Я, остановившись у леера, загляделся в реку. Крупные звезды действительно перепрыгивали с волны на волну и убегали куда-то назад. Луна расстилала по воде серебристую дорожку. По берегам шумела и шумела вековая тайга.

— У нас тут вольготно, — вздохнул Иннокентий. — Только я перестал замечать эту красоту. Ты уж, паря, не таи зла…

— Бросим об этом, Кеша.

— Это плохо, правда? Такую красотищу и не замечать. А знаешь, почему такое случилось?

Иннокентий помолчал, шумно, как кузнечный мех, вздохнул и, доверчиво обняв нас с Аленкой, поведал о страшной беде. Рассказывал он об этом тихо, с болью, которая, пожалуй, будет всю жизнь терзать его душу. А если и пройдет — не скоро.

В каюте, взволнованный рассказом Иннокентия, я долго не мог уснуть. Не спала и Аленка. В темноте я на столике нащупал папиросы и услышал, как она всхлипнула.

— Ты не спишь?

— Закрою глаза и вижу этих стриженых. Ты скажи: откуда появляются такие звери на земле? У-ух, сволочи!

Аленка еще раз всхлипнула и умолкла. Я, накурившись до тумана в глазах, тоже не мог уснуть. Только закрою глаза, и вижу Иннокентия, падающего к холодным ногам жены, которую бандиты убили на берегу ручья, куда она пришла на третий день после свадьбы полоскать белье.

Глава седьмая

Утром Иннокентий постучал в каюту и сообщил, что мы подходим к Брусничному. Наши сборы были недолгими. Аленка с пустым вещмешком, я с дробовиком и карабином поднялись на палубу.

— Так не пойдет! — засуетился Иннокентий. — Я вам ушицы свеженькой приготовил. Айда на камбуз!

Вкусной ушицей Иннокентий нас угощал от души и сокрушался, что мы не можем справиться с двойной порцией. После завтрака мы втроем вышли на палубу. Свежее утро, чистое небо, умытая, помолодевшая тайга, широкий простор, зовущий куда-то далеко-далеко, — все это настраивало на дружескую беседу, но мы почему-то молчали.

Минут через пятнадцать на отлогом берегу показались деревянные постройки. Танкер заметно начал сбавлять скорость. Матросы по команде боцмана стали готовить к спуску шлюпку. Аленка и Иннокентий тихо разговаривали. Голос Иннокентия мне показался мягким, душевным. Аленка вынула из кармана куртки блокнот, что-то торопливо написала и, вырвав листок, вручила Иннокентию. Он улыбнулся. Аленка тихо спросила:

— Напишешь?

— Ответишь?

— На одно — двумя.

Иннокентий бережно пожал маленькую ладошку Аленки и шепнул ей что-то на ухо. Она кивнула головой. Я не захотел быть «третьим лишним» и отошел к шлюпке.

Танкер, сбавляя и сбавляя скорость, остановился.

— Шлюпку на воду! — скомандовал боцман.

— Всего хорошего, друзья! — прибавил капитан.

Я не заметил, когда Аленка оказалась рядом со мной в шлюпке. Матросы дружно налегли на весла. Шлюпка спорыми рывками пошла к берегу. Аленка повернулась к танкеру и помахала рукой. Я в душе позавидовал Иннокентию и упрекнул себя за нахальство. С нами, мужиками, такое случается: заметим рождение теплого, чистого — и просыпается в душе бес зависти.

Шлюпка носом ткнулась в прибрежный песок. Мы с Аленкой поблагодарили матросов и, подхватив свое имущество, быстренько высадились на берег.

Я шел впереди, Аленка — следом. Минуты через две ее шаги затихли. Я оглянулся. Она стояла лицом к реке и махала рукой.

«А девка, видать, не промах! Да и он парень не лыком шит!»

Аленка догнала меня у огромного штабеля сосен, взяла свой карабин и, как бы сама с собой, заговорила:

— Тяжело человеку. Очень тяжело. Пусть пишет. Ответы постараюсь давать теплые. Ему сейчас так не хватам радости. Говорят, одна капля радости сильнее бочки яда. Это правда?

«Аленка, прости меня за „девку не промах“. Я не хотел подумать худо о тебе. Сам не знаю, как это получилось».

Она шагала со мной рядом и твердила свое:

— Вот если бы люди каждый день дарили друг другу по капле радости. Представь, какой красивой была бы жизнь на земле. Неужели людям это трудно делать?

Тропинка обогнула приземистый барак и привела нас к финскому домику с белым флагом на крыше. Метрах в двадцати от домика, на полянке, я увидел вертолет, гору ящиков, бочки…

— Вот и наша база, — пояснила Аленка. — Но почему никого не видно? Ах, да! Сегодня суббота. Если Гукин ушел на охоту — сутки, а то и двое проторчим здесь.

Тревога Аленки оказалась напрасной. Гукина мы нашли у колодца. Растирая розовое тело махровым полотенцем, он на наше появление не обратил никакого внимания. Коротконогий, всклокоченный, с широкой грудью, заросшей бурыми волосами, он походил на медведя. Закончив растирание, Гукин стал подпрыгивать на носках и, пыхтя, наносить воображаемому противнику удары. Аленка раза два окликнула его — напрасно. Он по-прежнему молотил «недруга» кулаками — гирями и шумно выдыхал из могучей груди: «Пых-пах! Пых-пах!»

Аленка, щелкнув затвором карабина, выстрелила вверх.

— У меня выходной, — отозвался Гукин. — Я привык уважать советские законы.

Аленка дослала в ствол карабина новый патрон и пошла на Гукина. Он заискивающе улыбнулся, сделал еще пару приседаний и, подняв руки вверх, трагическим голосом прогнусавил:

— Паду ли я, сраженный пулей…

— Кончай паясничать! Мы к тебе четверо суток добирались…

— Помилуйте, богиня!

— Вот он весь тут! — шепнула Аленка. — Но я знаю его слабинку.

Гукин что-то гнусавил о правах каждого гражданина на отдых, намерении махнуть в тайгу… Аленка, почувствовав, Что он действительно может улизнуть от нас, пошла на хитрость.

— Антон Сидорович, — ласково обратилась она к Гукину. — Ловите минуты счастья. Такого может не повториться.

— Что я слышу?

— Я к вам с писателем в гости пожаловала. Вы давно мечтаете завести творческую дружбу с человеком, понимающим толк в поэзии. Знакомьтесь.

— Щетинин, — представился я.

— Рад! Очень рад с вами, так сказать, персонально… Читал! Читал вашу «Совесть в крапинку», «Закрытые окна»… — Гукин перечислил пяток моих фельетонов, несколько корреспонденций и елейным голосом продолжал: — Я ведь тоже в некотором роде пытаюсь глаголом жечь сердца. Правда, мы работаем в разных жанрах. Но это суть дела не меняет. Я больше нажимаю на романы в стихах. Наши поэты почему-то перестали их сочинять. Но об этом после. Разрешите, так сказать, для первого знакомства одну главу из нового романа?

— Пожалуйста.

Я шар земной держу на ладони!

Могу и на пальце, как глобус, вертеть…

Мне захотелось крикнуть: «Хватит!» Аленка шепотом взмолилась:

— Не перебивай! Ты нас погубишь!

Гукин, не щадя голосовых связок, выкрикивал строчки, жестикулировал, тряс всклокоченной головой. По отдельным словам я понял, что он и звезды, и луну, и солнце в карманах носит. А что касается морей, океанов и «протчих» водоемов, он может слить их в один бокал и, если захочет, в день опохмелки тремя глотками осушит хрустальный кубок с «влагой водяной».

Минут через пятнадцать Гукин сделал передышку, снисходительно посмотрел на нас и предложил оценить еще одну главу из лирико-драматической трилогии. Я понял, что возражать бесполезно, махнул рукой. Валяй, мол, паря!

Любовь моя огнелюбистая!

У нее кровь — горячекровянистая!

Она жарче огня огнистого,

Ярче солнца солнценистого!

Она — как вулкан развулканистый…

Все было в Гукинской любви: и страхи нечеловеческие, и океаны «ревности-ревнистой», и «смерчи-ураганы», и… Ей только не хватало одного: чудного мгновенья.

«Ну как?» — глазами спросил меня Гукин.

— Браво! Браво, Антон Сидорович! — зааплодировала Аленка, подмигивая мне. — Прочитайте еще что-нибудь.

— Хочется послушать более компетентных товарищей, — охрипшим голосом произнес Гукин.

— Мне больше корреспонденции строчить приходится, — покривил я душой. — Но зерно у вас есть. Есть и полова. Половы, пожалуй, больше. В нашем деле ведь как бывает: тонну бумаги изведешь — два свежих слова добудешь.

— Я о своей поэзии, — не унимался Гукин. — Лично вам нравится?

— Потрясен! Честное слово, потрясен!

— Варимся, так сказать, в собственном соку. Настоящих ценителей поэзии среди наших камнещупов не встретишь. Сам — поэт, и критик, и слушатель. Прямо скажу: не легко! Но я духом не падаю! Да, кстати, а вы как в наших краях оказались? Сюжетиков, так сказать, подхватить свеженьких прилетели? Этого добра здесь навалом! Желаете, я вам сотню подарю!

— Беда у нас, Антон Сидорович, — заторопилась Аленка. — Большая беда! Криница в тайге умирает. И продукты кончились…

— Почему не связались по рации?

— Она испортилась. Помогите, Антон Сидорович. Вся надежда только на вас.

Гукин помрачнел и вопросительно посмотрел на меня. Я понял, что он, набивая себе цену, хочет услышать мою просьбу, и поддержал Аленку:

— Действительно, дело дрянь. Надо как-то развернуться побыстрее.

— Я всех рабочих в город отпустил. И вертолетчики на рыбалку подались.

— Рабочих заменим мы, — не отступала Аленка. — Вертолетчиков сиреной можно вызвать.

Гукин потер ладонью толстую шею и, не претендуя на гонорар, поинтересовался, как «протолкнуть» в печать отрывочек из романа, затем согласился отпустить продукты.

— А рацию? — напомнила Аленка.

— Ладно!

— Я всегда говорила: поэты — чуткие люди! И палаток бы новеньких парочку. К нам приехали на практику московские студентки. Сами понимаете, неудобно девушкам вместе с мужчинами спать.

— Хорошенькие? — приосанился Гукин. — Надо заглянуть к вам: бытом, так сказать, поинтересоваться, тем-сем…

— Прилетайте, Антон Сидорович. Стихи девушкам почитаете. У нас такая скука!..

— Я стихами не балуюсь. Я в эпическом плане вкалываю.

— Тем лучше! Мы будем ждать, Антон Сидорович. Чур не обманывать!

Шутками, прибаутками и напускной серьезностью Аленка добилась своего. Гукин открыл склад, заполнил накладные и, указав пальцем на ящики, разрешил загружать вертолет.

— Без веса? — удивилась Аленка. — Нет, Антон Сидорович, так дело не пойдет. Вдруг сами себя надуете?

Гукину протест явно не понравился, но отступать было некуда. Мы взвесили продукты, проставили в накладных фактическое их количество и начали выносить ящики из склада. Гукин, мурлыкая, прохаживался вокруг стола и косился на Аленку. Она делала вид, что не замечает его недовольства, интересовалась:

— Вы и песни сочиняете, Антон Сидорович?

— Я сказал ясно: мелочью не занимаюсь!

— А я думала… — притворно вздохнула Аленка. — Вы бы попробовали, Антон Сидорович. Хороших песен мало.

— Некогда пустяковиной заниматься! Шевелитесь быстрее.

Ящики с консервами, кули с мукой, рогожевые мешки с картофелем, рацию, новенькие палатки мы стали перетаскивать к вертолету. Аленка все время старалась груз брать потяжелей, а когда я упрекнул ее за горячность, она, щуря глаза, показала мне кончик языка.

— Это не делает тебе чести.

— Ты лучше свою жену береги. С чужими вы ангелы, а своих жен… Скажешь, я не права?

На эту тему у нас с Аленкой разгорелся спор. Я не знаю, кто бы в нем одержал верх. Перепалку вскоре пришлось прекратить. После воя сирены, запыхавшись, на базу прибежали вертолетчики. Аленка мне приказала держать язык за зубами и начала их умолять немедленно вылететь в лагерь. Вертолетчики уточнили квадрат на карте, и мы через несколько минут поднялись в воздух.

В кабине вертолета стоял такой грохот, точно мы сидели в металлической бочке, по которой колотили палками. Аленка, глядя на меня, шевелила губами. Я коснулся пальцами ушей: дескать, ничего не слышу. Она вынула из кармана куртки блокнот и карандашом написала: «Дура я, дура! Влетит мне от Елисеевича по первое число. И поделом!»

Я ответил:

«Победителей не судят».

Она прочитала и, улыбаясь, написала:

«Я бы так никогда не поступила. Гукин — это тип! Жаль вертолетчиков. Они ребята — во!»

Час путешествия на вертолете мне показался вечностью. Когда он завис в одной точке и пошел на снижение, я несказанно обрадовался. Вертолет наконец коснулся колесами земли, взревел еще раз и затих.

В ушах у меня стоял звон и шум. Я не заметил, когда открылась дверца в брюхе вертолета, и, услышав радостные голоса, обернулся. Первым в дверцах показался сияющий Криница. Не обращая на меня внимания, он крепко пожал Аленке руку.

— Ты и в огне не сгоришь, и в воде не утонешь!

Аленка похвалу выслушала спокойно, а когда Криница скомандовал геологам разгружать вертолет, спросила:

— Тимофей Елисеевич, здорово ругать будешь?

— За какие грехи? — брови у Криницы шевельнулись. — По-моему, ты благодарность заслужила. Или опять какой-нибудь фокус выкинула?

— Пришлось Гукину дым в глаза пустить. Вы же знаете этого типа!

Тимофей Елисеевич задумался и, супя кошлатые брови, спокойно произнес:

— Пора с ним кончать. Напишу докладную в управление. Начальники других партий поддержат меня.

— Я не об этом. Выгнать Гукина всегда можно. Вы его к нам рабочим переведите. Он на базе от безделья в графоманию ударился: романы в стихах сочиняет, трилогии, драмы… Вот я и предлагаю взять Гукина к нам рабочим.

— Этого еще не хватало! — побагровел Криница. — Ты, Аленка, знаешь…

Тимофей Елисеевич не договорил, что должна знать Аленка, чертыхнулся и, пожимая плечами, быстро зашагал к палаткам. Мы с Аленкой пошли за ним. Криница оглянулся и, прибавляя шагу, повернул к пылающему костру. Аленка забежала ему вперед.

— Опять за рыбу гроши?

— Так вот у нас и получается, — не сдавалась Аленка. — Одному безразлично, другому возиться не хочется… А человек на глазах под гору катится. Он скоро воровать на складе начнет. Схватимся — поздно будет. Мы тут коллективно быстренько его от графомании излечим. Повкалывает на свежем воздухе — мозги проветрятся.

— Неужели у меня других забот мало? — вспылил Криница. — Да твоего Гукина к нам на аркане не затянешь. Что он, не понимает, где жареным пахнет?

— Сам прибежит! Спорим? — Аленка протянула Кринице руку. — Вы только дайте добро. Честное комсомольское, через два дня будет здесь.

Криница понял, что возражать бесполезно, усмехнулся и покачал головой. Аленка с жаром стала его заверять:

— Мы из Гукина за один сезон человека сделаем. Я его в свою бригаду рабочим возьму. Договорились?

— Будь по-твоему, — сдался Криница. — А какого ты дыму ему в глаза напустила?

— Загнула, что у нас один человек богу душу отдает.

— Это кто?

Аленка, виновато глядя на Криницу, покраснела.

— Я так и знал! Ты без этого никак не можешь! И в кого ты такая уродилась? Да твой Гукин по рации шуму на всю тайгу наделает!

— А мы его опередим. Сейчас установим свою рацию, и порядок.

— С такими выходками пора кончать, Аленка. Чует мое сердце: и себя подведешь, и нас в галошу посадишь. Вертолетчикам, конечно, тоже загнула?

Криница говорил сурово, слова подбирал веские, колючие, но его выдавали глаза. Они у Тимофея Елисеевича были радостные, и от этого его лицо казалось красивым, добродушным, хотя он и супил брови. Аленка раскаивалась, но в ее глазах тоже плясали бесенята.

— Ты вот что, Аленка, — перешел на официальный тон Тимофей Елисеевич и тут же выдал себя: — Хорошо нам с тобой, стрекоза окаянная! Честное слово, хорошо!

Пока Тимофей Елисеевич объяснялся с Аленкой, геологи закончили выгрузку вертолета, разбили новые палатки, настроили рацию и всех пригласили на горячий чаек. Аленка, опережая события, объяснила «ребятам — во», что больного еще вчера отправили на случайно подвернувшемся самолете в Усть-Кут. Не знаю, поверили они Аленке или нет, но разговор о больном больше не возникал.

После чаепития Тимофей Елисеевич как бы случайно оказался рядом со мной. Попыхивая трубочкой-несогрейкой, он пристально посмотрел мне в лицо, улыбнулся и шутливо спросил:

— Ну-с, батенька, добыли материален? Надеюсь, Шумейкин будет доволен?

— Выговором, пожалуй, не отделаюсь, — признался я. — Но наказание меня теперь нисколько не страшит.

— Рад за вас, батенька! Очень рад! А то вы вначале совсем духом пали. Артему Петровичу передайте: Криница при встрече обязательно наломает бока. Ох, и намну!

Короткая беседа с Криницей помогла мне открыть в себе что-то новое, красивое, чего я раньше, в сутолоке газетной жизни, не замечал за собой. Мне чертовски захотелось пожить среди геологов хотя бы еще недельку, подышать чистым таежным воздухом, вместе с ними «прощупать» последний квадрат богатой кладами земли, но срок командировки звал в обратный путь.

Тимофей Елисеевич и Аленка попросили вертолетчиков подбросить меня в Усть-Кут. Они охотно согласились «послужить прессе», и я через полчаса оказался на пассажирском аэродроме.

Первым рейсом вылететь на Иркутск мне не удалось. Черные облака затянули небо, и где-то далеко за хмурыми сопками заурчал гром. Но радио объявили, что полеты временно отменяются, и пригласили пассажиров в гостиницу. Я взял чемоданчик и вместе с другими пассажирами направился к небольшому белому домику на опушке соснового леса. Люди по дороге в гостиницу ругали Аэрофлот, давали клятвы никогда в жизни не пользоваться его услугами… Один бородач, в кожаной куртке и в резиновых высоких сапогах, старался больше других:

— Мало! Мало наши газетчики фельетонят небесные порядочки! Они только за романтикой в тайгу прилетают!..

Бородач ругался вдохновенно, с каким-то особым наслаждением и одержимостью. Я шагал с ним рядом и, вспоминая Аленку, верил: она найдет и золото, и алмазы, и залежи хрусталя… Все это у нее впереди. Честное слово, впереди! Такому человеку, как Аленка, природа обязательно откроет свои тайники! Она не может держать их от нее в секрете.

Бородач у гостиницы чертыхнулся последний раз и умолк. Поднимаясь по ступенькам на крыльцо, я еще раз подумал о самом драгоценном кладе Аленки и, как наяву, представил встречу с редактором нашей газеты. Она должна состояться сразу, как только я перешагну порог редакции. Артем Петрович Шумейкин пригласит меня в кабинет и, попыхивая горьковатым дымком дешевой сигареты, вкрадчивым голосом осведомится:

— Когда очерк увидим в полосе?

Семь бед — один ответ. Я бодро перешагну порог его кабинета, смело посмотрю ему прямо в лицо и твердым голосом отвечу:

— Вернулся с проколом!

Порог

Глава первая

Февральский мороз расписал окна в кабинете Игоря Задольного такими картинами — залюбуешься. Правда, с первого взгляда не каждому удастся понять красоту полотен зимушки студеной. Тайну шедевров она открывает глазу острому, душе чистой, широкой. И чем дольше Игорь смотрел на разрисованные стужей окна — яснее видел.

В левом углу одного окна из кипящей морской пучины на каменистый берег выходил широкогрудый дядька Черномор с разудалыми молодцами. Богатырей у разлапистого дуба встречал кот ученый хлебом-солью. Голоплечие русалки, наоборот, прятались за кустами разбутонившихся камелий. В центре окна на буйногривых скакунах величаво и гордо, как цари на троне, восседали три русских воина. Старший из них, окладистобородый, в сверкающей кольчуге, широкую ладонь козырьком держал у глаз и тревожно глядел на опушку соснового леса, словно из-за нее должна была вот-вот появиться несметная сила врагов.

Игорь Задольный весело, как закадычному другу, подмигнул старому богатырю и на чистом листке написал:

«Ирина, здравствуй!»

Письма Игорь сочинять не мог и не любил. Они всегда у него получались сухими, краткими. Но ответить на весточку из Москвы надо было обязательно. И не просто: жив, здоров… Ему хотелось рассказать Ирине Златогорской о своем житье-бытье подробно, откровенно и спросить прямо: приедет она в Яснодольск или снова будет «пробиваться» в аспирантуру?

Игорь попытался продолжить первые строчки письма — ничего не получалось. Слова на бумагу ложились бледные, какие-то холодные и, главное, говорили совсем не о том, о чем хотелось поведать. Но стоило ему начать рассказ о химкомбинате, молодом городе, плохих концертах в новом Дворце культуры, дело пошло на лад.

Убористые строчки письма Игорь прочел дважды и опять остался недоволен. Ответ Ирине получался деловым, суховатым, без романтики, красоты. Но где все это взять? Подмосковье не Сибирь. Может быть, красота Яснодольска в белых фасадах домов, ровных, как натянутая струна, улицах? Да разве москвичку таким удивишь! Она живет в Кунцевском районе столицы. Ее дом стоит в десяти шагах от березового леса. По утрам Ирина из окна кооперативной квартиры, расположенной на двенадцатом этаже, любуется Ленинскими горами. Перед восходом солнца они одеты чистым туманом и кажутся совсем рядом. Когда солнце немного поднимется над землей и туман легкими волнами скатывается по зеленым склонам к Москве-реке, Ирина видит выгнутый янтарной радугой трамплин, синеющие леса… Но самая лучшая картина впереди. Она вырисовывается неторопливо, как выплывающий из-за морского горизонта теплоход. Разница в одном: человек с морского берега корабль начинает замечать по мачтам, надстройкам, трубам… Университет выплывает из чистой голубизны вначале пристройками, чем-то похожими на крылья огромной птицы, затем над крыльями растет здание главного корпуса, и храм науки на Ленинских горах становится похожим на хрустальный дворец.

Вот и попробуй Игорь козырнуть красотой Яснодольска. Ирина прочтет письмо, прищурит чуточку выпуклые глаза и, улыбаясь краешком тонких губ, обязательно упрекнет Задольного в опрощении, попытках разбудить у нее, коренной москвички, любовь к «чертовым куличкам»… Он, конечно, мог бы рассказать, как весной на окраинах Яснодольска по вечерам поют соловьи и в сосновых борах, когда начинают увядать зори, глухари справляют свадьбы. Ирину и этим не удивишь. Соловьи у нее заливаются прямо под окнами. Яснодольские сосновые леса она нарисует в своем воображении таежной глухоманью, вялые зори идиллией провинциалов… Нет, все это не то. Честное слово, не то! Ирина обязательно сделает вывод: «Каждый кулик свое болото хвалит».

Игорь перебрал в памяти почти все приметы нового местожительства, события в личной жизни, но чего-то красивого, большого так и не нашел. Все ему казалось обыкновенным, простым. Он скомкал лист бумаги, испещренный торопливыми строчками, бросил в корзину и занялся проверкой экономических расчетов, подкрепляющих содержание докладной записки на имя министра.

Колонки цифр, выверенные десятки раз, доказывали неопровержимую истину: Яснодольский химкомбинат надо переводить на выпуск минеральных удобрений высокой концентрации.

После небольших поправок в статье транспортных расходов Игорь остановился на пятой странице докладной записки и прочитал вслух один абзац:

— «Производство минеральных удобрений высокой концентрации позволит государству сберечь десятки миллионов рублей на строительстве в колхозах и совхозах аэродромов, хранилищ… Зачем производить миллионы тонн удобрений? Время и жизнь требуют количество заменять качеством».

Шестую и седьмую страницы Задольный перелистал, не читая, на восьмой подчеркнул красным карандашом строчки:

«На всех химкомбинатах, производящих минеральные удобрения, надо построить обогатительные фабрики. Капиталовложения окупятся с лихвой через два-три года. Ведь наше сельское хозяйство с помощью химии становится на путь индустриализации, выступает в качестве прямого „продолжения промышленности. В производстве хлеба сейчас участвуют не только крестьяне, но и их верные помощники — машиностроители, химики, работники науки… Используя плоды общественного труда, селяне с каждым годом повышают урожаи зерновых. Если мы дадим труженикам села минеральные удобрения высокой концентрации и они повысят урожайность на один процент — страна получит дополнительной продукции на 500 миллионов рублей. Эти средства можно вложить в дальнейшее развитие сельского хозяйства. Они дадут возможность государству снизить закупочные цены на сельхозпродукты. Снижение первых цен повлечет за собой снижение розничных на мясо, масло, молоко… Выгода получается двойная: и крестьянам и рабочим“.

Докладную записку, расчеты, новую технологию выпуска минеральных удобрений высокой концентрации Игорь запечатал в конверт и только стал писать на нем адрес, как в кабинет торопливо вошел старший аппаратчик Василий Денисович Гришин. Задольный взглядом пригласил его присесть на диван.

— Некогда, Николаевич. Давление почему-то в двух колоннах синтеза чуток упало. Подстегни компрессорщиков.

— Давление? — снимая телефонную трубку, удивился Задольный. — Алло! Алло! Компрессорную! Компрессорная? Вы что, уснули? Да, Задольный. Давление, говорю, в двух колоннах синтеза падает. Нормальное держите? Кончайте темнить! Прибавьте немедленно! Не можете? А если прекратится синтез аммиака? Попробуете? Так бы сразу и действовали. У меня все. Привет семье и детям.

Телефонную трубку Игорь положил на аппарат, чертыхнулся в адрес компрессорщиков и заверил Гришина, что все будет в порядке.

— Ну, мне пора в цех, — заторопился старший аппаратчик, поправляя на голове кепку-блин. — Загляну на шестую установку. Там сегодня новичок дежурит.

— Незабудкин?

— Он самый.

— В институт собирается поступать. Решил стать технологом. Советую ему идти в Менделеевский.

— Такого за порог не выставят, — заметил Василий Денисович. — Он сразу прямую линию в жизни поведет.

— Как это понять?

— Просто. Такой парень не будет шарахаться из одной стороны в другую, как молодые герои в некоторых книжках. Вчера читал одну — плевался. И в какие только края в ней не порхают желторотики. Не обессудь, Николаевич, доживут такие оболтусы до седых… в поисках-побегушках и еще гордиться „подвигами“ начнут. Для них бы особый закон надо придумать. Они бы сразу перестали мотаться как неприкаянные по земле-кормилице за родительские грошики. Ну, я пошел.

Василий Денисович сдвинул на затылок кепку и, чуточку припадая на правую ногу, скрылся за дверью. Игорь взял новый лист бумаги, сосредоточился и, обдумывая каждое слово, начал писать второе письмо:

„…Ирина, я не знаю, какой бы из меня вышел кандидат наук, если бы я до сих пор сидел под крылышками предков. На эту тему я хотел с тобой поговорить еще летом, когда приезжал на недельку в Москву погостить к старикам. Но увы! Ты укатила на Рижское взморье. Так вот, мои мысли о кандидатской степени отошли на задний план. В Яснодольске я, пожалуй, стану настоящим инженером-технологом. Недавно меня назначили начальником смены в цех аммиака. Должность, скрывать не буду, беспокойная, хлопотливая. Но я не тужу, не сетую на рок судьбы. Выдаю, как говорится, план на-гора. И ничего. Получается. Работа на химкомбинате развеяла мои мысли о скороспелой гениальности. Здесь я понял: светочем в науке мне, пожалуй, не быть. А вот хорошим инженером-технологом я, пожалуй, стану. Этот орешек, кажется, по моим зубам“.

Страницу нового письма Игорь прочитал неторопливо и. вспомнив, что Ирина как бы ненароком в одной из весточек сообщала, что ее „маман“ приглянулся лысеющий аспирант, подающий колоссальные надежды, и спрашивала напрямую о его „романе“ в Яснодольске, без утайки рассказал:

„Подружился я здесь с очень хорошим человеком — Николаем Ивановичем Глыбой. Он работает начальником пожарной охраны. Мы часто бродим с ним по лесам, иногда охотимся на глухаришек, рыбачим. Я поначалу стрелял архискверно, быстро уставал в походах и вместо трофеев добывал грипп, ангину… Николай Иванович составил для меня спартанский режим дня, и все мои недуги — тю-тю-ю! Интересный он человек. Каждый день по два часа занимается химией, требует за ответы ставить оценки. Я как-то спросил: зачем ему химия? Он обиделся и целый вечер доказывал: „Люди двадцатого века обязаны знать новинки времени!..““

Кстати, я говорил ему о нашей дружбе, показывал твою фотографию… Он так рассудил: „Не приедет — считай дезертиром!“ Правда, чудак? Ирина, напиши: ждать тебя или нет? Ты долго не думай и меньше слушай „маман“. Она, вероятно, по-прежнему твердит: „За порогом Москвы — дыра! В ней прозябают тупицы, неудачники…“ Поверь, ее представления о Подмосковье не выдерживают никакой критики. А учиться в аспирантуре можно и в Яснодольске. Правда, придется заочно. На химкомбинате тем для диссертаций — уйма!»

Игорь немного подумал и, приглаживая левой рукой задиристый бобрик, продолжил письмо:

«Ирина, в жизни главное не искать себя — найти. Наше счастье всегда на нашем пороге. А то действительно можно дожить до седых волос в поисках непотерянного. Что еще сказать? Квартиру дали отдельную, как молодому специалисту. И еще: сочинил „талмуд“ в министерство. Развернули мы тут работу по обогащению минеральных удобрений. Ты, как очень практичный человек, справишься о результатах. Идем вперед. Когда начали проводить в лаборатории первые опыты, директор химкомбината Андрей Карпович Осокин вежливо заметил: „Все это хорошо! Прекрасно! А кто будет выполнять план?“ Я долго думал над его вопросом. С одной стороны, директор, пожалуй, прав, но с другой… Ирина, я не собираюсь обвинять его в консерватизме, рутинерстве… Государственный план для комбината — закон. Мы это отлично понимаем. Ради этого и начали заниматься обогащением минеральных удобрений.

Главный технолог Демьян Михайлович Пилипчук, как всегда, директору поддакивает, нас горячо убеждает: „Повышением концентрации минеральных удобрений обязаны заниматься научно-исследовательские институты…“ Мы стоим на своем. Я на этой почве даже крепенько поцапался с директором. Андрей Карпович вроде бы согласился с нашей затеей, но как только встал вопрос о финансировании исследовательских работ, посмотрел на меня снисходительно и спокойно заметил: „Вы, товарищ Задольный, больше жмите на план. На план нажимайте, дорогой Игорь Николаевич“. Но мы отступать не собираемся. Будем биться до победы. Первые образцы минеральных удобрений высокой концентрации уже получили.

И технологию выпуска новых удобрений разработали. Теперь будем проталкивать в министерстве вопрос о строительстве на химкомбинате обогатительной фабрики.

Ирина, мы ведь действуем не в корыстных целях. В наше время каждый человек обязан участвовать в создании материальной базы коммунизма. Ты только не думай, что это „ложный пафос“, стремление „выслужиться“, „отличиться“… На химкомбинате я совсем по-другому стал смотреть на жизнь. До скорой встречи. Жду!»

Ответ Ирине Задольный отложил на край стола, развернул ее весточку и просмотрел конец:

«…Моей маман кретины снизили за папу пенсию, поскольку я закончила институт. В этом году мы уже лишены возможности поехать на Рижское взморье. Эти кретины все экономят! А папа, как инженер-строитель, отдавал себя делу безрассудно. В министерстве я тоже крепенько повздорила. Говорила прямо: отремонтируйте дачу Златогорского. Они, представь себе, отказали. Но я до них доберусь! Они у меня еще повертятся!..»

Игорь не понимал: жалуется ли Ирина ему как другу, то ли за ее обидой кроется что-то неясное, рассчитанное на сочувствие, помощь… Он запечатал свое письмо в конверт и, услышав торопливые шаги за дверью, сунул его в карман.

— Николаевич, — взволнованно заговорил с порога Василий Денисович Гришин, — давление в пятой и шестой колоннах синтеза опять под гору катится. И температура на катализаторах падать начинает.

— В компрессорную и теплотехникам звонили?

— Говорят, у них все в ажуре.

— Врут! — Игорь попросил дежурную коммутатора немедленно соединить его с компрессорной и чуточку дрогнувшим голосом спросил: — Братцы, почему падает давление в пятой и шестой колоннах синтеза? Не морочьте мозги! Чихать я хотел на ваши приборы! Они у вас врут! Прибавьте, говорю, и точка!

После резковатого разговора с компрессорщиками Задольный навалился на теплотехников:

— Почему падает температура на катализаторах? Вася, не темни! Утром, как на лучшего друга, докладную директору подам. Прибавишь? Вот это другой разговор. Письмо от Ирины? Получил. Ответ? Написал. Тебя разрисовал так: «Вася Чайка в Яснодольске пьет стаканами девичьи слезы…» Вычеркнуть? Будешь держать нормальную температуру на катализаторах — уважу. Ничего не случится с твоими генераторами. Сам хвалился: «Мои машины — звери!..» Договорились? Салют!

Глава вторая

Огромные поршни на установках сжатия азота вздыхали редко и глухо. Десятки вентиляторов, наоборот, жужжали бойко, весело, точно шмели-медовозы в жаркий день на цветущем лугу.

Старший аппаратчик Гришин, низкорослый, чубастенький, с противогазом на боку, Игорю казался похожим на сказочного колобка. Он не шагал по цеху — катился так быстро на коротких ногах, чуточку припадая на правую, что Игорю все время приходилось прибавлять ходу.

— Денисович, на отмывке водорода какие-то неполадки, — забегая вперед, заметил Игорь. — Посмотрите, как суетится Аня Подлесная.

— Верно, — согласился Гришин. — Эта дивчина зря горячку пороть не будет.

Догадка Задольного оправдалась. Едва они остановились у отмывки водорода, Аня скороговоркой пояснила:

— Давление и температура в пятой и шестой продолжают падать.

— Сейчас режим наладится, — заверил Игорь. — Я звонил в компрессорную и теплотехникам.

Аня, теребя пояс белого халата, потупилась. Задольный, вспомнив, что она всегда при встречах с ним немного теряется и мигает ресницами, как обиженный ребенок, взглянул на нее так, словно увидел впервые. Ему в рту минуту почему-то стало обидно на самого себя. И как это он раньше не замечал Аниных глаз с затаенной грустинкой, золотистых локонов, овальных плеч и какой-то особой легкости в движениях, которая подчеркивала в ней удивительную стройность и красоту. Аня, подняв голову, чуточку зарделась, но взгляд Игоря выдержала до конца.

— Николаевич! Николаевич! — засуетился Гришин. — Нас кличет Незабудкин.

Игорь обернулся. Анатолий Незабудкин махал кепкой. Задольный и Гришин тревожно переглянулись и молча зашагали к шестой установке сжатия азота.

— Какая-то неразбериха получается! — доложил Незабудкин. — Посмотрите, как стрелки на приборах пляшут.

— Давление обещали поднять, — заверил Игорь. — А вот падение температуры на катализаторах — загадка. Такого в нашей смене еще не бывало.

— Гляди, Николаевич! Гляди! — указал пальцем на манометр Василий Денисович. — Давление опять падает.

— Я их сейчас по молекулам разложу! — побагровел Игорь. — Денисович, прикажите аппаратчикам нарушение технологического режима регистрировать в журналах. Утром напишем директору докладную…

— А они там не того? — Василий Денисович почесал указательным пальцем горло. — Теплотехники вечерком спирт для промывки каких-то контактов получали.

— Я им мозги промою! Так прополоскаю — всю жизнь помнить будут!

В кабинет из цеха Игорь прибежал злым, побледневшим. Следом за ним порог перешагнула Аня Подлесная и тихо прошептала:

— Температура падает…

— Пожалуйста, меньше паники!

Аня попятилась и робко прикрыла дверь. Игорь, упрекнув себя за горячность, сжал в руке телефонную трубку. Секунды вызова компрессорной тянулись удивительно долго, а когда она наконец отозвалась, он гневно прокричал:

— Вы какого дьявола устраиваете неразбериху? Нормальное, говорите, держите давление? Врете! В пятой и шестой колоннах синтеза на пятьдесят атмосфер упало! Я буду докладывать директору и главному технологу. Повторяю: чихать я хотел на ваши приборы! Поднимите давление до нормали!

Перебранка с компрессорщиками взбеленила Игоря. Барабаня пальцами о стол, он обрушился на теплотехников:

— Вася, почему падает температура на катализаторах? Нормальную держите? Не темни! Да ничего не случится с твоими генераторами. Наладится режим — уменьшишь нагрузку. Добавишь на собственный риск? Узнаю тебя, старче!

Задольный налил из графина в стакан газировки, но выпить не успел. В кабинет вбежал запыхавшийся Василий Денисович Гришин и, не говоря ни слова, стал комкать в руках старенькую кепку.

— Я тоже не пойму причину, — приуныл Игорь. — Компрессорщики и теплотехники заверяют, что у них полный порядок. Кстати, как работала вторая смена?

— Нарушений технологического режима не наблюдалось.

— Будем действовать так: я бегу в компрессорную и загляну к теплотехникам. Вы остаетесь в цехе. У рабочих химзащитные костюмы в порядке?

— Как всегда.

— Проверьте еще раз.

На улице ветер сорвал с головы Игоря ушанку. Он попытался подхватить шапку рукой и с досадой выругался. Ветер унес ее куда-то в мутную завесу снежной круговерти. Игорь, чертыхаясь, поднял воротник пальто и прямо по сугробам полез к зданию компрессорной.

— Ты чего это как с цепи сорвался? — спокойно встретил Задольного дежурный инженер Валентин Чепуренко. — В снегу! Без шапки!..

— Какое держишь давление на пятой и шестой?

— Выше нормали на пятьдесят атмосфер.

Игорь кулаком протер запорошенные снегом глаза. Посмотрел на манометры:

— Не барахлят?

— У нас, друг, порядок железный!

— Сбрось атмосфер десять.

— Дядя Костя, — окликнул Чепуренко компрессорщика, — сбрось на пятой и шестой десяток атмосфер.

— Это можно.

Стрелки манометров залихорадили и медленно поползли вниз.

— Теперь убедился?

— Не пойму причину. Давление и температура в пятой и шестой колоннах синтеза продолжают падать…

Телефонный звонок помешал Игорю рассказать о неполадках в цехе. Чепуренко подал ему трубку.

— Да. Понятно. Загляну к теплотехникам и бегу обратно.

Валентин Чепуренко, как бы оправдываясь за работу компрессорщиков, посоветовал Игорю:

— Немедленно докладывай начальству.

— Можно еще увеличить давление?

— Нет! Ты, друг, лучше начальству доложи.

Игорь выскочил из компрессорной и через минуту появился у теплотехников. «Промывать мозги» теплотехникам ему тоже не пришлось. Его друг по институту Вася Чайка, худенький блондин в пенсне, чем-то похожий на служащего нотариальной конторы, увеличить температуру на катализаторах наотрез отказался.

Просторное, залитое мягким светом здание теплотехников растаяло в снежной завесе. Игорь, не чувствуя ледяного ветра, возвратился в цех. Василий Денисович встретил его кратким докладом:

— В пятой и шестой прекратился синтез аммиака.

Игорь, отряхиваясь от снега, промолчал. Гришин упавшим голосом посоветовал:

— Докладывай, Николаевич, обстановку главному технологу. Понимаешь, чем это пахнет?..

Пояснять Игорю, «чем это пахнет», не требовалось.

— Директору и главному технологу надо звякнуть, — повторил Василий Денисович.

— Они спросят причину. А мы… Что мы ответим?

Василий Денисович, потирая ладонью изрезанный морщинами лоб, начал сокрушаться:

— Где же собака зарыта?..

— Водород в эти колонны синтеза чистый поступает? — поинтересовался Игорь.

— Николаевич! — в голосе Гришина прозвучала обида. — Водород после отмывки от угарного газа проверяет Подлесная. Лаборантка она опытная, внимательная.

— А что показывают фильтроприборы?

— Порядок.

— Точно?

— Николаевич!..

— Проверим.

Игорь осторожно постучал пальцем по защитному стеклу прибора. Стрелка чуть-чуть вздрогнула и замерла на нуле.

— Проверьте фильтроприбор загрязненным водородом.

— Водород с угарным газом подавать? — насторожилась Аня.

— Для проверки прибора.

— Пишите приказ. — Аня открыла сменный журнал и с тревогой предупредила: — Загрязненный водород может попасть в колонны синтеза…

— Перекройте магистраль. Проверять будем только фильтроприбор.

— Пишите приказ и обязательно укажите время.

Приказ Игорь написал краткий, подпись поставил крупную, разборчивую. Аня сменный журнал спрятала в ящик стола.

— Выполняйте! — тверже повторил Игорь.

Аня отключила пятую и шестую колонны синтеза от магистрали, подошла к автоматическому вентилю и нажала кнопку. В змеевике фильтроприбора раздалось шипенье газа. Игорь, не мигая, следил за стрелкой. Она оставалась мертвой.

— Включите вентиль еще раз.

Вторая подача загрязненного водорода в змеевик окончательно убедила Задольного в самом страшном.

— Прибор, как видите, испорчен! — сдерживая приступ гнева, произнес Игорь. — А чистота азота, Денисович, тоже нормальная?

— Тревожных сигналов с блока разделения воздуха не поступало.

— Возьмите газы на химанализ. Я сбегаю на блок разделения воздуха.

Шаги Задольного гулко простучали на кафельном полу и где-то затихли за жужжащими вентиляторами. Василий Денисович, насупив седые брови, пробормотал:

— Доработались!..

— Пробу, Денисович, надо брать, — напомнила Аня. —

Игорь Николаевич сейчас вернется, а мы ничего не сделали.

— Это факт…

Герметические колбы с газами Аня и Василий Денисович поставили на тумбочку и стали ожидать Задольного.

Сколько раз я предлагал поставить для контроля за чистотой газов на каждой колонне синтеза еще по одному фильтроприбору, — начал сокрушаться Василий Денисович. — Осокин и слушать не хотел. И Пилипчук не лучше: перестраховщиком меня называл…

— Директору и главному технологу доложили обстановку в цехе? — поинтересовалась Аня.

— Николаевич не велит. Я, пожалуй, звякну, а?

— Не советую. Игорь Николаевич переживает не меньше нас, но паники не поднимает.

Задольный с блока разделения воздуха вернулся хмурым, взял колбы и убежал в центральную лабораторию.

Глава третья

— Пилипчук на проводе, — отозвался заспанным голосом главный технолог химкомбината. — Шо?.. Шо там у вас случилось?

— Говорит Задольный, — повторил Игорь. — На втором участке цеха в пятую и шестую колонны синтеза попал угарный газ…

— Да-а?!

— Я прошу вашего разрешения…

— Директору… Андрею Карповичу немедленно доложите!

— Какие принимать меры?..

Главный технолог Пилипчук вместо совета смачно выругался и тихо повторил:

— Директору докладывай.

Дорога от центральной лаборатории к цеху Задольному показалась ухабистой и скользкой. Едва он переступил порог, Василий Денисович вырос перед ним точно из-под Земли.

— В пятой и шестой колоннах синтеза угарный газ, — сообщил Игорь. — Вот акты химанализов.

— Да ну?! — Василий Денисович уставился на Игоря остекленевшими глазами. — Это… Это же, Николаевич…

— Прекратите подачу газа в эти колонны!

Василий Денисович сразу как-то обмяк, побледнел и виновато заговорил:

— Не могу. Не имею права. Инструкция Осокина нам не дает таких полномочий.

Игорь, сурово взглянув на Гришина, направился к пульту управления. Василий Денисович зашагал с ним рядом, приговаривая:

— Я лишен таких прав. Инструкция Осокина…

Дежурный пульта управления прекратить подачу газа в пятую и шестую колонны тоже отказался. Задольный в сменном журнале письменно обязал его выполнить приказ.

— Без личного указания директора не имею права.

— Угарный газ разрушит в колоннах платиновые катализаторы! — вспылил Игорь. — Вы это понимаете или нет?..

— Николаевич. Слышь, Николаевич, — дернул за рукав Задольного Василий Денисович, — Осокин и Пилипчук явились. В кабинет уже вошли.

Доклад Игоря Андрей Карпович Осокин выслушал внимательно и спокойно. Когда Задольный умолк, он снял пыжиковую шапку и, присаживаясь на диван, вытер надушенным платочком блестящую, как бильярдный шар, голову. На диване Осокин просидел минуты три-четыре, затем медленно поднялся, руки заложил за спину, и половицы в кабинете закряхтели у него под ногами.

— Какие будем принимать меры? — спросил Задольный. — В пятой и шестой колоннах синтеза…

— Знаю, — брови Осокина сошлись на переносице, рыхлый подбородок вздрогнул. — Я все знаю, Игорь Николаевич.

Главный технолог Пилипчук, сдвинув очки на кончик птичьего носа, поддержал Задольного:

— Андрей Карпович, в колонны действительно надо прекратить подачу газа.

Андрей Карпович тяжело вздохнул и почесал ребром ладони толстую шею, покрытую завитушками седых волос.

— Какие будем принимать меры? — не унимался Игорь. — Угарный газ может разрушить в колоннах синтеза платиновые катализаторы…

— Хорошо, — не повышая голоса, рассуждал Осокин. — Мы прекратим подачу газа в колонны. А дальше?..

Задольный, Гришин и Пилипчук пытались склонить Осокина на коллективный совет. Андрей Карпович не торопился принимать решения и, прохаживаясь по кабинету, думал нелегкую думу. Он еще не знал, как ее разрешить, но в одном не сомневался, что в сложившейся обстановке надо действовать гибко, безошибочно.

Прожитые годы многому научили Осокина. Он всегда считал себя больше дипломатом, нежели волевым администратором. И оснований для этого у него было достаточно. За тридцать лет на руководящих постах Андрей Карпович не получил ни единого выговора, возглавляемые им предприятия всегда выполняли государственный план, на него никто не писал анонимок, жалоб, его имя не склоняли в горкомах, на коллегиях министерства… В зенит славы Осокин тоже не попадал. Но вышестоящие руководители о нем ничего худого не говорили. Его работу оценивали кратко: «Тянет мужик». Такая характеристика с годами прочно утвердилась за Осокиным, хуже того, сделалась как бы эталоном для оценки низовых руководителей, которых постепенно зачисляют в «золотую середину» и при удобных случаях, скорее по инерции, чем по заслугам, выдвигают на более ответственные посты, веря в таких людей, что они «пороха не выдумают», но и «дров не наломают».

— Время не ждет!.. — взволнованно напомнил Задольный.

Андрей Карпович, уловив в голосе Задольного нотки той горячности, которая обычно толкает малоопытного в житейских битвах человека на крайность, выжидательно посмотрел ему прямо в глаза. Игорь отступать не собирался, наоборот, решил идти в лобовую атаку. Сделать первый бросок ему помешала вбежавшая в кабинет Аня Подлесная.

— Чем обрадуете? — прищурился Осокин.

— Давление в колоннах подпрыгнуло выше нормали на сто атмосфер…

— Я это предвидел, — невозмутимо ответил Осокин. — Доработались…

— Андрей Карпович, колонны не выдержат такого давления, — с грубоватой официальностью заявил Игорь. — Я последний раз прошу вашего разрешения прекратить подачу газа в пятую и шестую колонны! Откажете — я снимаю с себя ответственность за последствия на втором участке и пишу рапорт!

— Рапорт?.. — в глазах Осокина вспыхнула затаенная надежда и быстро погасла. — Пишите. Бумага и чернила на столе.

Игорь на тетрадном листке кратко изложил причины, требующие прекращения подачи в пятую и шестую колонны газа, расписался и вручил рапорт Осокину. Андрей Карпович посадил очки на толстый нос с темной бородавкой, прочел кричащие строчки и крупными буквами наложил резолюцию:

«Техническое руководство по предотвращению случая на втором участке в цехе аммиака возлагаю на начальника смены тов. Задольного И. Н. Все меры, которые будут приниматься, согласовывать лично со мной. Директор химкомбината А. К. Осокин».

Рапорт с резолюцией Задольный спрятал в карман и, повернувшись к Василию Денисовичу, распорядился:

— Прекратите подачу газа в колонны. В цехе объявите химтревогу!

— Свои действия, — напомнил Осокин Игорю, — будете согласовывать только лично со мной.

Глава четвертая

Порог своего кабинета Задольный переступил сгорбленным и задумчивым.

— Какие принимаете меры? — поинтересовался Осокин. — Обстановку на втором участке я доложил заместителю министра, секретарю парткома Полюшкину, секретарю горкома партии…

— Великое дело свершили.

— Что?.. — Осокин кахикнул и рассудительно продолжил: — Авторитетная комиссия, молодой человек, разберется… Она, братец мой, все по полочкам разложит.

— А тут и без комиссии ясно.

— Все решили объяснить техническими неполадками? Не выйдет, голубчик. Вы и рапорт писали с расчетом увильнуть от ответственности, да?

— Андрей Карпович, как будем освобождать колонны синтеза от угарного газа?

— М-да-а…

Игорь с нетерпением ожидал ответа. Андрей Карпович, отмалчиваясь, соображал, как львиную долю ответственности за последствия на втором участке взвалить на чужие плечи. Молчал и главный технолог Пилипчук. И молчал как-то особенно, с напускной озабоченностью, не отрываясь от актов химанализа газов, точно серые бланки могли подсказать мудрый ответ.

Решительного поступка от Пилипчука Задольный и не ожидал. За три года работы на химкомбинате он хорошо понял, что Демьян Михайлович взял на вооружение в жизни безропотное повиновение вышестоящему. Он никогда не вступал в споры, всегда с подчеркнутым вниманием и напускной почтительностью выслушивал старшего по должности, советовался с ним, как лучше выполнить то или иное дело, непременно спрашивал разрешения приступать к выполнению порученного задания, прикидывал, кому его передоверить, как правило, обольщал исполнителя такими словами: «Постарайтесь, голубчик. Кроме вас, я никому не могу доверить такое ответственное дельце. Договорились? Вот и чудесно!»

С каждым человеком Демьян Михайлович всегда был ласков, приветлив. Любую просьбу выслушивал внимательно, сочувствовал, давал слово «обмозговать с первой головой» и, конечно, принять все меры для «утрясочки». Короче, Демьян Михайлович никому не отказывал, но и практической помощи от него никто не дожидался.

Молчание директора и главного технолога все больше накаляло Игоря. Он, не выдержав борьбы в поединке, грубовато спросил Пилипчука:

— Демьян Михайлович, мы будем принимать какие-либо меры?

— Меры? — Пилипчук на секунду оторвался от актов. — Я пока не слышал вашего предложения.

— Моего? Я хочу посоветоваться с вами, Андреем Карповичем…

Пилипчук, почесывая пальцами лысеющую макушку, снова уткнулся в акты.

«А если угарный газ из колонн синтеза выбросить в атмосферу? — родилась идея в голове Игоря. — Другого выхода нет…»

Задольному хотелось свои предложения вынести на суд опытных людей, в споре найти истину… Хмурый вид директора и холодная педантичность главного технолога заставляли его в одиночку строить один за другим планы спасения платиновых катализаторов в двух колоннах синтеза и тут же их зачеркивать единоличным решением.

Часы на стене громче обычного отбивали секунды. Каждый удар маятника Игорю казался стуком собственного сердца. Он посмотрел на размякшего Осокина, пухлыми ладонями потирающего виски, на сморщенное восковое лицо Пилипчука и решил отправиться в цех на совет к аппаратчикам.

В цех Задольному, однако, уйти не удалось. На пороге кабинета появился Василий Денисович Гришин и, немного отдышавшись, доложил:

— Химзащитные средства у рабочих в порядке.

— Я вот о чем, Денисович, — перебил старшего аппаратчика Игорь. — Я думаю угарный газ из колонн синтеза выбрасывать в атмосферу.

— В атмосферу? Загрязнять воздух, голубчик, никому не дано право. Это — преступление!

— С пульта управления. Другого выхода у нас нет. Рискнем?

— Вы с ума спятили! — вздрогнул Осокин. — Вы понимаете, чем эта затея кончится? Я садиться на скамью подсудимых не собираюсь…

— Я предлагаю газ выбрасывать из колонн синтеза небольшими дозами, — не сдавался Игорь. — Он будет быстро рассеиваться в атмосфере и никакого вреда природе и людям не принесет.

— Допустим. А сколько потребуется времени на разрядку колонн? Пока мы будем возиться с пятой, угарный газ может разрушить платиновые катализаторы в шестой. Я, товарищи, так сказать, хорошо вижу финиш. Не стоит одну беду дополнять второй!

Осокин, пройдясь по кабинету, присел на диван и взглядом попросил Пилипчука присоединиться к выводам. Демьян Михайлович не только поддержал Андрея Карповича, но и предложил «с целью предотвращения сугубо тяжелых последствий» отстранить Задольного от технического руководства по ликвидации случая на втором участке. Совет Пилипчука осенил Осокина сделать еще один ход конем. Этим ходом Андрей Карпович намеревался надежнее подстраховать себя от предстоящих неприятностей. Он пригласил Демьяна Михайловича присесть рядом и тихим, вкрадчивым голосом начал рассуждать:

— Михалыч, вы инженер-технолог с огромным стажем, человек находчивый, сдержанный…

— Я? — разгадав замысел Осокина, съежился Пилипчук. — Я вас понимаю, Андрей Карпович. Я рад приложить все силы, знания, опыт… Но время… Время, дорогой Андреи Карпович, упущено.

— М-да, — отступил Осокин. — Вопрос будем считать исчерпанным.

Разговор Осокина с Пилипчуком Задольный выслушал спокойно, точно он касался кого-то постороннего, и сдержанно заметил:

— Андрей Карпович, свою вину за последствия на втором участке вы частично сняли резолюцией на моем рапорте. Я прошу не мешать нам действовать.

— Вы предлагаете мне покинуть цех и творить здесь все, что вам взбредет в голову? Демьян Михайлович, вы слышите?

— Готов подтвердить письменно.

Гришин отозвал Игоря к порогу и неуверенно высказал предложение:

— Николаевич, выручить нас может только огонек…

— Я вас не совсем понимаю.

Старший аппаратчик, комкая в руках кепку, пояснил:

— Угарный газ при выбросе из колонн синтеза можно сжигать в атмосфере. Может быть, факелы зажжем на колоннах, а?

Игорь несколько секунд простоял, ошеломленный радостью, затем крепко обнял Василия Денисовича и закружился с ним по кабинету. Директор химкомбината переглянулся с главным технологом и, пожимая плечами, посмотрел на Задольного так, как будто тот спятил с ума.

— Товарищ Задольный! Игорь Николаевич! — возмутился Осокин. — Вам не сменой руководить, а в детсаде в эту самую играть… Ну, как ее, Михалыч?

— В репку.

— Именно.

Басок Осокина и насмешливый тон Пилипчука немного остепенили Игоря. Он выпустил из объятий вспотевшего Гришина и, не скрывая радости, объявил:

Андрей Карпович, платиновые катализаторы в колоннах можно спасти! Денисович подал гениальную идею! Прикажите дежурной коммутатора соединить меня с первым секретарем горкома партии.

— Какая идея? Вы должны свои действия в первую очередь согласовывать со мной. Что я скажу секретарю горкома?

— Пусть он попросит Николая Ивановича Глыбу прибыть с огнеметчиками на комбинат.

— А кто такой Глыба?

— Начальник пожарной охраны города. Он нам поможет сжигать угарный газ в атмосфере. Андрей Карпович, время не ждет!

Осокин, сообразив, что в идеях Гришина и Задольного есть золотое зерно, приказал дежурной коммутатора:

— Голуба, первого! Гая! Ивана Алексеевича! Не забудь извиниться!

Игорь приблизился к столику с телефоном. Осокин животом закрыл аппарат и заискивающим голосом проговорил:

— Иван Алексеевич, химкомбинат беспокоит. Прикажите Николаю Ивановичу Глыбе явиться к нам с огнеметчиками. Зачем? Тут вот какое дело… Одним словом, у нас идейка родилась. Короче?

Андрей Карпович пухлой ладонью прикрыл микрофон трубки и взглядом приказал Игорю объяснить суть дела.

— Мы решили угарный газ во время выброса из колонн синтеза сжигать в атмосфере огнеметами, — пояснил Задольный. — Прикажите Николаю Ивановичу Глыбе…

Осокин, отобрав у Задольного трубку, добавил:

— Вы его, так сказать, с партийных позиций… Какой есть еще выход? — Андрей Карпович посмотрел на приунывшего Игоря и со вздохом закончил: — Другого выхода нет. Что говорит Москва? Пока молчит. Вся надежда только на вас, Иван Алексеевич.

Черную трубку Осокин положил на аппарат и подумал:

«Да, я не ошибся, когда согласился назначить этого юнца начальником смены. Голова у него на плечах, кое-что соображает. Правда, прыткий слишком, самоуверенный и того самое… Но мы его научим уважать старших! Только бы спасти платиновые катализаторы. А там я самому Акиму Сидоровичу карты открою. Он поймет, кого стричь, кого брить».

Глава пятая

Начальник пожарной охраны Глыба вскочил с кровати, быстро надел брюки, сунул ноги в теплые валенки и, набросив пиджак на плечи, подбежал к телефону. Девичий голос смутил его, и он рассерженно спросил:

— Вам кого?

— Николая Ивановича Глыбу.

— Я слушаю. Первый секретарь горкома просит? Соедините. Ты, Иван Алексеевич? Беда, говоришь?.. Ясно… Понял…

— На всякий случай позвоните в цех, — посоветовал Глыбе Иван Алексеевич Гай. — Возможно, я что-либо упустил.

— Добро!

Химкомбинат на звонок Николая Ивановича отозвался голосом Осокина:

— Да, цех аммиака. На проводе директор. Задольного? Поймите, я директор и вся ответственность…

— Я прошу Задольного.

— Кто с ним будет говорить? Хорошо. Передаю трубку. — Андрей Карпович кивнул Игорю и поучительно предупредил: — Меньше слов.

Задольный кратко объяснил обстановку в цехе. Глыба чертыхнулся. Игорь, волнуясь, заговорил умоляющим голосом:

— Другого выхода нет. Вся надежда только на вас, Николай Иванович. Не робеть? Скоро будете у нас? Ждем.

Часы на стене пробили четверть второго.

— Вы ручаетесь за успех? — переглянувшись с Пилипчуком, спросил Осокин Игоря. — А если угарный газ не вспыхнет в атмосфере?.. Вы понимаете, что нас тогда взгреют, только так!..

Вопросы Осокина, похожие на скрупулезный допрос, загоняли Игоря в тупик. Он пытался теоретически обосновать правоту своих поступков, но Андрей Карпович его доводы подвергал сомнению и упрямо твердил свое:

— Если угарный газ не вспыхнет в атмосфере, кто будет отвечать за загрязнение воздуха? Вы, товарищ Задольный? Вы, товарищ Гришин? Иван Алексеевич Гай?.. Нет, без согласия Москвы, подкрепленного подписью Акима Сидоровича Вереницы, я, пожалуй, на такой риск не пойду. Платиновые катализаторы катализаторами, а чистота воздуха… Это, милые мои, не фунт изюма! — Осокин немного помолчал, приглядываясь к Игорю, и опять за старое: — Мы шумим! Митингуем! А в колоннах синтеза от платиновых катализаторов, может быть, уже одна труха осталась. Ну, товарищ Задольный, что вы на это ответите? Какими, так сказать, будете фактами оперировать?

— Осторожность в такой обстановке, конечно, необходима, — согласился Игорь. — Но если она продиктована трусостью, рассчитана на перестраховку — этого прощать никому нельзя!

— Вы… вы, как я понимаю, считаете себя героем? — Телефонный звонок заставил Осокина умолкнуть. Он поднял трубку и, тяжело дыша, ответил: — Я на проводе, Москва? Слушаю. Благодарим. Спасибо. Меры? Докладывать поручаю начальнику смены Задольному. Он возглавляет техническое руководство по предотвращению последствий на втором участке.

Андрей Карпович пригласил Игоря к телефону и шепотом предупредил:

— Краткость!

— Угарный газ, — доложил заместителю министра Задольный, — будем сжигать в атмосфере огнеметами.

— Идея смелая, — похвалил Аким Сидорович Вереница. — И пожалуй, самая надежная.

— Именно надежная.

— Все ли вы учли?

— Кажется все.

— Еще раз все продумайте и…

— Вы одобряете идею?

— Рациональное зерно в ней есть. Посоветуюсь с доктором химических наук Весениным и немедленно позвоню.

Задольный облегченно вздохнул. Андрей Карпович осведомился:

— Что говорит Аким Сидорович?

— Идея ему понравилась. Он посоветуется с доктором химических наук Весениным и позвонит снова.

— Я всегда говорил, — приосанился Осокин, — у Акима Сидоровича го-ло-ва!..

— Факт! — поддакнул Пилипчук. — По кораблю и плаванье.

Осокин покосился на Пилипчука. Демьян Михайлович осекся.

— Аким Сидорович, — глубокомысленно продолжил Осокин, — не нам чета! С ним самые светлые умы в министерстве советуются.

Друга детства Осокин начал превозносить до небес и так увлекся, — что прозевал появление в кабинете секретаря парткома Артема Максимовича Полюшкина, главного инженера Дмитрия Григорьевича Бережного, Ивана Алексеевича Гая… Предупредительный кашель Пилипчука помог Андрею Карповичу вовремя закруглиться. Он, заметив прибывших, сразу преобразился: голову поднял выше, правую руку заложил за борт пиджака и с подчеркнутой вежливостью начал поучать Задольного:

— Действовать, Игорь Николаевич, будем смело, решительно, коллегиально, так сказать. Приложим все силы, знания, опыт — и последствия на втором участке предотвратим. — Последние слова Андрей Карпович выделил паузой и, кахикнув, добавил: — Я думаю, Иван Алексеевич тоже кое-что посоветует. Ему на комбинате каждый уголок знаком. Весь монтаж, так сказать, на его плечах держался, когда строили комбинат.

— На меня особых надежд не возлагайте, — предупредил Гай. — Я инженер-механик. Вы — технологи. В своем деле вы, пожалуй, лучше меня разбираетесь.

— Тогда разрешите вас, — пошел на попятную Осокин, — проинформировать точнее. Игорь Николаевич…

Телефонный звонок прервал разговор. Андрей Карпович поднял трубку и тут же доложил Гаю:

— Николай Иванович Глыба с огнеметчиками прибыл.

— Выходит, надо пропустить?

— Огнеметчиков оставьте на проходной, — приказал Осокин начальнику охраны. — Николая Ивановича проводите к нам.

Николай Иванович Глыба в белом полушубке, отряхивая ушанку от снега, торопливо вошел в кабинет, поздоровался и хрипловатым баском попросил объяснить задачу. Игорь карандашом на ватмане нарисовал колонны синтеза, кружочками пометил автоклапаны и приступил к делу:

— Угарный газ будем через автоклапаны сбрасывать в атмосферу небольшими дозами…

— Наша задача поджигать его из огнеметов. Высота колонн?.. Ясно. Огнеметчиков разместим на крыше соседнего цеха…

Телефонный звонок оборвал разговор Глыбы с Задольным. Осокин снял трубку и услышал далекий голос.

— Карпович… Андрей Карпович, — сообщал из Москвы Аким Сидорович Вереница. — Весенин одобряет твою идею. Решение ты принял умное, боевое. Есть вопросы?

— Вопросы? — Осокин быстрым взглядом обвел присутствующих в кабинете. — Товарищи, Акима Сидоровича интересуют наши вопросы.

— Тишина подсказала Осокину, что вопросов не будет, и он, плотнее прижимая трубку к уху, ответил:

— Все ясно, Аким Сидорович.

— Огнеметчики прибыли?

— Так точно!

— Благословляю. Главное, следите за техникой безопасности. Я выезжаю к вам. Часа через два встретимся. Обстановку на втором участке докладывайте министру.

Просторный кабинет Задольного стал похожим на командный пункт перед боем: на столе лежал план химкомбината, в дверях появлялись и тут же исчезали аппаратчики, пожарники… Телефон звонил через каждые десять — пятнадцать секунд. Игорь поднимал трубку и взволнованным голосом давал последние указания:

— Проверьте средства химзащиты! Санпостам находиться в полной готовности!..

Телефонные звонки наконец затихли. Кабинет опустел. Игорь открыл дверь и выглянул в замерший цех. Аня Подлесная в химзащитном комбинезоне стояла у отмывки водорода. Василий Денисович Гришин, надевая противогаз, торопился к пульту управления. Первый секретарь горкома партии, главный инженер химкомбината, секретарь парткома и аппаратчики с лопатами в руках застыли у ящиков с песком. Пожарники с огнетушителями разбегались по цеху.

Гулкие шаги на лестнице, которая проходила за стеной кабинета, встревожили и обрадовали Игоря. Радовался он от мысли, что наконец настали долгожданные минуты битвы за спасение платиновых катализаторов. Тревожился… Причин для тревог было хоть отбавляй. И первая: вспыхнет угарный газ в атмосфере или нет? Чувствуя, как все тело наливается горячей тяжестью, Задольный шагнул к столу и услышал за спиной голос Глыбы:

— Установить связь — и на пост!

— Есть! — ответили вбежавшие в кабинет огнеметчики.

— А ты готов? — спросил Задольного Николай Иванович.

— Я готов.

Глыба, заметив испуг на лице Задольного, с иронией произнес:

— Твое начальство на коммутаторе, как в блиндаже, Укрылось. Москву информировать вдвоем будут.

— Все предусмотрели! — насупился Игорь. — Местечко выбрали надежное и, главное, безветренное.

— Я дал команду подключить их параллельно к нашей связи. — Глыба дружески хлопнул Игоря по плечу и подбадривающим голосом посоветовал: — Возьми себя в руки, сосед! Побеждает тот, кто уверен в победе! Объявляй химтревогу!

— Начинаем?

— Колонны разряжать после моего предупреждения!

Игорь повеселевшим взглядом проводил Николая Ивановича из кабинета.

Команду Глыбы ожидать долго не пришлось. Его бодрый голос прозвучал в наушниках маски-шлемофона почти сразу, как только затихли шаги на лестничной клетке. Игорь красным флажком подал команду Василию Денисовичу и, стараясь побороть в душе нарастающую тревогу, четко ответил:

— Разряжаю пятую!

Толчок залихорадил цех. Над стальной колонной синтеза, освещенной прожекторами, с шипеньем взметнулось косматое облако газа.

— Пли! — скомандовал огнеметчикам Глыба.

Четыре ярко-красных хвоста раскинжалили морозную темень. Горячее облако газа вспыхнуло голубоватым огнем и ревущей волной прокатилось над цехами комбината.

— Повторить разрядку! — раздалась бодрая команда Глыбы. — В цехе все нормально?

— Как вспыхнул газ? — осведомился Игорь. — За нас не беспокойтесь. В цехе немного дрожат стекла.

— Газ вспыхнул голубоватым огнем! Повторить разрядку!

Игорь поднял руку с красным флажком. Раскатистый грохот снова качнул цех. Стекла со звоном посыпались из промороженных рам. Задольный выглянул в окно — и отпрянул назад. Мутную круговерть вспороли ослепительные молнии. Огромный столб голубого огня, взмахивая крылами, вздыбился в грифельное небо.

Волна горячего ветра, ударившая в черный проем окна, вернула Игоря к столу. Он взглянул на часы. Минутная стрелка за время двух разрядов колонны прошла два деления.

«Пять минут тратим на одну разрядку. При таком темпе не успеем спасти от разрушения платиновые катализаторы…»

— Задольный!.. Задольный!.. Почему не повторяешь разрядку? Я спрашиваю: какого черта молчишь?

— При таком темпе не уложимся в срок.

— Что предлагаешь?

— Увеличить выброс газа в атмосферу.

— Добро! Открываю огонь из восьми огнеметов!

— Игорь Николаевич, действуйте осторожней, — раздался в наушниках предостерегающий голос Осокина. — Свои действия вы обязаны…

— Пошел ты!.. — вырвалось у Игоря, и он помахал рукой Василию Денисовичу.

— Я не приказываю, — повторил Осокин. — Мы с Демьяном Михайловичем только предупреждаем.

Василий Денисович Гришин мячиком подкатился к порогу.

— Понимаешь, Денисович, — взглянул на часы Игорь. — Дело дрянь! Не успеем спасти от разрушения платиновые катализаторы.

— Что предлагаешь?

— Увеличить в два раза выброс газа. А там посмотрим.

Василий Денисович во весь дух пустился к пульту управления.

— Задольный! — прозвучал в наушниках бас Глыбы. — Какого черта медлишь?

— Предупреждал пульт управления.

Пол качнулся под ногами Игоря. Он схватился руками за стол и вместе с ним полетел в угол кабинета. После первого толчка повторился второй, гулкий, раскатистый, как залп батареи. Задольный, вскочив на ноги, увидел в черном проеме окна столбы огня. Они с оглушительным треском, похожим на удары грозы, быстро погасли.

— Задольный!.. Задольный!..

— Повторяю разрядку!

Игорь трижды взмахнул красным флажком. Четвертый толчок сорвал в кабинете дверь с навесов, опрокинул стол… За окном снова яркие хвосты огнеметов распороли темень. Шквал огня с грохотом и леденящим душу воем прокатился в сторону соснового бора, потом все затихло, и горячий ветерок закружил по кабинету бумажки.

— Повторяю разрядку!

— Как самочувствие?

— Держимся!

— Молодцы!

Мощный взрыв вырвал пол из-под ног Игоря. Он ударился плечом о что-то твердое и от яркого света закрыл ладонью глаза.

— Игорь Николаевич, — снова прозвучал в наушниках тревожный голос Осокина, — нельзя ли поосторожней?..

— Повторяю разрядку!

Громовой раскат взорвал тишину. Над пятой колонной синтеза завихрились молнии. Через секунду они шипящими столбами взметнулись в холодное темное небо и, растекаясь широкими полосами голубого цвета, начали взрываться одна за другой.

— Товарищ Задольный!.. — не унимался Осокин. — Товарищ Задольный…

— Повторяю разрядку!

Цех качнуло с небывалой силой. Слепящие молнии вспороли густую темень. Но взрыв прогрохотал мягче, с постепенно удаляющимся гулом, и море огня, вздымаясь сизовато-голубыми волнами, медленно растеклось в небе.

Игорь по часам уточнил запас времени, чертыхнулся и упавшим голосом доложил Николаю Ивановичу:

— Осталось сорок семь минут.

— Надо успеть! Увеличивай выброс газа!

— Добро!

— Не теряй дорогих секунд!

Игорь выше поднял красный флажок над головой. Василий Денисович в недоумении развел руками. Игорь условным сигналом потребовал выполнить приказ.

Новый грохот раздался, резкий, звенящий. На какое-то мгновенье он вроде бы затих, затем ахнул с новой силой, и ревущее, как штормовое море, пламя все ниже и ниже стало опускаться над крышей цеха.

«Не миновать пожара! — испугался Игорь. — Эта лавина огня проглотит цех!»

Тревога Задольного оказалась напрасной. Ветер унес море огня в сторону соснового бора, и снова наступила горячая тишина.

— Давай на всю железку! — раздался призыв Глыбы. — Наша берет!

— Так держать, товарищ Задольный! — поддакнул Осокин.

Десятый сброс угарного газа из пятой колонны синтеза залихорадил цех. Николай Иванович Глыба выждал несколько секунд, пока шипящие облака выше поднимутся над колонной, и его команда «Пли!», точно брошенный факел в океан бензина, подожгла небо.

Взрыв затих так же быстро, как и раздался. Но гулкое перекатистое эхо еще долго шарахалось где-то в сосновых лесах, а когда и оно затихло, в кромешной темени сиротливо завыл буран.

— Разряжай шестую, сосед! — обрадовался Глыба. — Наша берет! С тебя магарыч!

— Минутку! В цехе что-то случилось.

Полсотню метров от порога кабинета до пульта управления Задольный пролетел, как на крыльях, сорвал с головы маску противогаза — и опешил: Иван Алексеевич Гай, Василий Денисович Гришин, Аня Подлесная… стояли с поникшими головами у разбитой панели управления автоклапанами колонн синтеза.

— Амба! — махнул рукой дежурный пульта. — Новую надо ставить. Толчком сорвало с петель — и вдребезги!

— Теперь, как я понимаю, — вздохнул Гай, — разрядить шестую колонну с пульта невозможно?

Игорь до хруста сжал кулаки.

— На замену панели потребуется не меньше часа, — засуетился дежурный пульта управления. — Я, пожалуй, буду вызывать монтажников.

— Не теряйте время, — согласился Игорь и, вспомнив о прерванной связи с огнеметчиками, побежал в кабинет.

Причину аварии на пульте управления Задольный объяснил Глыбе кратко, упавшим голосом и, присев на диван, стал думать, как спасти от разрушения газом платиновые катализаторы в шестой колонне синтеза.

Думать в одиночку Игорю долго не пришлось. В кабинете вскоре раздался хрипловатый бас Глыбы, мягкий говорок Дмитрия Григорьевича Бережного, кашель Демьяна Михайловича Пилипчука и растерянный голос Андрея Карповича Осокина.

— Как?.. Как это случилось? — начал сокрушаться Андрей Карпович. — Мы с Демьяном Михайловичем… Мы, так сказать, были уверены…

— И доложили министру о победе? — нахмурился Иван Алексеевич Гай. — Поторопились обрадовать начальство, да?

Вопрос Ивана Алексеевича сгорбил Осокина. Проклиная себя за излишнюю откровенность, он что-то буркнул под нос и умолк. Молчал и Пилипчук. В трудные минуты жизни он всегда руководствовался правилом: оставаться в тени. Поглядывая на всех пугливыми глазками, Демьян Михайлович как бы старался подчеркнуть: я, мол, в докладе министру участия не принимал, технического руководства во время ликвидации нежелательных последствий на втором участке не возглавлял…

Андрей Карпович, облокотившись о дверной косяк, почувствовал неприятный озноб во всем теле и острую резь в животе. Такое с ним однажды уже случалось, в годы войны, когда на завод позвонил Иосиф Виссарионович Сталин и спросил о количестве взрывчатых веществ, выпускаемых заводом за смену. Выслушав краткий ответ Осокина, Сталин приказал еще короче:

— Надо в десять раз больше!

…Резкая боль в животе Осокина затихла, озноб сменился жаром. Он вытер платком вспотевший лоб, немного приободрился.

— Товарищи, какие будем теперь принимать меры? — нарушил тягостную тишину Иван Алексеевич Гай. — Неужели, черт возьми, ничего нельзя придумать?

— Выход есть, — поделился мыслями Задольный. — Но он требует большого риска.

— Умный риск, — поддержал Гай Игоря, — дело благородное.

— Катализаторы можно спасти только так: автоклапаны на шестой колонне синтеза должны открыть… люди.

Предложение Задольного ошеломило Осокина.

— Вы… вы соображаете, что говорите? В колонне огромное давление. Автоклапаны могут сработать при малейшем толчке…

— Если действовать с осторожностью минеров, роковых последствий можно избежать.

— Но вдруг!..

— Андрей Карпович, помолчите, — остановил Гай Осокина. — Игорь Николаевич, как это сделать?

— Люди должны взобраться на колонну, привязать за кольца автоклапанов веревки…

— Сколько требуется человек?

— Десять.

— Десять? — переспросил Гай и, о чем-то задумавшись, смущенно добавил: — Одного считайте готовым.

Задольный понял, кто первым готов идти на риск, стал рядом с Иваном Алексеевичем. Гришин поправил на голове кепку-блин, что-то шепнул побледневшей Ане Подлесной и стал в строй третьим. Аня, взглянув на Игоря, виновато спросила:

— И мне можно?

Игорь кивнул головой.

Четверку добровольцев пополнили главный инженер химкомбината Дмитрий Григорьевич Бережной, аппаратчик Анатолий Незабудкин и секретарь парткома Артем Максимович Полюшкин.

— Еще троих надо? — вздохнул Глыба. — Я могу заменить восьмого.

— Вы будете выполнять свое дело, — возразил Задольный и, взглянув на Осокина с Пилипчуком, заверил: — Ваше место займут другие.

Андрей Карпович и Демьян Михайлович догадались, в чей адрес брошен вызов, но не шелохнулись.

— Мы упустили самое главное, — съязвил Гай. — Надо доложить министру правдивую обстановку. Кому поручим это дело?

Пилипчук, поправив очки, первым шагнул к порогу. Осокин с опущенной головой поплелся за ним следом, обдумывая, как лучше вывернуться перед министром. План в голове Андрея Карповича созрел мгновенно. «Поручу это сделать Пилипчуку, — решил он. — Пусть Демьян Михайлович окажется первой искоркой в пожаре».

Шаги Пилипчука и Осокина затихли за дверью. Николай Глыба, расстегнув воротник рубахи, признался:

— Я в таком деле приказать команде не могу. Но верю, добровольцы найдутся. Подождите меня минутку.

Николай Иванович выбежал из кабинета и тут же вернулся с тремя огнеметчиками.

— Инструктируйте, Игорь Николаевич, — предложил Гай. — Времени у нас осталось тридцать минут.

Задольный карандашом нарисовал на клочке бумаги колонну синтеза, кружочками обозначил автоклапаны и кратко объяснил задачу:

Веревки надо с большой осторожностью продеть в кольца автоклапанов, спуститься вниз и резко дернуть. Каждого прошу помнить: автоклапан может сработать при малейшем толчке. И еще: на высоте с непривычки часто кружится голова, появляются приступы тошноты. Если с кем такое случится, остановитесь и посмотрите вверх. Это хорошо помогает обретать равновесие. Есть вопросы?

Десять человек молча застегнули монтажные пояса и, перекинув через плечи мотки веревок, друг за другом вышли из кабинета. Буран на улице затих. Небо прояснилось и замерцало холодными звездами.

Глава шестая

Винтовая лестница долго крутилась вокруг клокотавшей колонны синтеза, а когда уперлась в маленькую площадку между переходными этажерками, Иван Алексеевич Гай посмотрел вниз. Электрические фонари на столбах, окна цехов цвета яичного желтка, башни грануляции минеральных удобрений с белыми гривами пара, красные звезды на трубах — все это завертелось с бешеной скоростью и стало медленно подниматься в мутную, роившуюся миллионами черных снежинок высоту.

Гай цепочкой монтажного пояса пристегнулся к железной скобе и, откинув назад голову, начал смотреть в тяжелую темень. Мягкие снежинки падали ему на горячее лицо, солонили губы и холодными струйками стекали по щекам на шею.

«Когда я работал на монтаже, со мной такого не случалось, — чувствуя легкую дрожь в коленях, удивился Гай. — Неужели человек так быстро отвыкает от высоты?..»

Передышка помогла Гаю побороть тошноту, обрести равновесие, и он смело посмотрел вниз. Окна цехов, цепочки тусклых фонарей на столбах, как люльки на карусели после включения тормозов, замедляя бег по кругу, остановились.

Один конец веревки Иван Алексеевич пропустил в решетчатый пол площадки, отстегнул на скобе цепочку монтажного пояса и, не решаясь, как бывало, пробежать по этажерке, пополз на четвереньках к глухо клокотавшей колонне.

Круглый, обросший шапкой инея автоклапан ему показался чем-то похожим на противотанковую мину. Он снял рукавицы и, подтягивая дрожащей рукой веревку, попятился назад. Испуг взбеленил Гая. Он злобно выругался и начал себя упрекать:

«Трус я несчастный! Люди думают обо мне как о порядочном человеке. Осокин и Пилипчук в слабости расписались у всех на виду. Я скис в одиночку. Кто же из нас смелее?..»

Ругань как-то ободрила Гая, вернула прежнюю уверенность, спокойствие. Он, не дыша, продел веревку в заиндевевшее кольцо автоклапана, сделал припуск на слабину и, покрываясь липким потом, завязал узел.

Победа, пусть даже самая маленькая, всегда приносит человеку радость. Без нее, пожалуй, и небо всегда бы казалось с овчинку, и солнце — пятачком. Иван Алексеевич вдохнул полной грудью сладковатый морозный воздух, смело пробежал по соединительной этажерке и, остановившись на площадке винтовой лестницы, огляделся вокруг.

Мутный свет прожекторов, пробивающийся через жиденькую завесу снега, помог ему увидеть, как с колонны друг за другом спускались вниз Игорь Задольный и Аня Подлесная. На одной из площадок они остановились и кому-то прокричали:

— Ше-ве-ли-и-ись!..

Иван Алексеевич взглянул на колонну справа. Человек, выбеленный снегом, махал ему рукой.

«Это Гришин, — узнал старшего аппаратчика Гай. — Он подает мне какой-то знак».

Команда «Шевелись!» раздалась снова. В морозной ночи она прозвучала призывно и громко, как боевой клич. Ее дружно подхватили сильные голоса. Когда все затихло, Гай чертыхнулся:

— Какого дьявола я медлю! Это меня… Они меня шевелят!

Винтовая лестница снова завертелась вокруг пышущей жаром колонны синтеза. Иван Алексеевич голыми руками хватался за стальные поручни, которые, точно кипятком, ошпаривали ладони, и быстро спускался вниз по одетым скользкой наледью ступенькам.

Скованная морозом земля, словно лодка на крутой волне, качнулась у Гая под ногами. Он, пошатнувшись, расставил руки и услышал за спиной сердитый окрик:

— Тебе орут, а ты… ты ничего случайно не приморозил?..

— Голова на высоте закружилась. И я… я трухнул малость.

— Ты, Алексеевич? — осекся Гришин. — Прости. Не обессудь, дорогой.

— Бывает, Денисович. Бывает.

— По местам! — прокричал Задольный.

Снег проскрипел под ногами добровольцев. Иван Алексеевич Гай надел холодную маску противогаза и, сжимая в руке веревку, замер. Ожидание условной команды, полное щемящей тревоги, ему показалось бесконечным. Чтобы как-то побороть нарастающее волнение, он повернулся в сторону Задольного, окаменевшего с битой в руке, и стал считать до десяти.

Удар биты о стальную рельсу в морозной темени разлился густым гулом. Иван Алексеевич, приседая, рванул веревку. Глыба последний раз скомандовал огнеметчикам: «Пли!» Яркие молнии рассекли косматые тучи. Опускаясь все ниже к земле, они подернулись гривами голубого огня и, растекаясь грохочущим шквалом, пронеслись над крышей цеха.

Гай сорвал с головы маску противогаза и, услышав стон, обернулся. В трех шагах от себя он увидел Аню Подлесную. Она пыталась встать на ноги и, охнув, уткнулась лицом в сугроб. Иван Алексеевич метнулся к ней, но его опередил Задольный.

— Что? Что случилось? — приподнимая Аню, испуганно спрашивал Игорь. — Аня!.. Аня, что с тобой?

— Соединительную этажерку сорвало с колонны, — упавшим голосом пояснил Гришин. — Я успел отскочить, а ее…

Гай и Задольный бережно, как уснувшего ребенка, положили Аню на раскинутое пальто.

— В медпункт! — заторопил Гришин. — Быстрее в медпункт!

Дорога, облизанная ветром, зазвенела у людей под ногами. Задольный обогнал бегущих и, что-то прокричав, растаял в темноте.

У белого домика со светящейся вывеской «Медпункт» врач встретил запыхавшихся коротким приказом:

— В машину!

Аню положили на запорошенные снегом носилки.

— В машину! — повторил врач.

Игорь, прикрыв Аню своим пальто, отошел в сторонку. Санитарная машина фыркнула, взвыла сиреной и выскочила в распахнутые ворота.

Глава седьмая

Тишина в кабинете Задольного помогла Гаю немного успокоиться. И хотя он не чувствовал себя безучастным человеком во время борьбы людей за спасение платиновых катализаторов, но и подвига какого-то в личных действиях тоже не находил. Какой уж тут героизм? Просто в трудную минуту не расписался в трусости. Может быть, сделать смелый шаг его обязало положение первого секретаря горкома партии. Может быть, он решил идти на риск лишь потому, что верил в силу коллектива. Гай не старался искать ответа на вопрос. Но одним был доволен. Он мог честно смотреть людям в глаза.

«Беда стояла на пороге, — размышлял он. — С одной стороны, нам удалось увидеть истинное лицо друг друга. Но неужели мы должны всегда познавать себя только в трудном деле? Когда это у нас кончится?.. Еще вчера я считал Осокина человеком волевым, решительным… Эх, Осокин, Осокин!.. Да и Пилипчук себя хорошеньким показал. Кто их сделал такими людьми? Неужели жизнь по принципу: прячься за спину соседа?»

Мысли в голове Гая опережали одна другую. И о чем бы он ни думал, взвешивая причины, которые могли породить аварию, останавливался на людях. Одни для него стали близкими, понятными, другие — чужими, точно пришельцы с другой планеты. Эти «другие», по его убеждению, рядом с первыми стали жить по каким-то своим особым законам, радеть только за личное благополучие, не подозревая того, что в беде могут потерять все-все. Они, эти «другие», казались Гаю страшны еще тем, что порождают таких же трусов, как сами.

«Надо собрать бюро парткома, — решил Гай, — и во всем хорошенько разобраться».

В открытую дверь кабинета из цеха стали доноситься шаги рабочих, звон битого стекла, мягкое позвякивание бронзовых ключей, монотонный гул сварочных аппаратов и бойкая песня напильников: жить… жить… жить… Веселый голос напильников поддержали отбойные молотки: так-так-так… Так-так-так…

Гай, погрузившись в думы, не заметил, как двое рабочих внесли в кабинет рулон брезента.

— Иван Алексеевич, — предложил Задольный Гаю, — поможем ребятам заделать окно.

— Ты меня, Игорь Николаевич? — встряхнулся Гай. — Ах да. Помочь надо? Поможем. Конечно, поможем.

Вчетвером они быстро затянули брезентом черный проем окна и навесили сорванную толчком дверь. В кабинете стало теплее, тише. Рабочие, убрав с пола битое стекло, снова ушли в цех. Задольный куда-то позвонил и попросил горячего чайку. Минут через пять в кабинете появилась пожилая женщина с алюминиевым чайником.

— Как настроение, Макаровна? — поинтересовался Задольный. — Крепенько напугалась?

— Теперь-то ничего, сынок. А как услышала, что на втором участке беда, сердце зашлось. Наше же все оно. Своими рученьками строили… Мой-то, сказывают, тоже лазил клапаны открывать?

— Было дело.

— Да неужто правда? — потеплевшими глазами взглянула на Игоря Макаровна. — Он у меня мужик вроде и тихонький, но рисковый. Понесу ему чайку горяченького. Пущай с морозцу кружечкой взбодрится.

Макаровна вышла из кабинета и направилась к пульту управления, где Василий Денисович помогал монтажникам устанавливать новую панель управления автоклапанами колонн синтеза. Гай, отхлебнув из кружки несколько глотков чая, припахивающего брусничным листом, спросил Игоря:

— Жена Гришина?

— Редкой души женщина. В кубовой чаек нашей смене малиной и брусничным листом заваривает. Другие свою малину в Москву на рынки возят, Макаровна на общее удовольствие выращивает.

— Пример вроде незначительный, — повеселел Гай, — но сколько в нем благородства. На таких вот людях, Игорь Николаевич, всегда Русь держалась.

Кружка горячего чая немного согрела Гая. Он снова присел на диван и откинулся всем телом на мягкую спинку.

«Такие люди, как Гришин, Макаровна, Глыба, Аня Подлесная, Незабудкин… — размечтался Иван Алексеевич, — это наша красота, гордость, опора… А подлецы?.. Хорошо, что в нашем обществе их единицы. Но как они живучи!.. Их мутузят, критикуют, понижают в должностях… а они живут и плодят зло. А кто в этом виноват? Виноваты мы сами. Сегодня прощаем подлости одним, завтра другим, третьим… Даже хуже того, когда честные люди берут негодяев за ушко, те начинают во всю глотку орать о свободе личности, гуманности общества… И находят своим поступкам защитников, добиваются всепрощения, ходят по земле с гордо поднятой головой, выдавая себя за страдальцев. — Гай, вспомнив пленум горкома, на котором обсуждался вопрос о самодисциплине коммунистов, твердо решил: — Пустим цех и проведем бюро. Если мы эго не сделаем сегодня, завтра будет поздно. В текучке неотложных дел случай на втором участке станет событием минувшего, и мы, чего доброго, начнем действовать по пословице: „Кто старое помянет — тому глаз вон“».

Иван Алексеевич сидел на диване с закрытыми глазами, чувствуя во всем теле ту усталь, когда человеку хочется забыться в глубоком сне. Но как только в кабинете Задольного раздался голос Осокина, Гай открыл глаза и, стараясь побороть одолевающую дрему, потер ладонями виски.

Андрей Карпович, кошачьей походкой прохаживаясь по кабинету, начал каждого поздравлять с победой. Голос у него был окрепшим, веселым, да и сам он преобразился: грудь чуточку выпятил вперед, расправил согбенные плечи и по старой привычке стал солидно покашливать.

— А вас, дорогой Иван Алексеевич, — остановившись у дивана, проговорил Осокин, — разрешите, так сказать, поздравить особо. Сам министр просил пожать вам руку…

Гай, супя брови, обратился к Задольному:

— Игорь Николаевич, не пора ли приступать к пуску пятой и шестой колонн.

— Пульт управления уже восстановлен, — сообщил Гришин. — Колонны синтеза просушены. На отмывке водорода установлены новые фильтроприборы… За чистотой водорода будет следить Незабудкин.

— А где Аня? С Подлесной что-то случилось? — спохватился Осокин. — Товарищ Задольный, почему вы ничего не докладываете?

— Аню отправили в больницу, — пояснил Гай. — С колонны синтеза сорвало соединительную этажерку…

— Михайлович, немедленно свяжитесь с врачами…

— Медики без наших указаний знают свое дело, — заметил Гай. — Вы лучше помогайте быстрее пустить колонны синтеза.

Совет Ивана Алексеевича с ударением на слове «помогайте» резанул слух Осокина. Он шевельнул кустистыми бровями и, стараясь скрыть недовольство, продолжал беспокоиться об Ане Подлесной. Николай Иванович Глыба, застегивая полушубок, осведомился:

— Огнеметчикам, пожалуй, делать больше нечего?

— Вам, как члену бюро горкома, придется задержаться, — попросил Гай Николая Ивановича. — Отправьте команду на дежурство и, пожалуйста, возвращайтесь. Не забудьте поблагодарить огнеметчиков от имени дирекции комбината и всех рабочих.

— Да, да! — поддакнул Осокин. — Завтра мы, так сказать, делегацию с подарочками пришлем…

Глыба, улыбнувшись, вышел из кабинета. Осокин и Пилипчук тоже направились в цех. Иван Алексеевич подождал, пока Гришин распорядится по телефону о подготовке к пуску колонн синтеза, предупредил Задольного:

— Вам, Игорь Николаевич, надо выступить на бюро. Постарайтесь быть кратким, объективным…

— Он не подкачает! — поручился Гришин. — На бюро, Николаевич, расскажи и о минеральных удобрениях высокой концентрации. И докладную записку на имя министра прочитай.

— Какую докладную?

Игорь вынул из кармана не отправленный в Москву пакет, разорвал конверт и положил на стол пачку страниц. Иван Алексеевич, прочитав первую, удивился:

— Да это же, дьявол меня побери, как раз то, о чем мы позавчера толковали на бюро горкома! Ого! Вы, оказывается, и новую технологию выпуска минеральных удобрений высокой концентрации разработали? И первые образцы удобрений получили? Почему о вашей работе ничего не известно в горкоме? Игорь Николаевич, вы что, героя-одиночку из себя корчите? Я спрашиваю: почему вы молчите?

— А о чем говорить? — нахмурился Задольный. — Проводили опыты в лаборатории, разрабатывали новую технологию, подсчитывали экономическую выгоду…

— Почему докладная на имя министра не подписана дирекцией, парткомом? Они, выходит, тоже ничего не знают о вашей работе?

— Осокину и Пилипчуку, — вмешался Гришин, — одно: план выдавай.

— А в парткоме выпуск минеральных удобрений высокой концентрации обсуждался? Молчите, Игорь Николаевич? Самодеятельностью занимаетесь, товарищ Задольный, да?!

— Ты, Иван Алексеевич, шибко-то голос не повышай, — вступился Гришин за Игоря. — Шуметь многие мастера. Ишь ты, как с на ми-то расхорохорился. Самодеятельностью попрекаешь. Нет бы раскинуть мозгами, почему люди два года молча работали, да выводы сделать. А то: «Почему?» Много ты разов у нас в цехе бывал? Теперь сам начинаешь в молчанку играть? Вот так-то, милый!

Наступление старшего аппаратчика Гришина остепенило Гая. Он, краснея, заговорил мягче:

— Ты уж, Игорь Николаевич, извини меня. Неужели о вашей работе в парткоме ничего не известно?

— Как-то поговорили с Полюшкиным, — признался Игорь, — на том дело и кончилось. Правда, он после беседы Заходил к Осокину. Тот, говорят, заявил прямо: «Экспериментами пусть занимаются ученые. Наше дело — план!»

Гай, выслушав Задольного, быстро заходил по кабинету. Иногда он останавливался у стола и, не поднимая головы, спокойно рассуждал:

— Интенсификация промышленности и сельского хозяйства — основа материальной базы нашего общества. Вы, горсточка энтузиастов, ведете такую гигантскую работу — и молчите. Ваши экономические расчеты, подтверждающие целесообразность выпуска минеральных удобрений высокой концентрации, — это настоящий клад. Выходит, не случись беды в цехе, я бы об этом кладе до сих пор не знал?

— Факт, — подтвердил Гришин. — Я раза два заходил к тебе в горком — напрасно. То у тебя бюро, то в обком укатишь, то делегацию иноземную принимаешь… Если хочешь, Иван Алексеевич, быть в курсе наших дел, потолкуй с Игорем Николаевичем о рапорте.

— Каком рапорте?

— Ты не стесняйся, Николаевич, — посоветовал Гришин Задольному, — расскажи все как есть. Короче, побеседуйте тут с глазу на глаз. Я побегу в цех аппаратчиков шевелить.

Глава восьмая

Голос Василия Денисовича Гришина раздавался то в одном, то в другом конце цеха. На одной установке рабочие в его распоряжениях без особого труда улавливали нарочитую строгость, на другой — подбадривающий тон, на третьей — беззаботную шутливость и ту сердечную теплоту, когда один человек доверяет другим, как сам себе, и свято верит в правоту своих поступков.

Аппаратчики, слесаря, прибористы приказы «Помаша» встречали улыбками и с прежним спокойствием продолжали колдовать у своих установок. Прозвище Помаш в смене Василий Денисович получил за неправильное произношение слова «понимаешь». Поначалу он обижался на остряков, иных даже одергивал, но постепенно привык к своему же словечку и стал им пользоваться в моменты доброго настроения.

На отмывке водорода Гришин задержался немного больше, чем на других установках, проверил показания новых фильтроприборов и, с юношеским озорством подтолкнув в бок Анатолия Незабудкина, осведомился:

— Не подкачаешь, Помаш?

— Гляжу в оба. А как там Аня?

— В гипс заковали. Закрытый перелом левой руки и правой ноги. Медики обещают ремонт с гарантией…

Василий Денисович, заметив подходивших к пульту управления Осокина и Пилипчука, умолк.

— Герои идут! — сострил Анатолий Незабудкин.

— Главные! — прибавил Гришин. — Ты заметил, как посмотрел на них Иван Алексеевич, когда мы готовились разряжать шестую колонну?

— Влюбленными глазами.

Василий Денисович хитровато подмигнул Незабудкину и побежал докладывать Задольному обстановку в цехе. В кабинет Игоря он вкатился с веселой улыбкой на лице. Иван Алексеевич Гай, перевернув последнюю страницу докладной записки, сурово посмотрел на Гришина.

— Я прибежал сказать, — скороговоркой выпалил Василий Денисович, обращаясь к Задольному, — колонны скоро будут готовы к пуску.

— А я хочу другое молвить, — раздраженно заметил Гай. — Заявляю прямо: и вас, Денисович, и Задольного… выпороть надо!

— Нас?..

— Задольный молчит о делишках на комбинате по своей неопытности. Но вы-то — старый коммунист, кадровый рабочий… После пуска колонн синтеза проведем бюро. Ваше присутствие, Денисович, на бюро я считаю необходимым. Одну беду мы победили, теперь вторую надо одолеть.

— Вторую, говоришь, Алексеевич? — переспросил Гришин и, как бы рассуждая про себя, усомнился: — Вторая-то потяжелее. Хватит ли у нас силенок.

— Главное, Денисович, не пасовать!

— Посмотрим, Алексеевич, — согласился Гришин, пятясь к порогу. — Ну, я пошел. Надо еще разок установки обежать.

Василий Денисович напялил на глаза кепку-блин и, перешагнув порог, встретился с Глыбой.

— Наша, Денисович, вроде взяла? — поинтересовался Глыба.

— Теперь еще одна схватка будет.

— Какая?

— Иван Алексеевич задумал жаркое дело…

Пробегая мимо первой установки сжатия азота, Василий Денисович снова увидел Осокина и Пилипчука. Они стояли друг к другу лицом и тихо переговаривались. Гришин по отдельным фразам понял, что начальство толкует о Гае, решил проскочить мимо, но его задержал Осокин:

— Денисович, как же это вы так опростоволосились?

— С Аней?

— Вот именно.

— В жизни всегда первым больше достается.

Ответ Василия Денисовича Осокину показался с ехидцей, и он недовольно буркнул:

— Занимайтесь подготовкой колонн к пуску.

Гришин еще раз обежал все установки. Аппаратчики на постах действовали умело, спокойно, даже на первый взгляд медлительно. Но большая трудовая жизнь научила Гришина видеть за внешней медлительностью людей настоящий огонек в деле, который удивительно быстро гаснет от «накачек» и «драчек». Он чуточку шире расправил плечи и направился в курилку подымить. Своим уходом Василий Денисович убивал двух зайцев: подчеркивал полное доверие аппаратчикам и скрывался с глаз разгневанного начальства.

В курилке Василий Денисович смял три папиросы и, часто поглядывая на ручные часы, стал ожидать вестового из цеха. Минуты безделья тянулись удивительно нудно, но Гришин не терял надежды, верил, что вот-вот распахнется дверь и кто-то из аппаратчиков пригласит его в цех.

Дверь в курилке наконец распахнулась. Василий Денисович, увидев на пороге Анатолия Незабудкина, облегченно вздохнул.

— Все готово, Денисович. Ждем вашей команды.

— Готово, говоришь? На мази, значится, все?

— Так точно!

— Отправляйся на пост. Я мигом.

Василий Денисович, стараясь держаться независимо и солидно, через минуту перевел дух у кабинета Задольного и, широко открыв дверь, радостно объявил:

— Пора!..

Первым из кабинета вышел Гай, за ним Глыба, третьим Задольный. Василий Денисович, пристроившись к Гаю, уточнил:

— Неужели сам Аким Сидорович Вереница будет присутствовать на бюро? Большое начальство о наших делах привыкло судить по сводкам.

— В этих словах, Денисович, много истины! — покраснел Гай. — У нас на местах тоже некоторые думали: на бумажке гладко, значит, все в порядке.

— И долго так будет продолжаться?

— А вы на бюро этот вопрос поставьте, — опустил голову Иван Алексеевич. — Надеюсь, смелости хватит?

— Мне скоро на пенсию. Мне не страшно кое-кого и против шерсти дерануть…

Гай, прислушиваясь к голосу старого коммуниста, готовился тактично опровергнуть его рассуждения, но факты Василия Денисовича не давали ему сосредоточиться, перехватить инициативу.

— Подумай, Алексеевич, над сегодняшним случаем, — не унимался Гришин. — Прибавь к нему докладную записку Задольного в министерство…

— Продолжайте, Денисович.

— Я могу и продолжить. Я здесь третий год работаю, а с тобой, как коммунист с коммунистом, встречался только на партийных активах. Да и встречались-то как: ты — в президиуме, я — на последнем ряду в зале…

— Кончайте об этом, Денисович.

— Вот-вот! Как только к этому порогу подойдем — стоп! Перешагивать, говорю, надо! А ты: «Кончай!» Если кончим, беда нас каждый день за горло хватать будет.

У первой установки сжатия азота Гришину пришлось умолкнуть. Осокин тяжелой трусцой подбежал к Гаю и окрепшим баском доложил:

— К пуску готовы. Разрешите, Иван Алексеевич, начинать?

На установках сжатия азота глухо и тяжко вздохнули огромные поршни. По трубопроводам с тихим клекотом полился газ. На белоглазых манометрах залихорадили стрелки. Вентиляторы затянули жужжащие песни. Василий Денисович, перебегая от установки к установке, торопил людей:

— Шевелись, помаш! Шевелись!

Аппаратчики на призывы «шевелиться» отвечали прежним спокойствием. Настоящую цену этого спокойствия знает лишь тот, кому довелось на своих плечах издырявить не один десяток брезентовых курток.

Стрелки на циферблатах контрольных приборов, приближаясь к заветным отметкам, дрожали, как листва на осине. Аппаратчики один за другим открывали журналы и под строчками о минувшей беде делали короткие записи о начале синтеза аммиака в колоннах.

Гай скорее интуитивно, чем из доклада Гришина, догадался о пуске колонн и, повернувшись к Осокину, объявил:

— Теперь и бюро провести можно.

— Бюро? А почему меня об этом никто не предупреждал?

— Вас, Андрей Карпович, приглашаем персонально.

— А если перенесем на завтра? — неуверенно предложил Осокин. — Членам бюро надо, так сказать, объявить повестку дня, дать, так сказать, время обмозговать выступления… Я, товарищи, не пойму, чем вызвана спешка? Все мы чертовски устали…

— Кому будет трудно стоять, — пообещал Гай, — разрешим выступать сидя. А срочность, Андрей Карпович, продиктована обстановкой. Вам, Демьян Михайлович, тоже надо обязательно присутствовать на бюро.

— Я же беспартийный, Иван Алексеевич. Но если надо… Я всегда готов.

Глава девятая

Пятнадцать шагов от кресла до трибуны Осокину показались верстой. Он прошел этот путь с единой думой в голове: «Неужели конец?»

— Товарищ Осокин, — объявил Артем Максимович Полюшкин, — объясните причины, создавшие на втором участке в цехе аммиака критическое положение.

Слово «товарищ» Андрею Карповичу показалось грубоватым, официальным, даже чем-то оскорбительным. Он на какой-то миг растерялся и, немного успокоившись, попытался вспомнить, кто и когда называл его «товарищем».

— Мы слушаем, — напомнил Полюшкин.

Андрей Карпович посадил очки на толстый нос, помолчал и, чуточку откинув назад голову, заученно начал:

— Товарищи, нет таких крепостей, которые не одолеют коммунисты! Нет и не будет! В годы первых пятилеток рабочий класс…

— Ближе к делу, — предложил кто-то из членов бюро.

Андрей Карпович возмутился:

— Прошу не перебивать. Я повторяю: не было и не будет таких крепостей. Рабочий класс, так сказать, под руководством…

— Умных и талантливых руководителей, — сострил Глыба, — справится с любой задачей.

— Точно! — схватился за нить оборванной: мысли Осокин. — Взять, к примеру, сегодняшний случай. Аким Сидорович из Москвы, наша инициатива на месте…

Смешок в зале помог Осокину понять, что он началом выступления выставляет себя на позор. Эта догадка снова выбила его из колеи. Он, тяжело посапывая, посмотрел на Полюшкина. Тот сидел за столом красный, как созревший помидор, и что-то записывал в блокнот.

— Продолжайте, Андрей Карпович, — раздраженно попросил Гай, проклиная свои промахи: «Три года этот человек руководит самым крупным предприятием в городе. Я ни разу не заглянул ему в душу. Неужели и мне показатели химкомбината закрыли глаза на истину дела?»

— Так я вот о чем, — пробасил Осокин. — Я сегодня воочию убедился: рабочий класс вместе с нашими доблестными пожарниками и при самой активной помощи Акима Сидоровича…

Пропеть оду другу детства Осокину не удалось. Аким Сидорович Вереница встал из-за стола, извинился и настойчиво попросил:

— Андрей Карпович, не приписывайте мне никаких заслуг. Я только выполнял роль связного.

Скромность заместителя министра окончательно подкосила Осокина. Все его расчеты на поддержку рухнули. Но сдаваться он не торопился:

— Товарищи, Аким Сидорович показал нам, низовым работникам, пример советского руководителя. Товарищи, мы должны… Мы, так сказать, обязаны…

— Андрей Карпович, — остановил Полюшкин Осокина, — если вы не можете ясно объяснить причины, создавшие критическое положение на втором участке в цехе аммиака, кончайте.

— Я почти закругляюсь. Если, так сказать, разрешите помочь вам сделать правильные оргвыводы…

— Попросим других осветить этот вопрос, — настоял Гай. — Я думаю, что члены бюро возражать не будут.

Осокин снял очки, вложил их в кожаный футляр и развалистой походкой направился к своему креслу.

— Послушаем главного технолога, — объявил Полюшкин. — Демьян Михайлович, пожалуйста.

— Можно с места? — Пилипчук бегающими глазками обвел сидящих за столом и, присаживаясь на краешек стула, сказал: — В основном я согласен с Андреем Карповичем.

Выступление Пилипчука породило в зале гнетущую обстановку. Она настолько сковала людей, что они стеснялись посмотреть друг другу в лицо. Прошла одна минута, вторая… В тишине раздался хруст карандаша, вздох, жалобный скрип стула…

Иван Алексеевич Гай вышел к трибуне и спокойным голосом нарушил молчание:

— Мы слушали руководителя огромного предприятия. Вместо глубокого анализа причин, породивших на втором участке критическое положение, Осокин плел тут какую-то околесицу. Слушая его, я сгорел от стыда. И главный технолог нас «порадовал». Неужели вы, товарищи Осокин и Пилипчук, думаете, что нам не ясна ваша цель? Почему у вас не хватает мужества признать свою вину? Почему вы изворачиваетесь ужами?..

Вопросы первого секретаря горкома прошибали Осокина до холодного пота. Он, ерзая в мягком кресле, украдкой взглянул на главного технолога. Демьян Михайлович Пилипчук сидел на краешке стула, как воробей на жердочке.

«Подхалим патентованный! Давно следовало бы его призвать к порядку в коллективе. Теперь бы груз держать на одних плечах не пришлось…»

— Участие в спасении платиновых катализаторов, — продолжал Гай, — меня убедило в непростительном равнодушии Осокина и Пилипчука.

Халатность и равнодушие руководителей химкомбината Иван Алексеевич обнажил до корней. И не только обнажил, добрался до той почвы, которая питает живительными соками эти пороки.

Выводы Гая снимали с глаз Акима Сидоровича пелену. Он сам частенько задумывался над причинами, о которых с болью говорил Иван Алексеевич, и, не добравшись до корней, успокаивался ложной самокритикой: «Все это мне только кажется. Наш народ за последние годы достиг потрясающих успехов в покорении космоса… Неужели будничными неурядицами можно заслонить достижения во всех отраслях народного хозяйства? Стареть, пожалуй, начинаю…»

Вереница выводы Гая начал записывать в блокнот и делать пометки: «Глубоко! Удивительно точно! Угодил прямо в цель! Я согласен! Читает мои мысли!..»

— Высокая техническая культура рабочего класса, армия инженеров, техников, дают возможность отдельным руководителям почивать на лаврах. Такие руководители поле своей деятельности стали видеть с колокольни администраторов-бюрократов. За примерами далеко ходить не надо. Товарищи Осокин и Пилипчук свою роль так и понимают. О работе цехов они судят по рапортичкам. Если требуется решать какие-то производственные задачи, подчиненных обязывают выполнить то-то в такой-то срок. — Иван Алексеевич отпил из стакана глоток воды и ударил Осокина по самому уязвимому месту: — Руководителем современного предприятия должен быть ученый. Ученый с аналитическим умом, способный достижения науки ставить на широкие производственные рельсы.

Осокин, подавив вздох, крепче уперся руками в подлокотники кресла.

— Случай в цехе аммиака — пример халатности и равнодушия. Старший аппаратчик Гришин не единожды предлагал для контроля за чистотой отмывки водорода поставить на каждой колонне синтеза дополнительный фильтроприбор. Так, Василий Денисович?

— Три докладных подавал.

— Предложение Гришина дальше кабинета Осокина не пошло.

Иван Алексеевич попросил директора химкомбината объяснить причину недопустимого равнодушия. Андрей Карпович сослался на забывчивость:

— Не помню такого случая.

— Допустим, — не поверил Гай. — Но когда вам стало ясно о беде в цехе, какие вы приняли меры?

Осокин молчал.

— Может быть вы, Демьян Михайлович, ответите?

Пилипчук тоже промолчал.

— Всю ответственность вы хотели взвалить на плечи начальника смены. И надо сказать, действовали хитро, умело. Задольный в критической обстановке искал выход из беды. Осокин и Пилипчук не верили, что последствия можно предотвратить. Спасая себя, они сковывали любую инициативу Задольного, стараясь получить от него юридический документ, которым можно прикрыться, как щитом. Таким документом служит рапорт Задольного.

Андрей Карпович, чего с ним раньше не случалось, взорвался:

— Это поклеп!..

— Игорь Николаевич, — обратился Гай к Задольному, — познакомьте членов бюро с рапортом.

Задольный положил рапорт на стол. Листок с размашистыми строчками, перерезанный резолюцией Осокина, пошел по рукам.

— Понимаете, какой это ход?..

Иван Алексеевич свои выводы подкрепил еще десятками фактов, бьющими Осокина и Пилипчука прямо в глаз, и, заканчивая выступление, предложил:

— Мы желаем услышать от вас, как от руководителей, честное признание. Играть в прятки с партийной совестью не советуем.

— Я сказал все, — буркнул Осокин, вспоминая золотые деньки: «Оно конечно, когда была острая нужда в специалистах… Теперь другие времена. Инженеров — пруд пруди! На химкомбинате каждый четвертый — техник. Эх, сказал бы Аким Сидорович в защиту словечко! Я бы зубами схватился за эту ниточку и размотал бы весь клубок».

Андрею Карповичу после таких мыслей захотелось снова выйти на трибуну, напомнить членам бюро свое прошлое, подкрепить его кое-какими примерами сегодняшних дней… Но кто-то другой, осторожный и расчетливый в поступках, советовал не горячиться, выждать подходящий момент.

— Демьян Михайлович, скажите вы свое слово, — предложил Гай. — Я, может быть, исказил истину?

— Добавить ничего не могу, — признался Пилипчук.

— Андрей Карпович, выходит, я прав?

Осокин отвечать не торопился. Он взвешивал каждое слово Гая, пытался трезво оценить свое положение и пришел к такому решению: «Послушаю выступления Задольного, Гришина, Полюшкина, уточню взгляды на событие Акима Сидоровича и начну действовать».

Погрузившись в думы, Осокин не слышал, когда Полюшкин объявил перерыв. Он так бы и продолжал сидеть в кресле, не окажись рядом главного технолога.

— Карпович, — шепнул на ухо Пилипчук. — Вы, наверное, хотели обмолвиться словечком с Акимом Сидоровичем. Не теряйте время.

Глава десятая

«Руководителем современного предприятия, — соглашался Аким Сидорович с выводами Гая, — должен быть ученый с аналитическим умом, способный достижения науки быстро ставить на широкие производственные рельсы».

Холодная коридорная тишина, гулко разносящая каждый шаг, и что-то другое, еще не совсем осознанное, помогли Веренице немного успокоиться.

«Такие мысли и мне не раз приходили в голову, — думал он. — Но я почему-то не решался высказывать их вслух. Гай обвинял Андрея Карповича во многом: трусости, халатности, равнодушии. Но мы его считаем хорошим работником. Его предложение о выпуске минеральных удобрений высокой концентрации — дело государственной важности».

Аким Сидорович вспоминал работу Осокина на разных постах и все больше приходил к убеждению: Андрей Карпович человек дисциплинированный, честный… Такие выводы он делал из фактов. Годы первых пятилеток инженер-комсомолец Андрюшка Осокин провел на самых горячих стройках. Грянула Великая Отечественная — Андрей Карпович быстро переводит химический завод на выпуск фронтовой продукции. Неутомимым организатором он проявил себя и в послевоенную пору восстановления промышленности. Акиму Сидоровичу не раз приходилось для пользы дела перебрасывать Осокина с одного предприятия на другое, доверять самые трудные участки. В такие моменты Андрей Карпович никогда не скисал, не пытался, пользуясь старой дружбой, намекнуть о местечке спокойном, обжитом.

«Неужели Гай лучше меня разглядел Карповича? — удивлялся Вереница. — В Яснодольске Осокин проработал только три года. Коллектив комбината за это время перекрыл проектную мощность по выпуску продукции. Работу Этого предприятия мы ставим в пример многим руководителям…»

Аким Сидорович хорошо знал один свой недостаток: видеть в человеке только прекрасное. Второй — не замечать в деятельности руководителя работу коллектива — всегда опускал. И не только опускал, твердо стоял на позициях вождизма: каков руководитель — таков и коллектив. Приглядываясь, как говорится, со всех сторон к Осокину, он не мог найти чего-то порочащего друга детства. Одно, правда, Акиму Сидоровичу не нравилось у Андрея Карповича. Но эту слабинку он ценил высоко, даже гордился неспособностью друга произносить зажигательных речей на больших совещаниях и коллегиях министерства.

Посасывая мундштук погасшей трубки, Аким Сидорович задумался над поведением Осокина во время борьбы за спасение платиновых катализаторов. «Обстановка действительно сложилась чертовски сложная. Подобного случая на химкомбинатах еще не бывало. Тут не мудрено и растеряться».

Аким Сидорович попытался поставить себя на место Осокина.

«Андрею можно простить растерянность, неспособность сразу найти выход из беды…»

Вереница раскурил погасшую трубку, остановился у широкого окна, разрисованного морозом, и снова задумался.

«Понизить Осокина в должности — дело нехитрое. Надо хорошенько, неторопливо разобраться в сложившейся обстановке, еще раз проанализировать действия Андрея и поговорить с ним как на духу. Неужели он не пойдет на откровенный разговор? Нет, Андрей хитрить со мной не будет!..»

Аким Сидорович не заметил, когда подошел Осокин. Он только услышал его голос.

— Хотелось поговорить наедине, — тихо произнес Андрей Карпович. — Надеюсь, не откажешься?

Вид Осокина, обмякший и какой-то подавленный, пробудил у Акима Сидоровича не то чувство жалости, не то превосходства, и он, оставаясь верным своему правилу: никогда не отворачиваться от человека, попавшего в беду, с нарочитой грубоватостью ответил:

— Разговор будет крутой. Мария Антоновна не разучилась чаек студенческий заваривать? Кстати, как ее здоровье? Ты позвонил, что все обошлось хорошо? Позвони немедленно и спроси разрешения приехать на чаек.

Краткая беседа с Акимом Сидоровичем подбодрила Осокина.

«Мы еще постоим за себя! — воспрянул он духом. — Главное — сохранить выдержку, проявить гибкость…»

Кресло Андрею Карповичу показалось таким же мягким, удобным, как и в первый день приезда на комбинат. Он по старой привычке скрестил руки на животе и начал приглядываться к членам бюро.

Люди. Какие они разные! Как они не похожи друг на друга! Попробуй догадайся, о чем перешептываются Гай и Полюшкин. Гай больше слушает и делает пометки в блокноте. Низкорослый, кряжистый Гришин, высокий, подтянутый Глыба и гибкий, как лоза, Задольный что-то вполголоса обсуждают у окна, задернутого белой шелковой шторой.

«Все они перемывают мои косточки! — злился Осокин. — У нас это умеют!»

Робкий кашель Пилипчука заставил Андрея Карповича оглянуться. Демьян Михайлович сидел на краешке стула. Его маленькая, лысеющая на макушке голова быстро повернулась к двери, в которую неторопливым шагом входил задумчивый Аким Сидорович,

«Только начальство привык замечать! — с отвращением подумал о Пилипчуке Осокин. — И как я раньше не раскусил Этого типа? Ему бы день и ночь в цехах торчать. А он только на ухо шептал: „Дорогой Карпыч!.. Милый Андрей Карпыч!..“»

Члены бюро заняли за столом свои места. Осокин, услышав спокойный голос Полюшкина, насторожился.

— Послушаем начальника смены, — предложил секретарь бюро. — Пожалуйста, Игорь Николаевич.

Трибуна. Десятки внимательных глаз, немало всякого повидавшие на веку, раскрытые блокноты на столах… Все это Задольному приходилось видеть не раз. Но тогда такая обстановка в его душе не вызывала тревогу. Он был слушателем. Слова докладчика, если они казались пустыми, мог пропускать мимо ушей…

Скрип стульев, подбадривающие знаки Глыбы, взгляд Василия Денисовича Гришина, требующий не робеть, помогли Задольному собраться с мыслями.

— Причина всех неурядиц на втором участке, — чуточку растягивая слова, произнес Игорь, — каждому теперь ясна. Повторять сказанное, пожалуй, не стоит. Я хочу остановиться на другом. Три года работы на комбинате меня окончательно убедили… Это точно, товарищи. Мы пускаем на ветер уйму государственных денег…

«Теоретик! — скривился Осокин. — Молоко на губах не обсохло — поучать начинает. А словечки!.. Какими словечками бросается: „Уйма государственных денег! Анализ работы!“ Послушаем, голубчик, о чем дальше петь будешь?»

— Недостатки в нашей работе, — громче продолжил Игорь, — я буду доказывать с помощью цифр. Они говорят: комбинат пора переводить на выпуск минеральных удобрений высокой концентрации.

Задольный, заметив, как Аким Сидорович вынул из кармана записную книжку, подумал:

«Может быть, мои проблемы — изобретение велосипеда?»

— Продолжайте, — попросил Аким Сидорович. — Слова подтверждайте расчетами.

Цифры Игорю всегда казались сухим языком математиков. Но на комбинате он за каждым килограммом аммиака научился видеть тревоги, радости, поиски инженеров-технологов, аппаратчиков… Мелом на черной доске Задольный написал годовую цифру производства цехом аммиака и, вернувшись к трибуне, начал спокойно объяснять:

— Эти тонны аммиака — главный компонент минеральных удобрений. Доставка нашей продукции в разные уголки страны государству обходится в десять миллионов рублей. Если к этой статье расходов прибавить затраченные средства по доставке минеральных удобрений с железнодорожных вокзалов в колхозы и совхозы…

— Так, так, — кивнул головой Аким Сидорович. — Продолжайте.

— Внесение минеральных удобрений только нашего комбината на поля сельхозавиацией ставит государство перед необходимостью ежегодно затрачивать еще пять миллионов рублей…

Задольный перелистал блокнот с цифрами и заговорил снова:

— Выпуск минеральных удобрений высокой концентрации сократит эти расходы в десять — пятнадцать раз. Строительство обогатительных фабрик на химкомбинатах — дело неотложное. Чем быстрее мы их построим, тем больше сбережем народных средств. Интенсификация производства — Это экономическая политика наших дней.

«В философию полез! — негодовал Осокин. — Тут без Гая не обошлось. Ясно, в чей огород булыжники бросает. И главное, на экономику, на самое модное жмет».

— Вопрос о переводе химкомбинатов на выпуск минеральных удобрений высокой концентрации без новой технологии нам не решить. Я несколько раз на эту тему беседовал с Андреем Карповичем, Демьяном Михайловичем…

«Метит прямо в сердце, — заерзал в кресле Осокин. — Пора осадить этого юнца».

— И не только беседовал, просил разрешения широко развернуть в нашей лаборатории работы по обогащению минеральных удобрений. Мою просьбу обещали обсудить, согласовать…

Лежать на лопатках Андрею Карповичу не хотелось. Он отлично понимал: выступление Задольного может выдать его с головой, как человека, подавшего вместе с Пилипчуком в министерство докладную записку с предложением построить на химкомбинате обогатительную фабрику.

В министерстве Андрея Карповича за дальновидность вознесли чуть ли не в главные новаторы. Сам Аким Сидорович на одной из коллегий заявил: «Пора Андрея Карповича в интересах государственного дела перевести с производства на научно-исследовательскую работу».

Свой человек из министерства шепнул Осокину о «прицеле» Акима Сидоровича. Пост руководителя научно-исследовательского института в столице! Такая должность Андрею Карповичу казалась несбыточной мечтой. Он постепенно до того свыкся с «прицелом» Акима Сидоровича, что и сам не заметил, как почувствовал себя счастливым временщиком на комбинате. Своей надеждой Осокин не делился ни с кем. И только один раз дома, после чаепития, как бы невзначай намекнул жене:

— Скоро придется тянуть возок потяжелей.

Супруга Андрея Карповича в тот вечер и так и этак пыталась разведать о «тяжелом возке». Андрей Карпович улыбался, хитровато щурил глаза, а когда любопытство жены надоело, поучительно произнес:

— Охраняющий уста свои оберегает жизнь свою…

— Поддержки со стороны администрации, — рассказывал Задольный, — мы не получили до сих пор. Обогащением минеральных удобрений занимались после работы…

«Пора! Пора осадить! — твердо решил Осокин. — Он смешает меня с грязью!»

Андрей Карпович кашлянул и, глядя прямо в глаза Задольному, заявил:

— Товарищи, докладную записку о выпуске минеральных удобрений высокой концентрации мы с Демьяном Михайловичем давно подали в министерство.

Задольный умолк. Андрей Карпович обрадовался заминке и, поднявшись с кресла, решил дать сокрушительный отпор. Гай, разгадав тактику Осокина, нанес контрудар:

— Андрей Карпович, а почему вы об этом не поставили в известность горком партии?

— Мы, так сказать… — замялся Осокин. — Мы думали вначале согласовать этот вопрос с министерством…

— Вам не хватает честности и мужества!

После второго контрудара Андрей Карпович понял, что подливать масла в огонь не стоит. Аким Сидорович, постукивая карандашом о блокнот, подтвердил заявление Осокина:

— Докладная записка в министерстве действительно есть. Идею выпуска минеральных удобрений высокой концентрации мы оценили очень высоко…

Аким Сидорович после справки пристально посмотрел на побледневшего Осокина и что-то записал в блокнот. Игорь дрогнувшим голосом пояснил:

— Обогащать минеральные удобрения первой предложила Аня Подлесная. После экономических расчетов… Они меня убедили: новшество принесет государству большую пользу. Мы в лаборатории… Короче, мы занялись разработкой новой технологии…

— Игорь Николаевич, не волнуйтесь, — посоветовал Гай Задольному. — Рассказывайте спокойно.

Теплое слово. Как оно нужно малоопытному в житейских битвах человеку! Совет Гая помог Задольному сосредоточиться на главном. Но говорить он больше не стал. Десять страниц формул по обогащению минеральных удобрений продолжили его речь. Листки, густо испещренные формулами, он положил на стол перед Акимом Сидоровичем.

Первую формулу Аким Сидорович прочитал без очков. Высокая концентрация аммиачной селитры, полученная в лаборатории путем обогащения, настолько обрадовала его, что он не мог произнести ни слова.

— Образцы обогащенных удобрений мы храним в пробирках, — сообщил Игорь. — Если желаете посмотреть, прошу в лабораторию.

Листки с формулами Аким Сидорович перечитывал долго. Каждая страница для него была открытием. Ему, как химику-технологу, стало ясно: труд группы Игоря Задольного сделает революцию в технологии выпуска минеральных удобрений.

— И суперфосфат есть обогащенный? — сдерживаясь, чтобы не обнять Задольного, осведомился Аким Сидорович.

— Только двести первый опыт принес хороший результат.

Скромных людей Акиму Сидоровичу довелось повидать немало. Но такое, когда группа энтузиастов прямо на производстве решила задачу научно-исследовательского коллектива, пришлось встретить впервые.

— Простите, Игорь Николаевич, сколько вам лет?

— Старик. Двадцать пять стукнуло.

— Ну, старик, — улыбнулся Аким Сидорович, — покажи нам образцы новых минеральных удобрений.

Секретарь парткома Полюшкин предложил заседание бюро прервать до двух часов дня. Кабинет опустел. Минут через десять Игорь Задольный в лаборатории показал образцы новых удобрений. После проверки их на процентное содержание азота, фосфора Акиму Сидоровичу хотелось назвать Задольного героем, но «модная» привычка, родившаяся в министерстве за последние годы, сдерживаться до последнего взяла свое. И не только взяла, посоветовала не торопиться, доложить вышестоящему начальству, выслушать его мнение и после одобрений, если таковые будут, скромненько высказать свою точку зрения.

Химанализы обогащенных удобрений подтвердили точность каждой формулы Задольного. Аким Сидорович распорядился новую технологию немедленно зарегистрировать в Государственном комитете по научным открытиям и изобретениям при Совете Министров СССР.

— Мы это мигом! — засуетился Пилипчук. — Утречком с первым поездом отправим человека в Москву.

Чужие успехи всегда раздражали Осокина. В такие минуты он чувствовал себя как будто обворованным, приниженным, попусту растратившим лучшие годы жизни на летучки, мобилизации, призывы… Но дело государственной важности, рожденное на возглавляемом комбинате, подсказало Осокину, что таким событием можно не только затемнить каверзный случай в цехе аммиака, но и как-то прославиться, чуточку обогреться у чужого костра, и Андрей Карпович с холодной улыбкой на лице пожал руку Задольному.

Глава одиннадцатая

Дородная женщина в белом халате скалой встала на пути Задольного.

— Я на минутку! — умолял Игорь. — Только на одну минутку!

— С трех до пяти!

Толстая женщина перед самым носом Игоря захлопнула дверь. Он потоптался на заснеженных порожках и опять свое:

— Я только на минутку!

— Шоб ты сказывся! Прилип, як той репьях! Разогрешит главна — проходь.

— Главная? Я ей звонил по телефону. Она разрешила подъехать.

— Ох и настырный! — немного смягчилась несговорчивая женщина. — А ты, хлопец, не брешешь?

— Я?!

— Сама зараз спытаю.

Задольный выждал, когда неумолимый страж скроется за поворотом коридора, быстро прошмыгнул на второй этаж и у первой встретившейся больной спросил:

— В какой палате лежит Аня Подлесная?

— Молоденькая такая? Беленькая, да?

— Она.

— В десятой.

Игорь, озираясь по сторонам, бочком вошел в десятую палату. Аня лежала на кровати у окна. Он на цыпочках подошел к ней и положил на тумбочку коробку конфет.

— Это ты? — Аня открыла глаза. — Как там наши?

— Все хорошо. — Игорю хотелось чем-то утешить, подбодрить Аню, но как это сделать, он не знал и, чуточку краснея, пообещал: — Я буду каждый день к тебе приходить.

— Честное слово?

— Аня!..

— Маме ничего не сообщайте. Половину моей зарплаты перешлите ей сегодня. Она собиралась кое-что купить сестренкам.

— Хорошо.

— В институт я курсовую по технологии не успела отправить. Она в общежитии, в тумбочке. Если можно, проверь последние расчеты и, пожалуйста, отправь.

— Все будет сделано…

Тихий, успокаивающий голос Игоря Ане показался давным-давно знакомым. Ей хотелось взглянуть ему прямо в глаза, но проклятая застенчивость и боязнь выдать тайну сердца одержали верх над желанием, и она порозовевшим лицом уткнулась в подушку.

— Больно? — наклоняясь, спросил Игорь. — Потерпи. Врачи уверяют, что все будет хорошо. Принести тебе молока? Ты не стесняйся…

Игорь решился шепнуть еще одно слово, но не успел. В палату, переваливаясь с боку на бок, бесшумно вошла толстая женщина и, всплеснув короткими руками, выдохнула:

— Вот бисов сын!

— Я сейчас! — заторопился Игорь. — Я сию минуту…

— Геть![1]

Игорь, отступая к двери, кивком головы простился с Аней. Она смотрела на него чистыми, доверчивыми глазами, словно хотела сказать о самом главном, которого так не хватало в жизни Задольного.

— Геть!

Игорь с опущенной головой вышел из больницы и, проклиная сварливую женщину, зашагал по людной улице.

Дорога к дому Задольному показалась удивительно короткой. Он, не замечая знакомых, которые с ним здоровались теплее обычного, шагал с высоко поднятой головой и проклинал себя за слепоту: «Три года она была рядом!.. Чурбан я бездушный!..»

Запас ругательных слов у Игоря быстро иссяк. Он, обзывая себя распоследним дураком, вошел в квартиру, присел на раскладушку и, чего раньше с ним не случалось, посмотрел на свою жизнь как бы со стороны.

Молодость. Несет она человека по жизни, как застоявшийся конь седока по широкой степи. Несет ширококрылая, и нет ей дела, нет печали остановиться на полном скаку, чтобы седок всеми мускулами ощутил вылет из седла, чтобы научился как можно раньше крепче держать в руках свою судьбу.

Личная жизнь Игоря, казавшаяся еще вчера простой и ясной, стала перед ним раскрываться во всей сложности, которую он неожиданно начал читать, точно мудрую книгу с десятками трудных и суровых страниц. Каждая глава этой книги помогала Задольному разобраться в окружающих людях, понять их слабинки, хитрости, честно оценить свои поступки и способности.

«Осокин — хитрюга и грубый дипломат. Хитрости у него, конечно, больше. Работать рядом с таким человеком опасно и противно. Он в трудную минуту думает только о своей шкуре…»

Бой стенных часов прервал мысли Задольного. Он разделся, поставил будильник на табуретку, стоявшую рядом с раскладушкой, и решил немного уснуть. Сон, как назло, не приходил.

«Пилипчук — человек изворотливый, тонкий. Своего благополучия он достигает мягкостью, вежливостью, улыбкой и гибкостью позвоночника».

Игорь поднялся с раскладушки, принял душ и, немного успокоившись, рассудил:

«Настоящий человек вечно стремится к прекрасному. И, естественно, бывает до поры до времени ослепленным счастьем жизни. И это не случайно. В семье, школе, на фабриках, заводах… всюду человека воспитывают на хороших примерах. О пошлых людишках у нас говорят мало и скупо. А они, пользуясь благоприятной обстановкой, живут рядом с нами своими мелкими страстишками и до первого испытания на прочность остаются незамеченными».

Думы о жизни заставляли Игоря сравнивать людей, присматриваться к ним со всех сторон и выносить им суровый, но честный приговор.

«На последнем курсе института я познакомился с Ириной. Чем же она мне понравилась? Аккуратностью? Нет. Глубоким знанием жизни? Нежностью и сердечной теплотой? Нет. Она часто упрекала меня в простоте, советовала застегивать душу на все пуговицы, не быть слишком откровенным, доверчивым. Но где? Где же, черт меня подери, я живу? Если слушать Ирину, станешь похожим на кого угодно, только не на русского человека. Я, конечно, дурак, с ней во многом соглашался. А как она относится к людям? Боже мой!.. На каждого человека смотрит рационалистически: чем он может быть полезен? Свои взгляды на жизнь она с какой-то въедливостью старалась прививать и мне. И не только прививать, но и добиваться их расцвета. Рядом с ней я был теленочком на веревочке. Стоило мне в компании рассказать соленый анекдот или на улице громко засмеяться, Ирина прищуривала выпуклые глаза, подернутые туманной грустью, и, покачивая античной головкой, с еле уловимым цоканьем в голосе замечала: „Не этицно!“ Но почему, почему она мне нравилась? Почему я пишу ей письма и приглашаю в Яснодольск?»

Воспоминания о прошлом помогли Игорю увидеть Ирину как бы снова, но увидеть глазами уже не того студента, который рядом с ней казался учеником. Он посмотрел на нее глазами человека, кое-что познавшего в жизни.

«Кто же ты, Ирина? — думал Игорь. — Хитрая невеста, мечтающая стать женой хотя бы лысого аспиранта. А я, дурак, приглашаю ее в Яснодольск…»

Задольный вскочил с раскладушки, вынул из кармана пиджака ответ Ирине, изорвал его на мелкие клочки и, выбросив в корзинку, обрадовался: «Хорошо не успел отправить! Ей, обнищавшей душою, терять уже нечего. Соберет чемоданчик и прикатит. Вот тогда-то попробуй расхлебаться!..»

Мысли об Ирине Златогорской у Игоря как-то незаметно отступили на задний план. Он, легко вздохнув, снова прилег на диван и с радостью подумал о Гае:

«С такими людьми, как Иван Алексеевич, и в огне не сгоришь, и в воде не утонешь».

…Усталость окончательно сморила Задольного, и он не заметил, когда уснул.

Глава двенадцатая

Мария Антоновна защебетала так радостно, точно ласточка, возвратись из стран заморских в родное гнездо.

— Мы сами! Сами разденемся! — протестовал Вереница. — Ты нам, Антоновна, чайку по стаканчику. Нашего. Студенческого.

— Да каким же ветром тебя, Акимушка, занесло в наши края? Как здоровье Аринушки?.. Не болеет? Рада! Честное слово, радуюсь за нее! А тебя, Акимушка, ни заботы, ни годы не старят!..

— Некогда, Антоновна, дряхлеть, — улыбался Вереница. — Старость любит с бездельниками дружить. Вот только седина проклятая…

— Она тебе к лицу! — слукавил Андрей Карпович.

Аким Сидорович достал из портфеля коробку конфет «Птичье молоко» и, вручив Марии Антоновне, вспомнил прошлое:

— Надеюсь, не забыла, как мы с Андреем поцапались на твоих именинах?

— Уймитесь, петухи проклятые! — топнула ногой Мария Антоновна.

Ее голос с мягкой картавинкой прозвучал почти точно так, как в студенческие годы, но Аким Сидорович не уловил в нем той страсти, которая в прошлом заставляла биться чаще сердце.

Мария Антоновна через минуту выставила на стол столько съестного — взвод солдат не осилит.

— Только по стакану чая! — взмолился Аким Сидорович. — Пировать нам некогда.

— Нет уж, милые!..

Как ни отговаривался Аким Сидорович, хозяйка добилась своего: пришлось и стопочку коньяка пригубить, и тарелку куриного бульона осилить, и осетринки копченой попробовать…

Мария Антоновна поставила на стол шумящий самовар, вазочки с клубничным вареньем и, уверяя, что Акиму Сидоровичу даже во сне не доводилось пробовать подобной сладости, не допускающим возражения тоном заметила:

— Ваши дела не Алитет. Они в горы не убегут. Выпейте по стаканчику чайку — и на покой. Пока будете отдыхать, я приготовлю обед.

Аким Сидорович поблагодарил хозяйку за хлебосольство и, глядя на нее, подумал: «Стареешь, Машенька. Морщинок у глаз, хоть отбавляй. А какая ты была девка — огонь! Эх, годы!..»

— Акимушка, — обратился к Веренице Андрей Карпович, — прошу в спальню. Ты ведь тоже целую ночь глаз не смыкал.

Осокин в полосатой пижаме вошел в прохладную спальню и, приподняв на кровати одеяло, задумался.

— Ты чего хмуришь брови? — поинтересовался Вереница. — Если есть на сердце тяжкое — выкладывай.

— Ты меня спрашиваешь?

— Третьего здесь нет.

Осокин, заложив руки за спину, прошелся по спальне и, остановившись у кровати, спросил Вереницу:

— Угадай, о чем я думаю?

— Радуешься за спасенные катализаторы. Радуешься? Говори?

— В точку угодил. Но это только одна сторона медали.

— Вторая тебя, конечно, волнует больше?

Осокин взглянул на Акима Сидоровича и, заметив в его глазах любопытство, кахикнул.

«Он еще в студенческие годы гак покашливал, когда в чем-то был не прав, — вспомнил Вереница. — Столько лет прошло, а привычка не изменилась».

— Как сказать, — уклонился от прямого ответа Осокин. — Вторую сторону медали можно рассматривать под разными углами.

Аким Сидорович вопросительно посмотрел на друга детства. Андрей Карпович, поняв, что пора начинать откровенный разговор, спросил:

— Какое, Акимушка, у тебя сложилось мнение о бюро? Только начистоту. Мы знаем друг друга не первый год…

Андрей Карпович минуты две ходил вокруг да около, стараясь подобрать точные слова для выражения мыслей, но их не находилось, и он, краснея, умолк. Вереница пошел в открытую:

— Андрей, играть в прятки нам мешает возраст.

— Все это, Акимушка, так. Если на случай в цехе аммиака смотреть глазами Гая, Полюшкина, Гришина, Задольного… Но если хорошенько взвесить все обстоятельства и учесть кое-какие особенности…

— Например?

— Фактов можно привести много. Вот хотя бы мои личные отношения с Гаем.

— Ты, наверное, на бюро горкома частенько его критикуешь?

— Не так уж слишком, но кое-что не стесняюсь замечать…

— Продолжай. Я слушаю.

— Да как сказать. Яснодольск — не Москва. Тут на одной стороне чихнешь, на другой — слышно. А если к этому прибавить еще обстоятельство…

— Какое?

— Химкомбинат — крупнейшее предприятие в округе. У меня, как у руководителя, больше шансов оказывать, так сказать, практическую помощь людям.

— Тебя за это упрекают?

— Да нет. Я, так сказать, к другому подвожу.

— Интересно, — приподнялся в кровати Вереница.

— Есть у русского народа мудрая сказка о берлоге и двух медведях…

— Так-так-так…

Андрей Карпович, опасаясь крутых поворотов, решил действовать с удвоенной осторожностью:

— Одни руководители правильно понимают свои задачи, другие, сами того не замечая, не желают мириться… Как бы точнее сказать? Честное слово, и выражения подходящего не найду. Понимаешь, Акимушка, все это чертовски сложно… Тут, как говорится, наскоком не объяснишь. Тут надо не только ухватиться за ниточку в клубочке… Все это, дорогой, очень сложно…

— А ты не старайся усложнять.

Осокин, уловив в голосе Акима Сидоровича призыв к откровенности, немного смутился, но сдаваться… Дудки! Сдаваться он не собирался. Наоборот, им овладела неукротимая страсть выгородить себя в глазах друга, и он решил продолжить разговор в излюбленной форме: правду не открывать и туману слишком много не напускать.

— Ты вот побудешь здесь, Акимушка, и уедешь. Сделаешь, так сказать, оргвыводы, соберешь материал для доклада на коллегии… А я… Мне, как еще дело обернется, здесь жить и работать. Время, дорогой, удивительно меняет людей…

Аким Сидорович, выслушав Осокина, возмутился:

— Андрей, я тебя не узнаю! По-твоему, мы только тем и живем, что стремимся подсидеть, очернить один другого? Если ты устал, отдохни хорошенько. Тебе не кажется, что ты заболел близорукостью? А может быть, маешься другим недугом?

— Каким?

— Болезнью роста.

— Это как понимать?

— Человек возомнит о себе, что он умнее всех, талантливее, дальновиднее… И начинает ему казаться, что его недооценивают, обходят повышением, стараются спихнуть с должности…

— Мы, Акимушка, смотрим на жизнь с разных вышек. Тебе приходится заниматься перспективностью, масштабностью…

— Интересно, — насупился Аким Сидорович. — Ты, может быть, убедишь меня в несоответствии теории с практикой?

Осокин понял, что свернул на опасную тропинку, и с нарочитой бесшабашностью ответил:

— Неужели, Акимушка, нас с тобой надо агитировать за Советскую власть? Дела-то, сам понимаешь, какой оборот принимают.

— Какой?

— Осокин зажимает Задольного. По вине Осокина чуть не случилась авария. Осокин не может достижения научно-исследовательских институтов поставить на широкие рельсы производства…

— Забыл еще одно.

— Именно?

— Подумай хорошенько.

— А если не вспомню?

— Значит, плохо знаешь себя. Или еще хуже — боишься.

— Себя? Неужели, Акимушка, встречаются такие люди?

— Есть. Мы, правда, как-то не придаем этому значения, и плохо делаем.

— А ты лично встречал таких типов?

— Ну, Андрей, пора и соснуть немного.

Вереница прикрыл голову одеялом и, едва смежив веки, Забылся. Осокин из спальни направился в свой кабинет. У огромного, во всю стену, зеркала он остановился и не поверил сам себе. Бесцветные глаза человека с серым лицом изучающе смотрели на него. Андрей Карпович отвернулся от Зеркала и со страхом подумал: «Неужели так можно постареть за одну ночь?»

Осокин прилег на диван. Домашний уют и тишина ему показались гнетущими, настороженными. Он закрыл глаза и начал считать до десяти. Один раз сосчитал, второй, третий… Сон обходил его стороной. Вместо приятного забытья, ему до мельчайших подробностей вспоминались выступления Задольного, Гая, реплики Глыбы… Он старался критически оценить свои поступки, нащупать слабое звено в цепи событий и, замышляя ее разорвать, завязывал узелки на память.

Первый узелок — рапорт Задольного. Второй — попытка обхитрить Пилипчука. Третий — трусость…

«Все это знаю только я один, — самоутешался Осокин. — Никто документально не докажет степень моей вины. За неимением улик по нашим законам человека освобождают даже из-под ареста…»

Минут на десять Осокин забылся и вздрогнул от пришедшей в голову мысли:

«Если человек пугается своих поступков, он терпит поражение до начала сражения».

Подложив кулак под щеку, Андрей Карпович припомнил разговор Акима Сидоровича с Игорем 3 а дольным и снова начал себя упрекать:

«Болван я неотесанный! Этот юнец у меня под носом разрабатывал новую технологию выпуска минеральных удобрений высокой концентрации. Если я еще могу как-то отстаивать идею выпуска таких удобрений, то против готовенькой технологии не попрешь. А как можно было сыграть на этом! Эх, недаром говорят: счастье приходит на порог, да не каждому в руки дается. Новой технологии хватило бы и на диссертации, и на Государственные премии… Если не поддержит Акимушка — крышка!»

Андрей Карпович, чувствуя во всем теле небывалую разбитость и страшную лень, закрыл глаза, но уснуть ему не пришлось. В кабинет вскоре вошла Мария Антоновна, постояла минуты две у дивана и тихим голосом прошептала:

— Вставай, Андрюша. Акимушка уже поднялся. Вы опять на комбинат поедете?

— Надо, милая. Вернемся часикам к шести.

— Не задерживайтесь. Я приготовлю божественный ужин.

Осокин из кабинета вышел немного посвежевшим, но в его глазах по-прежнему таился испуг.

— Как отдохнул? — поинтересовался Вереница, помешивая серебряной ложечкой чай в стакане. — Врачи говорят: сон — лучшее лекарство.

— Немного соснул.

— А я даже забыл, что в гостях. Проснулся и жену зову.

Андрей Карпович позвонил на комбинат и приказал диспетчеру подать машину.

— А может быть, на своих двоих прогуляемся? — предложил Вереница. — Морозцем подышим, город посмотрим…

— Завтра будем знакомиться с городом.

— Нет, мне послезавтра надо быть в Федеративной Республике Германии. Фирма «Лурги» нам предлагает купить новые блоки разделения воздуха…

— Гостя неволить грешно. Но водитель уже выехал за нами.

— А мы его отправим обратно. Сколько километров от твоего дома до комбината?

— Тут недалеко. Почти рядом.

Морозный, солнечный день жил обыкновенной суетой: по шоссе, надрывно рыча, катили тяжелые грузовики, автобусы, бесшумно проносились юркие такси… Аким Сидорович, оглядывая новые дома, восхищался:

— Молодцы архитекторы! Ваш Яснодольск многим похож на Ленинград! За пять лет отгрохать такой город! Это же, Андрей, надо не только уметь, но и располагать огромными средствами. Благосостояние любого народа можно узнать по строительству страны.

Вереница любовался Яснодольском с каким-то юношеским задором и той неподдельной искренностью, которая незаметно передается другим, заставляет их совсем иначе взглянуть на свой город.

— А мы как-то к этому уже привыкли, — меланхолично произнес Осокин. — Тебе, Акимушка, конечно, легче сравнивать. Ты бываешь во многих городах страны, частенько выезжаешь за границу…

У нового гастронома с огромными стеклянными окнами Аким Сидорович остановился и предложил Осокину посмотреть ассортимент продовольственных товаров. Андрей Карпович вначале хотел отказаться, но, сообразив, что Аким Сидорович, как заместитель министра, интересуется снабжением химиков, согласился:

— Я с удовольствием, Акимушка!..

Два гастронома, три промтоварных магазина, две столовые, кафе, ресторан, четыре парикмахерские… Вереница за час заглянул в такое количество мест, которые Осокин не успел посетить за три года.

— А зимний плавательный бассейн в Яснодольске есть? А турбаза? А профилакторий?..

— С меня, как с директора, прежде всего спрашивают план.

— А как на комбинате обстоит дело с детскими яслями, садами?

— Да ты никак, Акимушка, в роли ревизора приехал? За детские ясли и сады у меня отвечает заместитель но быту.

— А кто у тебя отвечает за молодежные общежития? Ты часто заглядываешь туда? — Вереница взял Осокина под руку и неожиданно предложил: — Давай завернем к молодежи?

Предложение Вереницы смутило Осокина. Отказать в просьбе он не смел, но и выполнить ее не мог. И не мог по одной причине: не знал, где находятся общежития рабочих.

— Ты чего насупился? Наверное, стесняешься показывать казенщину? И когда мы с этим покончим, Андрей? Неужели мы настолько бедны, что до сих пор не выгнали из общежитий дух казенщины?

Осокин, шагая по улице, горел одним желанием: встретить кого-либо из комбината, пригласить вместе пройти в общежития и таким образом выскочить из замкнувшейся ловушки. На углу проспекта Химиков и Молодежной, на счастье, встретился руководитель духового оркестра Дворца культуры Борис Иванович Иволгин. Андрей Карпович немного воспрянул духом и первым поприветствовал позарез нужного человека. Иволгин, пораженный небывалым вниманием директора, с улыбочкой откланялся и вприпрыжку, как воробушек, затрусил к автобусной остановке.

— Минутку, — задержал его Осокин. — Мы хотим вас пригласить в общежития. Поинтересуетесь, так сказать, музыкальными запросами молодежи, тем-сем…

— С великим удовольствием! — согласился Иволгин. — Я с великим удовольствием!..

Андрей Карпович, представив Иволгина Веренице, бодро зашагал вперед. Прошли один квартал. Еще один. И еще один. Проспект Химиков свернул направо. Повернул вправо и Андрей Карпович. Иволгин, семеня рядом с Вереницей, удивился:

— Вы же меня, Андрей Карпович, в общежития приглашали?

— Поинтересуетесь, так сказать, музыкальными запросами молодежи, кружок какой-нибудь создадите… Вы у нас по этой части незаменимый человек.

Борис Иванович поинтересовался, не предстоит ли какой фестиваль, потому как сам директор беспокоится о культурно-массовой работе, сколько будет на это мероприятие выделено средств, предложил три кандидатуры, которые могут солидно и на высоком профессиональном уровне заняться хором, танцевальной группой…

— Мы это дело так поставим, — начал заверять Иволгин Осокина, — все только ахнут! Актеры будут читать стихи под барабанный бой!..

— Ладно, об этом после, — остудил пыл Иволгина Оссеин.

— Мы сейчас прямо в общежития? — переспросил упавшим голосом Борис Иванович. — А почему мы идем к хлебокомбинату? Нам же надо в другую сторону.

— В обратную? — уточнил Вереница.

— Да, в обратную, — подтвердил Иволгин.

— Тогда в другой раз туда заглянем.

Борис Иванович обрадовался, что посадил Осокина при высоком начальстве в галошу, и, опасаясь дальнейших осложнений, схитрил:

— Можно, конечно, уже и прямо. Это, Аким Сидорович, совсем рядышком. Точно, Андрей Карпович, рядышком?

— То в обратную сторону, то прямо, — нахмурился Вереница. — Лучше, Карпович, заглянем в цеха…

— Я могу быть свободен? — осведомился Иволгин и, сгибаясь под тяжелым взглядом Осокина, остановился как вкопанный. — Мне можно идти?

— Идите!

Иволгин, откланявшись, засеменил к автобусной остановке. Аким Сидорович и Андрей Карпович молча зашагали вперед.

Глава тринадцатая

Главный технолог химкомбината Пилипчук выступление начал робким, сдавленным голосом.

— Пожалуйста, громче, — попросил Иван Алексеевич Гай. — И главное, говорите правду.

— Я постараюсь. Значится так: я, конечно, сильно растерялся, когда узнал о беде в цехе аммиака. Так растерялся — не мог принимать никаких мер…

Голос Пилипчука окреп, зазвучал громко и твердо. Он чуточку выпятил впалую грудь, голову поднял выше и, решительно взмахнув рукой, попросил разрешения добавить еще немного. Желание главного технолога удовлетворили. Демьян Михайлович смело посмотрел на Осокина через сдвинутые на кончик носа очки и, чувствуя, как сердце начинает спокойнее биться в груди, продолжил:

— Меня за трусость можете снять с работы. А может быть, товарищи, мне пора и того… Я о пенсии говорю.

Демьян Михайлович задумался, как бы оглядываясь на пройденный путь, и, почесывая лысеющую макушку, скороговоркой закончил:

— Андрей Карпович хотел и меня ошельмовать. Вначале он вынудил Задольного написать рапорт, а затем, желая еще больше запутать ситуацию, решил все дело возложить на меня. Теперь, надеюсь, вам все ясно?

Члены бюро переглянулись. Иван Алексеевич Гай заметил:

— Спасибо и на этом. А вы, Андрей Карпович, что можете дополнить?

Осокину хотелось дать отпор Пилипчуку, затем схватиться с Гаем… Повернувшись к Артему Максимовичу Полюшкину, он решил просить слова, но, услышав желание Акима Сидоровича высказать свое мнение, остепенился.

Страх и самозащита. Эти два чувства полностью захватили Осокина. Он, не отрывая глаз от трибуны, к которой, как ему казалось, чертовски медленно шагает Аким Сидорович, ждал, что скажет заместитель министра.

Вереница несколько секунд молча постоял у трибуны, затем оперся о крышку локтями, склонил набок красивую седую голову и, пристально глядя на кого-то из сидящих за столом, вздохнул.

«Не тяни! — умолял про себя друга детства Осокин. — Я теперь готов ко всему».

— Хочу оговориться, — предупредил Вереница. — В настоящее время я переживаю два чувства. Одно — светлое, радостное. Пройдет немного времени, и наши химкомбинаты станут производить минеральные удобрения высокой концентрации. Я не буду говорить о колоссальной экономии государственных средств. Каждому это ясно без слов. Первые образцы таких удобрений нам показал Игорь Николаевич Задольный. Он представил нам и другое: новую технологию. — Аким Сидорович выпил глоток воды и тем же спокойным голосом продолжил: — Труд Игоря Николаевича будет отмечен достойно…

«Еще в герои произведут! — вздрогнул Осокин. — Не рановато ли птенцу обретать орлиные крылья?»

— Новая технология Задольного, — оценил Аким Сидорович, — это готовая к защите диссертация.

«Ошалеет! — заерзал в кресле Осокин. — Вот этим мы и портим молодежь. Чуть что — на пьедестал!»

— Министерство не оставит без внимания и подвиг всех товарищей, принявших участие в предотвращении аварии. Я на коллегии доложу всю сложность обстановки, в которой вам пришлось действовать.

«Опять козырной туз в руках Задольного! — завидовал Осокин. — У нас любят делать звезды!»

Аким Сидорович отпил из стакана еще глоток воды и, задумчиво глядя на Андрея Карповича, с болью признался:

— Есть в нашей радости и капля горечи. Мне трудно, очень трудно о ней говорить. Но молчать я не могу.

«И ты, Акимушка, дубить мою шкуру начинаешь? — упал духом Осокин. — А я дурак, ждал твоей поддержки!»

— В адрес Андрея Карповича, которого я знаю десятки лет, сказали много горьких слов. Взвесив все обстоятельства и объективно оценив поступки, я пришел к печальным выводам…

Высокий лоб Вереницы перерезала глубокая морщина. Его умные, чуточку прищуренные глаза сузились еще больше, и он, поглаживая пятерней седую шевелюру, стал говорить тверже. Андрей Карпович плохо разбирал его слова. Он скорее интуитивно понимал их смысл, по отдельным фразам догадывался, о чем идет речь, и все время думал о себе:

«Спета твоя песенка, Андрей! Спета!»

— Есть у русского народа хорошая пословица, — вспомнил Вереница. — Она говорит: «На всякого мудреца довольно простоты». Эта простота и помогла нам разглядеть истинное лицо Андрея Карповича.

Аким Сидорович о друге говорил кратко, подкрепляя каждое слово примером:

— Смешно об этом вспоминать, — остановился на одном из фактов Вереница. — В цехе слабой азотной кислоты молодые рабочие приняли меня за директора. Этот случай хорошо подтверждает слова Ивана Алексеевича Гая о тех руководителях, которые свою деятельность на производстве стали видеть только с позиций администраторов…

«Скверная неувязочка получилась, — пронеслось в голове Осокина. — Окружили Акимушку вчерашние ремесленницы и на разные голоса как застрекочут: „Товарищ директор, когда нам спецодежду красивую выдавать будут?..“ И как я допустил этих трещоток к Акиму Сидоровичу!..»

Андрей Карпович начал припоминать, какие еще случились каверзы, когда он сопровождал Вереницу по комбинату, и пропустил еще один факт.

— Товарищ Осокин даже не знает, в какой стороне города находятся общежития рабочих…

Сдержанный смех в зале остановил Вереницу. Осокин уставился на Акима Сидоровича непонимающими глазами.

— Я говорю о нашем посещении общежитий. Здорово это у нас вышло!

Осокин потупил взор.

Аким Сидорович понял, что наступила пора закругляться, и, попросив для выступления еще три минуты, с прежней сдержанностью продолжил:

— Навязывать свои оргвыводы не собираюсь. И еще одно: я хотел бы для пользы дела рекомендовать на должность главного технолога комбината Игоря Николаевича Задольного.

Веселые взгляды членов бюро убедили Акима Сидоровича в правоте поступка, и он, заканчивая выступление, посоветовал Осокину согласиться с оценкой недостойного поведения или, опираясь на факты, доказать обратное.

— Вам, Андрей Карпович, предоставляется слово, — объявил Полюшкин. — Только, пожалуйста, не виляйте.

Андрей Карпович молчал.

— Если вам нечего сказать, — напомнил Полюшкин, — тогда бюро будет считать все вопросы исчерпанными.

— Как это нечего? — возразил Осокин. — Я хочу внести кое-какую ясность.

Прояснять «суть дела» Андрей Карпович, как и в первый раз, начал туманными словами. Сделав упор на то, что он, Осокин, тридцать лет проработал на руководящих постах без наказаний и всю сознательную жизнь служит верой и правдой общему делу, затем перешел к тому, что рабочий класс брал, берет и будет брать новые высоты.

— Бросьте нести околесицу! — не выдержал Гай. — Вы лучше скажите прямо: хотели свою вину взвалить на чужие плечи?

— Как это понимать? — повысил голос Осокин. — Вы пытаетесь пришить мне авантюризм? Нет, дорогой Иван Алексеевич, авантюристом я никогда не был. Прошли, милый, те Бремена, когда того это… Ну, то самое… Я во время предотвращения аварии думал не только о спасении платиновых катализаторов, но и о чистоте воздуха… Вы бы на моем месте с легким сердцем согласились выбросить в атмосферу угарный газ?.. Я вас спрашиваю, товарищ Гай?

Напористость Андрея Карповича заставила Гая задуматься. Осокин действительно звонил ему, просил совета, поставил в известность министерство. Нет, он не сидел сложа руки. Перестраховочка, конечно, у него была, когда Задольный и Гришин предложили угарный газ сжигать в атмосфере. И она, пожалуй, была обоснованной. Сам Аким Сидорович Вереница и тот, прежде чем одобрить идею, консультировался с доктором технических наук Весениным.

— По-вашему, я должен был плюнуть на все и действовать безрассудно? — схватился за одно звено в цепи обвинения Осокин. — Не имел я права, товарищ Гай, бросаться в омут. Я убежден: будь на моем месте любой из вас, он поступил бы точно так, как поступил я. Жизнь меня научила многому. Возьмите того же Пилипчука. Он два года вертелся вокруг меня волчком и твердил: «Учтем… Исправим…» Мне бы не стоило брать к себе такого помощничка. Но я проявил к нему обыкновенную человеческую гуманность. Пусть, думаю, спокойно доработает до пенсии. По-вашему, я и здесь поступил неправильно? Главный инженер Бережной сейчас молчит. Он в первую голову должен был со всей серьезностью отнестись к предложению Гришина…

— Я только вчера услышал о предложении поставить параллельные фильтроприборы на колоннах синтеза, — сипловатым голосом отозвался Бережной. — Я готов нести ответственность за нерасторопность.

— Один не успел развернуться. Второй растерялся. Третий предложил выбрасывать угарный газ в атмосферу, не думая о последствиях, — перешел в наступление Осокин. — Четвертый заявил: «На меня особых надежд не возлагайте». И это сказал человек, который провел на комбинате весь монтаж технологического оборудования. Да, Иван Алексеевич, это ваши слова! Аким Сидорович начал советоваться с доктором технических наук Весениным, Задольный, проявляя излишнюю горячность, пишет рапорт…

Осокин понял, что на этом коньке может подняться на горку, перешел в атаку на Полюшкина;

— Если я такой плохой человек, почему бюро ни разу не указало на мои ошибки? Почему горком партии терпит у себя под носом такого бюрократа?

«Живуч, бродяга! — удивился Глыба изворотливости Осокина. — Вначале дурачком прикидывался, а теперь вон какую оборону занял!»

— Но в том то и дело, что я не бюрократ! — наносил удары Осокин. — И никогда… никогда им не был!

Андрей Карпович, подчеркнув голосом выражение «никогда не был», залпом осушил стакан воды и мягче заговорил о докладной записке:

— Я не знаю, кому на комбинате первому пришла в голову идея обогащать минеральные удобрения. Впервые я о ней услышал от Демьяна Михайловича и тут же сообразил: дело большой государственной важности. В тот же день я набросал проект докладной в министерство, попросил Пилипчука подредактировать и подписать. Так, Демьян Михайлович?

— Именно так.

— Меня теперь пытаются бить за воровство идеи. Что я ее, эту самую идею, в собственный карман положил?..

Пытаясь разорвать цепь обвинения, Осокин не забывал о конце выступления. И не забывал потому, что хорошо знал: конец — всему делу венец. Он помолчал, как бы взвешивая, какое впечатление произвела его речь на членов бюро, и, стараясь вложить в каждое слово больше страсти, закончил:

— Критику, дорогие товарищи, я учту. И впредь прошу со всей остротой и принципиальностью указывать на недостатки в моей работе. Только здоровая, деловая обстановка на комбинате поможет нам отлично справиться с поставленными задачами.

Дорога от трибуны до кресла Андрею Карповичу снова показалась такой же короткой, как и три года назад, когда он вкратце рассказывал о себе членам бюро. Правда, тогда в зале раздавались аплодисменты я в глазах каждого человека Осокин читал милые сердцу слова: «С таким директором мы развернемся!»

Задумчивые лица членов бюро и отсутствие аплодисментов не смущали Осокина. Тишина в зале окрыляла его. Еще бы! Он был на девяносто девять процентов уверен в победе.

«Теперь я начну все иначе, — размышлял Осокин. — В первую очередь займусь подбором и расстановкой кадров. На летучках доклады подчиненных будет стенографировать секретарь. Контроль за выполнением всех предложений поручу главному инженеру Бережному…»

Многое думал изменить Андрей Карпович Осокин: одно внедрить, другое отсеять, третье согласовать с парткомом, четвертое обговорить в горкоме… И только одного не понимал, что потерял самое дорогое в жизни — доверие коллектива.

Андрей Карпович Осокин был уверен: проект решения составят длинным и нудным. Он десятками пунктов будет призывать, мобилизовать, сплачивать, нацеливать, обращать внимание… Вопреки его надеждам в проекте не оказалось «шапки», сухой тавтологии, ничего не говорящих пунктов: «мобилизовать», «нацелить»… Артем Максимович Полюшкин прочитал его за десять секунд. Он состоял из двух пунктов. В первом говорилось о необходимости снятия с работы Пилипчука, во втором бюро обязывало коммунистов Полюшкина и Бережного вместе с техническими экспертами, которые прибудут из Москвы, еще раз проверить причины, создавшие на втором участке в цехе аммиака аварийное положение, и результаты доложить на открытом партийном собрании комбината.

— И это все? — удивился Осокин. — А почему мы не ставим перед коллективом конкретных задач? Стоило ли нам дважды заседать во имя двух пунктов?

— Да, стоило! — подтвердил Полюшкин, и, обращаясь к членам бюро, предложил: — Кто за данный проект решения, прошу голосовать.

Все, кроме Андрея Карповича Осокина, проголосовали за небывалый по краткости проект решения. Полюшкин заседание бюро объявил закрытым и тут же спросил Осокина:

— Когда думаете подписать приказ о назначении главным технологом Игоря Николаевича Задольного?

— Приказ?.. Его надо согласовать с министерством.

— Приказ можете считать утвержденным, — заметил Вереница. — Коллегия возражать не будет.

Зал заседаний парткома через пять минут опустел. Последним из него вышел Осокин. И сделал это с определенной целью: хотел посмотреть, с кем поедет в город Иван Алексеевич Гай. Как и предполагал Осокин, Гай пригласил Задольного в автомашину, пожал руку Веренице, и горкомовская «Волга» умчалась с комбината.

Андрей Карпович, стараясь держаться гордо, напомнил Акиму Сидоровичу:

— Мария Антоновна может влепить нам по выговору.

— Надеюсь, без занесения в учетные карточки, — отшутился Вереница. — Мы тут о строительстве обогатительной фабрики толкуем.

— Стройку объявим комсомольской! — заверял Полюшкин. — Вы, Аким Сидорович, помогите нам на коллегии этот вопрос быстрее «пробить».

— Меня считайте сагитированным. Но и сами не плошайте.

— Да я готов хоть завтра выехать в Москву! — присоединился Осокин к Полюшкину. — В Госплан пойду, в Совет Министров…

— В Москву надо являться вооруженным цифрами, — посоветовал Вереница. — Подсчитайте, какую экономию государственных средств принесет обогатительная фабрика на вашем комбинате, — и карты на стол.

— Мария Антоновна нам все-таки вкатит по выговору, — прервал Осокин разговор Вереницы с Полюшкиным. — Я-то ее знаю…

Аким Сидорович взглянул на часы. До отхода поезда в Москву осталось не так уж много времени. Попрощавшись с членами бюро, Вереница попросил Осокина держать машину «под парами» и предложил еще раз пешком прогуляться по городу.

По широкому тротуару Акиму Сидоровичу шагалось легко и свободно. Он полной грудью вдыхал сладковатый воздух просыпавшейся земли и каждой клеткой чувствовал, как усталость покидает тело. Приближение весны в Яснодольске улавливалось во всем: и в звонких девичьих голосах, и в чуточку сдвинутых набекрень кепках ребят, и в веселых сутолоках на автобусных остановках, где молодежь скорее от радости, чем от желания покуражиться затевала снежные баталии. Аким Сидорович смотрел на юных яснодольцев и с грустинкой вспоминал свою молодость. Она у него была совсем другой.

Прошлое уносило Вереницу к дымным кострам, в тесные бараки с крышами, как решето, в очереди за хлебом… И все же минувшего Акиму Сидоровичу становилось жаль. В тяжелом прошлом все невзгоды скрашивало главное богатство — молодость.

— Эх, Андрей! — стукнул Вереница кулаком Осокина в плечо. — Сбросить бы сейчас годков двадцать!

— Неужели ты стариком себя считаешь?

— Мои дела, дорогой, о возрасте говорят. И то не успеваю сделать, и другое к назначенному сроку не выполняю…

— Помощничков чаще шевели! Они народец такой: попустишь — на голову сядут!

— Я об одном, ты о другом…

Андрей Карпович начал упорно отстаивать свою точку Зрения.

— Возьми, к примеру, хорошую семью, — возражал Вереница. — Почему в ней незыблем авторитет родителей? Дети прежде всего любят родителей за труд. Так, Андрей, и в коллективе.

— Ты это к чему?

— Да все к одному…

Осокин понимал, к чему клонит заместитель министра, только очень был недоволен, что тот все ходит вокруг да около.

— Да и другое в этом есть, Андрей. Мы об этом, правда, молчим, а напрасно…

— Говори, я слушаю.

Аким Сидорович взял Осокина под руку и откровенно поведал:

— Каждому поколению суждено свое. Наши отцы свершили революцию, отстояли власть Советов. На нашу долю выпала Великая Отечественная, годы восстановления народного хозяйства, электрификация страны… Да тебе ли это объяснять! А ты задумывался хоть раз, что ожидает Гаев и Задольных?

— И не один раз, — солгал Осокин.

— Тогда поймешь правильно. Своим детям мы должны дать орлиные крылья. И мы их даем. Сколько у нас тридцатилетних светил!..

— Ты предлагаешь молиться богу на молодежь?

— Нет, дорогой. Я не хочу стать порогом на пути тех, кто умнее меня. Вот, к примеру, твой Задольный. Какой у него размах в работе! Сколько он может принести пользы людям, если на его пути будет меньше порогов!

Осокин, подняв воротник пальто, зашагал быстрее. Аким Сидорович догадался, что наступил на самую больную мозоль друга, умолк.

— Эх, Андрей! — подходя к дому Осокина, признался Вереница. — Как хочется пожить еще лет тридцать! Чертовски хочется поглядеть на дела детей наших и внуков.

— Фантазер ты, Акимушка! Ты в молодости мечтал меньше.

— Я тогда больше о бирже труда и о новых сапогах думал. Помнишь, как в одной рубашке по очереди на свиданье к любимым ходили?

— Такое не забывается.

Мария Антоновна опоздавших встретила в штыки:

— Опять обманываете, басурманы! Я уже дважды на комбинат звонила. Как тебе, Андрей, не совестно! И ты, Акимушка, хорош!..

Просклоняв по всем падежам долгожданных, Мария Антоновна приказала им мыть руки и садиться за стол. Приказ хозяйки — закон для всех. Он не милует ни директоров, ни министров.

Божественный ужин, несмотря на старания Марии Антоновны, не клеился по одной причине: то Андрей Карпович «заведется» на пять минут и, получив от Акима Сидоровича «сдачу», умолкнет, то Вереница, точно с «цепи срывается».

— Значится, твой Мишка в Новосибирске уже цехом руководит? Оленька главврачом, говоришь, стала? Выходит, нет у тебя обиды за судьбы детей? А ты хоть раз задумывался, почему они так быстро пошли в гору?

— Молодым везде у нас дорога, — сдавался Андрей Карпович. — Давай, старина, пригубим еще по стопочке. За счастливую, так сказать, дорожку.

Выпить по второй Вереница отказался и, поблагодарив хозяев, засобирался в путь.

— На что это похоже? — заволновалась Мария Антоновна. — И не отдохнул по-человечески, и ужин остался не тронут… Я обижена, Аким! Честное слово, обижена!

Осокин взглядом приказал жене не быть слишком навязчивой, подал Веренице пальто, пыжиковую шапку, а когда гость начал извиняться за причиненные хлопоты, спросил:

— Когда, Акимушка, по-настоящему встретимся?

— Скоро, Андрей. Ну, дорогие, пока.

Вереница, крепко пожав руку Осокину, направился к двери. Андрей Карпович вышел его проводить.

На улице падал мягкий, пушистый снег. Аким Сидорович поднял голову вверх, как это любил делать в детстве, и посмотрел в небо. Миллионы темных снежинок, кружась в воздухе, пахли чем-то свежим и родным.

— А когда состоится очередная коллегия, — как бы невзначай поинтересовался Осокин.

— Коллегия?.. За коллегией дело не станет.

— Значится, завтра?.. Кланяйся Аринушке. Передай: ждем вас летом в гости.

— Обязательно приедем. Надеюсь, не откажешь в крыше над головой?

Друзья помолчали перед расставанием и зашагали к автомашине. Шофер Осокина, юркий малый лет двадцати трех, с лакейской услужливостью открыл дверцу на заднем сиденье.

— Я всегда езжу рядом с водителем, — предупредил Вереница. — Боюсь оторваться от рабочего класса.

— Шутник ты, Акимушка! — натянуто улыбнулся Осокин. — Честное слово, любишь пошутить!

— Когда как. Ну, бывай, Андрей!

Машина, выстрелив облачком сизого дыма, помчалась в сторону железнодорожного вокзала. Андрей Карпович проводил ее печальным взглядом до переезда и, глядя под ноги, точно старался найти что-то потерянное на тропинке, медленно зашагал к дому.

Глава четырнадцатая

Стройная женщина лет тридцати встретила Гая и Задольного приветливой улыбкой. Игорю в ней понравилось все: и темно-каштановые косы, венком обрамляющие красивую голову, и чистый высокий лоб, и миниатюрные клипсы, похожие на ягодки переспевшей калины, и легкая походка, и сердечная простота, которая как-то сразу заставляет постороннего чувствовать себя в чужом доме желанным гостем.

— Знакомься, Люда, — представил Иван Алексеевич Игоря. — Главный технолог химкомбината.

— Людмила Сергеевна. Главврач городской больницы.

— Очень приятно, — немного смущаясь, произнес Игорь и торопливо добавил: — Главный технолог я еще зеленый. Начальником смены в цехе аммиака работал.

— Знаю, — улыбнулась глазами Людмила Сергеевна. — Ваня о вас все рассказал. Поздравляю. И ругать буду.

— Люда, не забывай, что мы голодны. С руганью можно обождать.

— Нет, нельзя! — мило насупила черные брови жена Гая. — А знаете за что, Игорь Николаевич?

— Услышу.

— Мой вам дружеский совет: не стесняйтесь молодости. Вы, наоборот, должны гордиться этим, заставлять рядом с собою молодеть других…

— А ты, Люда, расскажи, как сама после аспирантуры начинала работать. Вернется домой из больницы — и ревака!

— Мы ведь женщины, — защитилась мягкой улыбкой Людмила Сергеевна. — Да и как я, Игорь Николаевич, могла не волноваться? Больницы новой не было, медицинское оборудование допотопное, опытных врачей раз, два, и обчелся…

— И к тому же «мы женщины», — писклявым голосом добавил Гай.

— А ну тебя! Все вы герои, пока здоровы. Марш на кухню картошку чистить.

— Вот так-то, брат! — подмигнул Гай Задольному. — Женишься — и марш на кухню. Тяжела, друг, наша доля.

— А мы вдвоем с ней будем бороться, — предложил помощь Игорь. — Я всегда помогал маме чистить картофель.

— А сейчас жене, да? — позавидовала Людмила Сергеевна. — Я не раз тебе, Ваня, говорила, что у других жен мужья — настоящие рыцари…

Иван Алексеевич, подмигивая Игорю, приложил палец к губам: дескать, о жене ни гугу, пусть Людмила полетает в облаках.

Людмила Сергеевна вручила мужчинам фартуки, два ножа и, указав на корзину с картошкой, предложила отличиться. Игорь с Иваном Алексеевичем норму перевыполнили в два раза. Людмила Сергеевна хотела отчитать мужчин за проявленное «усердие», но тут же отказалась от намерения и с улыбкой заметила:

— Эх вы, труженички…

Гай по такому случаю не унывал, советовал и Задольному не вешать нос, поскольку женщине в кухонных делах сам дьявол не угодит.

— Значит, у меня все впереди? — пошутил Игорь. — А я думал — женюсь, и все пойдет как в сказке…

Семейную тему Иван Алексеевич незаметно перевел на комбинатские события и, направляясь с кухни в комнату, признавался:

— Сидел я на бюро, слушал демагогию Осокина и думал о молодых специалистах. В каждом цехе, на каждом участке трудятся десятки инженеров, технологов, мастеров… Представь, Николаевич, такую картину: молодые специалисты комбината создали свой совет, составили план работы, тебя выбрали председателем…

Игорь сам не раз думал о создании такого совета, своими мыслями делился и с Пилипчуком и с Осокииым, но его предложения встречались с холодком.

— Самое страшное в нашей жизни — равнодушие! — перешел от мечты к действительности Гай. — Оно, как правило, приводит к благоденствию. На первый взгляд это благодушие рядится в тогу обывателя-простачка…

Иван Алексеевич говорил едко, со злостью, но немного туманно. Игорь догадывался, о чем толкует Гай, и упрекал себя за мягкотелость. За ТРИ г°Да на комбинате он редко спорил, мало критиковал на производственных собраниях вышестоящих по должности… С одной стороны, это помогало спокойно работать над обогащением минеральных удобрений, но с другой… У начальства о нем сложилось мнение: человек уживчивый, своего «я» не выпятит…

— Паразитарное благоденствие, — негодовал Гай, — связывает людям крылья. Да что об этом говорить!.. Я сам, когда возглавлял монтажный участок на строительстве химкомбината, схватывался с благоденствием не на жизнь — на смерть! Вначале, правда, было спасовал. Тягу хотел дать со строительства. А потом пригляделся, примирился, сколотил хорошие бригады монтажников и пошел сдачу давать. Любители благоденствия — демагогией, мы — делом! Они — демагогией, мы — делом! Работали мы действительно как черти!

— После в горком перешли?

— Вначале членом бюро избрали, затем отдел промышленности доверили. Первый, Кирилл Арсентьевич Ничмирь, почему-то на меня внимание обратил. Не то я характером ему приглянулся, не то уменьем разбираться в делах предприятий Яснодольска… Одним словом, через год на конференции избрали вторым. А тут Кирилл Арсентьевич окончательно сдал: сердчишко забарахлило. Вызвал меня в больницу и прямо: «Тяни, Алексеевич». Так вот и тяну.

— А Кирилл Арсентьевич?

— Молодец! Год боролся с недугом и победил. Я обязательно тебя познакомлю с ним. Человек — скала! Вчера пришел в горком и смеется: «Вы что ж, в тираж меня списываете?» Через недельку обещает приступить к работе. — Гай помолчал и вернулся к прежнему разговору: — Мало мы боремся с благодушностью. Ой как мало!

«Пока я дышать умею… — зазвучал в приемнике сильный голос. — Я буду идти вперед!»

Иван Алексеевич и Задольный, прислушиваясь к песне, улыбнулись. Чистый голос пел о снеге, ветре, ночном полете звезд и большом сердце человека, которое зовет его в тревожные дали.

— Послушай, Игорь Николаевич, — предложил Гай. — А что, если на комбинате провести собрание молодых специалистов, поговорить откровенно о наболевшем. Конкретные задачи станут основой рабочего плана будущего совета молодых химиков. Как ты смотришь на такое предложение?

— В нем я вижу первые ростки больших урожаев. Современное предприятие без совета молодых — это лодка без весел. — Игорь сделал анализ работы бриза, назвал много светлых голов, которые в одиночку бьются над решением технических, экономических вопросов, и, вспомнив институтского друга Васю Чайку, привел еще один пример: — Кислоты высокой концентрации быстро разъедают трубопроводы. Инженер Чайка целый год изучает их действие на пластмассы, полихлорэтилен… Он мечтает создать вечные трубопроводы…

«У нас под носом клады! — негодовал Гай. — Куда я смотрел раньше? Неужели и меня заразили бациллы благоденствия?»

— Мы ежедневно сжигаем тысячи кубометров угарного газа, — продолжал Задольный. — Это очень ценное сырье! На комбинате можно создать цех синтетического каучука, капроновых нитей, кордового полотна…

— А вы говорили об этом на партийных, производственных собраниях? Так о чем же, черт вас подери, вы толкуете?

— Больше о плане.

— Короче говоря, живое дело сушите на корню! А куда смотрит партком?

— Вам лучше знать.

Откровенный разговор с Игорем для Гая был часом наступившего суда. Он не пытался искать защиты, не старался, как Осокин, разорвать цепь обвинения, не бросался в контратаки… Каждый пример Задольного Ивану Алексеевичу казался звонкой пощечиной на миру.

Вы предлагаете мне возглавить на комбинате работу совета молодых специалистов, — задумчиво рассуждал Игорь. — Одному тянуть этот возок не по силам. Кто нас будет поддерживать? Осокин? Вы сами убедились в его деловых качествах. Партком? Вы отлично знаете: Артем Максимович Полюшкин день и ночь видит себя в ремонтных мастерских. Он на днях мне откровенно признался: «Партийная работа требует особого таланта, особого склада ума… Не справляюсь я с ней».

Людмила Сергеевна «прожектеров» пригласила к столу, но поужинать вместе с ними ей не удалось. В больницу доставили тяжелого пациента, и она убежала на срочную операцию,

— Так вот частенько у нас бывает, — признался Гай. — Она в больнице, у меня то бюро, то конференции… Надоедать друг другу не приходится… А работу совета молодых специалистов обязательно поставим на должный уровень. Еще как поставим!

Два часа, как на духу, Игорь беседовал с Иваном Алексеевичем и ушел от него с одним желанием: поработать рядом с таким человеком, как Гай.

Пушистый снег сыпал все гуще. Игорь, шагая к больнице, поражался тишине и первозданной белизне снега. В его памяти до мельчайших подробностей оживали разговор с Иваном Алексеевичем, знакомство с Людмилой Сергеевной, которая очаровала его не только красотой и обаятельностью, но и своей подкупающей простотой.

«Аня чем-то похожа на Людмилу Сергеевну, — обрадовался неожиданному сравнению Игорь. — Правда, гораздо застенчивей, но это у нее пройдет. Она перестанет себя чувствовать рядом со мной беспомощной. И почему я раньше не понимал ее? Сухарь я черствый! Нет, я теперь поступлю иначе. Приду сейчас в больницу — и все начистоту…»

Пушистый снег одевал белым покрывалом дома, тротуары, голубоватыми шапками рос на деревьях и глушил вечерние звуки города. На телеграфных столбах вспыхнули ночные фонари. Круглые желтые шары Игорю чем-то показались похожими на спелые дыни. Он даже улыбнулся пришедшей в голову блажи и, подставляя разгоряченное лицо снежинкам, чувствовал, как что-то большое, неизведанное наполняет сердце радостью.

«Все, все начнем по-другому! — решал Задольный. — Только бы скорее поправилась Аня».

Как только шаги Игоря затихли на лестничной клетке, Иван Алексеевич позвонил на комбинат и попросил Артема Максимовича срочно привезти квартальный план работы парткома. Полюшкин минут через десять появился в квартире Гая. Иван Алексеевич предложил ему стакан чая.

— Спасибо. Меня жена в театре дожидается. На концерт Людмилы Зыкиной решили сходить.

— Святое дело! — одобрил Гай. — Жен мы балуем не часто такой роскошью. Не теряй времени.

Первые пять страниц объемистого плана Иван Алексеевич читать не стал: знал заранее, что «шапка» слово в слово переписана из передовиц центральных газет. Устроившись поудобнее в кресле, он вооружился карандашом и подчеркнул первый пункт, которым партком обязывал цеховые парторганизации развернуть борьбу за рост ударников коммунистического труда. Строки, комментирующие разворот борьбы, ничего теплого, человеческого не говорили. Они пестрели сухими, казенными фразами.

Второй пункт плана, едва уместившийся на трех страницах, опять обязывал секретарей цеховых парторганизаций развернуть творческую инициативу в сети партийно-просветительной работы. Иван Алексеевич трижды подчеркнул слово «инициатива» и крупными буквами на полях написал: «Трескотня!»

Третий пункт. Четвертый. Пятый… И все одно и то же: ни живой мысли, ни захватывающих дел, ни определенных задач…

Над восемнадцатым пунктом, который туманно намекал о какой-то работе и неотложных задачах молодых специалистов, Гай просидел, точно над ребусом, минут двадцать и, грохнув кулаком о стол, выругался.

— Вот это да! — появилась на пороге Людмила Сергеевна. — Ты в своем уме?! Ну и даешь!

— Прости, Люда, — покраснел Гай. — Знакомлюсь с планом работы одного парткома.

— И вслух выражаешь эмоции?

— Да тут волком хочется выть! Ты послушай.

Содержание первой страницы Людмила Сергеевна не поняла. Вторую пропустила мимо ушей, из третьей что-то уяснила о какой-то борьбе, на четвертой ее ошеломили призывы: «мобилизовать», «развернуть»… и она с мольбою во взоре попросила: «Ваня, хватит».

— Нет, ты послушай и честно скажи, что тебя трогает, как человека, как коммуниста, в этом псалтыре?

После тринадцатой страницы Людмила Сергеевна ладошками зажала уши.

— Просишься?

Иван Алексеевич попытался продолжить чтение — не вышло. Людмила Сергеевна убежала в спальню и, задернув на дверях штору, раздраженно ответила:

— Твои помощнички сочиняют, им и читай!

Квартальный план Иван Алексеевич швырнул на стол, зашел в ванную и, приняв холодный душ, лег в постель. Жена попыталась поднять ему настроение разговором о предстоящем отпуске. Он молчал и, тяжело вздыхая, думал: «На химкомбинате я появлялся от случая к случаю. Приезжал на торжественные митинги, вручать Почетные грамоты лучшим коммунистам… О делах на „флагмане“ судил по сводкам, громким обязательствам. Бумажная я душонка! Если этот псалтырь показать Кириллу Арсентьевичу, старика хватит инфаркт! Как он мог родиться? Неужели и в партком проникло равнодушное благоденствие? Кто мог туда их занести? Бюро ведь избрано из порядочных и честных коммунистов…»

Руководители для исправления ошибок находят разные пути. Одни подчиненным назначают жесткие сроки для устранения того-то и того-то. Другие, наоборот, выискивают прямых виновников и давят на них силой власти. Иван Алексеевич, объективно разобравшись в недостатках на химкомбинате, еще раз пришел к выводу: партийную работу можно доверить далеко не каждому талантливому производственнику. Полюшкин был только талантливым производственником. Улучив свободную минутку, он бежал в ремонтные мастерские, где дела после избрания его секретарем парткома пошли из рук вон плохо, и там начинал вместе с токарями, фрезеровщиками, слесарями, шлифовщиками биться над изготовлением сложных деталей, выполнять «горящие» заказы…

После посещения мастерских Артем Максимович два-три дня ходил по комбинату именинником. Шум оживших агрегатов ласкал его ухо, как хорошая музыка. Если снова получалась какая-то заминка, он переворачивал всех вверх дном: добывал нужные материалы, находил, кому поручить изготовление деталей… Успокаивался он только тогда, когда эксплуатационники подписывали акт ремонта.

Мастерские Артема Максимовича захватывали целиком, и он, сам того не замечая, руководил парткомом по шаблону: организовать, направить… Другой бы секретарь горкома один раз «снял стружку» с Полюшкина, второй… Иван Алексеевич Гай применять к Артему Максимовичу категорических мер не собирался. Он отлично понимал: волевыми методами руководства можно убить в любом человеке лучшие качества, лишить его в жизни, пусть даже маленького, но собственного «я».

«В народе недаром говорят, — рассуждал Гай, — каждому свой порог. Один из нас сочиняет хорошую музыку, но совершенно беспомощен в спорте. Другой, как Полюшкин, оторвавшись от ремонтных мастерских, всей душой тянется к любимому делу и на новом месте чувствует себя не в своей тарелке. Много, очень много за последнее время появилось и особых типов, которым все по плечу. Они готовы возглавить все и вся, даже перевозку дыма в худых мешках. И с таким рвеньем — ахнешь!»

— Все думаешь, Ваня? — спросила Людмила Сергеевна. — Я сердцем чувствую, как скверно у тебя на душе. Возьми себя в руки и усни. Договорились?

Стенные часы пробили три ночи. Иван Алексеевич лежал с открытыми глазами и смотрел в окно. Мелкие зимние звезды дрожали, перемигивались, тонули в наплывающих облаках, а когда ветер очищал небо от косматых туч, они по-прежнему глядели в широкое окно тысячами голубых глаз.

«А какую можно развернуть работу на химкомбинате! — не мог расстаться со своими мыслями Гай. — Армия молодых специалистов обладает неизмеримой потенциальной энергией. Но кто возглавит ее и поведет за собой?.. Осокин?.. Пилипчук?.. Нет, такое дело им, пожалуй, не по плечу. Работу совета молодых специалистов должен возглавить партком, комитет комсомола… Все это немедленно надо поднимать, сплачивать… Наше время промедлений не терпит. Каждый день мы обязаны делать еще шаг вперед. Только вперед!..»

— Ваня, ты думаешь уснуть? — беспокоилась Людмила Сергеевна. — Нельзя же так себя терзать…

— Я?.. Я сплю, — слукавил Гай. — Честное слово, засыпаю.

— Брось кривить душой. Я слышу, как ты дышишь. Понимаю и другое… Неуемный ты человек, Ваня. Живешь на земле так, как будто за все в ответе. Я часто завидую твоему мужеству и постоянному беспокойству…

— Что?.. — удивился Иван Алексеевич, опасаясь, что жена раньше времени разгадает его планы. — Я во сне что-либо бормотал? Это у меня еще с детства…

— Да ты еще глаз не смыкал. И хитрить со мной не надо. Ты сейчас борешься сам с собой. И не пытайся хитрить. Я все, Ваня, понимаю…

Иван Алексеевич был убежден, что хорошие жены мысли мужей узнают не только по глазам, но и читают их какой-то своей, особой интуицией, присущей, пожалуй, только женщинам. Подложив кулак под голову, Гай вздохнул и решил поведать жене о своем плане. Необходимость поступка он мог обосновать и подкрепить десятками фактов, взятых прямо из жизни. Но задуманной беседы у Гая не получилось. Людмила Сергеевна нежно погладила его голову и ласково разрубила узел:

— Я помогу убедить Кирилла Арсентьевича. Он тебя поймет правильно. Честное слово, согласится с тобой!

Иван Алексеевич так легко и радостно вздохнул, точно вырвался из душной комнаты на залитый солнцем простор, и, крепко поцеловав жену, через минуту уснул.

Глава пятнадцатая

Демьян Михайлович Пилипчук стал неузнаваем: очки у него каким-то чудом держались на самом кончике еще больше заострившегося носа, голову то и дело отклонял в сторону, как будто увертывался от ударов, сухие длинные руки у него болтались плетьми, говорил полушепотом, сдавленным и приглушенным, точно ему чем-то мокрым зажимали рот.

Беспомощный вид Пилипчука пробуждал у Игоря жалость. Рядом с ним он себя чувствовал неловко, скованно. А Демьян Михайлович таял прямо на глазах. Игорь с нетерпеньем ожидал день, когда будет подписан приемо-сдаточный акт. И этот день пришел. Он выдался прекрасным. Теплый ветер ночью разогнал серые тучи. Утром он затих и пригнал ядреный морозец с ярким солнцем. Демьян Михайлович дрожащей рукой подписал акт и, почесывая макушку, воробышком примостился на краешке стула.

— Вы хотите что-то сказать? — участливо спросил Игорь.

— Эх-хе-е-хе-е-е!.. Что я могу сказать?..

— Что думаете.

Стакан воды помог Демьяну Михайловичу немного успокоиться. Он помолчал в глубоком раздумье и как бы сам с собой заговорил:

— Я не могу расстаться с комбинатом. Пропаду. Честное слово, скука загонит меня в гроб.

— А вы не расставайтесь. Вас никто не лишает права на труд…

Совет Задольного помог Пилипчуку взять себя в руки. Он повеселевшим голосом осведомился:

— Значит, для меня найдется дело?

— Какую вы желаете получить работу?

— Я?..

— С учетом, конечно, своих сил.

Надежда остаться в строю химиков, жить их заботами, радостями, чувствовать себя нужным в коллективе человеком немного ободрила Демьяна Михайловича. Очки он поправил Энергичным движением руки, голову перестал то и дело отклонять в сторону, лицо у него немного порозовело, и он, стараясь всем видом выразить благодарность за внимание, откровенно заговорил:

— Игорь Николаевич, не будьте в жизни мягкотелым и покладистым. Не давайте никому вить из себя веревки. Позволите один раз поступить с собой несправедливо, и сами не заметите, как начнете приспосабливаться, чувствовать себя кому-то в чем-то обязанным…

Демьян Михайлович, осмелев, страницу за страницей пересказывал свою жизнь:

— Вы не думайте, Николаевич, что я всегда был таким мягоньким. Нет! Все началось после первого неудачного брака. Закончил я, значится, институт. Как сын погибших родителей — красногвардейцев, учился на казенный кошт. Приехал, значится, после института на один химический завод. Меня сразу на должность заместителя главного технолога поставили. Главным был человек из буржуазных спецов. Дело свое знал отлично, работал честно, но сердцем никак не признавал Советскую власть. Это я уже понял много лет спустя. А тогда…

Демьян Михайлович с мужской прямотой поведал Игорю о самых чистых днях в своей жизни. Влюбился он в первую красавицу на заводе Оксану Вариводу. А она на Дёму-заморыша и глядеть не хотела. Буржуазный спец по этой части был калач тертый. Он, конечно, сразу понял душевное состояние «молодого краснопузика» и давай посыпать рану солью. Да так это осторожненько, незаметно. Поглядит на Демьянку-краснопузика и со вздохом:

«В годы моей юности, дорогой Михалыч, за инженера любая княгиня с превеликим бы удовольствием пошла. Не пойму я вашу богиню. Вроде бы и собой не дурнушка… Иду Это я в обеденный перерыв мимо цеха, а она подружкам: „Демьян прохода не дает…“»

«А подружки?»

«Ой, не говорите! Ржут, точно табун кобылиц. И что вы нашли в этой, простите меня, неотесанной особе. Все ее богатство — красная косынка. Извините, дорогой коллега, но будь я на вашем месте… А если вы решили ее просто, как мужчина… Хи-хи-и!»

Буржуазный спец, которого звали Валерьян Северьянович, внушил Демьяну Пилипчуку, что Оксану можно «взять» только безразличным отношением. Женщина, мол, человек особого склада. Она привыкла видеть в мужчине силу, превосходство. На эти, мол, два качества женщины летят, как мухи на мед.

Валерьян Северьянович физические данные Демьяна Пилипчука явно преувеличил и, поняв свою оплошность, тут же вывернулся:

«Вы молодой инженер. Цвет, так сказать, общества. У вас блестящее будущее! А что у этой?.. Не забывайте, что ей уже за двадцать. Кроме койки в общежитии и лопаты, она ничего не имеет. Короче, дорогой коллега, я одобряю только одну сторону вашего выбора… Хи-хи-и!..»

— Вот и решил я связать Оксану по рукам, — вспоминал Демьян Михайлович. — Встречу в цехе, на комсомольской вечеринке — и нуль внимания. На сердце, правда, было совсем другое…

Демьян Михайлович утаил от Игоря, как Оксана на одной из вечеринок назвала его индюком, а он в ответ, подчеркивая свое превосходство, что-то ляпнул о лопате, красной косынке и раскладушке в общежитии. Его слова взбеленили Оксану. Прикусила она побледневшие губы и такую пощечину закатила Пилипчуку — на ногах не устоял. Не рассказал Демьян Михайлович и о своем побеге с комсомольской вечеринки под хохот заводских хлопцев. Но на одном остановился подробно:

— Получился у меня один незначительный инцидент с Оксаной. Валерьян Северьянович похихикал и сладеньким голоском: «Ну-с, дорогой коллега, убедились в мужланстве своей княгини? Плюньте на нее и разотрите. Да за вас любая умница пойдет». Я, конечно, слушал этого гада. Он все свое: подсыпает соль на рану. А однажды в дом к себе пригласил и познакомил меня с доченькой бывшего белогвардейского полковника. Она была чертовски красива!..

— Вы и женились на ней?

Демьян Михайлович рассказал, как в комсомольской ячейке стало известно о его женитьбе, о гневном собрании, на котором первой выступила Оксана и, обозвав его перерожденцем, предложила исключить из комсомола.

— Времена были жаркие, — вспоминал Демьян Михайлович. — Вопрос стоял ребром: кто — кого? А тут еще Валерьян Северьянович засыпался. Он занимался устройством судеб сынков и дочек всяких бывших. Конечно, делал это не за здорово живешь. Когда его прижали, рассказал, где зарыто золотишко. Килограммов пять иудушка на этом деле нажил и хотел смотаться за границу.

— Вот гад! Да такого бы к стенке!

— К стенке не поставили, но в отдаленные места на несколько лет упрятали. Но он и там не пропал: пристроился брадобреем к начальству. А у меня с тех пор жизнь — кувырком. Стал я мотаться с одного места на другое и еще на одного типа напоролся. Тут уж совсем моя репутация подмочилась. Правда, соучастие мне не пришили, но за халатность пару лет довелось лесок валить.

— Неужели? А я все думал: почему вы не такой, как все?

— Так вот я и стал вроде отрезанного ломтя. А знаете почему? Драться за себя не умел.

— Жили по принципу: моя хата с краю?

— Вроде этого, — согласился Пилипчук. — Но главная беда крылась в другом. Людей я, Игорь Николаевич, плохо знал. Мне бы сразу научиться опознавать Валерьянов. А я закрылся, как улитка, в скорлупочку и посапливаю в две дырочки. Так и жил до начала Великой Отечественной. Когда началась война, выполз из скорлупки и к военкому: «Пошлите на фронт». Думал, попаду в жаркое дело и выкую характер. И опять провал. Медкомиссия начисто по зрению забраковала. Решил в партизанский отряд попасть — не вышло. Приказали отправиться на эвакуированный химзавод. Там я и познакомился с Андреем Карповичем.

Годы войны Пилипчук вспоминал без нотки грусти, даже с какой-то гордостью, что ему приходилось по неделе не выходить с завода, где он был и начальником цеха, и мастером, и рабочим, и — акушеркой…

— Неужели женщины в декретные отпуска не уходили?

— Дорогой Николаевич, завод взрывчатку выпускал! Понимаете, какой груз лежал на наших плечах? За хорошую работу меня даже медалью наградили! И вошел я вроде в колею: авторитет в коллективе заслужил, мое старание отметили благодарностью, премией… Короче, почувствовал я себя настоящим человеком и решил в партию вступить. Рекомендации мне дали самые авторитетные коммунисты завода.

Трусость — злейший враг человека. Только она помешала Демьяну Михайловичу, как он говорил, расправить плечи. Сделай он смелый шаг, и жизнь со всеми радостями повернулась бы к нему лицом. Не пришлось бы ему снова застегивать наглухо душу. На партийном бюро и собрании коммунисты завода словом не напомнили Демьяну Михайловичу о его судимости, дали наказ быть всю жизнь таким же старательным тружеником, каким он проявил себя на заводе, и как бы между делом напомнили об отсутствии в характере решительности. Но большого упора на это никто не делал, наоборот, нашлись такие, которые отсутствие решительности в характере возвели чуть ли не в добродетель. Пилипчук, конечно, знал причины и своей замкнутости, и трусости, хотел на партийном собрании обо всем рассказать коммунистам, но помешал Осокин. Он предложил прекратить прения и, как директор завода, заявил:

— Я, товарищи, думаю Демьяна Михайловича главным технологом назначить.

Заявление Осокина еще на одну голову подняло Пилипчука в глазах коммунистов, и они проголосовали за прием его кандидатом в члены партии.

Две недели Демьян Михайлович чувствовал себя на седьмом небе. На заводе за это время он развернул такую деятельность, даже Осокин ахал. Самым значительным в стараниях Пилипчука было событие номер один: выпуск продукции по новой технологии. Но Демьян Михайлович по-прежнему не унимался. Он с лаборантами сутками просиживал над новыми опытами. Цель в работе преследовал одну: ужать до минимума сроки изготовления фронтовой продукции.

Работа с полной отдачей сил, ума, воли настолько захватила Демьяна Михайловича, что он даже забывал о сне и пище. Ему в те дни хотелось искупить перед Родиной ошибки юности и с чистым сердцем прийти на бюро горкома. Так бы все, наверное, и случилось, но проклятая трусость снова явилась к нему на порог в образе трясущегося старика, заросшего седыми волосами, как трухлявый пень мхом. Явилась она к нему за день до бюро горкома и беззубым ртом зашамкала:

— Вот, дорогой коллега, мы и свиделись. Я еще тогда предсказывал вам блестящую карьеру. Кхе-кхе-кхе…

Если бы сама смерть пришла к Демьяну Михайловичу, он бы, пожалуй, так не растерялся, как испугался визита Валерьяна Северьяновича.

— Чего вам еще надо? — пролепетал Пилипчук. — Говорите быстрее. Я тороплюсь…

— Успеете.

Валерьян Северьянович, оставив промеж ног на пороге лужицу, пронес дряхлое тело к дивану и, с трудом опустившись на него, потухшими глазами уставился на Пилипчука.

— Вы зачем пришли? — тверже спросил Пилипчук. — Говорите скорее. Я тороплюсь…

— А мне спешить некуда. На бюро горкома меня не ждут. Завод на моих плечах не держится…

Рука Демьяна Михайловича потянулась к бронзовой статуэтке Котляревского, которая стояла на столе, и, едва ощутив ее тяжесть, обмякла. Валерьян Северьянович, осклабившись, прошипел:

— Не ш-ш-ша-ли-те-е…

— Зачем пришли? Уходите вон или я…

— Духу не хватит. А привела меня забота очень простая. Вы, надеюсь, не забыли Зосю? Зосю Пилипчук?

Прошлое, вычеркнутое из памяти и сердца, во весь рост встало перед Пилипчуком и закричало голосом Оксаны: «Гнать перерожденца из комсомола!» И не только подало голос, ударило по-предательски в самое больное место. Демьяну Михайловичу хотелось схватить за облезлый воротник дырявой шубенки Валерьяна Северьяновича и дать пинком под определенное место, но проклятая боязнь выглядеть перед коммунистами укрывателем прошлого сделала роковое дело. Пилипчук присел за стол и трясущимися руками обхватил голову.

— Не стоит себя казнить, коллега, — советовал Валерьян Северьянович. — Вы должны радоваться…

— Чему?

— У вас есть сын.

— Сын?

— Зося вырастила его одна. Восемнадцать лет парню…

— Пусть я буду хамом, подлецом… Но я… Я не знал, что она осталась беременной…

— Зося поступила благородно, как настоящая дворянка. Осуждать ее за это вы не имеете права. Свои люди не дали ей погибнуть. Они сделали ее врачом.

— Какого вам черта надо от меня?..

— Очень немножечко. Вашего сына Бориса могут завтра одеть в солдатскую шинель и отправить на фронт…

— Кончайте! — вскочил из-за стола Пилипчук. — Еще одно слово…

— А я уже кончил, — замигал закисшими глазами Валерьян Северьянович. — Возьмите Бориса на завод, пристройте в лабораторию…

— Ему нужна бронь?

— Вам, как главному технологу, это сделать очень просто. Если вы поступите неразумно…

Демьян Михайлович, низко опустив голову, помолчал минуты две и сдавленным голосом продолжил:

— Вызвали меня в горком партии и прямо: «Вы были исключены из комсомола? Вы были женаты на дочери белогвардейского офицера? Вы устраиваете на завод сына от первого брака?..» — Пилипчук выпил стакан воды и тише добавил: — Все это стало известно коммунистам завода, Осокину, и вылетел я из седла на полном скаку. Да так грохнулся о землю — до сих пор боль во всем теле ношу.

Демьян Михайлович не стал распространяться о своей боли, клятве никогда в жизни никому ничего не доверять, всегда держаться в стороне от схваток, но о самом главном заявил во весь голос:

— Я это, Игорь Николаевич, рассказал безо всякого умысла и расчета. Вы еще молоды, и у вас вся жизнь впереди. Не сделайте таких ошибок. Прошлого мне не вернуть. И винить за неудачно сложившуюся жизнь я никого не собираюсь. Сам во всем виноват. Пенсию мне, конечно, дадут приличную. Но поймите другую сторону: не хотелось бы вот так уйти из коллектива, хотя я того и заслужил. Хотелось бы еще немного принести людям пользы.

Демьян Михайлович открыл Игорю Задольному десятки «узких мест» на химкомбинате, посоветовал, как лучше и быстрее устранить недостатки, и, заканчивая исповедь, попросил не посвящать третьего в разговор.

— А не могли бы вы, — предложил Задольный, — взять на себя ликвидацию перечисленных недостатков и контроль за качеством продукции?

Предложение Задольного тронуло Пилипчука до слез.

— Вы это серьезно? — дрогнувшим от радости голосом переспросил он. — Да я, дорогой Игорь Николаевич, с превеликим удовольствием. Я о недостатках не раз и Андрею Карповичу говорил. Да он… Страшный он человек. Он меня и взял на комбинат потому, что я против него пикнуть не мог.

— Завтра отдадим приказ о переводе вас помощником главного технолога по качеству продукции. Вот вам моя рука.

— Не подкачаю, Игорь Николаевич! Честное слово, не подведу!

Глава шестнадцатая

После работы Андрей Карпович, едва переступив порог квартиры, осведомлялся:

— Из Москвы не звонили?

— Пока нет, — отвечала Мария Антоновна.

Осокин, скрывая душевные муки, прикидывался веселым, беззаботным. И чем больше он хитрил, тем игра становилась заметней. Мария Антоновна не раз собиралась поговорить начистоту, но, зная замкнутый характер супруга, беседу откладывала до лучших времен.

Дни проходили за днями. Все оставалось по-прежнему: Андрей Карпович утром уезжал на комбинат, ровно в час появлялся на обед и, отдохнув, снова катил на работу. Иногда он позванивал домой и усталым голосом спрашивал:

— Молчит Москва?

Один и тот же вопрос так надоел Марии Антоновне, что она даже обрадовалась звонку междугородной и сразу дала знать супругу о предстоящем разговоре с Москвой.

— Хо-ро-о-шо-о, — вздохнул Осокин. — Дома буду вовремя.

Своему слову Андрей Карпович остался хозяин: ровно в шесть тридцать он перешагнул порог квартиры, неторопливо разделся и сел за стол. Мария Антоновна предложила ему с устатку стопку армянского коньяка и легкий ужин. Андрей Карпович на заботы жены отвечал молчанием и куриными глотками отпивал из стакана чай.

— Ты, Андрюша, чаек с ромом. Уважь стаканчик и отдохни. Позвонит Москва, я сразу тебя подниму.

Предложение жены Андрею Карповичу показалось резонным. Он вспомнил, что все великие люди накануне больших событий старались хорошенько выспаться, разрешил подать чаю с ромом и, осушив пару стаканов, прилег на диван.

Домашний уют и какая-то вялая усталь, которую Осокин все чаще стал ощущать перед концом работы, незаметно развеяли его думы о предстоящем разговоре с Москвой. Лежа на диване с закрытыми глазами, он начал вспоминать подробности прошедшего дня и неожиданно поймал себя на мысли, что тихоня Пилипчук, тот самый Демьян Михайлович, который боялся слово вымолвить, требовал издать приказ о наказании директора суперфосфатного завода за низкое качество минеральных удобрений.

Приказ Андрей Карпович, конечно, не издал, докладную Пилипчука положил в папку, чтобы «обмозговать» на досуге, и минут через десять выдержал баталию с Задольным.

— Пора нам увеличить съем аммиака с каждой колонны синтеза на тридцать процентов во всех сменах! — горячился Игорь. — Опыт работы Василия Денисовича Гришина на высоком давлении надо сделать достоянием всех аппаратчиков!..

Андрей Карпович на горячность Задольного не обращал внимания, стараясь этим подчеркнуть незыблемую власть и высокое положение.

«А он, этот мальчишка, — взвешивал события Осокин, — настаивал опыт Гришина передать химкомбинатам всей страны, морочил мне мозги о какой-то техучебе аппаратчиков…»

Припомнился Осокину и приезд Гая на химкомбинат. Текучка не давала времени Андрею Карповичу задуматься над причиной ежедневных визитов Ивана Алексеевича в партком. Правда, однажды он проявил интерес к приезду Гая и, услышав, что тот «вытягивает жилы» из Полюшкина за квартальный план работы, с усмешечкой подумал: «Так Полюшкину и надо!»

Не будь Осокин слишком самоуверенным, он бы сразу заметил перемену в поведении Артема Максимовича. После каждого приезда Гая на химкомбинат Полюшкин бегал по цехам, беседовал с аппаратчиками, мастерами, инженерами… Все недостатки и «тормоза» записывал в блокнот, советовался, как «раскусить» тот или иной орешек, светлые мысли вносил в отдельную записную книжку и, как только Гай появлялся в парткоме, все выкладывал на стол.

Иван Алексеевич с помощью членов бюро вникал в самую суть неотложных дел и, кратко сформулировав задачу, вносил ее в план работы парткома. Такой подход к делу помог через месяц составить перспективный годовой план, выполнение всех задач распределить между знающими и надежными людьми.

Осокин, ожидающий со дня на день решения коллегии, не знал и о том, что Гай лично знакомится с командирами участков и подолгу с ними беседует. Во время таких разговоров Гай безошибочно оценивал способности людей. Некогда было Андрею Карповичу поразмыслить и над тем, почему Полюшкин в механических мастерских всю работу начал перестраивать по-своему: завел графики предупредительного ремонта оборудования по цехам, журналы учета быстровыходящих из строя деталей, личное клеймо слесаря, токаря, фрезеровщика…

Телефонный звонок, как сигнал об опасности, заставил Осокина вскочить с дивана.

— Андрюша, Москва на проводе, — подтвердила Мария Антоновна и вежливо попросила телефонистку минутку подождать.

Андрей Карпович, почесывая волосатую грудь, приложил трубку к уху. Писк морзянки, какие-то шорохи, похожие на шуршанье книжных страниц, еле-еле слышный голос надрывающейся певицы. Все это раздражало Осокина. И он, тихонько чертыхаясь, ждал Москву. Шорохи в трубке наконец исчезли, и чистый голос спросил:

— Квартира Осокина?

— Я у телефона!

— Даю Москву.

Голос телефонистки умолк. Андрей Карпович подождал пять, десять секунд и подул в трубку.

— Это ты, Карпыч? Ты хорошо меня слышишь?

— Заждался твоего звонка.

Свой человек из министерства на другом конце провода прикрикнул на кого-то и, подчеркивая личную озабоченность рядом сложных обстоятельств, начал их усложнять еще больше. Андрей Карпович с нетерпением ожидал, когда свой человек перестанет хныкать о министерских делах и обострившихся отношениях с «самим». А свой человек один факт дополнял другим, делал «глубокие» выводы, жаловался, как он в буквальном смысле «горит» в работе, и очень осторожненько зондировал почву, как бы своих деток после школы отправить в пионерский лагерь Яснодольского химкомбината.

— Сделаем! Как там коллегия?

Свой человек добивался своего. После утряски вопроса с отправкой детей в пионерский лагерь он начал тревожиться о жене. Она, судя по его словам, совсем свалилась с ног. Единственный и самый надежный способ «поставить супругу на ноги» свой человек видел в отправке благоверной месяца на два в дом отдыха химкомбината, который благодаря радениям Осокина вырос на берегу Черного моря.

— Просто беда, Карпыч! — со слезинкой в голосе тужил свой человек. — Только на тебя надежда. Как себя чувствую? О себе я молчу!..

Свой человек минут десять перечислял какие-то заковыристые диагнозы, которые совсем положили его на лопатки, проклинал отсутствие мужества на все плюнуть и хотя бы диким образом вырваться на море.

— Правильно сделаешь! В нашем доме отдыха для тебя всегда найдется свободная комната.

Свой человек тяжело вздохнул. Андрей Карпович снова посоветовал ему плюнуть на все дела и немедленно приезжать на поправку.

— Прости, Карпыч. Век буду обязан. Честное слово — век!

— Брось печалиться о пустяках. Мы же свои люди…

— Спасибо, дорогой! Я, пожалуй, так и сделаю.

— А как там коллегия? И, вообще, куда ветер дует?

— Коллегия, — закашлялся свой человек, — закончилась в пять вечера. Кто делал доклад? Аким Сидорович…

— Понимаю… Понимаю…

— Ты же меня сто лет знаешь, Карпыч! Я никогда не таил от тебя секретов. Что сам сказал?.. Предложил этого самого…

— Задольного?

Свой человек рассказал Осокину об утверждении Задольного главным технологом химкомбината, докладе министра «верхам» о новой технологии выпуска минеральных удобрений высокой концентрации, средствах, отпущенных на строительство обогатительной фабрики… Андрей Карпович, слушая новости, проклинал себя за оплошность: «Близок локоток — не укусишь! Теперь Задольный — богатырь!»

— Коллегия, прямо скажу, прошла отвратительно, — сообщал Андрею Карповичу свой человек. — Доклад Акима Сидоровича был построен не совсем в твою пользу. Но ты духом не падай. Я тут для начала уже принял кое-какие меры…

Осокин ожидал чего-то конкретного, но свой человек все ходил вокруг да около, заверял его в поддержке «нашими ребятами»…

— Какие, так сказать, меня ожидают неприятности? — поставил вопрос ребром Осокин. — Коллегия, очевидно, приняла какое-то решение?

— Я не хотел раньше времени тебя расстраивать…

— Все ясно! — пробормотал Осокин. — Мы не дети и все понимаем.

Андрей Карпович хотел повесить трубку и уединиться в кабинет, но свой человек попросил его послушать еще одну новость, которую Осокин обязан хранить в строжайшем секрете и, заручившись обещанием, шепотком поведал:

— Аким Сидорович Вереница второй день уламывает министра, чтобы тот дал согласие на перевод в Яснодольск…

— Да ну?

— Так и говорит: «Хочу перед отставкой годика два-три тряхнуть стариной в Яснодольске. Тянуть министерский возок тяжеловато…»

— Кого предлагает на свое место?

— Выдвигает тут одного скороспелого. Ходит слушок, что он ему зятек.

— Последнее — чушь! У Акима Сидоровича четыре сына.

— Ну тогда своячок, — попытался убедить Осокина свой человек. — Я, правда, не очень-то верю этим слухам. Но, очевидно, в них что-то есть.

— Ты лучше толком о Веренице расскажи.

— Зашел я к министру, а Вереница говорит: «Поработаю года два-три на комбинате, подготовлю замену и тогда с чистой совестью в отставку». Министр, правда, долго не соглашался… Дня через три жди их в гости.

— Спасибо. — Осокин повесил трубку и, направляясь в кабинет, пробурчал: — Спета моя песенка!

Мария Антоновна дважды предлагала Андрею Карповичу поужинать. Он молчал, а когда супруга присела рядом, упавшим голосом сказал:

— Теперь времени на обеды и ужины будет достаточно.

— Ты это о чем?

— Оставь меня одного. Я дьявольски устал и хочу хорошенько выспаться.

* * *

Артем Максимович Полюшкин в кабинет вошел радостным и, забыв поздороваться, скороговоркой произнес:

— В два бюро. Прошу, Андрей Карпович, не опаздывать.

— Бюро?

— Ровно в два.

— Какие вопросы будем решать?

— Вы разве не знаете?

— Пока не осведомлен.

— Эх, Андрей Карпович! — не переставал улыбаться Полюшкин. — Вчера же было бюро горкома партии…

— Надеюсь, нас оно не касалось?

— Именно нас!

— Нас? — переспросил Осокин. — Какой там решался вопрос?

— Разбирали заявление Ивана Алексеевича Гая.

— Он подал на бюро заявление о случае в цехе аммиака?

— Да нет! Гай три часа уламывал бюро, чтобы его освободили от работы в горкоме.

— Я ничего не понимаю.

— Первый после болезни приступил к работе. Гай попросил бюро освободить его от обязанностей второго.

— Нашла коса на камень? — в глазах Осокина вспыхнули веселые огоньки. — Не ужились два медведя в одной берлоге?

— Да не об этом толковали на бюро. Вы действительно ничего не знаете?.. Иван Алексеевич попросился возглавить наш партком!

— Партком?! — Осокин нервно забарабанил пальцами о стол. — Так-так-так…

— Ровно в два приглашаем на бюро.

Полюшкин с высоко поднятой головой вышел из кабинета. Осокин налил из графина полный стакан газировки и, осушив его залпом, снова задумался: «Вереница — директор. Гай — секретарь парткома. Гришин — начальник смены. Задольный — главный технолог. Пилипчука в помощники определили. Аню Подлесную в секретари комитета комсомола метят…»

За высоким порогом кабинета раздавались голоса: умоляющие, настойчивые, злые, ласковые… Секретарша всем отвечала: «Занят!» Порой она затевала горячий спор и, отделавшись от одного посетителя, вступала в схватку с другим. Андрею Карповичу все это было уже безразлично. Он весь как-то съежился, точно его прохватило сквознячком, и, навалившись грудью на стол, дрожащей рукой медленно выводил на чистом листке бумаги строчку за строчкой, перечитывал их по нескольку раз, дополнял, исправлял и сам не верил, что на его заявлении через несколько дней сама жизнь наложит краткую резолюцию: «Просьбу удовлетворить».

Лицом к огню

Горячий хлеб

Обер-мастер доменного цеха Анатолий Иванович Ольховиков стоял на своем: горновых и подручных на печь «завсегда» будет подбирать только сам, другие в его дела «пущай» шибко-то нос не суют, поскольку он на своем посту тот же директор завода. Директор — и ничуть не ниже!

— Мы направляем вам людей, — забарабанил пальцами о стол начальник отдела кадров. — А вы… Вы возвращаете их назад.

— Это Левку-то Розена? Не выйдет из него горнового. Наш хлебушек ему шибко горячим показался.

— Пришлем еще одного новичка…

«Веселый» разговор немного огорчил старого доменщика, но он не унывал.

«Время покажет, кто из нас прав. На других печах новички понюхают вачеги[2] — и поминай как звали. А у меня в трех бригадах робята — орлы! В четвертую подберу не хужих».

Анатолий Иванович, раскурив трубку, задумался. Вроде и недавно он стал металлургом, а воды с тех пор утекло много. Сыновья уже сталь в мартенах варят, жена бабкой стала… Эх, жизнь, жизнь!

Старый мастер не сетовал на скупо прожитые годы, а все-таки заныло, засосало под ложечкой. Кому хочется стареть? Ему бы сейчас на родной Вологодчине, откуда парнишкой укатил в Москву на завод Гужона[3], только и расправить плечи. Он теперь не тот мальчишка-водонос, которого сталевары в голодном двадцатом выносили из мартеновского на воздух «малость очухаться». За плечами у него тысячи горячих вахт у печей «Серпа и молота» «Электростали», «Магнитки»… За сорок пять трудовых лет он был и сталеваром и прокатчиком, но больше всего пришлась по душе профессия доменщика. Выдавать чугунок Анатолий Иванович учился в Туле, на Косой Горе, у академика Петра Ивановича Бардина. Молодой советский ученый в тридцатые годы на тульских печах проводил первые опыты по обогащению дутья кислородом. После «тульской академии» Ольховиков уехал на Магнитку. Может быть, и работал бы на Магнитке до пенсии, но однажды пришлось приехать в Москву по служебным делам к самому министру. Иван Павлович Казанец знатного доменщика встретил, как желанного гостя, и за чашкой чаю повел такой разговор:

— Позарез нам нужны обер-мастера на домны в Череповец. Не тряхнешь стариной, Анатолий Иванович, а? Завод… Заводище-то какой! Во всей Европе равного не сыщешь!

— Коли надо, значит, точка. Когда выезжать?

— Договоримся так, — решил министр, — вначале слетаешь на курорт в Сочи, а тогда уж и за дело.

— С курортом можно погодить. Я слышал, что ты, Иван Палыч, в Череповец завтра собираешься ехать?

— Вторую домну задувать будем.

— Вместе и поедем. Только на Магнитку позвони, Иван Павлыч. Скажи директору: Ольховикова, мол, в Череповец для пользы дела перевожу…

Годы, годы! Летят они птицей быстрокрылой и никогда не возвращаются.

«Обучу еще десятка три робят горновому делу, — утешал себя старый мастер, — и моя искра никогда не погаснет».

На литейном дворе в то утро Анатолия Ивановича ждала вторая неприятность. Едва он переступил порог, старший горновой доложил:

— Еще одного богатыря прислали.

Плутоватая улыбка горнового болью отозвалась в сердце обер-мастера. Он неторопливо прошел в кабинет и встретился с новичком. Щуплый, невысокого роста парень застенчиво представился.

— В подручные? — тяжело опускаясь на вытертую робами до блеска скамейку, переспросил Анатолий Иванович. — Так-та-а-а-к…

Александр Гуторов растерянно посмотрел на плечистого обер-мастера. Анатолий Иванович, положив на стол чугунные кулаки, решал:

«В отдел кадров вернуть — опять „веселый“ разговор. На дело ставить — не потянет. Уж больно неказист: и ростом не вышел, и в руках-то, поди, силенка воробьиная. Вот не было печали…»

— Не выдюжишь. Дело-то у нас шибко горячее! — усомнился Анатолий Иванович. — Хошь, учеником к столяру приставлю?

Александр молчал.

— На кран опять же можно. Дел на заводе — уйма!

Александр молчал с затаенной печалью в глазах. Невысказанное горе новичка, наверное, и смягчило крутоватый норов Анатолия Ивановича.

«Парень-то, видно, не на белых хлебах возрастал. Поставлю на недельку-другую учеником к третьему подручному».

— Ты-то видел, как чугунок выпускают? Не задашь стрекача?

Выпуск чугуна Александр видел в Туле, на Косой Горе, когда там работал грузчиком. Довелось ему в шестнадцать повидать и другое: огненный Днепр, одетые пороховой гарью Неман, Вислу, Одер… Крепость характера мог бы подтвердить боевыми наградами. Да разве скажет об этом солдат?!

— Получай робу — и завтра на смену.

Первую смену Александр Гуторов запомнил, как первый бой на Днепре.

Старший горновой и подручные, точно солдаты перед атакой, замерли на своих постах. Бурильная машина стальным носом клюнула в летку. Доменщики забралами прикрыли бронзовые лица. Прикрылся забралом и Александр. Анатолий Иванович, поучая своих «орлов», стальной пикой с размаху ударил в наклюнутую летку. Печь с тяжким стоном выдохнула облако горячего дыма, и по главному желобу, рассыпая снопы искр, забурлила огненная река. Через минуту она разлилась на два русла. Одно понеслось в чугуновозный ковш, другое, слепящее как молния, к шлаковой эстакаде.

Густое облако дыма поднялось под крышу литейного двора. Двое подручных с запорками в руках бросились к желобу нижнего шлака, двое черной пековой массой начали набивать футляры шлаковых леток, старший горновой с пикой метнулся к чугунной летке… Александру стало как-то неловко от безделья.

— Не волнуйся, — положил тяжелую руку на плечо Гуторова обер-мастер. — Приглядывайся к делу. Придется по вкусу наш хлебушек, будешь верхний шлак качать.

Александр не стал долго приглядываться к делу. На первой смене он попросил старшего горнового доверить какую-либо работенку. Соглашался, наконец, и с метлой «потанцевать» на литейном дворе.

Метлы на домне не оказалось. Но совковая лопата с «коэффициентом полезного действия» пудика на полтора нашлась сразу. Старший горновой показал, как удалять скрап, обмазывать пеком разветвленные желоба нижнего шлака, высыпать песком дорожки, и с иронией заметил:

— Тонну перелопатишь — полтинник замозолишь.

«И то деньга, — не стал обижаться на подначку Александр. — Десять перелопачу — пятерку заплатят».

Первая пятерка. Ох и солона она показалась Александру! Жара на литейном дворе после выпуска чугуна поднялась до сорока пяти. Суконная роба не пропускала ни капли воздуха. Совковая лопата с шершавым черенком в руках казалась свинцовой. Но это все полбеды, выдержать можно. Самое тяжелое крылось в другом: Александр понимал, что ребята будут приглядываться к нему, проверять на рабочую закалку. И если он подкачает — пиши пропало.

— Эй, паря! — окликнул Гуторова часа через два старший горновой. — Ходи, покурим.

— Еще на папиросы не замозолил.

— В долг одну дадим.

— Спасибо. Я некурящий.

— Передохни минутку. Потом, поди, насквозь промок.

Александр передохнуть согласился, но присесть на скамейку не осмелился. Он еще на фронте познал роковое действие передышки, когда в походе разрешишь себе привал, а впереди — дорога, дорога и дорога.

— А ты к нам по охоте, — начали уточнять подручные горнового, — или жизнь хвост бубликом свернула? На домну попадают всякие: одних деньга прельщает, другим биографию подсушить надо…

«Чудаки! — обрадовался Александр. — Я такой же человек, как и вы».

— Не робей! Выкладывай все начистоту…

Простая беседа с ребятами лучше отдыха прибавила сил Гуторову. Говорить о личном он много не стал. Поведал, что на завод приехал из города Тулы, где работал такелажником, по комсомольской путевке. На том и закруглился.

Вторая половина смены у Александра прошла не легче первой. Жара и тяжелая лопата выжали сто потов. Но он не сдался. Выдержал жаркую вахту.

После выходного дня Александр пришел на работу с тремя метлами и легонькой совковой лопатой, насаженной на ухватистый черенок. Рачительность новичка кое-кому показалась мелочью. Подумаешь, невидаль — лопата и метлы! Анатолий Иванович Ольховиков в поступке Гуторова увидел настоящую жилку рабочего человека. Похвальных слов, которые у него так и срывались с языка, он не произнес. Но руку Гуторову пожал на виду у всей бригады и скупо обронил:

— Всем, робята, надо вот так.

Лопата, облаженная по руке, не ахти какая механизация. А как она помогла Александру! За смену он успел высыпать песком дорожки и на желобе нижнего шлака, и верхнего, и главный обрядил на загляденье. Лопата помогла ему выкроить еще и пару часиков на «танцы» с метлой по литейному двору. Пришла новая смена и перво-наперво:

— Комиссия была?

— Сам министр! — слукавил Анатолий Иванович. — Обещал и к вам наведаться…

Три месяца Александр ходил учеником у третьего подручного. Обер-мастер ставить его на верхний шлак не торопился, оставался верен своему правилу: «Жизнь в генералы сразу никогда не выводит».

Жаркие смены делали свое дело. Александр научился и желоба пеком набивать, да так — трещинки не сыщешь, и время скачки верхнего шлака точно определять, электропушку быстрее всех зарядить, поворотный желоб одним толчком направить в чугуновозный ковш… Тогда-то и поверил Анатолий Иванович, что «горячий хлеб» новичку пришелся по вкусу. Пригласил его в кабинет и, стараясь не перехвалить, сказал:

— Вижу хватку в нашем деле! Теперь месяц за партой сидеть будешь.

Состав шихты. Оборудование домны. Химические элементы чугуна. Приборы пульта управления… В голове у Александра хаос! Вторую неделю он слушает лекции, третью… В памяти кое-что остается. Но остается мало.

Кремний. Углерод. Фосфор… Эти слова, полные недоступной тайны, Александр услышал впервые. Ему бы с ними познакомиться в шестнадцать. Но тогда юношеская память усваивала другое: «Прикладом — бей! Коротким — коли!»

На экзамены Александр пришел подавленным. Взял билет — и в глазах зарябило. В голове зреет решение: билет положить на стол и бежать. Так бы все, пожалуй, и случилось, но рядом оказался Анатолий Иванович. Присел за столик и тепло так, по-отечески:

— Много… Шибко много у нас война отняла!..

Обер-мастер говорил что-то о суровой юности, о богах и горшках, но смысл его слов Александр понимал плохо. Он вспоминал совет «пойти учеником к столяру» и сетовал на свое упорство стать подручным горнового. Орешек оказался не по зубам.

Анатолий Иванович после беседы с Гуторовым пошептался с экзаменационной комиссией. Александра позвали к столу. Отвечать на билет с «тремя неизвестными» не пришлось.

— Как выполняется футеровка желобов?

Гуторов ответил точно и быстро.

Комиссия предложила рассказать устройство электропушки, «погоняла» по технике безопасности… Теорию, добытую потом, Александр сдал на «отлично». Председатель экзаменационной комиссии пожал ему руку и, вручив удостоверение третьего подручного горнового, посоветовал:

— Надо, молодой человек, поступать в вечернюю школу. С четырьмя классами за плечами далеко не пойдете.

Успех, даже самый маленький, окрыляет человека. На сердце у него становится легко, радостно. Еще бы! Вчера он был просто Александр Гуторов, а сегодня… Сегодня — третий подручный горнового!

Проходная завода Александру показалась шире, небо чище и выше над головой. Он влился в шумный поток металлургов и, шире расправляя плечи, твердым шагом направился мимо трамвайной остановки к новому зданию вечерней школы.

Утром на домну Александр пришел сияющим. Вся бригада была уже на месте. Анатолий Иванович поздравил его с поступлением в пятый класс и первой самостоятельной вахтой. Ребята торжественно соблюли ритуал «коронации»: старший горновой вручил новые вачеги, первый подручный — резак и стопор, второй — войлочную шляпу… Александр под аплодисменты поднялся к желобу верхнего шлака и чуточку дрогнувшим голосом доложил:

— Пост принят.

В печи неистовствует море огня. Оно то растекается оранжевыми гривами, то закипает сизоватыми волнами. Сизые волны наконец подергиваются маревом. Дрожащее марево вот-вот поднимется до воздушных фурм. Сердце в груди стучит громче обычного. Старший горновой поднял руку. Пора!

Александр сильным рывком выбил стопор из шлаковой амбразуры. Горячая волна захватывает дух, и по желобу льется огненная река. Человек и кипящий шлак схватываются в поединке. Он длится пять, десять, пятнадцать минут. Александр в пяти местах не дает шлаку вырваться на бровку желоба. Огненная река чуточку утихомиривается, рокочет глуховато, точно злится на человека за укорот.

Первая схватка выиграна. Но кипящий шлак еще не покорился. Он только присмирел. Оплошай на секунду — зальет литейный двор, железнодорожные рельсы… Александр точными толчками переводит поворотный желоб от ковша к ковшу. Кипящая лавина постепенно замедляет бег.

Глоток воды! Хотя бы один глоток!

Старший горновой хлопает вачегами. Александр подхватывает стопор и ловким ударом закрывает амбразуру. По желобу пробегает последний родничок укрощенной реки. Ребята поздравляют за «класс» в работе и награждают кружкой студеной газировки. Эх и вкусная же эта водица!

Время. Его не хватало Александру, как глотка воды на скачке верхнего шлака. Кончена жаркая смена — в школу. После уроков три-четыре часа потеет над домашними заданиями. Выходной наступит — еще тяжелей. Махнуть бы с рюкзаком в лес, развести костер на полянке, испечь картошки с поджаристой корочкой… Можно и просто растянуться на опьяняющей запахами траве и долго-долго смотреть в небо. Оно такое чистое, высокое, и бегут по нему куда-то белые облака. Не худо и по Шексне на теплоходе прокатиться. Смотришь на залитую солнцем гладь реки, а тебе навстречу плывут березовые рощи, старые ели по берегам манят в зеленую тишину… Хорошо, жена Ирина все понимает: улыбнется и помощь предложит:

— Давай вместе разберем теорему Пифагора.

Время Александр берег с какой-то особой, красивой жадностью. Каждая минута, каждый час ему приносили что-то новое. Все неизвестное он познавал чисто по-русски: глубоко, навсегда. И не только познавал, щедро делился знаниями с жизнью.

Приходит как-то к Анатолию Ивановичу и кладет на стол новый график работы. Обер-мастер посмотрел на листок и с радостью уточнил:

— Значится, так: шлак перед выпуском чугуна ты предлагаешь скачивать два-три раза. Это на десять процентов увеличит производительность печи?

— Я в книгах академика Бардина об этом читал, — подтвердил Александр. — И на практике не раз убеждался. Больше скачаем шлака — больше и чугуна выдадим. Работы, конечно, прибавится. Успевай только поворачиваться!

— Хорошо! — веселел Анатолий Иванович. — Отработку шлака вести коллективно? Литейный двор убирать сообща?..

— Два года я приглядывался к нашему делу, — признался Александр. — Работаем по старинке: каждый за себя…

— Говори, не стесняйся.

— Неправильная у нас организация труда. Я скачиваю шлак — двое подручных старшего горнового стоят. Они выпускают чугун — я и еще двое отдыхаем… Если мы все циклы работы будем выполнять коллективно, на каждой операции сэкономим уйму времени. Время — это дополнительные тонны чугуна…

— Не тонны — тысячи! Тысячи тонн, дорогой! Завтра начну учить робят работать по твоему графику. Молодец! Здорово ты нас, стариков, поддел. И поделом! Поделом!..

Выпуск чугуна «по-гуторовски» в бригадах приживался тяжело: сказывались профессиональные привычки «всяк на своем посту хозяин», неумение подручных справиться с делом горновых… Но самым трудным оказался «психологический барьер». Специалисты высоких разрядов неохотно выполняли работу подручных.

Перелом в сознании доменщиков произошел во второй бригаде, где работал Александр. Она каждую смену по новому графику стала выпускать сорок тонн сверхпланового чугуна. Рекорд второй через месяц побила третья — пятьдесят тонн! За третьей потянулись первая и четвертая. А вторая? Она взяла новый рубеж — шестьдесят тонн сверхпланового чугуна!

Почин череповецких доменщиков долетел до Москвы. В Министерстве черной металлургии решили: «Вторая домна возглавит всесоюзное соревнование».

Год доменщики Магнитки, Череповца, Кузнецка, Кривого Рога, Запорожья и других заводов боролись за рекордную цифру выпуска сверхпланового чугуна. Имена победителей менялись каждый месяц. Вырвется Магнитка вперед — глядишь, рекорд побит запорожцами. Только запорожцы закрепятся на взятых рубежах — их обойдут череповчане…

В главном штабе всесоюзного соревнования учитывалось все: объем печей, качество чугуна, его себестоимость, аварийные простои печей… Коллектив второй череповецкой домны по всем статьям обошел соперников. Он за год выпустил четыреста тысяч тонн сверхпланового чугуна.

Чествовать победителей всесоюзного соревнования приехали члены правительства, сотрудники Наградного отдела Президиума Верховного Совета СССР, работники Министерства черной металлургии, сталевары и прокатчики «Серпа и молота», «Электростали»…

Первым на сцену пригласили Анатолия Ивановича Ольховикова. Переполненный металлургами зал притих.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР, — объявил министр черной металлургии, — обер-мастеру Анатолию Ивановичу Ольховикову присвоено почетное звание Героя Социалистического Труда.

Волна радости потрясла зал. А когда она немного утихла, старый обер-мастер по русскому обычаю трижды поклонился «миру», украдкой вытер глаза и чуточку дрогнувшим голосом заявил:

— Высокая награда, которой удостоило меня правительство за хорошую работу, это победа всего доменного цеха. Я верю: в нашей семье вырастут новые Герои. Спасибо вам, дорогие друзья!

Министр в тот вечер пригласил на сцену и Гуторова. Рядом с боевыми наградами на груди у Александра засияла медаль «За трудовую доблесть».

Награды и премии череповецкие металлурги «обмывали» на заводском банкете. Анатолий Иванович Ольховиков усадил Александра Гуторова рядом, по правую руку. Первый тост за главным «виновником» торжества. Анатолий Иванович поднял бокал шампанского и предложил выпить за надежную смену и первого подручного горнового Александра Ильича Гуторова.

— Второго, — поправил кто-то обер-мастера.

— Вчера был второй. Сегодня — первый!

Пять жарких лет на второй домне. Каждый год Александр Гуторов делал шаг вперед. Семь классов закончил, в Днепропетровский заочный металлургический техникум поступил, но рабочей лестнице на самую высокую ступеньку поднялся. Коммунисты завода приняли его в свои ряды… Но таков уж, видно, характер у русского человека: больше достигает — меньше зазнается. Пригласил как-то Александра к себе Анатолий Иванович и от чистого сердца:

— Пора, Саша, в мастера переходить. Я вот на пенсию собрался…

— По-моему, рановато. Хочу еще поучиться.

— Тебе видней. Есть еще предложение: начальник цеха метит тебя на третью домну старшим горновым. Печь, сам понимаешь, новая. Ее, как красавицу-недотрогу, обласкать надо. Бригады опять же надо научить работать по твоему графику.

Расставаться со второй домной Александру не хотелось. За пять лет он хорошо изучил ее «капризы», «болезни», «повадки» да и к ребятам сердцем прикипел. Идти на третью — все начинать сначала.

— Надо, Саша. Шибко надо.

На третьей Александр начал все заново. Не обходилось, конечно, и без курьезов. Взять того же Сергея Николаева. Парень работал неплохо, но аккуратности в труде не признавал. Лопату забросит куда попало, резак или пику под ногами оставит… Александр не раз делал ему замечания, а когда Сергей выбросил в мусор десяток огнеупорных кирпичей, его терпению пришел конец. Он вынул из кармана рубль и незаметно подбросил Николаеву. Сергей, заметив деньги, подобрал их тут же.

— А почему ты государственное добро не замечаешь? Рубль подобрал, а кирпич — в мусор, да?

— Хватит с ним церемониться! — поддержала бригада Гуторова. Высчитать за кирпич из зарплаты!

Коллективная «пропесочка» обидела Сергея. Два дня он работал молча. На третий заговорил с одним — парень отвернулся. Обратился к другому — молчит. Попросил третьего помочь — не слышит…

— Александр Ильич, я так больше не могу! Почему со мной никто не разговаривает?

— С тебя же пример берут.

Пришлось Николаеву поступиться гордыней. Он к ребятам лицом, и они к нему с открытым сердцем.

Два месяца Александр учил бригаду работать по новому графику. И только начал выпускать сверхплановый чугун — еще задание.

— Придется тебе, Саша, — предложил мастер Виктор Цуканов, — переходить в третью. Если мы не научим все бригады работать по твоему графику, не выйдем на проектную мощность.

— А в первую и четвертую кто пойдет?

— В первую Анатолий Иванович. Старик решил перед уходом на пенсию еще одно хорошее дело сделать. Я иду в четвертую.

— Пора нам перестроить и работу машинистов шихтоподачи, — заметил Гуторов. — Они невнимательно следят за качеством отсева шихты, ее влажностью, частенько нарушают дозировку… Зарплату им следует начислять от ровности хода печи и производства чугуна. И еще… Я вот хочу о новой технологии потолковать.

— О новой технологии?

— Академик Бардин на тульских домнах обогащал дутье кислородом.

— Эти опыты проводились при плавке литейного и специальных чугунов на малых печах, — согласился Виктор Цуканов. — А как поведет себя передельный чугун на наших махинах?

— Надо съездить к тулякам, днепродзержинцам, — не сдавался Гуторов. — Они в дутье применяют до двадцати двух процентов кислорода. Почему бы нам не перенять их опыт работы?

Совет двух коммунистов через неделю обсуждался на партийно-хозяйственном активе. Доменщики «северной Магнитки» в то время уже выпускали десятки тысяч тонн сверхпланового чугуна. Их показатели удивляли металлургов всех стран. Но они решили брать новые рубежи. Путь к этому был один: довести применение кислорода в дутье до двадцати восьми — тридцати процентов.

Тихим августовским вечером в 1965 году Александр Гуторов и Виктор Цуканов встали на необычную вахту: третью домну перевели на дутье с повышенным содержанием кислорода. Как поведет себя печь? На этот вопрос никто не мог дать точного ответа. История черной металлургии знала применение кислорода в дутье только до двадцати двух процентов. За этой чертой лежала полоса неизвестности.

Стрелки приборов показали двадцать два процента кислорода в дутье. Ход гигантской печи шел ровно. Виктор Цуканов и Александр Гуторов еще увеличили содержание кислорода в дутье.

Черная стрелка на белом циферблате залихорадила и медленно-медленно поползла вверх. Печь загудела тревожно и гулко. Гуторов и Цуканов еще прибавили два процента кислорода в дутье. Печь немного успокоилась. Ее ход постепенно выровнялся, и она, набрав спокойный ритм, загудела плавно и весело.

Первый выпуск чугуна по новой технологии Александр Гуторов и Виктор Цуканов провели на тридцать минут раньше обычных сроков. Каждый доменщик в тот вечер ликовал. Да и как было не радоваться? Всем стало ясно: печь за смену может давать на семьдесят тонн чугуна больше. Но и этот успех был не пределом. В запасе у доменщиков оставалось еще не опробованных два процента кислорода. Их горновые с подручными назвали «вторым дыханием» печи. Работать на «втором дыхании» — это означало каждым процентом кислорода в дутье повышать производительность печи еще на десятки тонн чугуна.

Четыре месяца бились череповецкие доменщики за два процента. Первую победу одержали на третьей домне Борис Куриликов, Виктор Цуканов и Александр Гуторов. Своими «секретами» они поделились с каждой бригадой. И на «северной Магнитке» начался новый поход за сверхплановый выпуск чугуна.

В любом деле всегда находятся запевалы. На третьей домне «запевалами» стали горновые и подручные бригады Гуторова. Они и вывели коллектив к намеченной цели. Проектная мощность домны в 1965 году была перекрыта. А еще через год мир облетела небывалая новость: третья доменная печь Череповецкого ордена Ленина металлургического завода объемом две тысячи кубометров за двенадцать месяцев выпустила один миллион шестьсот тысяч тонн первосортного чугуна! Трудовая победа лучшей бригады доменщиков была отмечена правительственными наградами. На груди у Александра Гуторова в тот год засияла Золотая Звезда Героя Социалистического Труда.

В Череповец со всех концов земли ехали металлурги. Побывали здесь и японцы, и англичане, и французы, и американцы, и представители фирмы «Дидиер Герин» из ФРГ. Визиты зарубежных делегаций на «северную Магнитку» говорят об одном: советские металлурги достигли небывалой в мире производительности труда.

Появится закордонный гость на третьей домне и только руки потирает. Еще бы! Два часа — шестьсот тонн чугуна! Четыре — тысяча двести! Считают капиталисты. Нет, их не обманули. Все сходится.

— Господин Гутороф, — обращается к Александру Герберт Верц из ФРГ, — зачем так много и бистро-бистро работать?

Приходится объяснять:

— Вам, господин Верц, этого не понять.

— Почему?

— Врагов-то у нас еще не мало.

«Коммунист, Герой Социалистического Труда, — удивляется господин Верц. — Техник-металлург. Работает простым рабочим».

— У вас нет факансий инженер, техник, да?

— Научу ребят выпускать один миллион шестьсот тысяч тонн чугуна в год — уйду работать мастером.

Герберт Верц морщит лоб, пожимает плечами.

Практичного американца интересует другое: почему специалисты с высокими разрядами помогают подручным выполнять «черную» работу? Такого он не видел ни в одной стране. Если он скажет на своем заводе, что лучший горновой Страны Советов подметает литейный двор, ему не поверят. Факт можно подтвердить фотографией, однако лучше воздержаться. Еще в лояльности к Советам заподозрят. Но любопытство одерживает верх.

— Товарищ Гуторов, — просит переводчик, — объясните, пожалуйста, мистеру Блэку, почему вы, «король» доменщиков мира, помогаете подручным выполнять «черную» работу?

— А у нас и в песне поется: «Один за всех и все за одного».

— Я понимайт! — кивает головой американец. — Систем социализма!..

Любознательный господин Нагатияма мило улыбается, цепкими глазами ощупывает каждый уголок домны, по приборам пытается «раскусить» советскую технологию выпуска чугуна, просится на колошник… Свой интерес объясняет по-русски:

— Япония купила в СССР проект этой домны. Ваши печи — лучшие в мире! Мы будем их строить у себя.

— Пожалуйста, стройте, — не возражает Гуторов.

— Проводите меня на колошник.

— Туда без газоспасателя нельзя.

— Хорошо. Я могу подождать.

Приходит газоспасатель. Господин Нагатияма доволен. Но — увы! Маска противогаза ему не подходит. Он просит маску газоспасателя, соглашается один подняться на колошник.

— Технику безопасности нарушать даже таким любезным гостям, как вы, не положено.

Улыбка на лице Нагатиямы исчезает. Так и не удалось ему взглянуть на крутящееся паровое колесо изобретателя Валентина Кайлова. Пришлось покупать в СССР патент.

Гости из-за кордона бывают разные. Одних интересует секрет производительности, другие подбросят заковыристый вопрос из международной обстановки, третьи, забывая простую элементарность гостей, прощупывают «советскую психологию»… Занятия в университете марксизма-ленинизма, хорошие знания политэкономии социализма и капиталистических стран, высокая техническая подготовка и большой опыт работы — все это помогает Александру Гуторову быть и дипломатом, и «королем» доменщиков мира.

Тринадцать жарких лет. За эти годы у Александра Гуторова появились тысячи друзей по «горячему хлебу» в Чехословакии, Польше, ГДР, молодых странах Африки. Они приезжают в Череповец учиться трудному, но очень нужному делу. И опять Александр Гуторов все начинает сначала. Но начинает не теми робкими шагами, как когда-то на второй домне. Ему теперь знаний и опыта не занимать.

Любой авторитет, самая яркая слава могут потускнеть, как медный пятак в сырости, если человек замкнется в свой узкий мирок и начнет жить достигнутым благополучием. Свою трудовую честь Александр Гуторов бережет не только жаркой работой.

Идет бюро парткома. Вопрос решается государственный: ускорить пуск четвертой домны. Одни предлагают стандартное: обязать строителей… Другие в этом видят «дублирование» задач государственной комиссии из Москвы, советуют в ее состав ввести от завода того-то и того-то. Этим, мол, и комиссию не обезличим, и себя настоящими хозяевами покажем. На первый взгляд и те и другие нравы. Но когда выступил Александр Гуторов, члены парткома пересмотрели свое отношение к пуску новой домны.

— Я прошу, — сказал Гуторов, — доверить мне приемку от строителей футеровки домны.

Мастера-огнеупорщики к первому визиту Александра Гуторова отнеслись спокойно: полазит час-другой по воздухопроводам, фурмам и уйдет. Александр оказался не из тех, кто «отбывает» партийное поручение. В этом строители убедились на второй день. Появился он на домне — и к бригадиру:

— Переделали венец на четвертой фурме?

Бригадир поторопился заверить, что замечания устранены, и тут же пожалел.

— Я только что осмотрел венец. Вы ничего там не сделали…

Два месяца мастера-огнеупорщики «проклинали» дотошного члена парткома. А он? Он «придирался» к каждому зазору между кирпичами, красоте, прочности кладки, ругался с мастерами, прорабом, требовал одно переделать, другое поправить… Но, когда пришло время строителям сдавать работу государственной комиссии, они не раз добрым словом вспоминали Александра Гуторова.

Александр Ильич, — обратился при мне к Гуторову рабочий Николай Сеничкин. — В столовке что-то давненько ушицу не готовят. Ты бы, как член профкома, занялся пищеблоком, а?

В тот же день Александр Гуторов побеседовал с рабочими о всех претензиях к столовой. Вечером директору ОРСа пришлось задуматься.

Если через три дня не устраните недостатки, — предупредил Гуторов, — будем вас слушать на заседании профкома и решать вопрос о дальнейшем пребывании на посту директора! И вообще, вам бы не мешало съездить в Москву на «Серп и молот» поучиться секретам кулинарии.

…Выходной день. Жена предлагает Александру съездить за город и, поглядывая на него, с улыбкой осведомляется:

— Опять чего-то не успел сделать?

— Сегодня я должен в подшефный класс заглянуть и отвезти в музей слиточки миллионной тонны стали.

— А как же наше путешествие? Опять отложим до пенсии, да?

— Нет, мы его сократим только на один час. Мне обязательно надо побыть в школе и похвалить Володю Костина. Парень другим человеком становится. Ты поезжай в музей, я в школу. Через час встретимся дома.

В семнадцатой средней школе Череповца Александр Гуторов помогает классному руководителю Зое Александровне Зверевой перековывать «трудных» ребят. На этой ниве он устает, пожалуй, больше, чем у домны. Ключик к сердцу каждого «трудного» Александр, как правило, начинает искать в семье. Ведь плохим ребенок не рождается. Почему же он с годами становится «трудным»?

Психология человеческой души сложнее и тоньше доменных процессов. Каким человеком вырастет ученик? Радость принесет людям или горе? Эти вопросы больше всего волнуют Александра Гуторова.

— Воспитанию подрастающего поколения, — возмущается он, — мы уделяем очень мало времени! Часто действуем по шаблону: «Это, Петя, хорошо, это — очень плохо». Еще Юлий Цезарь говорил: «Желаешь сохранить государство — держи молодежь в руках».

…Путешествие за город Александру Гуторову пришлось сократить не на час, а на два. Вместе с ним и я побывал в семнадцатой средней школе. К нам в учительскую вошел подтянутый юноша: в глазах радость, лицо приветливое, улыбающееся, движения у него быстрые, но мягкие. Это был Володя Костин. С Александром Гуторовым он поздоровался с какой-то особой сердечностью, нам учтиво поклонился. Я измерил его взглядом: ботинки начищены, старенькие брюки и рубашка аккуратно заштопаны и отутюжены.

— Ты сегодня завтракал? — начал разговор с Володей Гуторов. — Не стесняйся. Здесь все тебе друзья.

Володя покраснел.

— Я так и знал. Опять решил сходить в театр и экономишь на желудке?

— Нет. Готовальню надо купить.

— Вот чудак! — повеселел Гуторов. — Почему мне не сказал? Неужели бы я для тебя не купил чертежный инструмент? Ну, а как с успеваемостью?

— Только по черчению тройка. Но я ее исправлю. Честное слово!

— Верю. А как к экзаменам готовишься?

— Каждый день по четыре часа.

— В техникум или в училище будешь поступать?

Юноша и Герой Социалистического Труда беседуют неторопливо, доверительно и, главное, начистоту. Один за плечами имеет большую фронтовую и трудовую жизнь, другой — только делает первые шаги навстречу будущему. Теперь и учителя, и Александр Гуторов спокойны за Володю Костина. Но чем измерить это спокойствие? На каких весах взвесить три года борьбы?

Жизнь у Володи сложилась трудная. Отец, пристрастившись к чарке, потерял хорошую работу, настоящих друзей, Здоровье… Мать тоже оказалась не на высоте. Молодость и красоту растрачивала безумно, с бесшабашным стремлением «успеть пожить». И все это на глазах у подростка.

Детская душа в таком аду очерствела, перестала верить взрослым. Единственным средством защиты она избрала — грубость. За первым пороком последовали другие: курение, мелкие кражи из карманов «гостей» и даже… выпивки. Забили учителя тревогу — поздно. Володя уже им не верил, на вопросы отвечал дерзко, а когда ему попытались заглянуть поглубже в душу, таким словечком обозвал классную руководительницу — целый вечер плакала.

На первое знакомство с Володей Александр Гуторов шел, как на парад. Оделся опрятно, на пиджак приколол боевые награды: 3олотую Звезду, орден Ленина… Пришел в класс, сел рядом с ним на парту и ни слова. Володя догадался, что дядя Герой будет его «пропесочивать». На большой перемене он решил задать стрекача из школы, чтобы избежать нотации, но не тут-то было. Александр неожиданно предложил ребятам сразиться в снежки. Класс разбили на две команды. Капитаном первой ребята выбрали Гуторова, второй — отличника Юру Черничку.

— Пойдешь ко мне в ординарцы? — предложил Володе Гуторов. — Будем держаться, как в настоящем бою!

Жарким, ох и жарким был тот бой! Володя в наступление шел рядом с капитаном, ловко увертывался от снежков, метко поражал «противников», а когда капитана окружили человек пять и предложили сдаваться, он решил броситься в настоящую драку.

— Так, брат, дело не пойдет! — остановил Володю Александр. — Правило игры — закон!

Володя приуныл. Опять ему не повезло. Но его тревога была напрасной. После сражения капитан при всех пожал ему, двоешнику, руку за храбрость, а учитель физкультуры в журнале поставил первую пятерку.

Покорить душу ребенка — трудное дело. Гуторов, часто встречаясь с Володей, понял: мальчишка больше всего не любит женщин. Он мерил их всех «эталоном» матери. Пришлось драться и за мать и за сына…

— Значит, в училище?

— Горновым, как вы, хочу стать, — поделился мечтой Володя и тихо добавил: — Можно было бы и в техникум, да у матери здоровье пошатнулось. Хочу скорее стать на ноги, а тогда, как вы, в техникум или в институт.

— Поедем сегодня за город? — предложил Володе Гуторов. — По лесу побродим, костер на поляне разведем…

Юноша и Герой Труда поняли друг друга по глазам. У Володи они светились счастьем. Он наконец нашел для себя настоящего друга, который ни в чем не подведет, с которого можно «делать» свою жизнь. Александр Гуторов тоже радовался. Не пропали его труды даром. Все муки в борьбе еще за одного «трудного» принесли самое дорогое — победу.

Когда Гуторов вернулся из загородной поездки, я спросил его, о чем они толковали с Володей.

— Рассказывал ему о своей жизни, поездке в Москву, столичных музеях, театрах, Ленинской библиотеке… Но больше всего говорили о заводе и доменном цехе. Завтра возьму его с собой на работу. Пусть посмотрит на наши дела. Такие, как Володя, придут выпускать чугун, варить сталь, управлять прокатными станами… Должен же парень посмотреть на свое будущее.

Череповецкий ордена Ленина металлургический завод называют «северной Магниткой», «флагманом советской металлургии»… Алексей Николаевич Косыгин это предприятие назвал «Интернациональным университетом». Глава Советского правительства, будучи на заводе, обошел все цехи, беседовал по душам с рабочими на жарких вахтах, после смен. Пришлось и Александру Гуторову посидеть у Председателя Совета Министров СССР за стаканом чаю.

— Сталь — это хлеб. Сталь — это мир, — говорил Алексей Николаевич. — Ваша четвертая домна даст стране еще один миллион восемьсот тысяч тонн чугуна. Это хорошо. Но надо больше. Понимаете, Александр Ильич, больше!

— Дадим, Алексей Николаевич, — заверил Гуторов. — Вы считаете только проектную мощность четвертой?

— Конечно. Один миллион восемьсот тысяч тонн.

— А мы по-другому. Четвертая даст два с половиной миллиона тонн чугуна в год.

— На семьсот тысяч тонн больше?! Отлично! Знаете, Александр Ильич, как легко разговаривать с капиталистами, когда чувствуешь мощь державы!

После встречи с главой Советского правительства Александр Гуторов пришел на смену и заявил бригаде:

— Будем расставаться, братцы.

— В начальство, значит, уходишь, Александр Ильич? — приуныл Петр Малышев. — Смотри не зазнавайся. Не забывай вкус «горячего хлеба».

— Могу и тебя в помощники взять. Давай пять!

Две рабочих руки соединились в крепком пожатии.

— Будешь у меня на четвертой первым подручным.

— На четвертой?! Опять все начнем с азов?

— Надо, Петя. Мы ее за год обласкаем. Бригады, опять же, по-нашенски спаяем. Новую технологию внедрим. Знаешь, сколько будем выпускать чугуна?

Бригада притихла. Петр Малышев сдвинул на затылок войлочную шляпу.

— Два с половиной миллиона тонн в год!

Сталь и песня

Оркестр умолк. И только скрипка тихо-тихо, точно боясь потревожить вечный сон русских солдат, пела о березовой роще под горою, горящем закате и о трех ребятах, которые грудью закрыли Родину-мать у незнакомого поселка, на безымянной высоте.

Песня скрипки замирала и замирала. А когда она стала еле слышной, многим показалось, что где-то рядом, совсем рядом, на березах лепечет листва и по росистой траве стелется пороховой дым.

Певец поднял голову, вздохнул полной грудью, и со сцены полилась песня:

Дымилась, падая, ракета,

Как догоревшая звезда.

Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда…

Голос певца с каждой секундой набирал силу, становился удивительно красивым, берущим за сердце слушателей теплотой и свежестью.

Тот не забудет, не забудет

Атаки яростные те

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте.

Оркестр снова умолк. Певец поклонился слушателям. Люди сидели как зачарованные. Святую тишину, рожденную песней, нарушили только детские шаги. Белокурая девочка лет восьми с букетиком красных гвоздик подошла к седому металлургу с тремя орденами Славы на груди и, вручив ему цветы, вернулась к отцу. Я слышал, как она, устроившись на отцовских коленях, тихо спросила:

— Эту песню про дедушку Ивана сложили, да?

— Про него, Аришка. Про него, милая…

Голос певца опять полонит слушателей, ведет их на далекую чужбину, где синеокий солдат печальными глазами провожает караваны птиц в сторону родную, милый сердцу край по имени Россия. Песня рассказывает, как солдату хочется полететь в родные места, где он рос, где любил до слез…

Сидящая в первом ряду старушка украдкой вытерла глаза. Ее морщинистое лицо окаменело, губы чуть-чуть вздрагивали. Она плакала молча, как только могут плакать матери, не дождавшиеся с войны сыновей.

Когда на сцене опустился занавес и металлурги стали расходиться по домам, Александр Гуторов спросил меня:

— Ну, как?

— В Москве такого певца не всегда послушаешь.

— Многие удивляются, почему Владимир Литвинов не захотел петь в театре. А я его понимаю…

В филармонию Владимир Литвинов пришел прямо из цеха, после областного фестиваля художественной самодеятельности. Сталевары радовались: пошел Володя в гору! На его концерты они приходили всем цехом. Владимир пел для друзей с великой радостью. В свои песни он вкладывал всю силу таланта и жар сердца. И был счастлив, когда заводские ребята приходили за кулисы и крепко жали ему руку.

Любовь металлургов к талантливому исполнителю русских народных песен росла с поразительной быстротой. Владимир каждый раз старался выступить чище, красотой и силой голоса донести до слушателей глубину песни. После каждого концерта, по установленному в театре закону, он обращался к режиссеру Симоне Хрусталинскому и просил того творчески разобрать выступление. Симона встряхивал седой шевелюрой и снисходительно замечал:

— Как вы стоите на сцене? Боже мой! Надо у микрофона быть богом! Вы должны стоять вот так!

Симона гордо поднимал львиную голову, бесцветными глазами смотрел куда-то вдаль, точно видел там что-то таинственное, доступное только ему одному, и, слегка покачивая правым плечом, насвистывал тюрюрюкающую песенку.

«Бог! Настоящий бог сцены! — завидовал Владимир. — Вот она, высшая школа! Эх, мне бы поучиться в консерватории!»

— Привыкайте, Вольдемар, работать на себя! — поучал Симона. — Зритель кто?.. Вы должны быть выше! Понимаете, Вольдемар, выше!

Владимиру не нравилось, как Хрусталинский произносит его имя, но он молчал. Ведь у всех актеров имена пошли какие-то заковыристые, не те, что были в первой половине двадцатого века.

— Стоп! Есть гениальная идэя, Вольдемар! Мы ее — в жизнь! В жизнь!

В костюмерной Владимиру сшили бостоновую робу сталевара, широкополую войлочную шляпу снеговой белизны, жаркого цвета сатиновую рубаху.

— Феномен! — увидя Владимира в этом одеянии, воскликнул Симона. — Надо позаботиться еще о прическе.

Юркий парикмахер русый чуб Владимира сделал ощетинившимся клубком, красивые усы на верхней губе вытянул мышиным хвостиком. Взглянул Владимир на себя в зеркало, и так муторно стало у него на душе, но деваться некуда. Симона ведь знает, что делает! Консерваторию в Киеве кончал!

Русскую народную песню «Есть на Волге утес» Владимиру пришлось готовить опять же под руководством Симоны. Красоту этой песни он познал еще в детстве, от матери. Она учила ее петь вольно, широко, с душой и гордым выражением лица. Симона, наоборот, в одном месте советовал песню исполнять в ускоренном темпе, в другом с легким надрывчиком, в третьем прислушиваться к саксофону и, подстроившись под него, проглатывать слова.

На сцену Владимир вышел в бостоновой робе сталевара, с белой войлочной шляпой в руке, которую Хрусталинский советовал все время поднимать над головой. Зал, переполненный зрителями, ему показался холодным и чужим.

— Русскую народную песню «Есть на Волге утес», — выкрикивая слова, объявил Симона, — исполнит бывший сталевар Вольдемар Литвин!

Шаркающие шаги Хрусталинского где-то затихли за спиной Владимира. Дирижер взмахнул палочкой. Скрипачи смычками тронули струны. Звуки слились в одну мелодию, но вместо широкой, зовущей в необозримые просторы музыки в зал полилась обескрыленная песня. Она то задыхалась, то падала и билась, как подстреленная птица, а когда в эту мелодию влился скулящий бездомным щенком саксофон, обида сдавила Владимиру горло.

Дирижер взмахивал палочкой, глазами съедал Владимира. В амфитеатре зашевелились зрители, кто-то хихикнул… Владимир бросил на сцену белую войлочную шляпу и, обливаясь холодным потом, убежал за кулисы.

— Скандал! Мировой скандал! — метал громы и молнии Хрусталинский. — Понимаете…

— Все понял! В театре не будет моей ноги! Лучше я буду петь в заводском клубе!..

Утром сталевары в мартеновском цехе встретили Владимира весело, радостно. Они от всей души хохотали над тем костюмом, в котором их друг появился на сцене, спрашивали, почему он не прихватил на смену белоснежную шляпу, просили объяснить, с каких это пор он, Владимир, стал Вольдемаром…

— Пошли вы к черту! — отмахнулся от ребят Владимир. И на душе у него стало спокойно…

— Так это пел Литвинов? Тот самый Владимир?..

Фамилия этого человека мне была известна. Впервые я ее услышал лет пять назад на заводе «Серп и молот», когда череповецкие металлурги приезжали к своим друзьям в Москву с концертом. Второй раз фамилию Литвинов я прочел на «памятнике», установленном в сквере перед главным корпусом Череповецкого ордена Ленина металлургического завода. Памятник этот отлит в декабре 1967 года. Пройдет время, и он станет строчкой истории. Люди будут на восьмитонном слитке читать имена лучших сталеваров страны, которые упорным трудом завоевали почетное право в годовщину полувекового юбилея Великого Октября выплавить стомиллионную тонну стали.

Третий раз имя Владимира я услышал от его друзей по цеху. Лучше бы никогда не было в жизни этого пария такого несчастья. Но я уверен: случись с ним еще подобное, он смело вступит в схватку со злом и обязательно победит.

…После концерта в заводском клубе Владимир торопился домой. Едва он миновал скверик с притихшими на скамейках парами влюбленных, перед ним остановилась «Волга».

— Старик, садись, подвезу, — предложил Гошка Стратулат. — В наше время не модно топать на своих двоих.

Литвинов хотел отказаться от услуг парня с подмоченной репутацией. Ночь стояла на редкость теплой, крупнозвездной, а воздух был такой легкий и чистый, как в сосновом бору после летнего ливня. В такую погоду только и пройтись но уснувшему городу.

— Да ты, старче, никак упрямишься? Садись! Мигом в обитель доставлю!

В машине кроме Стратулата оказались еще двое. Одеты они были по-спортивному и чуть-чуть под хмельком. Один назвался Ромкой, другой — Фомкой.

— Володя — наша звезда! — представил Литвинова «корешам» Стратулат. — Поет как бог!

— Оценим! — подмигнул Ромка. — Разумеется, в соответствующей обстановочке.

Владимиру не понравился цинизм Ромки, но он смолчал. Второй дружок Стратулата, Фомка, хихикая, приглядывался к пустынным улицам.

— Ты сегодня, старик, пел не хуже Собинова! — льстил Стратулат. — По такому случаю не грешно и по сто капель армянского.

— После дождичка в четверг.

— Удивительно! — пустился в рассуждения Стратулат. — Днем у тебя завод, вечером — сцена. Выходной придет — в подшефный колхоз с концертом катишь. Так и вся жизнь пролетит. Я бы с твоим голосом!.. Послушай, есть одна кроха… Такая — ахнешь!..

— Ты это серьезно?

— Чудак! — захохотал Стратулат. — С тобой только о всяких проблемах толковать, да? Эх, Володя!..

Машина миновала стадион и, подкатив под тень кудрявых тополей, остановилась. Ромка и Фомка выскочили на тротуар.

— Минутку придется подождать, — объяснил Стратулат. — Ромка захватит перемет, удочки, бредешек. Фомка — харчишки, сугрево… Зорькой думаем на озерце побраконьерить. Составишь компашку?

— Мне в семь на смену.

— Черт меня подери! Я забыл напомнить Фомке о черном перце и луке. Этот шалопай опять не возьмет приправы для ушицы…

Стратулат выскочил из машины и, попросив Литвинова приглядеть «мотор», скрылся за тополями. Владимир посторожил машину пять, десять минут. Гошка, Фомка и Ромка не возвращались. Он подождал еще немного. Тихую лунную ночь не нарушал ни единый шорох. Листва на тополях и та уснула. Владимир закурил и, услышав быстрый, похожий на шлепки ладошек бег, выглянул из машины. Прямо к нему мчался босоногий мальчишка.

— В ювелирном… Дедушку…

— В машину!

«Волга» на тихом газу выехала из-под тополей и вскоре остановилась около постового. Милиционер, выслушав мальчишку, посоветовал Владимиру одному вернуться обратно и сделать вид, что он решил от скуки прокатиться. Литвинов так и сделал.

— Ты это чего? — вынырнул из тени Гошка и, заглянув в машину, добавил: — Никак покататься решил?

— Когда-то шоферил. Машина у тебя — шик! Ты, пожалуй, сам рыбаков дожидайся, а я потопаю…

— Подожди еще минутку. Фомкины предки визг подняли… Ему надо помочь. Я прибежал тебя предупредить.

— Знаю я эти баталии. Заведете диспут на два часа.

— Я мигом!

Владимир вылез из машины. Прошелся по тротуару. Его шаги в лунной ночи раздались четко и гулко. Не успел он вернуться к машине, из-за угла дома показались три фигуры. Они бегом пересекли шоссе и залегли с левой стороны «Волги».

— Паря, — тихо окликнул Владимира милиционер, — иди к забору и, как они появятся, дай знать. Сам после можешь уходить.

«Стратулата я беру на себя, — решил Владимир. — Ромку и Фомку возьмут милиционеры».

— Извини, старик, — подходя к Литвинову, начал Стратулат, — предки за последнее время совсем шалеть стали…

— Пошел ты к черту! Я с вашей рыбалкой на смену просплю. Бывай.

Стратулат подал Владимиру руку. Тут-то и пригодилась Литвинову десантная выучка. Пропустив Гошкиных дружков с рюкзаками на плечах метров на десять вперед, он свалил грабителя на тротуар и выхватил у него из кармана пистолет. Ромку и Фомку с ценностями ювелирного магазина мигом скрутили милиционеры.

Банда преступников вместе с организатором грабежа — директором ювелирного магазина Адамом Упырем через месяц заняла места на скамье подсудимых. Когда в зале прозвучали слова приговора, Владимир, выйдя на улицу, обнаружил в кармане пиджака записку. Корявые строчки грозили: «Достанем и в гробу!»

Анонимке сталевар не придал особого значения: изодрал в клочья и выбросил в урну. Горячие смены, концерты в заводском Дворце культуры, частые поездки с художественной самодеятельностью в подшефные колхозы, репетиции с цеховым хором — все это вскоре выветрило из памяти Владимира содержание той записки. Но дружки грабителей не смирились.

Однажды Владимир задержался на заседании завкома, где решался вопрос о выделении мартеновскому цеху средств на покупку духового оркестра, и на такси подкатил к городскому парку. В тот вечер он должен был выступить на празднике металлургов с концертом русской народной песни. Миновав цветочную клумбу и фонтан, Владимир услышал, как его окликнули по фамилии.

«Кому-то из наших билета не досталось, — решил он. — Надо помочь ребятам».

Трое крикливо одетых парней, запыхавшись, подбежали к Литвинову.

— Я вас провожу через гримерную, — пообещал Владимир. — Идите за мной. Вы из прокатного?

— Точно! — соврала тройка.

Группа заводских ребят, неожиданно появившаяся около летней эстрады, на минуту отвела беду. Владимир взбежал на ступеньки и, охнув от удара ножом, упал на истоптанный песок. Теряя сознание, он услышал знакомые голоса сталеваров:

— Вяжи гадов!.. Эх вы, сволочи!..

В больницу Владимира доставили в тяжелом состоянии. Медики сделали все, чтобы он вернулся к мартеновской печи и не покинул сцену заводского Дворца культуры. А металлурги? После суда над шайкой Адама Упыря штаб городской народной дружины пополнился двадцатью отрядами сталеваров.

Меня с Литвиновым познакомил Александр Гуторов после концерта в заводском Дворце культуры. Владимир торопился домой: утром бригаде предстояло сварить миллионную тонну стали. Такой производительности еще не давала ни одна печь в мире. На выдачу миллионной тонны стали я пришел пораньше. Комсорг мартеновского цеха Вячеслав Нечмирь предложил мне надеть робу. Порядок, установленный на заводе, обязывает всех идти к печам одетым по форме. Так оно и должно быть. Мартеновский цех — не концертный зал. Двенадцать печей непрерывно выдают плавки. И если ты подходишь к ослепляющей реке с плюсовой температурой полторы тысячи градусов, будь добр — соблюдай и технику безопасности, и форму одежды.

В мартеновском цехе мне довелось познакомиться и с первым учителем Владимира Литвинова — Григорием Петровичем Семеновым. Он. приехал на «северную Магнитку» из Электростали помогать друзьям «объездить» первую электропечь. Забот у Григория Петровича было, как говорится, хоть отбавляй. Но он выкроил время побыть на рекордной плавке бывшего ученика. Волновался Григорий Петрович, пожалуй, не меньше Литвинова. Почетному сталевару было приятно, что именно его ученик ставит мировой рекорд, и вместе с тем немного завидно.

— Обошел меня Володя! — тужил Семенов. — Миллионную тонну выдает! Это же надо так сработать! Теперь, выходит, мне надо к нему в ученики определяться. И пойду! Вот поможем пустить первую электропечь, и пойду к нему поучиться организации труда. Клянусь, он знает «петушиное слово». Колдун — и все тут!

Двенадцатая мартеновская печь в тот день выглядела по-праздничному. Белую стену пульта управления украшал лозунг: «Даем миллион!» Сталевары и подручные на смену пришли в новых робах, каждый подстрижен, выбрит. На кабинах заправочной и завалочной машин полыхали красные флажки. Хозяйке электромостового крана назло морозному декабрю кто-то подарил букетик живых цветов. Во всем этом чувствовалась рабочая гордость и святая любовь к своему делу.

Начальник смены чуточку взволнованным голосом прочитал марку стали. Владимир взял график. Через минуту к мартеновской печи подъехала заправочная машина. Сталевар-оператор Юрий Горячев на пульте управления нажал кнопку. Стальные заслонки завалочного окна поползли вверх. В огромный зев хорошо видна раскаленная добела кладка. Ее после каждой выдачи плавки сталевары «наращивают» магнезитом.

Прошла еще минута. Владимир и третий подручный Николай Кононов на крюк заправочной машины быстро навесили «ложку», и рыжая струя магнезита ударила в раскаленное чрево. Она то поднималась вверх, то опускалась вниз, металась влево, вправо, замирала на одном месте, а когда зависла коричневым облаком над завалочным окном, Владимир заглянул в полыхающую неистовой жарынью печь. Слой магнезита по всей кладке «нарос» ровно, красиво, как будто его сделала не машина, а заботливые руки первоклассного штукатура.

Заправочную машину тут же сменила завалочная. Она огромной стальной рукой подхватывала десятитонные мульды с рудой, известняком, быстро совала их в гудящую печь, легко и ловко опрокидывала и, поставив на рельсовые тележки, подхватывала новые.

Маленький электровоз пустые мульды утащил на рудный двор. Другой подал состав металлолома. Завалочная машина снова стала подхватывать мульды и одну за другой опрокидывать в печь. Незаменимая помощница сталеваров после завалки металлолома высыпала в печи гребешок, порог и, позванивая колокольчиком, укатила к одиннадцатому мартену. Завалочное окно на двенадцатой закрыли стальные заслонки, и она повела прогрев.

Я попросил разрешения у Литвинова посмотреть через гляделку в печь и увидел ураган живого огня. Он вливался в печь волнами, ревел, дыбился, заглатывал тонны металлолома, руды, известняка и, переваривая все это в своей утробе, улетал куда-то вверх. Едва я успевал заметить взмах крыла выдохшегося урагана, новая волна с гулом врывалась в печь, и все повторялось сначала.

Прогрев печи длился недолго. Владимир то и дело поглядывал в сторону третьей домны. Оттуда, с третьей, он ожидал «денежный»[4] чугун. Его на двенадцатую обязан был поставить минута в минуту Александр Гуторов.

«Неужели Саша зашился с выпуском? Такого у него не бывало».

На рельсах показался электровоз с чугуновозными ковшами. Лицо Владимира просветлело: «Молодец Саша! Не подкачал!»

Две стальные руки электромостового заливочного крана бережно взяли стотонный ковш с кипящим чугуном и осторожно поднесли к двенадцатой печи. По сливному желобу через десять секунд в печь полилась огненная река. Литвинов через очки смотрит на чугун. Искра в гуторовской реке мелкая, голосок веселый, журчащий, как песня весеннего ручья.

«Чугунок — денежный! Сталь получим — рублевую!»[5]

Ураган живого огня бесновался в печи больше часа. Приборы на пульте управления рассказывали Юрию Горячеву о ходе плавки: какая температура кипящей стали, какое давление в печи, какая загазованность шлака… И не только рассказывали, весь технический режим записывали на круглых листах бумаги. Взглянет сталевар на эти листы и прочтет все-все.

Но какие бы умные приборы, какие бы точные машины ни создали ученые, они никогда не заменят человека. Николай Кононов ложкой через гляделку взял сталь на пробу. В лаборатории девушка в белом халате, как волшебница, стальные слиточки разложила на химические элементы и выдала заключение о «вкусе» стали.

А в печи бушевал и бушевал ураган живого огня. Владимир еще раз через гляделку посмотрел в печь. Сталь, слепящая, как южное солнце, подернулась голубоватой рябью. Она с каждой минутой светлела и светлела.

— Это выгорает углерод, — объяснил мне Вячеслав Нечмирь. — Скоро начнется выдача плавки.

Приближение плавки. Это поистине святые минуты. Первый подручный сталевара Фарид Яхеев с пикой в руках занял свой пост на площадке рядом с леткой. Мостовые краны в стальных руках поднесли ковши. Электровозы с новыми составами руды, известняка, металлолома стоят на исходных рубежах. Машинист заправочной машины опробует пневматику. Владимир следит в оба за порогами. В эти минуты он живет одним: не дать готовой плавке прорвать «запруду». И, хотя плотина не пропускает ни капельки огненной реки, он трамбовкой подбросит и подбросит на ее стену огнеупора.

Взята еще одна проба. Владимир смотрит в ложку. Сталь в ней цвета молнии. Он ее пробует на «искру» и еще раз заглядывает в печь. В залитой сталью ванне исчезла сизовато-фиолетовая зыбь. Ему все понятно: сталь сварилась.

На железной лестнице простучали шаги мастера производства Алексея Подпрядова. Миллионную тонну стали бригада Литвинова варила по его рецепту. Алексей Подпрядов сиял. Еще бы! Процентное содержание химических элементов в готовой к выдаче стали сошлось с точностью аптечных весов.

Выдача миллионной тонны стали на двенадцатой печи длилась минуты. Но какие минуты! Сталевары и подручные на своих постах мне казались похожими на боксеров, вышедших на ринг. Каждый из них в любую секунду готов был принять мгновенное и точное решение.

…Огненная река высушила в цехе воздух до хрустального звона. Я раньше не верил, что расплавленная сталь имеет свой особый, ни с чем не сравнимый голос. На двенадцатой мартеновской печи я услышал ее настоящую песню. Сливаясь по желобу в огромный ковш, она пела спелым колосом ржи, шепталась голосами влюбленных, рокотала моторами тракторов, с хрустом врезалась лемехами плугов в целину, звенела турбинами реактивных самолетов, шумела винтами кораблей на океанских просторах… Велика и могуча эта песня!

Памятные события в жизни наш народ по русскому обычаю отмечает за семейным столом. День выдачи миллионной тонны стали для бригады Владимира Литвинова, как и для всех металлургов завода, был настоящим праздником. О своей победе они доложили телеграммой-молнией Центральному Комитету Коммунистической партии Советского Союза и Министерству черной металлургии СССР. А когда над городом опустились сумерки, литвиновцы дружно, как на смену, собрались на квартире бригадира.

Богатый стол ребятам показался «плохо» сервированным, с «кривыми» ножами, «рогожевой» скатертью… Критику гостей Владимир признал объективной, пригласил их пройти в зал, где стоял сверкающий рояль, и, подмигнув жене, осведомился:

— Чем могу искупить вину?

— Песней «Есть на Волге утес», — выразил желание бригады Фарид Яхеев.

Жена Владимира вступление этой песни проиграла мягко, с душой. Чистая мелодия, как теплый весенний ветерок, освежила чуточку уставшие лица ребят. Владимир на какой-то миг задумался о том вечере, когда ему обида на сцене сдавила горло, вздохнул полной грудью, и его сильный, красивый голос, раздвинув стены квартиры, полился свободно, неудержимо.

Русская народная песня унесла ребят на дикий волжский утес. Один из них, подставив вольному ветру лицо, любовался с утеса залитыми солнцем далями, другой с орлиной высоты видел, как вверх по широкой реке идут казацкие струги громить угнетателей народа, третьему мягкие подлокотники кресла казались камнем-гранитом, который и поныне хранит всезаветные думы Степана… А вольная песня набирала высоту, летела все дальше, и ребята верили, что нет и не будет в мире такой силы, которая свяжет ей крылья.

Приглашать гостей за стол хозяевам пришлось еще одной песней. Литвиновы пели ее всей семьей: муж, жена и сын. Бригада покорилась и подняла бокалы с шампанским. Застольная речь, как издревле водится на Руси, за старшим.

— Братцы! — предложил Владимир. — Выпьем за сталь и песню!

Тост хозяина гостям пришелся по душе.

Жаркий экзамен

Раскатистый взрыв залихорадил цех. В лобовое стекло операторской кабины, защищенное мелкой сеткой, со свистом ударили куски сизой окалины и, натолкнувшись на преграду, с шуршаньем посыпались вниз. За первым взрывом прогремел второй. Я растерянно взглянул на старшего оператора блюминга Алексея Лобанова. Он, сидя в мягком кресле, спокойно переключал командоконтролеры. Мое замешательство первым заметил манипуляторщик Геннадий Брагин и, добродушно улыбаясь, пояснил:

— Страшного ничего нет. Это взрывается окалина.

Сверкающие матовым блеском рольганги несли и несли

на железных плечах раскаленные добела слитки стали. Алексей Лобанов и Геннадий Брагин подавали их под огромные, вертящиеся с бешеной скоростью обжимные валы блюминга. Многотонная махина сдавливала эти слитки, с глухим урчаньем протаскивала вперед, возвращала назад и, натужно завывая, отфыркивалась облаками пара.

Могучую песню блюминга минут через пять подхватили прокатные станы, и она перекатистым гулом разлилась по обжимному цеху. Алексей за четверть века привык к этой песне, как дирижер к хорошо сыгравшемуся оркестру. В стальной симфонии блюминга ему знаком каждый аккорд. Зазвенели чуточку громче обычного задние подающие рольганги — включает селектор и советует оператору нагревательных колодцев не нарушать интервал подачи. Забасил надрывно верхний обжимной вал — новый приказ: «Подогрейте слитки!»

Команды старшего оператора — закон. Да иначе и нельзя. Обжим плохо прогретых слитков того и гляди породит брак, перегрузит двигатели, повысит до предела давление на валках… Все это может привести к аварии. Простой блюминга — это остановка всех прокатных станов. Тут уж, как говорится, на старшего оператора весь завод смотрит.

Математики утверждают: старший оператор блюминга за смену делает семьдесят пять тысяч оперативных переключений. И это действительно так. Но мускульные усилия людей в скором будущем возьмет на себя автоматика. Первые электронные помощники человека уже появились на блюминге. Работают они безотказно, но «соревноваться» с операторами пока не могут. Ученые прямо в цехе проверяют созданную в институтах аппаратуру, выявляют ее дефекты и шаг за шагом приближают тот день, когда операторы станут контролерами электронной техники.

Семьдесят пять тысяч оперативных переключений. Выходит, человек — автомат? Нет, на блюминге он не придаток огромной машины. Его труд «паузируется» через каждые два часа. Отработает Алексей Лобанов сто двадцать минут, управление блюмингом передает подменному оператору. Во время «паузы», которая продолжается час, он может в тихой комнате выпить стакан чаю, отдохнуть, принять душ…

Старших операторов блюминга «северной Магнитки» многие рабочие в шутку называют «аристократами». Такое же Заключение об их профессии делают и зарубежные гости. На заводе они бывают часто. Интерес к работе советских металлургов проявляют повышенный. Особенно этим отличаются визитеры из капиталистических стран.

— Наша производительность труда, — рассказывает Алексей Лобанов, — не дает им покоя.

Понять господ капиталистов не трудно. Мощь любого государства в наш век зависит от многого, измеряется производством стали. А сталь, как говорил на встрече с череповецкими металлургами Алексей Николаевич Косыгин: «Это — хлеб. Это — мир».

Стомиллионную тонну стали бригада Владимира Литвинова выдала еще в декабре 1967 года. Вот и беспокоятся господа капиталисты. Приедут на завод и сразу разговор о производительности труда заводят. На стан или блюминг придут — тонны проката подсчитывать начинают.

Пожаловала однажды такая компания и на блюминг к Алексею Лобанову. Японцы интересовались автоматизацией, электроникой. Англичане — технологией обжима слябов. Американцы, о чем-то переговариваясь, держались особняком. Лобанов работал на заниженных скоростях. Американцы справились о весе слитков и, прикинув среднюю производительность блюминга в смену, обрадовались.

— Проектная мощность наших блюмингов, — выразил радость американцев один мистер, — выше советских.

Первого вывода ему, наверное, показалось мало, и он решил его подкрепить новым козырем:

— Наши заводы за счет резервов мощности в любое время могут увеличить производительность на двадцать пять процентов.

Мистер ожидал соответственной реакции на свое сообщение и, немного выпятив грудь, переспросил:

— Вы меня поняли?

— Очень хорошо, — спокойно ответил Алексей. — Но запасы мощности ваших металлургических заводов давно перекрыты.

— Кем? — удивился выхоленный мистер. — Я уверен, что ни одна страна мира на металлургических заводах не имеет такого запаса мощности, каким располагает Америка.

— Ошибаетесь.

Озадаченный мистер высокомерно поднял голову и попросил назвать ту страну, которая может соперничать с Америкой. Алексей, поудобнее усевшись в мягком кресле, подмигнул Геннадию. Тот ответил улыбкой. Заместитель главного инженера завода по прокату, разгадав намерение старшего оператора и манипуляторщика, одобрительно кивнул головой.

— Перехожу на спаренный прокат, — предупредил по селектору оператора нагревательных колодцев Алексей. — Обеспечьте подачу слитков.

Рольганги подкатили к обжимным валкам два двенадцатитонных слитка. Жим. Пропуск вперед. Сдача назад. Геннадий Брагин прямо на ходу перекантовал слябы. Снова жим. Пропуск вперед. Сдача назад. Еще один пропуск вперед — и готовые слябы ушли в листопрокатный цех. Два восьмитонных слитка, предназначенные для блюмсов, Алексей Лобанов прокатал еще быстрее.

Светло-малиновые слитки парами подъезжали и подъезжали к обжимным валкам блюминга. Геннадий стальными ладонями манипулятора быстро смещал их влево, вправо, на лету, перекантовывал на все грани. Алексей передними подающими рольгангами тут же пропускал их вперед, следил за приборами, требовал по селектору ужать до минимума интервал подачи. Слябы и блюмсы, прокатанные с точностью до миллиметра, чуточку приподнимаясь на поющих рольгангах, со скоростью шестибального ветра улетали к обрезному посту, на клети-тысячницы и в листопрокатный цех.

Визитеры из капиталистических стран, стараясь засечь время обжима блюмсов и слябов, поглядывали на часы, но у них ничего не выходило. Алексей и Геннадий с каждой минутой наращивали темп прокатки.

Выхоленный мистер смотался на станы, чтобы собственными глазами посмотреть, как советские металлурги ведут сдвоенный прокат, и, вернувшись на блюминг, упавшим голосом произнес:

— Я вас понимаю. Вы нам показываете предел возможностей.

— Подавайте по три слитка! — смахивая рукавом куртки пот со лба, приказал по селектору оператору нагревательных колодцев Лобанов.

— По три?! — попятился назад американец.

Рольганги поднесли три ярких, как солнце, слитка. Геннадий подхватил их раскаленными ладонями манипулятора и быстро разложил на передних подающих рольгангах в торец. Алексей, почти не приподнимая верхнего обжимного вала, на «космической» скорости прогнал слитки вперед, без торможения вернул их назад… Готовые слябы тут же улетели в листопрокатный цех.

Японцы и англичане, оторвав взгляды от часов, заговорили разом: оживленно, весело. Американский мистер опустил поднятую гордо голову и, думая о чем-то своем, признался:

— Я теперь знаю соперницу нашей страны.

Миллионную тонну стали, выданную бригадой Владимира Литвинова на двенадцатой мартеновской печи, Алексей Лобанов прокатал на час раньше установленного срока. В истории государства это время — миг. А сколько сэкономил таких мгновений для Родины за двадцать пять горячих лет Лобанов! Он начал беречь время очень рано. Ему только сорок два, но он успел поработать, пожалуй, за троих. Сибирские морозы военных лет инеем тронули его виски, лишней морщиной залегли на лбу, научили в жизни не искать легких тропинок и отдавать себя полностью тому делу, которое доверила Родина-мать.

Сейчас трудно сказать, как бы могла сложиться его судьба. Может быть, он стал бы инженером, ученым, космонавтом… У каждого из нас в жизни тысячи дорог. Выбирай любую, шагай к намеченной цели. Но тогда, в тяжелом сорок первом, четырнадцатилетнему Лешке Лобанову, у которого отец сражался под Москвой с фашистами, а на руках матери осталось семеро детей — один другого меньше, некогда было мечтать о больших дорогах. Прямо со школьной скамьи он пришел на завод, точнее, на площадку завода, где прокатные станы, эвакуированные с захваченных врагом территорий, работали под открытым небом.

— Вручили мне масленку, — вспоминает он, — показали, как и что смазывать, и стал я рабочим человеком.

Слово «рабочий» Лобанов произносит степенно, веско. В этом слове вся его жизнь: поднятые на ноги сестренки, братья, подмога в трудную минуту матери-солдатке, пройденный путь от смазчика до старшего оператора блюминга, четверть века горячих вахт, сотни жарких экзаменов…

Трудовые экзамены Алексей Лобанов сдает только на «отлично». Но одно испытание… Оно для него было самым неожиданным и коварным.

Погожим августовским вечером Алексей с женой, сестрой и сыном вышел из лесу к автобусной остановке. Кошелки у Лобановых были полны белых грибов. На лесные трофеи больше всех везло сыну Анатолию.

— Папа, сюда! — звучал его звонкий голос. — Я опять белые нашел!

Не успевал отец срезать ядреных «генералов», сын снова торжествовал:

— Мама, сколько белых!..

Время, проведенное в лесу, было не только охотой за трофеями, но и хорошим отдыхом. Алексей такое удовольствие еще получал на рыбалке, когда с друзьями по цеху уезжал на озеро удить лещей. Но к тому наслаждению нет-нет и прибавлялась печаль. Сидит он с удочкой час, второй, третий… А окаянный лещ даже на анисовые капли нуль внимания! Ходит себе стаями где-то в глубине, и нет ему дела, что Алексея жена встретит насмешкой: «Опять белуга сорвалась?»

Ох, уж эти жены! Они всегда найдут причину для подначек. Разве им докажешь, что лещ — рыба привередливая и не клевала потому, что рыбак забыл в анисовые капли добавить валерьянки и приманку в этой смеси продержал на пять минут больше положенного.

Алексей пытался и жену сделать заядлой удильщицей. Не вышло. Ее слабость — лес. В нем она себя чувствует как дома. Правда, частенько уж больно расстраивается, когда встретит поломанную березку, ножевую рану на гладкоствольной сосне, выгоревшую полянку… Ей бы не машинисткой-стенографисткой быть — лесником. Тогда бы «каратели природы» узнали, как обходиться с «зеленым другом».

— Леша, грибы будем в сметане жарить или на сливочном масле? — поинтересовалась Лида. — Мы с Марией любим в сметане.

— А мы на сливочном масле, — возразил Анатолий. — Нам жарьте на сливочном.

Минут через десять на шоссейной дороге показалась автомашина с прицепом.

— Промчимся с ветерком, — предложил жене и сестре Алексей. — Автобус придется ждать еще не меньше часа.

Шофер оказался парнем веселым, сговорчивым. Он поставил в кузове прицепа лавочки, предложил располагаться со всеми удобствами и осведомился, где притормозить.

— На сорок втором, — попросил Алексей. — Вечерком забегай в гости. Глядишь, женщины к жареным боровичкам еще кое-чего подадут.

Шофер поблагодарил Лобанова за приглашение, и машина рванулась вперед. Серая лента шоссе бежала и бежала навстречу. Теплый ветерок, настоянный замахами увядающего лета в лесу, Алексею казался таким вкусным и сладковатым, как вода в родничке, бегущем прямо из-под березовых листьев.

Километров в пяти от сорок второго машина, не сбавляя скорости, пошла на крутой подъем. Еще бы метров сто подняться вверх, и беда бы миновала. Но все случилось с поразительной быстротой. На форкопе лопнула серьга, прицеп оторвался от машины и, развивая бешеную скорость, покатился вниз. На середине подъема он начал забирать влево.

— Прыгай!.. — закричал женщинам Алексей. — Прыгай!..

Жена и сестра, растерявшись, вцепились руками за борт.

Еще тридцать — двадцать секунд — и прицеп полетит с крутого подъема в овраг. Алексей сестру выбросил за борт. Его жена приготовилась прыгнуть сама. Алексей, подхватив сынишку на руки, мигом очутился на асфальте и вскочил на ноги. Прицеп, ломая молодой березнячок, покатился в глубокий овраг.

— Ли-и-да-а-а! — закричала Мария. — Ли-и-да-а-а…

Алексей не помнит, как очутился на дне оврага, как подбежавший шофер и трое грибников помогли ему перевернуть опрокинутый вверх колесами прицеп… Но одно в его память врезалось на всю жизнь. Жена с переломанными ногами и окровавленным лицом тихо простонала:

— Сыночек жив?..

Водитель выжимал из мотора все силы. Алексей держал жену на руках и до самой больницы твердил одно:

— Потерпи, Лида. Еще немного потерпи.

В приемном покое врачи прикрыли Лиду белой простыней. Она заплаканными глазами взглянула на мужа и еле слышно прошептала:

— Сыно-о-чек жи-и-вой?..

Домой из больницы Алексей возвращался в сумерках. Шагал он но городу устало, сутулясь. Теплый ветерок кудлатил на его голове волосы, в которых запутались первые паутинки, и верблюжьим горбом пузырил на спине рубаху. В квартире просторные комнаты ему показались тесными, душными. Он присел на табуретку к кухонному столу, кусок хлеба посыпал солью, поставил кружку воды перед собой, но к еде не притронулся.

Мысли в его голове проплывали тяжелые, скорбные. И не было им ни конца, ни начала. Так и встретил он за столом новый день, а когда в квартире появился напарник и что-то начал говорить о ребятах, которые решили работать по два часа за него, Лобанова, Алексей тяжело поднялся с табуретки и глухим, упавшим голосом возразил:

— В цеху мне будет легче.

— Нет, нет! — запротестовал напарник. — На блюминг тебе сейчас нельзя. Сам понимаешь…

— А куда? Куда?..

— Пойдем в больницу. Надо узнать о здоровье Лиды и сына. Мы уже звонили главному врачу. У сына легкое сотрясение мозга. Лиде предстоит сложная операция.

Хирург с Алексеем поздоровался за руку и, посоветовав не падать духом, пояснил:

— Мы сделали все, что могли. Эх, ноги, ноги…

— Ампутировали? — ужаснулся Алексей. — Да как же так?!

— Пока нет. Но может случиться всякое.

— А сын?

— Дней через двадцать выпишем.

— Жену можно проведать?

— Через недельку, не раньше.

Вернулся Алексей из больницы — в квартире чистота, порядок. Подруги жены по работе, посоветовавшись меж собой, решили ежедневно наводить порядок у Лобановых и даже, как Лида, «самому» готовить завтрак, обед, ужин. Алексей запротестовал. Но не тут-то было. Женщины всегда остаются сами собой. Пришли делегацией и давай пропесочивать: «Знаем вашего брата!.. По очереди будем хозяйничать. За сынишкой тоже время найдем приглядывать. Только бы скорее поправлялся».

Одна беда обязательно принесет другую. Только Алексей порадовался за сына, парнишка вроде бы на поправку пошел, врачи его как кипятком ошпарили:

— Придется оперировать мальчика. Если мы это не сделаем сейчас, он останется на всю жизнь калекой.

Алексей молча вышел из больницы. Уехал за город и целый день бродил по лесу, а когда вернулся домой, его ждала еще одна тяжкая весть: у Лиды началась гангрена.

Горе согнуло Алексея. Он сразу как-то обмяк, почернел, и первый раз в жизни ему захотелось выпить. Но помешал друг. Зашел по пути на работу и, увидя бутылку на столе, тихо сказал:

— Не смей, Алеша!

— Душа горит! Понимаешь? Выпью стакан — легче станет…

— Выпьешь — до работы не допустим!

Короткая тропинка от дома до цеха Алексею показалась самой длинной дорогой в жизни. В бытовке он переодевался медленно, молча… В операторское кресло сел без радости, которую всегда испытывал перед началом работы, включил командоконтролеры и сам себя испугался: руки обмякли, обжимные валы почему-то подернулись туманом и медленно поползли куда-то назад.

Подменный оператор догадался, что творится с Алексеем. Подошел, дружески положил руку на плечо:

— Успокойся, Алексей. Мы вчера звонили хирургу Желтоногову. Обещал прилететь.

— Вряд ли Желтоногов поможет, — вздохнул Алексей. — Гангрена у Лиды. И сына сегодня оперировать будут.

— Так какого ты черта здесь торчишь? Переодевайся и беги в больницу.

Кабинет главного хирурга Алексею показался заводской нарядкой. У стола сидели мастера смен, начальник цеха, тут же было человек десять рабочих из обжимного. Едва он переступил порог, Аркадий Алексеевич Желтоногов умолк и снял с головы белый чепчик. Тишина в кабинете стояла недолго. Первым ее нарушил старый металлург Загорушко. На работе все его звали дядей Акимом.

— Доктор, — заговорил он глуховато, комкая в руках кепку. — Да неужто вы ее, эту самую гангрену, не победите? Ежели от нас чего надо… Так мы… Ткань надо? Я первым на стол лягу. Кровь надо? Дадим… Вы же, доктор, в войну моего друга от газовой гангрены спасли. Лугового Григория. Помните, я его из-под Можайска к вам в Москву в госпиталь привез. Помните?

— Если наша ткань не подойдет, — поддержал дядю Акима мастер Кирим Заде, — мы с женами поговорим. Спасите, доктор, Лиду.

— Друзья, — растроганно признался заслуженный врач РСФСР Желтоногов, — я буду до последней минуты бороться с гангреной. Но и вы меня поймите правильно: если Лида скончается… Вы, Алексей Ефимович, доверяете мне? Я иду на очень большой риск…

— Доверяю, доктор, спасите мою Лиду.

Шесть месяцев шла борьба за жизнь Лидии Лобановой. Хирург Аркадий Алексеевич Желтоногов, казалось, сделал невозможное: гангрена отступила, и Лида стала поправляться. Успешно Аркадий Алексеевич сделал операцию и мальчику. Его раньше матери выписали из больницы, и он вместе с отцом стал навещать ее каждый день. Когда Лобановы собирались всей семьей, хирург Желтоногов заходил к ним в палату и, как обычно, подшучивал над Алексеем:

— Первый вальс, Ефимович, с Лидой за мной. И к тебе, богатырь, в гости приду. Пригласишь, Толя?

— Я вам свой аквариум с рыбками подарю, — соглашался Лобанов-младший. — И на самокате дам покататься.

Во время одной из поездок в Череповец я побывал в семье Алексея. Он то и дело поглядывал на часы: собирался на смену. Анатолий вбежал в дом радостный, раскрасневшийся. Мать усадила его за стол и заставила как следует пообедать.

— Сейчас мы его разыграем, — подмигнул мне Алексей Ефимович. — Толя, дядя пришел к нам магнитофон твой покупать.

— Магнитофон?! Не надо продавать. Мама, не продавайте.

— Дядя живет на Курильских островах, — продолжал отец. — Там негде купить магнитофон. Как же нам быть, Толя? Пожалуй, надо уважить дядю.

Анатолий на минуту задумался и, поглядывая на меня печальными глазами, спросил:

— А там, правда, нету магнитофонов, да?

— Нету, — поддержал я Лобанова-старшего. — Все есть, а магнитофонов нету.

— Ладно, — вздохнул Анатолий. — Я и пленки с песнями Зыкиной, Собинова и Шаляпина подарю. Пусть ребята слушают.

Лида, Алексей и я рассмеялись. Анатолий догадался, что мы над ним подшутили, тоже улыбнулся и, защищаясь, сказал:

— Я не жадный.

— Подай-ка, мать, нам по стаканчику чайку с клюквой, — попросил жену Алексей. — И ребятам надо банку клюквы на смену отнести. Вчера просили.

Лида угостила нас чаем с клюквой, и мы с Алексеем пошли на завод. Широкую дорогу присыпал мягкий, пушистый снежок. Она белым полотном бежала куда-то вдаль, к морю ярких огней над Шексной. Лобанов шагал неторопливо, спокойной походкой рабочего человека и с большой теплотой вспоминал хирурга Желтоногова, друзей, которые в трудную минуту помогли ему выдержать самый жаркий экзамен.

Дорога бежала и бежала вперед. Она мне чем-то показалась похожей на рабочий путь Алексея. Он у Лобанова такой же ровный, широкий, без перекрестков, глубоких ухабов, кривых поворотов: четырнадцать лет на Кузнецком металлургическом комбинате и одиннадцать на «северной Магнитке».

— Работать старшим оператором блюминга в Череповце, — поведал Лобанов, — меня пригласил заместитель главного инженера завода по прокату Анатолий Георгиевич Монид. Приезжал он в Кузнецк специалистов подбирать. Встретились мы, как старые друзья, еще по тем, военным временам. Анатолий Георгиевич тогда начальником прокатного цеха был, а я смазчиком. Я, конечно, удивился, когда он меня узнал.

Заместитель главного инженера «северной Магнитки» в Кузнецке «узнавал» не каждого. Такой чести удостаивались только люди особого таланта. Ведь хорошим оператором блюминга суждено стать не каждому, им надо родиться. Эта специальность у металлургов приравнивается к профессии летчика. Оператор, как и летчик, должен обладать большим чувством интуиции и безошибочной координации своих действий. Управлять процессом режима обжатия стали так же тяжело и сложно, как сажать многотонный реактивный самолет.

Старших операторов блюминга старые металлурги растят постепенно, заботливо и строго, как хорошие родители своих детей. Хороший оператор для завода — клад. Инженер-металлург технологию обжима стали решает теоретически, с помощью математических расчетов. Оператор по его расчетам должен дать готовую продукцию. Первую задачу осилить не так уж сложно. Но вторую… Вторая под силу только тем, кого «узнавал» в Кузнецке Анатолий Георгиевич Монид.

День и ночь ни на минуту не умолкает «северная Магнитка». Гудки работяг-электровозов, татахтающий перестук колес ковшевозных тележек, жужжанье заправочных машин, веселые звонки электромостовых кранов, неповторимые мелодии огненных рек сливаются на блюминге, где Алексей Лобанов каждую смену держит жаркий экзамен, в богатырскую симфонию металлургов. И звучит она гимном мира в прокатных цехах.

Лицом к огню

I

Молодые тополя, опаленные заморозками, роняли пожелтевшие листья. Я стоял у заводской Доски почета и долго смотрел на портрет старшего резчика металла Константина Александровича Иванова. В памяти ожил февраль сорок третьего, станица Пашковская, аэродром…

«Неужели это тот солдат? Лет-то сколько пролетело!»

В обжимном цехе, на обрезном посту, я сразу узнал бывшего солдата. Годы, правда, крепенько его изменили. Он раздался в плечах, поседел, розовый шрам на переносице стал белым, в ясных глазах поселилась едва заметная усталь, но окающий говорок остался прежним. Мне чертовски хотелось обнять этого человека и вспомнить прошлое. Константин Александрович, не подозревая о нашем знакомстве, извинился:

— Простите, я слишком занят. Потолкуем после смены.

В операторской кабине жара накалила воздух до звона.

Он стал густым, отдавал кисловатым запахом окалины и дрожал у вытяжных вентиляторов сизоватым, как степной зной, маревом. Константин Александрович изредка утолял жажду глотком газировки и, приглядываясь, как огромные ножи отсекают рыхловатость на раскаленных добела заготовках, советовал оператору:

— Лучше зачищай головы.

Павел Шишпанов подающими рольгангами возвращал назад светло-малиновую заготовку, зажимал ее тяжелой станиной, и огромные ножи мягко врезались в металл. Вторичная «зачистка головы» воровала дорогие секунды. Константин Александрович хмурился, но отчитывать напарника за промахи не торопился: садился в операторское кресло, едва касался руками рычагов управления, и металл, обрезанный без единой заусеницы, улетал на прокатные станы.

— У меня, наверное, руки кривые, — волновался оператор. — И так и эдак приноравливаюсь — не получается без ошибок.

— Руки кривые? — улыбался Константин Александрович. — Работа выправит! Линию отсечки рыхловатости определяй на ходу заготовки. Верхний нож опускай мгновенно…

Живая сталь, то яркая, как молния, то темно-багровая, как вечерняя заря перед ветром, пролетает за голубым стеклом кабины. Светло-оранжевая дымка, чем-то напоминающая первые лучи солнца на лесной просеке, тянется за ней следом и быстро тает в облаках горячего пара.

Константин Александрович, передав управление ножами оператору, часто выбегал из кабины, рукавом куртки прикрывал лицо и кронциркулем измерял точность обжатия раскаленного до тысячи двухсот градусов металла. Если оператор блюминга показывал «класс», Иванов возвращался на пост неторопко, спокойный. Но стоило тому сплоховать, Константин Александрович, не переводя духу, забегал в операторскую, включал селектор и строго предупреждал:

— Братцы, чистоту!..

Чистота — это миллиметровая точность обжатия слитков стали. Допустит оператор блюминга оплошку, металл, летящий по рольгангам с бешеной скоростью, «забурится» в клетях прокатных станов. «Бурежка» только одной заготовки приносит заводу пятьсот — тысячу рублей убытка.

Контроль за точностью обжатия слитков, отсечка рыхловатости, маркировка заготовок, связь по селектору с нагревательными колодцами, блюмингом, прокатными станами, регистрация и учет продукции… К этим обязанностям у Константина Александровича прибавляется еще одна, самая трудная: регулировать скорость проката.

Оператор нагревательных колодцев обеспечит бесперебойную подачу слитков, на блюминге их обожмут с «космической» скоростью, но, если металл задержится на обрезном посту, прокатные станы будут работать вхолостую. Цена такой секунды двадцать две тысячи рублей.

В операторской кабине плюс шестьдесят. Виски сжимает чем-то тяжелым, в ушах монотонный звон. Нудный, подтачивающий силы звон с каждой минутой становился громче. Константин Александрович включил кондиционеры воздуха. Прохлада помогает одолеть усталость. Операторская кабина становится шире, уютней. Я приглядываюсь к работе Иванова, стараюсь подметить в его деле «изюминку». Останавливаюсь на «трех китах»: интуиция, мгновенная реакция, спокойствие.

На рольгангах показалась заготовка с голубым флажком на «голове». Константин Александрович предупредил по селектору операторов прокатных станов:

— Идет спокойная[6].

Заготовки сверкают на рольгангах, вылетают одна за другой из клетей-тысячниц и, вытягиваясь алыми лентами, мчатся к летучим ножницам. Скорость проката нарастает с каждой секундой. На блюминге он глуховатый, надрывистый, после обрезного поста напоминает звенящую песню реактивного самолета, за клетями-тысячницами немного утихает и шумит, как горный водопад.

Константин Александрович, прикинув скорость проката, решает:

— Зашьется Павел. Подменить надо.

Напарник уступает ему место в кресле, признается:

— Не выдерживаю…

— Я поначалу тоже зашивался, — успокоил Шишпанова Константин Александрович. — Поработаешь годика три-четыре — любая нагрузка будет по плечу.

Рольганги с обрезного поста уносили и уносили раскаленный металл. Ни малейшей ошибки! Ни секунды задержки! Металлурги в километровом цеху понимали действия друг друга на расстоянии.

…Конец смены в обжимном известила сирена. Она пропела мягким голосом и смолкла в затихающем гуле. Константин Александрович, устало разминаясь, гордился:

— Ладно сработали. Восемьсот тонн лишку прокатали.

Рабочий пост Иванов сдавал неторопливо. Первым делом сообщил сменщику, сколько выдали «лишку». Помолчал, словно желая дать тому время осмыслить новость, и ненавязчиво посоветовал:

— Инструменталку требуй прогревать получше. И она — пойдет! Спокойную и кипящую гоните на «космической».

— Запчасти, инструмент в порядке?

— Как всегда.

Запасные ножи, набор ключей, шпильки, гайки и чалки Константин Александрович приучил своего оператора держать «при полном боевом». Во время проката всякое случается. И, если запасной детали, нужного инструмента не окажется под рукой, обрезному посту придется на оперативке держать ответ.

Сирена вторично пропела мягким голосом. Обжимный цех снова ожил. Константин Александорвич пожелал сменщику выдать тысячу тонн «лишку» и, направляясь в душевую, пообещал:

— Я мигом.

Иванов из душа вернулся помолодевшим, в отутюженном костюме, белоснежной сорочке и начищенных до блеска туфлях; модный плащ он держал на левой руке, зеленую шляпу нес в правой, как портфель.

В город мы направились пеши. После жаркой смены хотелось подышать свежачком. Я начал было вспоминать нашу первую встречу. Константин Александрович скороговоркой ответил, что ему действительно в составе сорок шестой армии довелось освобождать Краснодар, и, часто останавливаясь, как старожил Череповца, рассказывал:

— Здесь четыре года назад мы грибы собирали. А вон там, за перекрестком, Чертово болото разливалось. Моя матка утверждает: на болоте черти с ведьмами по ночам первачом захлебывались и в картишки донага продувались. Туда, за проспект Строителей, медведи ходили малиной лакомиться…

Рассказывал Иванов о родном Череповце то с юморком, то с гордостью, то с обидой в адрес тех, кто Вологодчину считает глухоманью, но больше всего гордился Шексной.

— Такой чистой и красивой реки, как наша, — утверждал он, — во всей России, пожалуй, не найдешь. Летом весь город на лодках и катерах по Шексне путешествует. А какие у нас пляжи! А леса! А сколько рыбы в Шексне!..

Вечерняя заря угасала быстро. Светлые сумерки, подкрадываясь откуда-то из-за почерневшей стены лесов, опускались над городом. В скверике на площади Металлургов Иванов остановился и предложил закурить. Мы свернули с бойкой дорожки под тополя, присели на скамейку. На столбах мягким светом вспыхнули электрические фонари. Зеленый уголок сразу ожил, повеселел.

— Да, вы о Кубани меня спрашивали, — вспомнил Константин Александрович. — Дважды довелось там побывать. Один раз, когда отступали через Кубань в горы, второй раз, когда наступали.

Иванов закурил, помолчал и тихо добавил:

— Ездил я недавно в Шахты. Помню, в сорок втором там преградили нам дорогу женщины с детьми на руках и в голос: «На кого ж вы нас спокидаетэ?..» Двое суток мы дрались за Шахты. Танками нас, изверги, смяли. Я ведь на войну попал мальчишкой. Шестнадцатый мне в ту пору шел…

II

…Константин Иванов, возвращаясь с отцом на лодке с рыбалки, босыми ногами упирался в прохладное днище «Ласточки» и сильными гребками весел гнал ее вниз по реке.

— Летчиком, значится, думаешь стать? — уточнял отец.

— Истребителем.

«Возьми теперь Костю голой рукой — ошпаришься! — завидовал сыну Александр Федорович. — А давно ли я его шпандырем драл? То по верхним перилам железнодорожного моста на руках ходил, гопник, то с них вниз головой в Шексну мырял… Все с хворобой какой-то высотной боролся. Эх, сынок! Мне бы твою долю. Да я бы в первые механики на пароходе вышел!..»

Александр Федорович раскурил трубку, задумался. С высоты прожитых лет половина жизни ему показалась длинной ухабистой дорогой. И тянулась она точно в дремучем лесу. В молодости он гнул спину на клочке земли, и лес валил, и плоты по Шексне гонял… Но нужда-злодейка не отступала. Только на пароход было кочегаром нанялся — империалистическая война грянула.

Домой Александр Федорович с империалистической вернулся с тремя крестами на груди и с осколком в легких. Тешил себя надеждой: «Можа, кобыленку дадут. Землицы рожалой десятинку…» Не век же ему, слуге царя и отечества, бедовать. Думы — думами. Жизнь — жизнью. Мать георгиевского кавалера с сумой по миру ходила, отец и сестренки умерли от голода… А власти? Пьяный староста, когда к нему пришел русский герой дровишек казенных выпросить, заспорил с писарем: «Хошь невидаль поглядеть? Вот ему, Лександру-то Иванову, я жалую телегу дров. И ён, Лександр-то, телегу с дровами на взлобок вывезет! Мерину не взять, ён — попрет! Правда, Лександр?»

…Солнце выкатилось из-за стены зеленых елей. Шексна подернулась белесой дымкой. Александр Федорович за короткий путь к пристани вспомнил, как хватил старосту табуреткой по голове; вспомнил острог, побег, первый отряд череповчан-красногвардейцев в Смольном, земляка Антина Берестова, который со слезами на глазах читал святые для мужиков слова: «Помещичья собственность на землю отменяется безо всякого выкупа…»

Тревожный гудок пассажирского парохода у причала развеял мысли Александра Федоровича. Белоснежного красавца поддержали буксиры, самоходные баржи, лесовозы…

— Чего это они заголосили? — удивился Константин. — И люди заметались.

Александр Федорович, прислушиваясь к громкоговорителю на пристани, покачнулся в лодке. Константин тоже опешил: диктор сообщил о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз.

В первые дни войны Константин Иванов заменил на железнодорожной электростанции ушедшего на фронт кочегара. Днем он кормил дровами и торфом ревущую топку котла, но вечерам помогал санитарам выносить из вагонов раненых защитников Ленинграда, ночью с друзьями-комсомольцами дежурил на крыше военного госпиталя…

Люди в суровых испытаниях мужают быстро, решения принимают твердые. Так поступил и Константин Иванов. В августе сорок первого он принес в Череповецкий горком комсомола заявление с просьбой направить его на фронт.

— Тебе только шестнадцать, — возразили в горкоме.

— А сколько было Павке Корчагину? Аркадию Гайдару?..

Горкомовцы остались неумолимы. Константин Иванов в тот же день появился в военкомате:

— Не пошлете на фронт — убегу!

Военком тоже отказал: ты, мол, для армии зеленоват, кино и настоящая война — это не одно и то же.

Константин Иванов не сдавался.

— Хорошо! Мы пошлем тебя на фронт, а в кочегарку кого?

— В кочегарку? — повеселел юноша. — Отец заменит. Я с ним уже договорился.

— Отец? — задумался военком — и новую преграду: — А торф, дрова кто будет заготавливать и возить в котельную?

— Отец сказал, матка управится.

Военком пошел на последнее:

— Не выдержишь.

— В кочегарке по две смены стою.

— Не о силенке толкую. Бойцу на фронте железная стойкость нужна.

— Выдержу! — поклялся Константин. — Честное комсомольское, не дрогну!

Ряды защитников столицы сильно поредели. Приказ Ставки Верховного Главнокомандования краток: продержаться на Волоколамском шоссе до подхода подкрепления. На заходе солнца доброволец был ранен. Санитары попытались юного солдата отправить в медсанбат. Он отказался оставить пулемет и двое суток истреблял метким огнем захватчиков.

Подвиг шестнадцатилетнего комсомольца Константина Иванова Родина отметила орденом Красного Знамени.

…Бои под Москвой, Тулой, Орлом, в Донбассе… Не забыть солдату-добровольцу и отступления по дорогам Тихого Дона, Кубани, Ставрополья. В тучах пыли, которая не успевала оседать за короткую летнюю ночь, он с боевыми друзьями шел и шел к горам Кавказа.

Ох, и тяжкими были те дороги! Не легким оказался путь и через Клухорский перевал.

— Крепись, сынок! — подбадривал комсомольца падающий от усталости командир полка Цумбар. — Впереди у нас еще много боев.

И молодой солдат крепился.

В личной библиотеке Константина Александровича Иванова хранится карта военных лет. Красные линии на ней стрелками упираются в десятки городов и населенных пунктов России. Я долго рассматривал боевую реликвию и, остановившись на кружочке, который нанесен севернее Днепродзержинска и датирован 25 сентября сорок третьего года, заинтересовался цифрой 30.

Тридцать дней мы дрались на этом пятачке, — объяснил Константин Александрович. — Собираюсь памятник там поставить своему другу Васильку.

Форсировать Днепр Константину Иванову довелось в числе первых бойцов сорок шестой армии. Утром 24 сентября с восемнадцатилетним коммунистом советовался сам командующий. Они вместе разработали план высадки первой группы на правый берег Днепра, согласовали время переправы подкрепления, условные сигналы… Людей для этой операции командование доверило подобрать лично сержанту Иванову.

Пятьдесят автоматчиков и десять минеров 25 сентября в три часа ночи переправились на лодках через Днепр и бесшумно высадились на одетый непроглядной тьмой берег. Ветер-низовик пошуршит-пошуршит в сухих камышах и замрет. Тишина помогала смельчакам по хрусту песка под сапогами немецких часовых определить посты и выбрать самое глухое место в обороне противника.

Густые камыши первыми покинули минеры. Разгребая мокрый песок руками, они под носом у фашистов снимали мины и метр за метром продвигались вперед. Автоматчики ползли следом. В конце минного поля смельчаки залегли, изготовились к броску.

— Командир, — шепнул Иванову Искандер Гасанов, — разреши маленький разведка? Одын нога там, другой — здэсь.

Минут через десять Искандер Гасанов точно из-под земли вырос перед командиром и шепотом доложил:

— Два часовой — капут. Траншея пустой.

Три дота, два блиндажа и траншею гвардейцы заняли без единого выстрела. Сержант Иванов доложил по телефону командующему армией обстановку и, получив приказ «работать», предупредил подчиненных:

— Действовать только ножами.

Фашисты минут через сорок спохватились, но было поздно. Группа сержанта Иванова и двести гвардейцев из второго десанта закрепились в отбитых траншеях и дотах врага.

Гитлеровские генералы, стараясь любой ценой столкнуть сорок шестую армию в Днепр, не жалели ни живой силы, ни снарядов, ни бомб, ни танков. Советские солдаты на пятачке севернее Днепропетровска выдержали и рукопашные схватки, и психические атаки пьяных фашистов… Но одного боя Константину Александровичу не забыть никогда. Его свалило волной разорвавшегося снаряда. Он поднялся, шагнул к противотанковому орудию и услышал крик:

— Танки слева!

Лязгая гусеницами, из балочки выскочил первый фашистский танк. Иванов дослал снаряд в казенник. Грохнул выстрел. Над башней взметнулось пламя. Второй танк Иванов уничтожил прямой наводкой. Третий подорвал связкой гранат. Потом был четвертый танк. И был пятый.

Подвиг восемнадцатилетнего коммуниста на правом берегу Днепра Родина отметила Золотой Звездой.

Дороги войны вели Героя на Запад. Правобережная Украина, Молдавия, Румыния, Югославия, Венгрия. Этот боевой путь старшего сержанта Иванова Родина отметила двенадцатью правительственными наградами.

Первый мирный вечер доброволец из Череповца встретил на окраине Вены. В молодой роще щелкали соловьи, небо над головой было усыпано такими веселыми и крупными звездами, как в России. Живым — живое.

— Приеду домой, — делился думками у костра с боевыми друзьями старший сержант Иванов, — пойду работать на железнодорожную электростанцию. Стану машинистом-турбинистом…

— Товарищ старший сержант, — прервал Героя почтальон. — Вам письмо от родителей.

Весточка из России собрала весь взвод.

— Братцы, мать командиру уже невесту приглядела! — воскликнул один солдат.

— А батя!.. Батя-то каков! — добавил другой и громко прочитал корявые строчки отца Героя: — «Костя, вчера Капа комнату твою обряжала, чтобы ты, значится, после боев в чистоте да покое мог хорошо отдохнуть, и на твой портрет долго-долго глядела».

— Товарищ командир, — обратился к Иванову молодой кубанец Иван Дайнега. — А она красивая?

Командиру трудно ответить, какой стала соседка. Когда он уходил на фронт, Капитолина была худенькой девчушкой, показывала мальчишкам язык и зимой запрягала в санки овчарку. Он еще хорошо запомнил, как однажды грозился проучить озорницу крапивой. Она тогда выглянула из своей калитки и рожицу скорчила.

— Чудак ты! — выручил старшего сержанта Иванова почтальон. — Самые красивые невесты в России будут выходить замуж только за нас. В твоей станице есть красавица?

Иван Дайнега прикурил от уголька самокрутку, пилотку набекрень и с затаенной надеждой:

— Оксана Чепурная. Глаза у нее… Знаете, хлопцы, какие очи!.. А косы!.. Только дид Мусий…

Поцеловал он Оксану под тополем, — добавил почтальон, — а дед Мусий его по горбу — костылем! Костылем!..

Солдатский смех взорвал тишину.

— Отставить! — приказал подчиненным Иванов и, стараясь ободрить растерявшегося Дайнегу, признался: — Отец как-то писал, что Капитолина стала краше всех девушек на нашей улице.

…Эшелоны увозили в Россию победителей. Готовился к демобилизации и Герой Советского Союза Константин Иванов. Но его планам в сорок пятом не суждено было осуществиться. Бывалого воина вызвали в штаб и без лишних предисловий:

— В мирное время армии нужны высокообразованные офицеры с боевым опытом. Подумайте и завтра дайте ответ.

Война многому научила Героя и, пожалуй, самому главному — не щадить себя для Родины. Утром он пришел в штаб и кратко сказал: «Согласен!» Но стать курсантом военного училища Иванову не довелось. Полк был поднят по тревоге, и он уехал на Восток добивать японских империалистов.

III

Колеса вагонов стучат и стучат на стыках натруженных рельсов. Позади Приморье, Забайкалье, Сибирь, Урал… А России все нет и нет конца. Но какой бы она ни была необъятной, каждому особенно дорог в ней тот уголок, где бумажным змеем, потасовками из-за голубей, пионерским горном и школьными звонками пролетело детство. Не будь у него своей «страны открытий», в которой были и подзатыльники матери, и свиданья с отцовским ремнем, вряд ли он мог бы полюбить Россию сильнее жизни.

Колеса стучат, стучат и стучат. В открытое окно вагона льется ночная прохлада. Пассажиры спят глубоким сном. Спит на полке под убаюкивающий перестук колес н молодой старшина. Долгий путь утомил гвардейца.

Паровоз, рассыпая в ночи искры, летит вперед. Гвардеец на полке проснулся, вздохнул. В открытое окно вагона льется прохлада, но она для старшины стала уже другой. Ее чистоту он запомнил с детских лет.

Старшина-гвардеец встает, выходит в тамбур, открывает дверь и полной грудью вдыхает прохладу. Шесть лет он не дышал воздухом родного края. Но нет, не забыл старшина его особый настой и чистоту. Мысли в голове у гвардейца такие же чистые, как наступающий рассвет.

Раннее утро высветляет леса, клубами молочного пара плывет на лугах и полянах, начинает чуть-чуть, как красавица-невеста, подрумяниваться. Вот уже и елочки на лесной опушке стали малахитовыми, и молодые березки в накрахмаленных платьях того и гляди закружатся в хороводе. Не оторвать глаз старшине от чарующей красы. Ему здесь любо все-все: и белая цепочка гусей, важно шествующая из деревни на озеро, и черное торфяное поле, и колодезный журавель с деревянной бадьей у новой избы…

Все это его родное! Русское! И великое горе ждет того супостата, который позарится на край старшины-гвардейца. Скажи ему: «Солдат, Россия в беде!» — и он снова, прямо с дороги, не обняв мать-старушку и седого отца, вернется в огонь.

Пожилая проводница с ведерком вышла в тамбур захватить уголька (время указывало спроворить чайку пассажирам), взглянула на гвардейца, и покатились у нее по щекам слезы. Не надо слов солдату. Он понял все. Проводница уголком платка вытерла глаза и со вздохом спросила:

— А ты, родимый, чего-то запозднился? Наши давненько повозвертались. Многие уже свадьбы сыграли.

— Теперь, мама, и свадьбу сыграем, и многое другое сделаем.

— А мой-то сыночек…

Проводница прижалась головой к груди солдата, всхлипнула. Пусть и не ее сынок возвращается домой, а все-таки так-то оно легче.

В открытую дверь вагона льется тихая песня. Голос у певца сильный, мелодичный. Слова песни простые, но как они берут за душу! И кажется старшине-гвардейцу, что это не певец, а он сам, вспомнив бои, спрашивает: «Где же вы теперь, друзья-однополчане?..»

Колеса вагона отвечают: «до-ма!.. до-ма!.. до-ма!..» Голос колес успокаивает Героя. Он тоже в родном краю. Вон уже и домишки на берегу Шексны, чем-то похожие на утиные стайки; показались и перила того моста, с которого он, мечтая стать летчиком, нырял в воду… Хорошо! Только сердце никак не уймется в груди.

Перестук колес затих. Вагон как будто остановился, только перрон вокзала плывет и плывет навстречу, точно берега реки, когда долго смотришь на них с парохода. Людей на перроне — яблоку негде упасть. Девушки и женщины с букетами цветов, многие мужчины и парни в военной форме, но без погон. Посредине перрона стол, накрытый белой скатертью. На столе хлеб-соль. А у стола… Отца Константин Иванов узнал по кремовой рубашке и седой шевелюре. Рядом с отцом женщина в цветастом полушалке.

— Ма-а-ма! — закричал из тамбура Константин и прыгнул на зеленый от еловых веток перрон.

Много повидал лиха на войне Герой. Ему порой казалось: сердце в груди закаменело, охолонуло и его уже ничем не смягчить, не согреть. А тут, поняв, что его встречает весь город, украдкой смахнул слезу.

В отцовском доме не усадить и десятой доли гостей. Хлебосольные череповчане унывать не стали. Потчевать Героя решили в городском парке на берегу Шексны. По такому случаю из соседних домов вынесли столы, стулья, скамейки… И зашумело, разлилось весенним паводком веселье.

Первую чарку, как издревле повелось у славян, за родителей. Гости ее выпили тихо, с достоинством. Вторую — за Героя-жениха — кто-то предложил выпить только невестам. Тост всем по душе. И хотя Русь никогда не беднела невестами, но редко кому доводилось сразу увидеть столько красавиц.

Парни вроде бы и нуль внимания на невест, но плечи — пошире, грудь — колесом и глаза выдают: то на синеокой задержатся, то кареглазую выделят… Даже те, которых пятеро давно тятькой кличут, усы подкрутят, ладонью коснутся места былой шевелюры и тут же ее с такой поспешностью опустят, точно лысина руку жаром обжигает.

Невесты бокалы шампанского за здоровье Героя-жениха выпили до дна. И только одна замешкалась.

— Чья? — спросил Герой у матери.

— Аль ты, сынок, Капу-то не узнал?

Воину смекалки не занимать. Налил себе бокал шампанского и предложил русокосой:

— За твое счастье!

— И за твое! — зарделась Капитолина.

…Шексна дохнула прохладой. В парке на деревьях громко зашумела листва. За праздничными столами людей поубавилось. Каждому свое. Одним танцплощадка, качели, заветная береза подальше от бойких мест… Другим приятно и самому кое-что вспомнить, и друзей послушать. За русским столом псе равны. И слово каждого, как ему кажется, становится мудрым, полновесным, кстати молвленным.

Отец сына-Героя не отпускает ни на шаг. В кругу горожан рядом с ним ему почет, честь и слава. Гости, правда, больше слушают Константина, но Александру Федоровичу кажется, это он вспоминает битву на Днепре, схватки у стен Москвы… Мать сердцем читает мысли сына, готова сказать: отпустите, мол, сокола в свою стаю. Парню и поплясать время приспело, и о своем вечере позаботиться… Но за столом голова — отец. Его слово — закон. Он пожелал «по единой» только с сыном. Чокнулись. Александр Федорович твердым голосом:

— Сынок, праздник красен винцом, дело — концом. По твоим наградам мы все, значится, видим, как ты бил ворогов. Поклон наш тебе до земли. Теперь хочу, сынок, чтобы ты меня, старика, на трудовом фронте сменил. Я так понимаю: солдат и рабочий — главная опора нашей державы.

Отец остался с друзьями за столом, сын заторопился на танцплощадку пригласить Капитолину на вальс.

Слава плечи не гнет, но она тяжелее любой ноши. Константин Иванов все это испытал на себе. Один приглашает на свадьбу, другой на день рождения, третий по русскому обычаю зазывает в новый дом «окошки промыть»… Да и девичьи очи подстерегают молодца на каждом шагу. Оно и понятно. Какая красавица не сочтет за счастье пройтись по городу с парнем, у которого на груди Золотая Звезда горит, два ряда боевых орденов и медали сияют. Но эти люди не так страшны, опаснее другие, которым не хватает своего тепла и они тянутся к чужому чуток обогреться. А молодость опрометчива, ясна, как зеркало, на ней каждая пылинка видна. Хорошо, когда рядом честный друг. Таким человеком у Константина Иванова оказался отец.

— Ну, сынок, — предложил он, — пора нам, как на духу, потолковать.

Отец в разговоре слова не подбирал, не отсеивал, рубил сплеча:

— Погулял положенное — точка! В школу военруком пойдешь аль меня в кочегарке сменишь? Я бы еще постоял у огня, но всему свой черед…

Мать Героя второй самовар на стол поставила, прилегла вздремнуть на кровать, но слышит все-все.

— Почему Капа в наш дом дорогу забыла? Али ты, сынок, уже торишь стежку к другой калитке? Гляди у меня!.. Девушка-то себя блюла в чистоте.

— Батя, да ты о чем?

— Глянитесь друг дружке — к одному берегу.

Отец умолк и посмотрел на сына так, словно последний раз спросил: все, мол, уразумел?

— В котельную больше не пойдешь, — улыбнулся Константин — Я уже лопату по руке обладил и робу купил.

— Спасибо! Теперь, значится, второй вопрос.

В спальне скрипнула кровать, мать Героя перекрестилась и к столу:

— Молочка-то парного по стаканчику не уважите?

— Другим молочком, мама, пора запасаться, — засмеялся Константин. — Как, по-твоему, Капа не выставит наших сватов за порог?

— Да ты ей только словечко…

— Костя, не слушай баб! — прервал жену Александр Федорович. — Невест выбирать — наше, мужское дело!

…Жизнь Героя после войны, как говорится, вошла в берега. Капитолина ему и женой, и другом, и советчиком умным стала. На железнодорожной электростанции, когда он вышел на работу, правда, машинисты-турбинисты перессорились. Каждому хотелось Константина Иванова взять кочегаром в свою смену. Победителем в споре оказался Антип Акимович Берестов, в прошлом гальванер крейсера «Аврора». Пока в кабинете начальника электростанции кипели страсти, он, зная намерение Константина, притащил из дому связку книг, вручил их Иванову и дал твердое слово:

— У меня за год первоклассным машинистом-турбинистом станешь!

Работать кочегаром Константин Иванов начал необычно: «поднимет пар на марку» и то старые колосники из котельной выносит, то спрессовавшийся шлак ломом долбит и на свалку бадьей таскает, то покрытые сажей стены из шланга горячей водой моет… Сменщики, глядя на него, тоже рукава засучивать стали. Кочегарка через неделю по чистоте стала не уступать машинному залу.

Антип Акимович назначил было занятия по электротехнике, а Константин старое продолжает: рукав из жести для подачи угля и торфа ладит, пол метлахской плиткой настилает… И все у него получается красиво, добротно.

Когда в кочегарке появились вентиляторы, пылеуловители и цветы, кочегар объявил учителю о готовности к занятиям. Антип Акимович с того дня заважничал: голову поднял выше и, подражая старым профессорам, которых видел только на Экране в кино, стал в обращении с учеником подчеркнуто вежливым:

— Ну-с, Константин, скажите, пожалуйста, от чего зависят обороты генератора?

Ответ радует старого машиниста-турбиниста.

— А теперь, голубчик, схему защиты генератора от коротких замыканий начертите и, пожалуйста, объясните, почему при коротких замыканиях напряжение падает, а сила тока возрастает?

Вычерченную Константином схему Антип Акимович сличал с заводской, затем спрашивал разрешения просмотреть тетрадь по физике, дотошно проверял решение каждой задачи и делал выводы:

— Месяца через три, пожалуй, можно аттестовать. Теперь, голубчик, расскажите, как пустить в параллель два генератора. Да, вот еще: слесарное, токарное дело, технику безопасности, монтаж силовых линий и вторичной коммутации не забывай! На экзаменах за это дело я тебя, как рынду, драить буду!..

Год пролетел незаметно. А сколько перемен в жизни Героя! Он стал старшим кочегаром электростанции, подготовился к экзаменам, помог отцу «перетрясти» старый дом… Но самым ярким событием было рождение сына. Первенца назвали в честь деда Александром. У старика радости непочатый край! Тетешкает мальчонку целыми днями, игрушки всякие несмышленышу мастерит и одно и то же старухе:

— Наш род-то мужиком прибавился! Правда, внук весь в меня? Ты погляди! Ну, полюбуйся, какой богатырь!

— Да полно-те, Федорыч. Сам-то хуже малого стал. И сегодня его понесешь тятьку с маткой встречать?

— А как же?!

Вечером старик вышел из дому с внуком на руках и прямой дорожкой к нарсуду, где невестка секретарем работала. Вот уже и три тополя миновал, и старую березу, а молодых все нет.

— Наши чего-то припозднились, — начал объяснять старик внуку. — Ан нет, матка вон идет. Но одна…

— Константина к военкому пригласили, — объяснила Капитолина Александру Федоровичу. — Беседа там у них.

Иванов из военкомата вернулся к ужину. За столом, как обычно, поинтересовался у отца, на сколько за день подрос «богатырь», мать похвалил за вкусные щи, но после ужина почему-то словом не обмолвился о предстоящих экзаменах и не предложил Капитолине подышать свежачком.

— Ты чего это, Костя, вечернюю прогулку отменяешь? — поинтересовался отец. — Крепенько, поди, натанцевался у топки с лопатой?

Константин, потирая намятые черенком лопаты ладони, сослался на усталость.

— И я сегодня приморилась, — предчувствуя что-то неладное, слукавила Капитолина. — Музыку, Константин, послушаем или о первом бале Наташи Ростовой почитаем? Ты говорил, тебе очень понравилась эта глава в романе. Почему ты молчишь?

Жену обманывать Константин Иванов не мог, сказать правду не имел права. Да и не в обмане дело-то. Просто есть у мужчин свои мужские разговоры. Не всякая тяжесть женщине по плечу, и делить ее мужчинам с подругами не полагается. Нужно все обдумать самому, принять решение, а уж затем как-то осторожно сказать супруге.

— Почему ты молчишь? — не унималась Капитолина.

— Думаю о том времени, когда на всей планете наступит мир.

— А ты чего это о войне?

— Да так. В военкомате разговор о переподготовке был.

— Тебя в армию призывают?

— Сегодня нет.

Капитолина, успокоенная ответом, уснула. Константин, наоборот, до утра не сомкнул глаз…

«Нам кажется, вы из числа настоящих большевиков, — говорили ему в райкоме. — Такие люди нужны отечеству для выполнения наиболее ответственных заданий… Подучитесь на специальных курсах, присвоим звание… А куда идти — после скажем. Покамест и сами не знаем… О семье не беспокойтесь, на этот счет все обдумано».

Гвардии старшина запаса все взвесил, обдумал, утром пришел в военкомат и кратко ответил:

— Согласен.

IV

Самолет вырулил на старт, взревел моторами. Старший лейтенант Иванов увидел в круглое окошко метнувшееся навстречу заснеженное поле аэродрома, затем неоглядное белое пространство провалилось куда-то вниз, и на сердце у него стало тоскливо. Восемь лет он в этой пустыне с боевыми друзьями выполнял задание Родины. А теперь его, тридцатилетнего мужчину, признали негодным к воинской службе.

«Бюрократы! — досадовал на медиков Иванов. — Чуть сердчишко забарахлило — ив запас!..»

Жизнь на пенсии Константину Александровичу через два месяца показалась невыносимой. Он пробовал убивать время за чтением книг, в хлопотах по дому и все больше без коллектива чувствовал себя как бы отрезанным ломтем. Как-то, прогуливаясь по городу, он зашел к управляющему трестом Череповецметаллургстрой Герою Социалистического Труда Дмитрию Николаевичу Мамлееву. Контора треста Иванову показалась боевым штабом. Командиры участков бегали из кабинета в кабинет с приказами, рапортами… В кругу суетившихся людей Константин Александрович почувствовал себя ужасно одиноким.

— Вы к Дмитрию Николаевичу? — спросила его секретарша. — Постарайтесь быть кратким. Он вторые сутки не спит.

Управляющий трестом встретил Константина Александровича усталой улыбкой, поинтересовался его здоровьем и начал жаловаться на свою беду:

— Сели мы в галошу. Железобетонные блоки под фундаменты идут эшелонами, а укладывать их некуда. Не успеваем котлованы готовить. Морозы сковали грунт до звона…

— И взрывчатка не берет?

— Кубометров по сто взрываем. А нам надо вынуть восемь миллионов!

— Твоя машина на ходу?

— А в чем дело?

— Хочу посмотреть на взрывные работы. Глядишь, кое-что посоветую.

— Поезжай один, Александрыч. Я часок-другой сосну. Вечером прошу к нам на партбюро. Может быть, действительно поможешь.

Иванов целый день провел в котлованах: осматривал шурфы, грунт, подсчитывал силу взрыва зарядов… В контору треста он приехал вечером и на партийном бюро заявил:

— Взрывные работы ведутся дедовским методом.

Члены партбюро посмотрели на Иванова так, точно хотели сказать: «Критиковать мы все горазды. Ты вот делом помоги».

— Я вас понял, друзья, — продолжил Иванов. — Сколько надо ежедневно взрывать грунта?

— Пять-шесть тысяч кубометров, — оживился Мамлеев. — Эх, и закипела бы у нас работка!..

— Завтра попробуем. Ребята обещали за ночь подготовить шурфы.

Коммунисты повеселели, заговорили разом. Секретарь партбюро, постукивая карандашом о графин, спросил Иванова:

— Выходит, Александрыч, вы завтра покажете нашим взрывникам, как надо работать?

Иванов смутился:

— Просто помогу сделать два-три взрыва.

Утром, когда в котлованах еще стоял седой полумрак морозной ночи, Константин Александрович проверил глубину подготовленных по его проекту шурфов, закладку взрывчатки, еще раз подсчитал сопротивление грунта, силу взрывной волны…

Результат первого «направленного взрыва» поразил бригаду. Взрывная волна выбросила из котлована почти половину грунта. Такого на строительстве «северной Магнитки» не бывало.

— Еще разок жахнем? — спросил взрывников Иванов. — Наша вроде берет?

— Еще как! — согласились ребята.

Бульдозеристы и экскаваторщики, придя на работу, обрадовались:

— Теперь мы развернемся!

Константин Александрович показал взрывникам, как следует бить горизонтальные шурфы, и пригласил по телефону Мамлеева приехать на котлованы. Дмитрий Николаевич, прикатив на «газике» к взрывникам, тоже воспрянул духом:

— Погреют бетонщики чубы! Когда вы, Александрыч, управились столько грунта взорвать?

— До начала смены. Подбрось, Николаевич, еще пару компрессорных на шурфы. Помогу ребятам подготовить еще три взрыва.

— Только три? Я хочу вот о чем с тобой, Александрыч, потолковать. — Управляющий трестом с мольбою в глазах посмотрел на Иванова. — Три взрыва для нашей стройки — капля в море…

— Я тебя понял, Николаевич, — улыбнулся Иванов. — Можешь не агитировать. Заявление я еще вчера написал.

— Спасибо, Александрыч! — пожал Мамлеев руку Иванову. — За котлованы я теперь спокоен. А что будем делать с песчаными и гравийными карьерами? Пригреет солнышко, начнем возводить стены цехов, жилые дома, а песку и гравия — ни кубометра. Карьеры, правда, разведаны, но в них надо срочно налаживать взрывные работы. Как же нам выйти из этого положения? Если песок и гравий нам будут доставлять с Волги — вылетим в трубу. — Мамлеев достал из кармана блокнот, открыл нужную страничку. — Золотой песочек и гравий станут. Десять миллионов рублей может улететь из государственной кассы на транспортные расходы.

— Можно было бы обучить взрывным работам еще одну бригаду, — рассудил Иванов, — но все упирается в сроки.

— Открывать карьеры надо немедленно.

— Есть один выход, — оживился Иванов. — В Москве, на заводе «Серп и молот» работает диспетчером мой однополчанин — Коноплев Алексей Петрович. Он у нас в части считался лучшим мастером взрывных работ.

— Да разве его вытащишь из Москвы? — безнадежно махнул рукой Мамлеев. — Жена восстанет, дети запротестуют…

— Плохо ты, Николаевич, знаешь моих друзей. Я с Коноплевым восемь лет прослужил…

— Тебе и карты в руки. Оформляй командировку в Москву.

— Нет уж, поедем вдвоем. Ты будешь ключи к жене Коноплева подбирать, я его уламывать. И психологический фактор учитывать надо. Сам управляющий трестом приедет! Может быть, он вопрос о зарплате, квартире поднимет. Вот ты ему как управляющий все и выложишь начистоту. А я… Я больше на нашу дружбу с Коноплевым буду нажимать.

Герои Из Череповца приехали в Москву на второй день вечером. Алексей Петрович Коноплев обрадовался встрече со старым сослуживцем, справился у него о здоровье, работе и с большим интересом стал слушать Дмитрия Николаевича Мамлеева о строительстве «северной Магнитки». Его интересовало все: и быт рабочих, и обеспечение стройки материалами, и проектная мощность будущего гиганта черной металлургии. Мамлеев на все вопросы отвечал охотно и украдкой поглядывал на Иванова: можно, мол, приступать к главному? Константин Александрович глазами отвечал, что время еще не настало, и, как бы между делом, начал кручиниться:

— Не получаются, Петрович, у меня направленные взрывы…

— Это как же так? — удивился Коноплев. — Раньше у тебя выходило, а сейчас не получается?

— Видно, плоховато ты учил меня этому делу.

— Кончай, Александрович, меня разыгрывать.

— Не веришь? Поедем на три-четыре дня в Череповец — сам убедишься.

— Ты за этим и приехал? А может быть, еще по каким вопросам, а?

— Да там, на месте, одним словом… Короче, Петрович, я вот о чем хочу с тобой… Понимаешь, взрывные работы нас без ножа режут. Ну, сам пойми… Если ты, как старый друг, откажешь… Да я с тобой тогда…

— Ох, ты и мудрец! — улыбнулся Коноплев. — Будем действовать так: я завтра оформляю отпуск и вроде бы к тебе поохотиться на недельку поеду. А там, как ты говоришь: «На месте… Одним словом…» А поохотиться у вас все-таки есть где?

— Да мы для тебя, Петрович, десять медведей изловим в лесу и к соснам привяжем! — рассмеялся Мамлеев. — Спасибо, дорогой! От всего сердца спасибо!

На строительстве «северной Магнитки» Алексей Петрович Коноплев за месяц успел сделать немало: организовал бригады взрывников для гравийных и песчаных карьеров, научил молодых рабочих бить шурфы, готовить системы взрывов, рассчитывать сопротивления грунтов, заряды… Но взрывное дело требует не только знаний. Главное в этой работе — техника безопасности, исключительная самодисциплина, опыт.

Отпуск у Алексея Петровича закончился как раз во время ледохода на Шексне. Иванов, придя к однополчанину в гостиницу, повел разговор напрямую:

— Неужели уедешь в Москву? Твои ребята сегодня к Мамлееву приходили и со мной толковали. Приглянулся ты им, Петрович.

Коноплев прошелся по номеру гостиницы и, остановившись у окна, признался:

— Константин, уехать в Москву я не могу. Что тогда комсомольцы обо мне подумают?

— Прохвостом назовут.

— Ты знаешь меня не первый день, — решительно продолжил Коноплев. — Короче, остаюсь у вас на год.

Завод на берегу Рыбинского моря рос с удивительной быстротой. Офицер запаса Иванов не чурался никакого дела: был взрывником, укладчиком бетона, изолировщиком… И всюду работал ухватисто, со смекалкой. Когда на «северной Магнитке» стали «гореть» планы сборки технологического оборудования, он пришел к главному инженеру по монтажу и предложил работы вести крупноблочным методом.

— Идея смелая, — согласился главный инженер. — Я за нес двумя руками. Но наши институты, техникумы и училища пока не готовят специалистов по крупноблочному монтажу. А как они нужны стройкам!..

— Я на военной службе три года занимался крупноблочным монтажом, — сказал Иванов. — Работу можно построить так: одни на специальных стендах будут собирать оборудование по блокам, я с бригадой такелажников блоки буду устанавливать на опорные фундаменты.

— Выходит, заводской конвейер устроим? Спасибо, Александрович. Сегодня этот вопрос обсудим на техническом совете и завтра начнем готовить в мастерских сборочные стенды. Ваша задача обучить бригаду такелажников.

Моряна взвихривала столбы снега и, завывая, уносилась в распахнутый настежь простор. Константин Александрович с красным флажком замер на своем посту.

— Лебедки товсь! — по-военному доложили братья Белозеровы.

— Выбрать слабину!

Стальные тросы тугими кольцами легли на барабаны лебедок. Константин Александрович еще раз проверил надежность строповки, зацепку якорей, крепление вантов, перекосы спаренных блоков.

Прошла минута. Еще одна. Руку с красным флажком Иванов поднял вверх. Братья Белозеровы включили лебедки. Многотонный блок воздухонагревателя оторвался от земли и, тяжело пружиня на тросах, медленно пошел на попа.

— Десять!.. Двадцать!.. Тридцать!.. — докладывали Иванову по угломеру градусы подъема. — Семьдесят пять…

Руку с красным флажком Константин Александрович резко опустил вниз. Пять тягачей дали задний ход и, выбрасывая из-под гусениц снопы сиреневых искр, «затанцевали» на месте. Страховка блока длилась секунды. Но какие секунды! При подъеме главное уловить момент, когда надо не ставить на попа блок, а сдерживать его самоход. Прозеваешь — рухнет на противоположную сторону. И тогда, как говорят монтажники, его доктор технических наук по чертежам не соберет.

Многотонный блок воздухонагревателя последний раз качнулся на тросах и мягко сел на опорный фундамент.

— Крепи! — скомандовал Иванов.

Одна группа монтажников с ключами бросилась к опорному фундаменту, другая дуговой сваркой намертво прихватила этажерки к швеллерам. Константин Александрович отошел в сторону и рукавом телогрейки вытер пот с лица.

Монтажники в обжимном цехе собирали блюминг, прокатные станы, пульты управления, электродвигатели… Работы они вели под открытым небом: строители не успели возвести крышу. Ветер к вечеру погнал темные тучи. Они опускались все ниже и ниже, цеплялись за трубы мартенов и рваными клочьями повисали над заводом.

— Если грянет ливень, — забеспокоился Иванов, — утонем в котловане. Давайте, ребята, подгоним экскаватор и наладим водооткачивающие насосы.

Тревога Константина Александровича оказалась не напрасной. Осеннее небо вскоре потемнело до черноты, и грянул ливень. Некоторые в тот миг растерялись, выскочили из котлована и бросились бежать под крышу мартеновского цеха.

— Сто-о-ой! — преградил Иванов с братьями Белозеровыми дорогу бегущим. — На-за-а-ад!.. На-за-а-ад!..

Холодная вода, размывая горы песка и глины, гудящими потоками хлынула в котлован. Первыми с потопом схватились монтажники бригады Иванова. Воду из котлована они откачивали насосами, ручными помпами, но ее не убывало.

— Канавы водоотводные рой! — приказал экскаваторщику Иванов. — Врезайся ковшом в землю — и полный назад!

Многим монтажникам в ту ночь казалось, что они вот-вот упадут от усталости. Константин Александрович с братьями Белозеровыми появлялся на самых опасных участках. Ливень выдохся только под утро. Монтажники, спасая дорогостоящее оборудование, работали еще пять часов в котловане.

Примеров, когда армия строителей на берегу Рыбинского моря, где сейчас ни на минуту не затихает крупнейший в Европе завод, вступала в схватки с ливнями, морозами, снегопадами, вела неслыханными темпами строительно-монтажные работы, не счесть. Константин Александрович обо всем этом говорит спокойно: «Ничего — выстояли».

V

Строительство «северной Магнитки» подходило к концу. Будущему заводу требовались горновые, сталевары, прокатчики… Тогда и решил Герой Советского Союза Константин Александрович Иванов стать резчиком металла. Начальник отдела подготовки кадров предлагал ему овладеть профессией слаботочника, наладчика контрольно-измерительной аппаратуры… Иванов твердил свое.

— Лицом-то к огню стоять придется, — разубеждал его начальник отдела подготовки кадров. — Не всякому такое дело по плечу.

— Стоять лицом к огню действительно трудно, — соглашался Иванов. — Но стоять-то надо.

— Хорошо. Поедешь учиться на Алчевский металлургический.

— На Алчевский?!

Начальник отдела подготовки кадров попытался уточнить, почему Иванов удивился, но его вопрос остался без ответа. Константину Александровичу не хотелось вспоминать сорок второй год и тот день, когда командование приказало его взводу взорвать этот завод.

— Не желаете на Алчевский, — предложили Иванову, — можно на Магнитку.

— Только на Алчевский…

На Алчевском металлургическом Константина Александровича поставили учеником к лучшему резчику металла Якушко Сидору Ивановичу. Старый металлург Якушко был из тех мастеров, которые секреты ремесла собирали по крупицам, берегли их как святыню и соглашались передавать далеко не каждому.

Ученика на обрезном посту Сидор Иванович встретил сдержанно, с холодком. Старый мастер этим как бы подчеркивал свое положение и давал понять, что его ремесло требует особого таланта. Константин Александрович, поняв характер наставника, овладевать секретами мастерства начал со смазки и чистки оборудования. Такой подход Иванова к делу старому металлургу понравился, но, когда Константин Александрович поинтересовался, станет ли он за год резчиком металла, Сидор Иванович с иронией заметил:

— Знаешь побаску о мужике, который лоб в церкви до крови побил?..

Старую притчу Константин Александрович знал хорошо, понял, к чему клонит мастер, но обижаться не стал и после смены как бы ненароком спросил учителя:

— Я слышал, что Шаляпин ваш любимый певец?

— Факт! Где ты еще в мире такого найдешь?

— Но ведь Федора Ивановича в свое время не приняли петь в церковный хор…

Сидор Иванович, обозвав слушателей божьего храма дураками, осекся.

Дня через два после обмена притчами старый мастер, чего с ним раньше не случалось, пригласил ученика к себе на чашку чаю и по дороге к дому стал перемывать косточки своему оператору:

— Трепач у меня Гришка. Сегодня перед сменой шепчет: «Намылят тебе, Иваныч, холку за ученика. Ведешь ты себя с ним крутовато, секреты мастерства передаешь скупо… А он знаешь кто?..» Трепался, что ты наш завод в сорок втором взрывал, и в Герои тебя произвел. Ну и болтун!..

— Завод я, конечно, взрывал не один, — помрачнел Константин Александрович. — Там вон, у северных ворот, пятеро из нашего взвода погибло… Мартеновский мы минировали, когда фашистский десант ворвался на завод…

— Выходит, Гришка правду рассказывал.

— Все они тут под развалинами погибли. Мы степью отошли на Чистую Криницу. Подожди меня, Иванович, минутку. Я забегу в общежитие робу сменить.

Минут через десять Иванов вышел к учителю в новом костюме с Золотой Звездой на груди. Сидор Иванович о Гришке больше ни слова. Шагает рядом с учеником и сам себя костит:

— Я-то, дурак старый, не совсем это самое… Вижу, человек ты в годах, а настоящего дела в руках не имеешь. Смекаю: «Вытурили где-то с работы, вот и взялся за умишко». Не обессудь, Александрович, вину свою искуплю. Я за год тебя таким умельцем сделаю — инженеры перед тобой шляпы снимать будут!..

Десять месяцев Иванов учился на Алчевском металлургическом секретам обреза всех марок стали, учился «дирижировать» прокатом, маркировать металл, по цвету определять температуру его нагрева, налаживать оборудование…

Экзамены Константин Александрович сдал на «отлично». Квалификационная комиссия присвоила ему высший, десятый, разряд металлурга, и он вернулся на свой завод. День его приезда совпал с пуском на «северной Магнитке» обжимного цеха.

Оператор нагревательных колодцев приказал крановщику подать первый слиток. Светло-малиновую, как летняя заря, сталь тележка подвезла к подающим рольгангам. Слиток тут же нырнул под операторскую кабину блюминга, и огромные валы сжали «мартеновское солнце»[7]. Через минуту заготовка подошла к обрезному посту. Константин Александрович на ходу определил процент обреза металла и включил ножи. Они мягко отсекли рыхловатость. Рольганги подхватили заготовку и понесли к прокатным станам. Лучшие металлурги страны, приехавшие в Череповец на пуск обжимного цеха, восторженно закричали:

— По-ошла-а-а!.. По-о-шла-а-а!..

Поздравить прокатчиков с победой собрались доменщики, сталевары, химики, строители… Пришла на завод с букетом цветов и жена Константина Александровича. На торжественном митинге имена тех, кто выдал первый прокат, внесли в заводскую Книгу почета. Константин Александрович Иванов после митинга показал супруге своей цех, обрезной пост и как бы ненароком поинтересовался:

— Васильевна, тебе не надоело в нарсуде повестки выписывать?

— Ты это к чему?

— Скучноватая у тебя работенка…

Капитолина Васильевна догадалась, что муж задумал какое-то дело, попросила его все выкладывать начистоту.

— Женщина ты грамотная, на здоровье не жалуешься, — не торопился с ответом Иванов. — За сынишкой после школы мать доглядывает…

— Да ты какой ключик ко мне подбираешь?

— Понимаешь, Васильевна, крановщицы напольных машин нам позарез нужны. Завком мне поручил кандидатов на курсы подбирать.

— Решил и меня сделать металлургом? — улыбнулась Капитолина Васильевна. — Так бы сразу и говорил.

— Помощницей. Будешь мне подавать слитки из нагревательных колодцев. Пойдем поглядишь, как это делается.

* * *

Двенадцать лет супруги Ивановы трудятся в одном цеху и в одной смене. В семье металлургов Константина Александровича уважают за спокойный характер, честность и принципиальность. Капитолину Васильевну ценят за боевитость, прямоту и веселое настроение. Когда коллектив решал вопрос, кого избрать в товарищеский суд, металлурги предложили Иванова. Идут перевыборы цехкома. В старом составе конечно оставили Иванову. Дирекция отметила хорошую работу Иванова денежной премией. Цехком наградил Иванову ценным подарком.

В прошлом году Министерство черной металлургии СССР вручило Константину Александровичу именные часы и Почетную грамоту. Капитолина Васильевна с вечера лучших тружениц завода пришла с новеньким значком «Ударник коммунистического труда».

* * *

Две недели на «северной Магнитке» пролетели незаметно. Перед отъездом в Москву я забежал к Константину Александровичу проститься и напомнить о нашем знакомстве. Оно состоялось в феврале сорок третьего. Фашисты, удирая с Кубани, привозили в Пашковскую на аэродром из окрестных станиц, хуторов, аулов подростков и самолетами отправляли в Германию. Наша группа двое суток просидела в блиндаже. На рассвете третьих полицейские, переругиваясь, проговорились:

— Скоро отправим и этих щенят!..

На аэродроме ревели взлетающие самолеты, хлопали выстрелы, затем завыла сирена и взрывы залихорадили землю. Мы догадались: бомбят наши штурмовики.

Блиндаж качало, как лодку на волнах. Взрывы наконец затихли, но перестрелка трещала еще долго, а когда и ее сменила тишина, кто-то у входа в блиндаж закричал:

— Выходи!..

На поле догорали немецкие самолеты, чадили обломки машин… Солдаты нас угощали кто куском хлеба, кто сухарем, кто по-отцовски, прикрыв полой мокрой шинели, согревал ласковым словом.

— А ты почему босой? — улыбнулся мне ясноглазый солдат с розовым шрамом на переносице. — Не тужи! Мы это мигом поправим.

Новые сапоги, краюха черного хлеба… Много ли надо было для счастья? Ясноглазый солдат, наблюдая, с каким аппетитом я уписывал краюху, в шутку назвал меня «проестным мужичком», подарил пилотку с красной звездочкой и убежал к урчащим машинам. Колонна вскоре умчалась к объятому огнем Краснодару.

…Константина Александровича, несмотря на раннюю пору, дома не оказалось.

— Он в скверике что-то с ребятами мастерит, — пояснила Капитолина Васильевна.

Группа пионеров под руководством Константина Александровича в скверике приводила в порядок свой уголок. Мальчишки пилили доски, строгали рубанками рейки, на летней веранде ремонтировали пол, красили фанерную ракету… Девочки оправляли цветочные клумбы, посыпали песком «ракетодром», подстригали ножницами живую ограду.

Работу в зеленом уголке пионеры закончили часа через полтора. Иванов пригласил меня в дом. В квартире Константина Александровича мы распаковали посылки, прибывшие «Книга — почтой», и я начал подводить разговор к нашей первой встрече.

— Давайте о войне как-нибудь потом, — попросил меня Герой. — Сын вот письмишко из армии прислал.

«Дорогие папа, мама и Олечка! — пишет рядовой Александр Иванов. — Служба моя идет хорошо. После демобилизации пойду работать вместе с вами на металлургический…»

— Правильно сын решает! — радовался Константин Александрович. — Дела у нас тут завариваются большие. Четвертую домну задули. Ходко пошла. В нашем цехе машину огневой зачистки металла собирают. Вот бы сыну на нее оператором!.. Ух ты! Пора на смену. Совсем мы забалагурились.

На работу Константин Александрович и Капитолина Васильевна собирались весело и охотно. Вместе с ними и я пошел к автобусной остановке, так и не рассказав Иванову о первой встрече под Краснодаром в сорок третьем году. Я не знаю, что мне помешало это сделать. Может быть, звонкий смех их белокурой дочурки Оли, может быть, хороший солнечный денек и чистое небо.

Вчетвером мы шли по широкому тротуару. На тополях тихо шумела листва. Оля подбегала то к отцу, то к матери и просила поднять ее высоко-высоко. Просьбу дочурки Константин Александрович выполнял с радостью и счастливо улыбался. Мне хотелось, чтобы веселое лицо Героя не омрачилось еще одним воспоминанием о войне, и я промолчал о нашем знакомстве.

Розмысл

Буран рыдал, всхлипывал, терся хвостами сыпучего снега о стекла промороженных рам и, завывая осипшим голосом, неукротимым гулеваном колобродил в ночи. Начальник обжимного цеха, прохаживаясь по кабинету, говорил глуховатым голосом:

— Если мы при сдвоенном прокате не добьемся безотходного раскроя металла, в каждой смене десятки тонн стали будут идти в отходы.

Тревога Николая Григорьевича Маковецкого электромонтеру Николаю Кузнецову была близкой. Он хорошо знал, сколько при внедрении нового метода проката проявили упорства и смекалки операторы станов. Вместе с ними подсчитывал дополнительные тысячи тонн металла, которые череповчане обязались дать Родине, как и они, гордился тем, что «северная Магнитка» снова во всесоюзном соревновании может занять первое место. Цифры сверхпланового металла на бумаге получались огромные и, главное, реальные. А вот отходы… Электронносчетная машина безотходного раскроя металла старой конструкции до внедрения на заводе сдвоенного проката справлялась с делом неплохо. При новой технологии «отстала от жизни».

— Операторы, — продолжал Николай Григорьевич Маковецкий, — сдвоенный прокат могут вести на самых высоких скоростях. А вот вы, энергетики, не даете нам развернуться. Не работает ваша чудо-техника! Неужели ничего нельзя придумать?

— Рады бы в рай…

— Знаю, что электронносчетная машина устарела. Знаю, что ученые обещают создать новую…

Начальник обжимного цеха пригласил Кузнецова к столу, красным карандашом вывел на листке предполагаемую цифру годового отхода металла и, подчеркнув ее жирной линией, заметил:

— Спасти эти тонны нам поможет только новая машина безотходного раскроя металла. Она заводу нужна сегодня.

— Выходит, на институт надо крепче поднажать?

— Институт, конечно, машину создаст. Но когда это будет…

— Какой же искать выход?

— Он есть. Надо прямо на заводе в кратчайший срок создать новую машину.

— Самим?!

Начальник обжимного цеха внимательно посмотрел на Электромонтера:

— Да, самим. Отходы металла могут заводу принести миллион рублей убытка.

— Но кто у нас осилит это дело?..

— Разработать проект новой машины безотходного раскроя металла сможете вы, Николай Демидович. Никто на заводе лучше вас не разбирается в электронике. Подумайте хорошенько.

Идея начальника цеха создать на заводе новую машину понравилась Кузнецову дерзкой смелостью. Но он не думал, что это дело поручат ему. Правда, в электронике он действительно был не новичок. За десять лет работы на заводе демобилизованному солдату-связисту довелось немало потрудиться рука об руку с московскими инженерами, создателями уникальных машин, приборов, доводить, как говорится, до ума электронновычислительную аппаратуру…

Десять лет работы вместе с замечательными специалистами для Николая Кузнецова, как он сам выражается, были «бездипломной академией». В этой «академии» ученые помогли ему освоить высшую математику, законы физики, электротехники, научили читать, настраивать и самостоятельно разрабатывать целые узлы сложных схем…

Хорошая школа всегда остается школой. Она многому научит человека, но свой собственный шаг каждому ученику суждено сделать самостоятельно. Одни на это решаются сразу и, как правило, терпят неудачу. Николай Кузнецов, работая рядом с московскими инженерами, кандидатами технических наук и докторами, видел, сколько те затрачивают сил, энергии, чтобы завершить автоматизацию какого-то участка на заводе. Поэтому он на путь изобретателя становиться не торопился, хотя москвичи называли его за природный ум и смекалку розмыслом и настойчиво советовали ему испытать себя в конструировании электронновычислительных приборов.

Дня через два после разговора о создании новой машины Николай Григорьевич Маковецкий снова встретился с Кузнецовым.

— Думал, Николай Демидович?

— Конечно, думал. Но уж больно сложное дело вы хотите поручить мне. Как бы не оскандалиться.

Начальник обжимного цеха понял: если он не заронит искру надежды в душу розмысла, не укрепит его веру в успех, создание на заводе новой машины будет обречено на провал.

— Сдвоенный прокат на наших станах, Николай Демидович, я тоже считал фантазией до тех пор, пока в эту фантазию сам не поверил. Нужна смелость, понимаешь? Новая машина позарез заводу нужна. Иначе придется отказаться от сдвоенного проката и ждать, пока ученые не создадут новую машину. Ты все-таки, Демидович, дерзни.

Схему устаревшей электронносчетной машины Кузнецов знал наизусть, хорошо представлял в ней взаимодействие каждого узла, блока, как говорится, с закрытыми глазами производил ее наладку. Но этого «багажа» для создания новой машины было недостаточно. Он понимал: в изобретательской работе нужна именно своя мысль, свой шаг. Нужно было найти самое уязвимое место в старой машине, чтобы идти дальше. Самым больным местом «старушки» оказался стан «600». На этот стан при сдвоенном прокате раскаленные заготовки стали приходить гораздо быстрее, чем это было раньше, и скапливаться здесь по нескольку штук. Фотоэлементы старой машины длину заготовок измеряли с большими погрешностями. Электронновычислительное устройство ложные размеры делило на равные части. Летучие ножницы, получая импульсы, срабатывали на глазок. Раскрой металла получался с большими отходами.

Ошибки в работе старой машины помогли Николаю Кузнецову найти свой метод раскроя металла. Он в технологической цепочке сдвоенного проката отыскал такую точку, откуда фотоэлементы могли бы передавать на вычислительный блок будущей машины недостающие размеры заданной величины заготовок. Вычислительный блок обязан был эти размеры «плюсовать» и «минусовать» по длине всей заготовки. Такой принцип в работе будущей машины гарантировал безотходный раскрой металла.

…Десятки схем и сотни расчетов летели в корзину. Но эта работа для Кузнецова была не самой тяжелой. Тут он «воевал» только на бумаге, вооружившись законами электротехники, физики, математики. А вот когда о его работе узнали некоторые людишки, пришлось еще туже. В любом деле всегда найдутся доброжелатели и тут же замельтешат перед глазами, точно комарье, скептики, маловеры, неудачники.

— Посмотрим, посмотрим, что у тебя выйдет? — задудели скептики. — Силен ты, Демидович! Ученых, значится, решил без куска хлеба оставить?..

— А вы уверены, дорогой, в победе? — вторили скептикам маловеры. — Время розмыслов-одиночек кануло в Лету… В наши дни изобретают аспиранты, кандидаты, доктора технических наук!..

Некоторые неудачники щурили глазки, туманно намекая:

— Учтите, машину в Комитете по делам изобретений и открытий будут рассматривать! А там… Кхе-кхе-кхе…

Николай Кузнецов теперь иногда вспоминает:

— Сейчас все позади… Тогда было чертовски трудно: техникум энергетический я экстерном кончал, над проектом машины целые ночи напролет просиживал… Хорошо, что рядом много настоящих друзей оказалось.

Теплое слово друга всегда окрыляет человека, помогает ему верить в победу… Желание сберечь для Родины тысячи тонн металла шаг за шагом вело Николая Кузнецова к цели. Через два месяца упорной работы он положил на стол начальника обжимного цеха проект своей машины. Николай Григорьевич Маковецкий в тот же день на совещании у директора завода доложил:

— Проект новой машины безотходного раскроя металла готов.

— А вы уверены, что она будет работать? — тут же осведомился Ашот Иванович Будавас. — Если мне не изменяет память, Кузнецов даже среднетехнического образования не имеет. По-моему, его проект надо показать компетентным людям…

— Да, да, товарищи! — поддержал Ашота Ивановича кандидат технических наук Сидор Ромазанович Карапетян. — Знаете, создать на заводе проект электронносчетной машины… Давайте действительно покажем проект компетентным людям, чтобы после самим не краснеть за нашу самодеятельность.

Начальник обжимного цеха предложил пригласить на завод одного из авторов старой машины, чтобы тот дал техническое заключение на проект Кузнецова. Предложение Маковецкого поддержал директор завода Владимир Алексеевич Ванчиков. Представитель одного московского НИИ доктор технических наук Кирилл Петрович Русаков через два дня прибыл в Череповец. Ознакомившись со схемами новой Электронносчетной машины безотходного раскроя металла, он дал краткое заключение:

«Машина изобретателя Кузнецова ничего общего со старой не имеет. Она проще по конструкции, надежнее в работе и в сорок раз дешевле выбывшей из строя».

Одобренный проект — это еще не машина. Для ее создания потребовались дефицитные детали и материалы. На специальном заседании, посвященном сборке машины, одни предлагали проект Кузнецова отправить заводу-изготовителю. Другие, учитывая сроки и трудности пристройки заказа, склонялись к тому, чтобы «протолкнуть» этот вопрос через Министерство черной металлургии СССР. Автор проекта избрал третий путь: решил обратиться к энергетикам заводов «Серп и молот», «Электросталь», к руководителям электротехнических и радиотехнических предприятий Москвы с просьбой обеспечить сборку электронносчетной машины необходимыми деталями и материалами.

Путь изобретателя кое-кому показался «самодеятельным», «сподвижническим»… Крупнейшее предприятие страны и вдруг будет рассылать «просителей». Директор завода спросил у Кузнецова, сколько потребуется времени для сборки новой машины.

— Две недели, — последовал ответ.

На следующий день изобретатель с десятками писем улетел за деталями будущей машины в Москву.

— Добывать дефицитные детали и материалы, — рассказывает Николай Кузнецов, — мне помогали энергетики «Серпа и молота», «Электростали», работники отдела снабжения Министерства черной металлургии СССР, доценты, аспиранты, мои старые знакомые инженеры и кандидаты технических наук, с которыми я пускал наш завод. А Кирилл Петрович Русаков даже отпуск недельный для этой цели брал. Все предприятия Москвы и Подмосковья мы на ноги поставили. И всюду люди к нашим просьбам относились, как к государственному делу.

На «северную Магнитку» Кузнецов вернулся из Москвы через неделю с полным комплектом фотоэлементов, операционных усилителей, датчиков, диодов, триодов… Пока он добывал в столице необходимые детали и материалы, Маковецкий подобрал ему бригаду сборщиков.

Центральная лаборатория Череповецкого ордена Ленина металлургического завода две недели чем-то напоминала конвейер. Одни здесь делали каркасы, другие, развесив размноженные на светокопировальном устройстве схемы, обращивали каркасы сотнями тонких проводков, третьи «прозванивали» собранные узлы, четвертые соединяли их в блоки, пятые вели настройку… Николай Кузнецов работу принимал тщательно, скрупулезно и собственными руками готовые блоки соединял в общую схему.

Первое испытание созданной машины. Оно волновало Кузнецова, как первый шаг родного ребенка. В те минуты он жил одним: скорее или оскандалиться или победить.

Долгожданная минута наконец пришла. Алексей Лобанов на блюминге обжал слитки литвиновской стали. Клети-тысячницы подали заготовки на стан «700». Николай Кузнецов включил машину. Она ожила сразу: замигала разноцветными огоньками электрических глаз, тихо защелкала датчиками, зашуршала, точно книжными страницами, вычислительным устройством…

Раскаленная добела стосорокаметровая заготовка со скоростью шесть метров в секунду вылетела из чистовой группы клетей. Еще две-три секунды, и рольганги принесут ее к летучим ножницам, чем-то похожим на краба с двумя клешнями. Они должны эту заготовку раскроить так, чтобы последняя оказалась равной предыдущим. Если ножницы дадут «сбой», завод выбросит на ветер пятьсот — шестьсот рублей.

Летучие ножницы вздрогнули и занесли для удара одну «клешню». Раскаленная заготовка ворвалась в зону раскроя. Удар. Второй. Третий… Раскроенный без отхода металл автоматические толкатели свалили с рольгангов на огромную площадку холодильника.

Заготовки квадрата одна за другой вылетали из чистовой группы клетей. Летучие ножницы, получая импульсные сигналы с главного блока электронносчетной машины, раскраивали их с точностью до сантиметра. Друзья от чистого сердца пожимали Кузнецову руку. Но он по-прежнему был озабочен.

— Ты чего это, Коля, затужил? — поинтересовался Александр Гуторов. — На твоем месте плясать надо! Ты же заводу миллион рублей спас!

— Есть одна недоделка в проекте, — тихо ответил Кузнецов. — Для верности, Саша, надо машину подстраховать второй. Если первая выйдет из строя, безотходный раскрой металла тут же возьмет на себя другая. Надо снова ехать в Москву за деталями.

Спаренная электронносчетная машина безотходного раскроя металла, созданная электромонтером Николаем Кузнецовым, в Государственном комитете по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР получила высокую оценку. Пройдет немного времени, и она будет внедрена на всех металлургических заводах страны. Изобретателю, вопреки «прогнозам», выдано солидное денежное вознаграждение и авторское свидетельство № 229429.

Познакомиться с чудо-машиной на «северную Магнитку» приезжают прокатчики многих заводов нашей страны, студенты вузов, аспиранты, кандидаты технических наук, зарубежные гости. Спаренная электронносчетная машина безотходного раскроя металла поражает их безотказностью и точностью в работе.

Заместитель министра черной металлургии Болгарии, побывав в Череповце, обратился в Тяжпромэкспорт СССР с письмом:

«Просим командировать изобретателя Николая Кузнецова в Софию на Кримиковский комбинат. Металлурги Болгарии, перенимая опыт советских коллег, решили внедрить на прокатных станах безотходный раскрой металла».

Весточка из Болгарии — десятое зарубежное признание большого изобретательского таланта Николая Кузнецова.

Что же дала его электронносчетная машина Череповецкому заводу? Я спросил об этом старшего мастера обжимного цеха Николая Андреевича Волкова.

— Один миллион двести тысяч рублей экономии в год!

Недавно с металлургами московского завода «Серп и молот» я снова побывал в Череповце.

— Наш Кузнецов опять отличился! — с радостью сообщил мне Николай Андреевич Волков. — Потолкуйте с ним.

…В обжимном цехе шло производственное собрание. Решался один вопрос: как повысить производительность труда? Операторы блюминга, прокатных станов выступали редко, говорили по-рабочему скуповато: мы, мол, по призыву московских металлургов постараемся вскрыть кое-какие запасы мощности. Начальник цеха подсчитывал «кое-какие запасы», которые выражались в сотнях тысяч тонн проката, и частенько поглядывал на Кузнецова. Увеличить выпуск проката мешали летучие ножницы. Надо было во что бы то ни стало заставить их раскраивать металл быстрее.

После собрания, на котором присутствовали москвичи, Маковецкий попросил Николая Кузнецова задержаться:

— Выручай, Демидович. Мы можем увеличить выпуск проката на двести пятьдесят тысяч тонн. Но для этого надо заставить ножницы работать быстрее.

— Хорошо, я подумаю.

Думал Кузнецов в этот раз не один. В соавторстве с Леонидом Бондаренко и Валерием Черепенькиным он создал еще одно электронносчетное устройство — «Пропуск последнего реза». Применение его на Череповецком заводе дало возможность увеличить выпуск проката на двести пятьдесят тысяч тонн!

Мне, как энергетику, захотелось детально познакомиться с этим изобретением. Кузнецов показал схему, а затем мы пошли посмотреть электронносчетное устройство в действии. Небольшая панель, связанная с электронносчетной машиной безотходного раскроя металла, поражает простотой конструкции. Принцип ее работы — замедление хода летучих ножниц.

— Выходит, замедление скорости позволило увеличить производительность прокатных станов?

Николай улыбнулся:

— Пора нам переходить на непрерывный прокат. Раскат металла в клетях у нас длится тридцать восемь секунд. Пауза между выходом заготовок была двенадцать секунд. Шесть секунд мы взяли на «пропуск последнего реза». Они-то и дали нам двести пятьдесят тысяч тонн сверхпланового проката. Но у нас осталось еще в запасе шесть секунд. Это еще двести пятьдесят тысяч тонн проката. На днях к нам приезжал из Москвы доктор технических наук Кирилл Петрович Русаков, и мы вместе советовались, как «покорить» холостые секунды.

— Придумали?

— Приезжайте на завод через полгодика. Своими глазами увидите.

Мартеновское солнце

Когда наступали погожие весенние дни, Лешка Ефремов любил после школы уехать за город, устроиться на взлобке с этюдником и легкими мазками кисти наносить на холст посветлевшие дали, зеленоватый дымок над березовой рощей, буксиры в затоне Шексны… Буксиры были еще в ледовых тисках, но Лешина кисть потемневший лед мигом превращала в крутоплечие волны, заставляла их биться в причальную стенку и белыми чайками взмывать в голубое небо.

Дома свои этюды он показывал только отцу. Демьян Акимович в живописи не ахти какой знаток, но работы сына никогда не хулил.

— Хорошо, брат! — одобрял он. — Правда, Шексна у тебя больше на Москву-реку похожа. Но это ничего. И солнца вот маловато. Надо тебе у нас в мартеновском побывать. Там у нас столько солнца — ахнешь!

— Как в мартеновском «Серпа и молота»?

— Нет. Тут побольше.

Лешка неделю ожидал заветного дня, когда с отцом пойдет в мартеновский. Он даже красок приготовил, пару маленьких полотен загрунтовал… Но случилось неожиданное. Перед выходным отца привезли с вечерней смены на легковой автомашине. Он был бледный, говорил еле слышно и часто прижимал руку к груди.

— Нельзя вам, Акимович, в горячем цехе, — убеждал врач. — Если бы мы знали…

— В тень, значится?..

Боль под левой лопаткой заставила Демьяна Акимовича умолкнуть. Лешка испуганно смотрел на побледневшего отца и кусал губы. Врач вынул из желтого баула шприц, сделал в руку Лешкиному отцу уколы. Минут через двадцать Демьян Акимович вздохнул полной грудью.

— Если почувствуете себя хуже, — предупредил врач, — звоните в «Скорую».

Вечером в квартире Ефремовых стояла гнетущая тишина. Лешкины сестры и младший братишка-пятиклассник говорили шепотом, мать на кухне тайком утирала слезы. Отец глазами позвал Лешку к кровати и указал на стул:

— Не успели мы, брат, поглядеть «мартеновское солнце».

Демьян Акимович уронил голову на грудь. Комната, залитая мягким голубоватым светом, опрокинулась в его глазах. Он не слышал, как всхлипывал Лешка, как жена дрожащим голосом вызывала по телефону «Скорую помощь»… Сознание Демьяна Акимовича прояснилось в больнице. Открыл он глаза и спрашивает:

— Командир роты жив?

— Спокойно, герой, спокойно, — начал его умолять хирург. — Самое страшное позади…

Демьян Акимович ничего не понимал. Он только что под Кубинкой врывался в траншею, где командир роты с горсткой солдат отбивался от наседающих фашистов, а человек в белом халате толкует о покое, вынутом из-под самого сердца осколке…

Домой из больницы Лешкин отец вернулся через три месяца. Врачи запретили ему варить сталь и «сердце записали в инвалиды». Каждый день к Демьяну Акимовичу приходили друзья по заводу. Они советовали больному крепиться, обещали помогать. В такие минуты Лешкин отец веселел, даже улыбался, а когда друзья уходили, он подолгу смотрел в распахнутое окно на мартеновские трубы и снова становился грустным.

Однажды Лешка, вернувшись из школы, услышал разговор отца с матерью.

— Ты уж, Матрена, не обессудь меня… Крепился я до последнего. Тяжело тебе одной четверых-то до ума доводить.

— Годок еще потерпим. Я устроюсь по совместительству магазин или столовку убирать. Пущай парень-то восьмой закончит.

— Не те годы у тебя, Матрена. Завтра бери Лешку и пристраивай до дела. А учиться… Учебу в вечерке продолжит.

Завод встретил новичка по-деловому. Начальник хозцеха, где Лешкина мать работала техничкой, познакомил «товарища Ефремова» с дедом Никифором и, улыбаясь, сказал:

— Походишь месяц в помощниках у «директора порядка», а там и учеником к слесарю-водопроводчику определим. Можно было бы и сейчас, но тебе еще шестнадцати не стукнуло. Законы, брат, я нарушать не имею права.

Лешка с дедом Никифором подружился в первый же день. Им тогда пришлось сжигать по территории завода опавшие с деревьев листья. Лешке нравилось бросать пылающие факелы на мягкие золотые кучи. Они разгорались спокойно, дым от них шел сладковатый и такими высоченными столбами — точь-в-точь как из мартеновских труб!

— Ходи-ка, паря, ко мне в заместители, — уговаривал Лешку дед Никифор. — Поручу тебе техническую часть. Машин у нас поливочных пять штук, четыре снегоочистителя, бензокос десятка полтора… Станешь при мне как бы главным механиком.

— Я же на слесаря-водопроводчика буду учиться.

— В нашем деле быстрее в гору пойдешь. Освоишь всю технику, и тогда… Да с тобой сам министр, Иван Палыч Казанец, вот как со мной, за руку здороваться будет. Да ты дилехтору наипервейшим помощником станешь. И премии, и благодарности, как, скажем, мне, легулярно пойдуть.

Дед Никифор о работе дворника рассуждал с таким достоинством, точно он на заводе после «дилехтора» — главное лицо, с которым сам министр специально из Москвы приезжает за руку здороваться. Лешка этому верил и не верил. Отец ему не раз говорил, что на заводе первая голова — сталевар. О доменщиках и прокатчиках он тоже отзывался с большим уважением, но не так горячо, как о сталеварах. А вот дед Никифор толкует иное. Кому верить?

Лешку в своем высочайшем авторитете дед Никифор убедил, когда они пришли наводить порядок в заводском сквере, где стояла Доска почета.

— Погляди! — указал пальцем на свой портрет старик. — Сюда, милок, попадает не всякий!..

Портрет деда Никифора действительно открывал Доску почета. Правда, сам на себя он не очень-то походил: голову держал выше всех, седой чуб у него стоял дыбом, взгляд был устремлен куда-то далеко-далеко. Рядом с ним — доменщики, сталевары с Золотыми Звездами на груди, прокатчики с орденами, инженеры, молоденькие лаборантки-хохотушки…

— Вот так! — орудуя метлой, повышал сам себя в Лешкиных глазах дед Никифор. — И твой портрет рядом с моим могут поместить!.. Только, опять же, не сразу…

Месяц под командой деда Никифора у Лешки пролетел весело. А когда настала пора расставаться (Лешке стукнуло шестнадцать), старик ходил мрачным и целый день бормотал:

— М-да-а!.. Всяк птенец чуток оперится — и полетел! И полетел! Каждому свое: богу — богово, кесарю — кесарево…

— А при чем тут бог? — спросил Лешка.

Дед Никифор положил ему руку на плечо, насупил брови и с горькой обидой уточнил:

— Значится, не желаешь ко мне в первые заместители? А может, подумаешь, а?..

Лешка виновато опустил голову.

— Будь по-твоему! Слесарное ремесло дело неплохое. Только наперед скажу: в слесарях ты долго не находишь. Вижу, куда тебя тянет!..

Вечером дед Никифор пригласил Лешку к себе домой, усадил за столом рядом, потчует чаем, а сам нет-нет и взглянет на портрет молодого парня в солдатской форме.

— Сын? — догадался Лешка.

Восемнадцать весен только и пожил. Его на этом… Река такая у них есть, не по-нашенски зовется — Бродер или Гродер.

— Одер?

— Точно. На этом самом Бродере и сложил голову мой Тимофей. Слесарем-лекальщиком мечтал стать.

Дед Никифор подложил Лешке варенья на блюдце, вышел из комнаты в сени, погремел-погремел там чем-то и вернулся с фанерным чемоданчиком.

— Тимофею покупал. Теперь, значится, тебе, постреленок, дарю.

Лешка открыл чемоданчик — и замер от радости: полный набор слесарного инструмента!

— Ну, словом, сам понимаешь. А варенье… Ты, Леша, варенье ложкой! Ложкой! Оно шибко пользительный продукт!

Домой из гостей Лешка вернулся поздновато. Отец, увидев чемоданчик, удивился:

— Это еще что за штучка?

Лешка неторопливо открыл чемоданчик. Демьян Акимович преобразился: взгляд его потеплел, бледное лицо озарила улыбка.

— Дед Никифор подарил! — с гордостью пояснил Лешка. — Сыну своему когда-то покупал…

Демьян Акимович, присев на корточки, стал перебирать инструмент. Ключи, шабровки, линейки, угольники, керна и напильники он с каким-то священнодействием нянчил в больших ладонях и, поглаживая, снова укладывал на место. Лешка, стараясь подчеркнуть необычность подарка, рассказывал отцу:

— Этим инструментом тульский Левша блоху подковал…

— Тут, брат, ты малость загибаешь.

— Дед Никифор обманывать не будет.

Демьян Акимович, уловив в голосе сына обиду, сдался:

— А ты, пожалуй, прав. Сверлочки-то! Сверл очки — тоньше волоса! А молоточки!..

Лешке слесарное дело на первых порах давалось туго. Поручают сальник в задвижке набить — целый день провозится. Попросят трубу нужного дюйма найти — опять копается не меньше часа. Но больше всего ему приходилось потеть с газовой резьбой и ремонтом водомерных приборов. Тут не дни — недели в бестолковом старании пролетали.

— В нашем деле главное — терпенье! — поучал Лешку мастер Сурин. — Ты не горячись. Резьбу нарезай плавно, спокойно. Водомерные приборы опять же с головой ремонтировать надо: в устройстве, принципе работы разберись, а уж тогда и поплавки начинай регулировать.

Советы мастера Лешка выслушивал терпеливо. Любую работу начинал выполнять продуманно, с душой. Он свое дело полюбил, и оно ему покоряться стало. Через три месяца Лешка научился и сальники отменно набивать, и воздушные пробки в отопительной системе запросто ликвидировать, в душевых установках смесители ставить и любой змеевик из трубы выгнуть… А когда ему доверили паровые вентили притереть к гнездам, он такой класс точности показал — мастер Сурин позавидовал и заявил прямо:

— Третий разряд обеспечен!

Присвоение разряда для рабочего человека — праздник. У Лешки этот день совпал с получкой. Расписался он в ведомости за целых сорок пять рублей, вышел с завода — и грудь колесом. Шагает Лешка по городу мимо магазинов и хозяином многих вещей себя чувствует. Вот он может зайти в художественный салон и на целую пятерку красок купить. Его получки хватит и на три пары валенок, которые он может взять сестренкам и братишке, и на портфель. Неудобно же слесарю третьего разряда ходить в вечернюю школу с потертым ученическим ранцем.

Шагает Лешка по городу, снежок картавит у него под ногами, но на сердце у парня весна. Сегодня он может и с Люськой, соседкой по квартире, рассчитаться. Только он не одно — три эскимо купит Люське. Пусть она сильно нос не задирает, что в здравпункте медсестрой работает. Лешка теперь тоже не лыком шит!

Дома Лешку в тот день встретили с особой теплотой. Отец за столом ему уступил свое место. Мать первому налила в тарелку щей и самый большой кусок мяса положила. Сестренка Лена ложку подала, братишка дневник показал. Лешка пожурил Василька за тройку по рисованию и дал слово помочь на «горячем участке». А Светка… Ох, и хитрюга эта Светка: «Леша! Миленький! Сегодня в театре „Лебединое озеро“!» Как тут не понять Светку! Раньше Лешку и чертом рыжим, и ушастиком называла, а теперь — «миленький».

— Уймитесь, сороки! — прикрикнула мать на дочек. — Поужинать спокойно рабочему человеку не дадите.

Лешка отложил ложку в сторону, вынул получку из кармана и чисто по-отцовски:

— Распоряжайся, мать!..

Время у трудового человека летит быстро. Лешка Ефремов не заметил, как прошел год. Много это или мало? Для кого как. Лешка успел восьмой класс закончить, четвертый разряд слесаря-водопроводчика получить и, главное, стать на заводе своим человеком. Пришел он, скажем, сегодня на работу, мастер дает наряд: кран поставить в умывальнике на четвертой домне. Лучшего задания Лешке не надо. Положит он кран в сумку с инструментом и айда на четвертую. Кран он, конечно, поставит, но прежде Александру Ильичу Гуторову доложит: «Пришел порядочек у вас навести!» Если Гуторов улыбнется, Лешка тут же справится о сроке выпуска чугуна, вместе с ним в гляделки домны посмотрит. А в домне — море огня! Оно яркое, слепящее, как летнее солнце, которого не хватает на Лешкиных картинах. На пульт управления Лешка тоже обязательно наведается. Здесь он знает все-все. Сам Александр Ильич Гуторов ему о назначении каждого прибора рассказывает.

Но самые счастливые минуты у Лешки впереди. Они вот-вот наступят. Лешка приближение этих минут угадывает по поведению старшего горнового и подручных. Перед выпуском чугуна они разговаривают кратко и часто курят. Но Лешке, как бывало, удалиться с литейного двора не предлагают, наоборот, его даже в операторскую будку сам Гуторов пускает. Стоит Лешка рядом с ним, внизу клокочет солнечная река. Русло в ней ослепительное, волны с белесой дымкой. Они захлестывают одна другую и радугой сливаются в огромный ковш. Лешка обязательно подберет краски для живой радуги. Он будет их искать месяц, год, два, но обязательно найдет.

…Домна после выпуска чугуна дохнула лютой жарынью и густым коричневым дымом. Старший горновой разворачивает электропушку. Домна совсем шалеет: бьет из летки облаками дыма, плюется длинными хвостами огня… Попробуй в такой обстановочке полуторатонным зарядом огнеупорной массы точно угодить ей в раскаленную пасть. У Гуторова это получается красиво и быстро. Один раз он даже Лешке позволил на рычажок нажать. Лешка схватился двумя руками за черную ручку, жиманул — и знай наших! Правда, в тот день не обошлось и без конфуза. Лешка, забив летку, сунулся без разрешения на желоб верхнего шлака — и подпалил штаны на самом неподходящем месте. Но это все чепуха! Можно было перетерпеть. Главная неприятность крылась в другом: пришлось ему бежать к Люське в здравпункт. А там как на грех мать оказалась. Люськину профилактику он выдержал стойко. А вот материну… После ее подзатыльников пришлось задать стрекача. И правильно сделал. Она бы еще при Люське, которую Лешка до конфуза со штанами приглашал в кино, не постеснялась и веником по спине отходить. У нее это получается запросто. Он в этом убедился не раз.

В прошлом году прибежал Лешка из мартеновского с белым волдырем на ладони в свой цех — и ни гу-гу! В мартеновском он налаживал установку газированной воды и попросил разрешения у Владимира Хрисанфовича Литвинова собственноручно «мартеновское солнце» на пробу ложкой зачерпнуть. Лешке тогда хотелось двух зайцев убить: себя в деле показать и цвет «солнца» получше разглядеть. Когда идет выдача плавки, на него не слишком-то наглядишься. Глаза до слез слепит. Владимир Хрисанфович уважил Лешкину просьбу. А он… Он от радости даже вачеги суконные забыл надеть.

Лешкина оплошность в мартеновском могла бы остаться незамеченной. Он даже сталеварам ни в чем не сознался. Подумаешь — волдырь на ладони! Быть в горячем деле да не обжечься. Все бы сошло. Все бы осталось шито-крыто. А вот мать… Она сразу догадалась, что с Лешкой. Подходит к верстаку, цап его за ухо и понесла:

— Ах ты, гопник! Сколь разов тебя упреждать, чтобы ты не совал свой нос куда не следует?.. Сказывай, где руку пришкварил?..

Ругань и допрос матери Лешка вынес стойко. Но, когда она веником его по спине хлестнула, пришлось поспешно отступить. Не мог же он, слесарь третьего разряда, дожидаться свидетелей своего унижения. Шум матери мог бы и мастера из кабинета вызвать, и друзей Лешкиных вокруг верстака собрать… Дед Никифор опять же мог бы откуда-нибудь появиться. А там и до начальника мартеновского цеха рукой подать. Он человек суховатый, злой. Вызвал бы к себе Владимира Хрисанфовича Литвинова и давай пропесочивать. Хорошо, что все кончилось бранью матери и «знакомством» с веником. А то ведь через Этот пустяковый волдырь друзей настоящих мог бы потерять.

Поставил Лешка кран в умывальнике на третьей домне, с подручным горнового о житье-бытье потолковал, справился о годовом плане выпуска чугуна и, как бы между делом, с Александром Ильичом Гуторовым договорился, чтобы тот его взял во Дворец культуры на встречу с космонавтами. Гуторов дал слово все устроить в наилучшем виде. Они друзья давнишние. Лешка Героя Социалистического Труда Гуторова еще в школе в почетные пионеры принимал.

Вечером к Дворцу культуры металлургов Лешка прибежал раньше на целый час. Ветераны завода с красными повязками на рукаве в зал пропускали только по пригласительным билетам. Пришлось Лешке битый час на свежачке поплясать. За это время он всякое о друге передумал и не заметил, когда тот оказался рядом. На груди у Александра Ильича боевые награды, трудовые медали, Звезда Героя, орден Ленина…

— Давно ждешь?

Лешка шмыгнул покрасневшим носом и, стараясь не стучать зубами, слукавил:

— Только такси отпустил!

Ветераны завода Лешку вместе с Гуторовым во Дворец культуры пропустили безо всяких-яких. Место в зале ему досталось в одном ряду с лучшим сталеваром страны Владимиром Хрисанфовичем Литвиновым, старшим оператором блюминга Алексеем Ефимовичем Лобановым, изобретателем Николаем Демидовичем Кузнецовым… Дед Никифор тоже тут как тут оказался. Одет он был в новый грубошерстный костюм, который его делал чем-то похожим на нахохлившегося воробья. На пиджаке у него сияла партизанская медаль и значок «Отличник социалистического соревнования». Присел он рядом с Лешкой и на ухо: «Почет рабочему классу!» Лешке хотелось ответить словами деда: засвидетельствую, мол, твое уважение, но зал вздрогнул от аплодисментов. Павел Беляев и Алексей Леонов, появившись на сцене, по русскому обычаю поклонились металлургам.

Домой Лешка со встречи вернулся сияющим и важно так отцу:

— Пришлось немного задержаться…

— Видели! Видели мы тебя на экране! — улыбнулся Демьян Акимович. — Ты чего это таким важным, как генерал, сидел?

— Встреча-то была необычная! — начал оправдываться Лешка. — Беляева и Леонова в почетные сталевары принимали…

— Ты космонавтов в почетные сталевары принимал? — открыл рот Василек. — Скажи честное комсомольское, что не врешь!

— Конечно, он! — поддержал Лешку отец. — Ты же сам все, Василек, видел.

— Везучий ты, Лешка! — позавидовал самый младший Ефремов. — Я как вырасту, тоже на завод пойду сталь варить!

— Так тебя сразу в мартеновский и допустят! — начал уразумлять Василька Лешка. — Туда только с десятилеткой принимают. И восемнадцать годов надо иметь за плечами. Ясно?

— Ух ты! — почесал затылок Василек.

— А как же? На домнах, в мартеновском, в прокатных без десятилетки — труба! Там всюду автоматика, электроника!

— Выходит, и тебя не возьмут?

Вопрос Василька тронул самую больную струнку Лешки. Он только вчера толковал с Алексеем Ефимовичем Лобановым о желании перейти поближе к горячему делу. Пришел на блюминг титан в бытовке наладить, поднялся в операторскую кабину — и дух у него захватило. Вот бы ему, как Алексею Ефимовичу, сесть в мягкое кресло и давай на «космической» скорости слябы и блюмсы прокатывать.

Рольганги несут и несут похожие на вечернее солнце слитки стали, а он, Лешка Ефремов, прокатывает их и прокатывает с точностью до миллиметра, да еще операторов нагревательных колодцев пошевеливает: «Перехожу на сдвоенный прокат! Обеспечьте подачу слитков!»

Лешка, конечно, не прочь и чугунок «денежный» по-гуторовски выпускать, и сталь «рублевую» в мартенах, кап Владимир Хрисанфович Литвинов, варить… Но пока ему восемнадцать не исполнится и десятилетку он не закончит, о горячем деле только помечтать можно.

— А я думал, тебя возьмут, — разочарованно повторил Василек. — Выходит, ты тоже мало горячей каши поел? Только задаешься: «Я! Мы!»

— Это меня-то не возьмут? — взъерошился Лешка. — Согласен на пять щелчков в лоб?

Василек «бить по рукам» опасается. Пять щелчков в лоб он уже получал, когда спорили о четвертом разряде. Лешка доказывал, что все сдаст на «отлично», а Василек ему не поверил. Лешка вечером приехал с завода, показал выписку из приказа и без лишних церемоний:

«Подставляй, Васек, лоб!»

— Спорим? — нажимал Лешка. — Трусишь, да?

Василек на всякий случай пятится к матери. Демьян Акимович повеселевшими глазами глядит на Лешку. Сын заметно раздался в плечах, в голосе у него звучит крепость, щеки тронуты бронзовым загаром. Демьян Акимович этот загар не спутает ли с каким курортным. Такой чистый и здоровый загар на лице можно получить только под «мартеновским» солнцем. Сыновья еще спорят несколько минут. Демьян Акимович улыбается. Он уверен: «мартеновское» солнце не только оставило свой цвет на щеках у Лешки, но и ярко осветило ему дорогу в жизни.

Лешка и Василек наконец договариваются о пяти щелчках. Демьян Акимович командует сыновьям отбой, весело подмигивает жене, и ноющая боль у него в груди почти совсем утихает.

Светозаровские миллионы

Глава первая

Горизонт отяжелел, насупился. Серо-пепельная полоса на нем разрасталась с юга на север, ширилась и темной наволочью затягивала полинявшее от жары небо. Налетевший невесть откуда ветер погнал над Москвой тучи. Они опускались над городом так низко, что казалось, вот-вот зацепятся за крыши многоэтажных домов. Когда шальной ветер выдохся и наступила душная предгрозовая тишина, грифельное небо распороли кроваво-фиолетовые молнии, затем ахнул трескучий гром и зашумел ливень.

Москвичи забегали в подъезды домов, прятались под арками ворот, жались под высокими тополями, одетыми густой листвою, набивались в переполненные вагоны трамваев, автобусы… А ливень ярился, гудел тревожно, как ураган-верховик в сосновом бору. Бурлящие потоки мутной воды мчались по тротуарам, мостовым и с урчащим клекотом вырывались из водосточных труб.

Виктор Светозаров, промокший до нитки, шагал по Малой Калужской и вполголоса напевал модную по тем временам песню о кузнецах. Эту песню он впервые услышал от старого металлиста Якова Силыча Пятуни. Силыч любил петь ее у слесарного верстака: зажмет деталь в тиски, опробует насечку напильника ребром ладони и, тихонько напевая, приступает к делу. Напильник в руках старого мастера Виктору казался смычком скрипача. Силыч работал им легко, красиво. Стоит у верстака гордо, как актер на сцене, лицо ясное, глаза чуток прищурены, а напильник то уплывает вперед, то легко и плавно возвращается назад, замирает в одной точке и начинает весело «приплясывать». Рукава у Силыча засучены до локтей, синие вены на руках бугрятся, лопатки на спине жуют и жуют потемневшую от пота рубаху.

Напильники у соседей Силыча вжикали, верещали, скрипели, как ржавые петли на дверях, скрипели как-то натужно, жалобно. Инструмент в руках Силыча всегда выводил легкую и мягкую музыку. Виктор с годами так привык к этой музыке, что мог в татахтающем перестуке молотков и разноголосом перезвоне наковален безошибочно определить, в какой стороне цеха работает Силыч. Стараясь во всем походить на учителя, он так же ровно стоял у верстака, так же легко и плавно работал напильником, но той чистоты и точности в работе, какую выдавал Силыч, достигнуть никак не мог. Каждую деталь Виктора Силыч нянчил в черных от металлической пыли ладонях, проверял на синьку и, прицокивая языком, замечал:

— Пока в руках будет дрыгать струмент, чистоты и точности не будет.

Виктор иногда доказывал: я, мол, работаю всем полотном напильника, у верстака стою ровно…

— А синька? — брови у Силыча выгибались подковками, лицо становилось угрюмым, но не злым. — Синька, милок, все ошибки покажет. Давай-ка теперь мои детали сравним.

Синька на деталях, сработанных Силычем, ложилась ровной голубоватой пленкой, точно ее растирали на стекле.

— Шлифовка! — восхищался Виктор. — А точность! Такому классу сам бы Левша позавидовал!

Старый металлист покрякивал, приосанивался и, поглаживая широкие, как голубиные крылья, усы, советовал ученику не вешать носа.

— Через годок-другой, — заверял он, — и ты отменным слесарем-ремонтником станешь. Может быть, скоро и отпадет нужда изготавливать запчасти к станкам вручную, а пока, милок, мы должны быть универсальными мастерами.

Шесть лет Виктор Светозаров ходил у Силыча в учениках. Ему не раз предлагали стать «самому с усами», но он твердил одно: «Рановато мне тягаться в мастерстве с Силычем». И Виктор не ошибался. Яков Силыч на «Красном пролетарии» слыл мастером-колдуном, учеников-выскочек терпеть не мог и уж если брался кого вывести в металлисты, выводил только в «круглые».

Старому мастеру на заводе всегда доверяли самую тонкую и самую сложную работу по ремонту станков. Силыч в такие минуты ворчал, отказывался выполнять спешный заказ, но стоило начальнику попросить его еще разок, намекнуть, дескать, кроме него, Силыча, ни один слесарь-ремонтник не отремонтирует американский или японский станок, он поворачивался к Виктору и потеплевшим баском уточнял:

— Принимаем заказ?

Виктор пожимал плечами, как бы говоря, что он в таком деле не советчик, но учителю не перечил. Силыч в душе гордился доверием начальства и, улыбаясь глазами, рассуждал:

— Вот станешь инженером, а без меня шагу не ступишь…

— До инженера мне еще далеко.

— Ты эго брось! Теперь ты любой иноземный станок разберешь и соберешь с закрытыми глазами.

Виктор в ответ на похвалу старался убрать верстак Силыча почище, инструмент протереть до блеска, разложить на полочках в шкафу в строгом порядке и, конечно, занять в душевой первую очередь. Силычу такая забота ученика нравилась. Он ее воспринимал не как угодничество и подхалимаж, а как заслуженную дань своему мастерству. Но самое большое удовольствие Силыч получал в те дни, когда Виктор проигрывал ему партию в шашки. Старый металлист после победы радовался с какой-то детской непосредственностью и, чтобы ободрить приунывшего ученика, начинал ему завидовать:

— В счастливую пору ты, милок, на завод попал. Повозил стружки на тачке из цеха полгода — и к верстаку! А я у проклятых Бромлеев восемь лет золотарил. Попрошусь, бывало, у хозяина в цех, он скрестит руки на брюхе, покручивает пальцами и гундит: «Позолотарь еще годика три-четыре». А тебя… Тебя сразу и к верстаку и на рабфак!.. Теперь вон куда, в институт шагнул! Поучишься годика три в станкостроительном и будешь ремонтным цехом руководить. А что? Факт, говорю, будешь! Биография у тебя нашинская, пролетарская. Вырос ты на заводе: рабочий класс тебя и учил, и в комсомол, и в партию принимал.

Виктор, зная, что Яков Силыч не любит возражений, поддакивал и при случае возвышал своего учителя: он, Силыч, на своем посту ничуть не ниже начальника цеха, поскольку к нему за советом мастера и даже инженеры обращаются, доверяют самые точные и спешные заказы выполнять. Яков Силыч немного выпячивал костлявую грудь и, поглаживая ладонью вислые усы, соглашался:

— Дело свое я знаю не плохо. Вот станешь начальником ремонтного цеха… Тебя-то я завсегда уважу. Десятый годок рука об руку работаем. Коли нужда заставит, буду состоять при тебе как бы главным специалистом по неотложному ремонту иноземных станков.

Слова старого металлиста Пятуни сбылись. Когда Виктор Светозаров закончил третий курс Московского станкостроительного института, его назпачили старшим мастером ремонтного цеха. Но Яков. Силыч, чего Виктор никак не ожидал, стать главным специалистом по ремонту иностранных станков отказался. Поблагодарил бывшего ученика за оказанную честь и стыдливо признался:

— Я-то, Лексеич, расписаться путем не могу. Чертежи, право, читать умею. Мой талант — в руках. Нет уж, от верстака никуда не пойду.

— А если в ликбез, — попытался уговорить старого металлиста Светозаров. — Наших, заводских, там человек пятьсот учатся.

— Поздновато, милок. Я-то уже давно шестой десяток разменял. Это тебе расти и расти. И правильно. Не зазря же мы с твоим батькой нашу, пролетарскую, власть завоевывали.

Ливень выдохся быстро. Тяжелые тучи уползли на восток, и в чистом небе засияло веселое солнце. Босоногие мальчишки и девчонки, выбегая из домов, пускали по быстрым ручьям бумажные кораблики. Стремительное течение воды сносило их с тротуаров на обочины мощенных булыжником дорог, закручивало в кипящих бурунах и, опрокидывая, тащило к решеткам водосточных колодцев. Детвора, шлепая по лужам босыми ногами, с криком и смехом пролетала мимо Виктора, выхватывала из воды потерпевшие «крушение» кораблики и отправляла в новый путь. Виктор часто останавливался, любовался игрой детворы, и ему чертовски хотелось вот так же, как они, мчаться во весь дух по лужам или стоять под водосточной трубой рядом с голопузым мальчишкой и купаться в теплой дождевой воде, припахивающей ржавым железом и краской.

Вымытые ливнем тротуары и дороги закурились. Горячий пар поднимался над землей дрожащими волнами, чем-то похожими на сизовато-белесый дымок автомобилей в морозные дни. Виктор смотрел на родную улицу с такой радостью, точно вернулся на нее после долгих лет разлуки. Низкие деревянные домишки, утопающие в поголубевшей зелени, ему казались наряднее, чем вчера, даже тяжелая кирпичная стена Донского монастыря, которая всегда навевала на него грусть, стала как будто ниже, легче, словно похудела за один день и наполовину вросла в землю.

Монастырскую стену Виктор обогнул стороной и по узкой тропинке, вымощенной красным кирпичом, вышел на широкую аллею. Вековые липы, густо облепленные солнечными цветочками, пахли свежим медом. Виктор любил в этой аллее после заводской смены посидеть на скамейке, затем мчаться домой и, захватив учебники, ехать в институт. Ночью, после занятий, он снова отдыхал на любимой скамейке и слушал сонное воркованье голубей в темных башнях угрюмого монастыря. На голубей озорники часто устраивали облавы, и ему не раз приходилось вступать с ними в потасовки. Ватага сорванцов грозилась встретить его в темном переулке, но, когда сам «атаман», померявшись силенкой с Виктором, бежал с поля боя, охота на сизарей прекратилась.

Виктор просидел в аллее часа полтора, вспоминая события дня. Яков Силыч Пятуня, узнав о беседе бывшего ученика в наркомате с Серго Орджоникидзе, дал слово сработать полный набор слесарного «струмента», чтобы ему, «Лексеичу», прибыть к иноземцам, как и подобает хорошему умельцу, со своим инструментом, затем, крякнув в кулак, продолжил тихо и рассудительно:

— Рабочий класс, Лексеич, в любой державе самый порядочный народ. И тебе, как я соображаю, сумлеваться не пристало.

— Я работы, Силыч, не боюсь, — признавался Виктор. — Одно тревожит: справлюсь ли с заданием? А вдруг американцы секреты по ремонту и наладке станков будут утаивать? Серго Орджоникидзе говорил: «Ваша задача, товарищ Светозаров, не только принимать станки. Вы должны познать секреты их ремонта и наладки. Когда вернетесь домой, организуем на заводе курсы наладчиков заграничных станков».

— Чудак ты! — стоял на своем Силыч. — Рабочий класс, он во всех державах — пролетарий. Как же это тебя не поймет брат по классу? Такого быть не может. Ты, Лексеич, там держись нашего брата, мастерового люда, говорю, держись. Ну, разумеется, не шибко-то кепку перед ними ломай, хотя и учиться к ним едешь. Наша держава платит американцам золотишком за станки? Исправно платит! Вот они и обязаны почет и честь тебе оказывать. Мы не побирушки, мы для них вроде бы как купцы солидные. Нет, не купцы, покупатели выгодные. Вот давай так дело прикинем: я — капиталист, ты — покупатель. Мне, значится, хочется товар продать. Ты есть не бессребреник какой-то, а человек при хорошей деньге. Как, по-твоему, я буду с тобой обходиться? Ясное дело, я лицо заинтересованное и, стало быть, уважать тебя обязан.

Домой Виктор вернулся на заходе солнца. Едва он успел перешагнуть порог, отец осведомился:

— Ну, сынок, рассказывай, зачем Серго Орджоникидзе вызывал?

Виктор отвечать на вопрос не торопился: переоделся в сухую одежду, попросил мать собрать ужин и, присев за стол, задумался.

— Может быть, беда какая случилась? — забеспокоился Алексей Андреевич. — Почему молчишь?

— Расставаться с вами не хочется.

— Это по какой причине?

— В Америку посылают.

— В Америку?!

— Наше правительство закупило у Биларда станки. Мне поручено принять эти станки, научиться их налаживать и ремонтировать.

Алексей Андреевич прошелся по комнате и, присев на табуретку, степенно высказался:

— Большое дело доверили. Американцы, тоска зеленая, так учить, как Силыч, не будут. Но ты не падай духом. Человек, тоска зеленая, любое дело при желании осилит. А в Америку сам поедешь или с группой?

— Поедем с Антонио Ривасом.

— Это с тем испанцем, который на заводе в технической библиотеке работает? Антонио — парень надежный. Его фашисты к смертной казни приговорили…

— Он же коммунист. В Мадриде командовал отрядом народной милиции.

— Знаю. Силыч как-то с ним заходил. Антонио рассказывал, как его, больного, испанские коммунисты к нам на пароходе отправили. Жена и дочь у него где-то под Мадридом остались. Антонио уж больно об них печалится. — Алексей Андреевич расправил плечи, в голосе у него зазвучали нотки гордости, усталые глаза потеплели, и только глубокие морщины на лбу выдавали тревогу. — Туговато, тоска зеленая, вам придется. Но ты не на белых хлебах возрастал. Выдюжишь! Силыч сказывал: восьмипудовый корпус токарного станка поднимаешь.

— В корпусе только семь.

— А трехпудовую гирю кто выжимал?

— Было дело, — покраснел Виктор. — Надо же честь завода по тяжелой атлетике отстаивать.

Дарья Федоровна, прислушиваясь к разговору мужа с сыном, закручинилась. Всякой беды она на веку повидала: и раненых красногвардейцев прятала от юнкеров в подвалах Донского монастыря, и тифозных солдат революции выхаживала, и вместе с мужем, который вернулся «по чистой» из Первой Конной, в Сальских степях у богачей хлеб реквизировала. Кулацкие пули метили ее дважды — одна в плечо, другая в ногу. А однажды Дарью Федоровну с хлебным обозом окружила недобитая контра на взмыленных скакунах, пригнала в «Сухой Дол» и вынесла краткий приговор: «Вздернуть!»

Утром Светозарову вели по пыльной дороге к виселице. Ширококостные бородачи — хозяева, опухшие после ночной попойки с «ослобонителями», обкладывали «коммунячку» такой матерщиной — конвоиры краснели. Один дюжий старик, заросший черной бородой до глаз, вырвал из тына толстый кол, потер ладони и во всю глотку:

— Дозвольте суку порешить?!

Конвоиры замешкались. Чернобородый, подняв увесистый кол, пробасил: «Осподи, прости мя, грешника!» — и, переваливаясь на кривых ногах, пошел на «коммунячку».

На церковной колокольне неожиданно прогремели выстрелы. Бородач с колом в руках охнул и упал рядом с убитыми конвоирами. Выстрелы всполошили контру. Вскакивая на лошадей, враги бросились к церквушке и, напоровшись на пулеметные очереди, умчались из «Сухого Дола» в дикую степь.

Продотрядчики погрузили двести пудов пшеницы на телеги. Обоз под усиленной охраной двинулся к Ростову. Жену Алексей Светозаров уложил на пулеметную тачанку, прикрыл старой шинелишкой и незлобиво упрекнул:

— Не могла нас подождать у «Седых Курганов»…

— Леша, — оправдывалась Дарья Федоровна, — рабочие-то в Москве от голодухи пухнут…

Прошлое Дарьи Федоровны, выплывшее как бы из дымки минувших лет, быстро забылось. Ее жизнь в тридцать седьмом, как говорится, вошла в колею: муж сапожником-ортопедом стал, она белошвейкой, сын на заводе от ученика слесаря почти до инженера вырос… Жить бы Светозаровым не тужить.

— В Америку, сынок, говоришь, посылают? — вытерла повлажневшие глаза Дарья Федоровна. — И надолго?

— Пока на два года.

— А как же с учебой? — Дарье Федоровне хотелось спросить сына о невесте, но, зная крутоватый норов мужа, сделать этого она не осмелилась и начала бедовать о другом: — Выходит, учебу бросишь?..

— Нет, меня перевели на заочное отделение.

— Могли бы и другого послать. Ну, который учебу закончил, жизнь устроил…

— Как это другого? — повысил голос Алексей Андреевич. — Люди поумнее нас этот вопрос решали. Это же, мать, как боевой приказ. Понимать надо. Ясно? А насчет «жизни», тоска зеленая, не печалься. Есть у Наташки мозги в голове, соблюдать себя будет. Нет — тужить не станем? Верно, сынок?

— Точно! — с нарочитой веселостью согласился Виктор, хотя предстоящую разлуку с любимой переживал тяжеловато. — Тужить, конечно, не будем.

— Так вот, мать, — мягче заговорил Алексей Андреевич, — мокроту разводить не пристало. Наше государство доверяет Виктору большое дело. Ясно?

Дарья Федоровна суперечить мужу не стала: собрала ужин и, взглянув на сына, печально опустила голову.

— Не дело, тоска зеленая, мокроту разводить! — строже повторил Алексей Андреевич. — Сказано отставить — точка!

Мать Виктора вроде бы успокоилась, повеселела, но на сердце у нее свое. Еще вчера она думала о невестке, которая ей приглянулась скромностью, тешила себя надеждой о свадьбе, внучатах… А тут все ее радости о прочном счастье сына снова отступали назад.

Алексей Андреевич, прохаживаясь по комнате, твердил:

— Сынок, в седле держись крепко!..

В квартиру Светозаровых кто-то постучал. Алексей Андреевич протопал к двери, щелкнул задвижкой.

— Я вот по какому делу, — раздался на пороге хрипловатый басок Силыча. — Поскольку завтра выходной и погодка отменная… Хочу тебя за грибками в Кунцевский лес пригласить. Там, говорят, первые боровички появились.

— А что это у тебя из кармана выглядывает? — улыбнулся Алексей Андреевич. — По головке на гриб не походит.

— Это… Это, — замялся Силыч, проходя в комнату, — как бы тебе сказать… Помнишь, в Первой Конной мы после взятия Воронежа по чарочке не пропустили?

— Ну и хитер ты, Силыч!

— Да и по-русскому обычаю дорожку Виктору полагается погладить. Ты его породил, я в мастера вывел.

Бутылку вина Яков Силыч поставил на стол с чувством собственного достоинства и подчеркнутого уважения к боевому другу. Алексей Андреевич попросил жену подать закуску. Виктор заторопился на свиданье. Силыч взглядом приказал ему оставаться на месте. Вино старший Светозаров разлил в бокалы. Первый тост выпили за счастливую дорогу Виктора. Помолчали. Тишину нарушил Силыч.

— Струмент, — обращаясь к Виктору, заверил он, — к утру будет готов. Такой ребята сработают — ахнешь! Я так, Андреич, кумекаю: Виктору без личного струмента к Биларду ехать не следует…

— Верно. Мастеровой человек без струмента, считай, тоска зеленая, как без рук.

— К утру, говорю, будет готов, — повторил Силыч и, взглянув на хозяйку, удивился: — Ты чего это, Федоровна, раскисла?

— Жаль Виктора в Америку отпускать, — пояснил Алексей Андреевич. — Мать, она завсегда — мать.

Яков Силыч погладил ладонью усы, откашлялся и, стараясь показаться человеком осведомленным в государственных делах, спокойно и деловито, с трудом подбирая нужные слова, начал рассуждать:

— Всякая контра, значится, недобитая, недорубанная шашками, буржуяки и капиталисты толстобрюхие на весь мир трубили, что наша держава от нужды, как старая шинелишка, по всем швам затрещит. А вот этого они не нюхали! — Силыч показал кукиш. — Голодуху мы пережили? Осилили! Заводы, фабрики, электростанции пустили? Пустили! Новые строим? Еще как! Правильно, Андреич?

— Силыч?!

— Теперь, Федоровна, нашей державе повсюду свои, пролетарские, специалисты нужны. Хватит капиталистам на нашей нужде карманы золотишком набивать. Точно, Андреич?

— Согласен!

— Вот, Федоровна, наша держава и посылает Виктора учиться. Мы в революцию свое сделали и сейчас подсобляем державе крепнуть. А вот им, детям нашим, надо державу, как учил Ильич, превратить из этой самой… как там, Виктор?

— Из аграрной в индустриальную.

— Во! — Силыч хлопнул ладонью о стол. — Станки, Федоровна, это новые заводы, оружие для Красной Армии, трактора колхозникам…

— Да я разве против? — повеселела Дарья Федоровна. — Я все понимаю, Силыч. Только так складно, как ты, сказать не могу.

— Станки, — сел на любимого конька Яков Силыч, — это же корень советской индустрии!

Виктор знал, что Силыч, разойдясь, начнет вспоминать, как с друзьями по личному указанию Владимира Ильича Ленина делал на «Красном пролетарии» станки для Монетного двора, как с лучшими умельцами завода создавал паровую машину, способную работать от кипящего самовара, затем перейдет к боевым походам под знаменами Первой Конной… Он, извинившись, вышел из квартиры и быстро направился к заветному тополю на Донской.

— Ты всегда опаздываешь, — упрекнула Наташа Виктора. — В кино или на Воробьевы горы?

— Лучше на Воробьевы. Люблю с них полюбоваться Москвой. Сегодня будем гулять до утра.

Наташа согласилась встретить рассвет на Воробьевых горах и предложила Виктору зайти к ней домой. Виктор попросил молчать о его поездке в Америку.

— Не хочешь волновать моих стариков? — прижимаясь к плечу Виктора, улыбнулась Наташа. — Они уже знают. Гордятся тобой. Отец говорит: «Нам, краснопролетарцам, вон какую честь оказали!»

Летняя заря над Москвой занималась тихо: на востоке заалел горизонт, в небе гасли одна за другой звезды, золотой рог луны все качался и качался на волнах проснувшейся Москвы-реки, клубы тумана, похожие на облака, затягивали Воробьевы горы белесой дымкой. Виктор, набросив пиджак на плечи Наташи, шел вдоль берега и досадовал на себя. Ему хотелось в ту ночь многое сказать любимой, но, кроме короткого «жди», он ничего подходящего так и не придумал. И вымолвил-то это слово тихо, робко, точно оно могло обидеть или испугать Наташу.

Глава вторая

Город, одетый голубоватой дымкой, все плыл и плыл навстречу пароходу. Виктор Светозаров и Антонио Ривас стояли на палубе и смотрели на выгнутый коромыслом берег с горбатыми мостами, на вереницы грузовых автомобилей, автобусов, мчавшихся в порт по широкому шоссе, на безлюдную пристань… Позади у них были Литва, Латвия, Польша, Германия и две недели изнурительного морского пути.

Голубая полоса воды между берегом и пароходом становилась длиннее, уже. Виктор и Антонио с нетерпением ожидали высадки. Пароход к пристани подвалил тихо и мягко. Команда опустила скрипучий трап. Пассажиры, тесня друг друга, толпой устремились по сходням на берег. Виктор и Антонио покинули судно последними. Едва они ступили на американскую землю и осведомились у полицейского, как проехать в торговую фирму, к ним подбежал толстячок в цилиндре, назвался мистером Постом и то на ломаном русском, то на английском начал объяснять, что он прибыл встречать москвичей, что для них заказаны лучшие номера в гостинице «Волкот»…

— А он вроде мужик ничего, — шепнул Виктор Антонио. — Только часто сгибается, точно у него резиновый позвоночник.

Ривас кивнул головой. Мистер Пост пригласил краснопролетарцев сесть в машину, захлопнул дверцу, сел рядом с водителем, и шикарный автомобиль зашуршал шинами по широкому шоссе.

Небоскребы, широкие чистые улицы, мосты, зеленые скверы поражали Светозарова красотой. В Москве он представлял этот город тяжелым, серым и тесным. Утренний Нью-Йорк выглядел тихим, задумчивым и удивительно спокойным. Виктор не знал, что мистер Пост приказал водителю ехать деловой частью города, где располагались банки, тресты, магазины, конторы богатых фирм, рестораны, гостиницы…

Черная автомашина остановилась у подъезда гостиницы «Волкот». Мистер Пост любезно пригласил советских специалистов идти за ним. Виктор и Антонио попытались взять чемоданы. Мистер Пост испуганно замахал руками и приказал подбежавшему негру отнести вещи в номера.

В огромном вестибюле «Волкота» мистера Поста, Светозарова и Риваса встретила веселая блондинка в пенсне. Она попросила любезных гостей предъявить паспорта, быстро сделала какие-то записи на белых бланках, и москвичи вскоре оказались в богато меблированных номерах. Мистер Пост, пожелав им хорошо отдохнуть, пообещал приехать на другой день в десять утра.

Номер из пяти комнат с плавательным бассейном, душем, ванной, просторной спальней, рабочим кабинетом и огромной прихожей Виктору показался теснее уютной комнатушки на Малой Калужской в Москве. После душа он несколько раз Засыпал, но сон обрывался быстро, хотя в номер не проникал ни звук, ни шорох. Закроет Виктор глаза, вздремнет и видит себя в каюте немецкого парохода «Альберт Баллин», рядом орущего Курта Весселя, затем с официантом Выдыбаем поднимается на верхнюю палубу.

Юркий, плешивоголовый Борис Адамович, озираясь по сторонам, рассказывал Светозарову, что живет в Берлине, в одном доме с Куртом Весселем, который добровольно вступил в отряд штурмовиков, вздыхая, признавался, что Курт Вессель, напившись шнапса, угрожал его семье виселицей, и со слезинкой во взоре тужил о России:

— Эх, молодой человек, какую же я сделал глупость, когда в революцию подался из Петербурга за границу. В Петербурге я имел ювелирную мастерскую, маленькую такую будочку, работал по солидным заказам. Капиталец, конечно, кое-какой нажил…

— И с ним бежали?

— Боялся, большевики отберут. А теперь… Я теперь, молодой человек, каждый день проклинаю себя за оплошность. Работать ювелиром я больше уже не могу. Глаза… Официантом на пароход еле-еле устроился.

Виктор Светозаров, сочувствуя Выдыбаю, смотрел на тяжелую, сверкающую гладь океана и думал о беседе с наркомом. Серго Орджоникидзе говорил с ним откровенно, часто поглядывал на географическую карту, висевшую на стене, и с едва уловимой тревогой в голосе пояснял:

— Металлообрабатывающие станки нам нужны как воздух! Понимаете, товарищ Светозаров, как воздух!.. Много… Очень много нужно станков. События в Испании и обстановочка вот здесь… — Серго Орджоникидзе указывал карандашом на Берлин. — Мы, товарищ Светозаров, должны быть готовы к обороне нашего государства. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

Виктор, конечно, понимал недомолвки Серго Орджоникидзе, намеревался задать наркому прямой вопрос, но не решался: то ли боялся показаться слишком любопытным, то ли старался молчанием выразить готовность выполнить задание Родины.

Серго Орджоникидзе поинтересовался, как думает Светозаров продолжать учебу в институте, и, услышав ответ о переходе на заочное отделение, заметил:

— Трудновато будет. Но такому богатырю, как вы, это дело по плечу. Я не ошибаюсь?..

— Буду стараться.

Серго Орджоникидзе молча прошелся по кабинету и с подкупающей теплотой в голосе посоветовал Светозарову:

— На капиталистов не смотрите свысока. Станкостроение в Америке поставлено неплохо. Изучайте не только секреты наладки и ремонта американских станков. Приглядывайтесь к тому, как у них налажено производство, познавайте технологические процессы… Короче, не забывайте о том, что Владимир Ильич советовал полезному учиться даже у врагов.

Корабль рассекал форштевнем застывшую гладь океана. Тяжелое солнце медленно опускалось за сиреневый горизонт. Виктор Светозаров собирался с верхней палубы спуститься в каюту, но Борис Адамович Выдыбай, приподнимаясь на цыпочки, шептал ему на ухо:

— Вы не обращайте внимания на хулиганские выходки Курта Весселя. Он провоцирует вас на скандал. Этот человек хуже зверя. Если бы вы только посмотрели, как эти штурмовики ведут себя в Берлине! Эх, молодой человек, какой же я был дурак, когда покинул Россию!..

Первая ночь на чужой земле Виктору Светозарову показалась душной и долгой.

Утром, ровно в десять, приехал мистер Пост. Он быстро бегал по номеру и торопливо объяснял, что москвичи обязаны через час быть у хозяина фирмы мистера Уоллеса Биларда. Всю дорогу от гостиницы до завода Виктор думал о встрече с живым миллионером. По школьным учебникам он представлял миллионеров с огромными животами, толстыми сигарами во рту, в черных цилиндрах и, конечно, с золотыми зубами. Миллионер Уоллес Билард, к удивлению Светозарова, оказался сухопарым высоким стариком лет шестидесяти пяти. Он был одет скромно и просто. Мистер Пост, представив хозяину фирмы советских специалистов, откланялся и поспешно удалился. Миллионер пригласил Виктора и Антонио в гостевой кабинет. Гостевой кабинет был меблирован строго: круглый стол с яствами, напитками, плетеные кресла и больше ничего.

— Прошу, — слегка кивнул в сторону стола мистер Уоллес Билард. — И, пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Только свобода позволит вам работать на моей фирме с большой пользой для Советской России.

Виктор, соблюдая правила этикета, подошел к столу после хозяина. Мистер Билард предложил угощаться без русской застенчивости и сразу поставил условия:

— Я хотел бы, чтобы вы на моей фирме соблюдали простые правила: меньше говорили о демократии, дутых правах ваших профсоюзов, ликвидации безработицы и бесплатном профессиональном обучении. Договор у нас коммерческий: я вам — станки, вы мне — золото. — Миллионер выпил бокал сухого вина, закусил яблоком. — Вчера я встречался с членами вашей закупочной комиссии. Мне стало известно, что вы будете принимать каждый станок и учиться у моих мастеров ремонтировать и налаживать эти станки.

— Когда мы можем приступить к делу? — поинтересовался Виктор.

— О! — восхитился мистер Билард. — Вы начинаете мне нравиться. Я очень уважаю деловых людей, не люблю политики и лентяев. Политика рождает лодырей. Сегодня я покажу вам станки моей фирмы на выставке в Бруклине. Завтра вы можете приступить к делу. Хочу еще раз напомнить о правилах поведения.

— Меньше говорить о советской демократии, правах профсоюзов, ликвидации безработицы и бесплатном профессиональном обучении? — уточнил Виктор и спокойно добавил: — Ваших правил мы нарушать не собираемся.

— О! У вас хорошая память. И простите меня за один вопрос: почему вы требуете экстренно выполнять ваши заказы? У вас, наверное, реконструируются многие заводы, да? Если не секрет, какую отрасль промышленности так стремительно развивает Советская Россия?

— Вопросы развития промышленности, — вежливо ответил Виктор, — это политика государства.

— Дипломатично. Если это государственная тайна, можете на мой вопрос не отвечать. Я преследовал другую цель: своевременный перевод цехов на выпуск экспорта. Хороший хозяин должен предвидеть потребности мирового рынка. Выгодная торговля — экономический рычаг моей фирмы.

Мистер Уоллес Билард говорил о выгодной торговле горячо и долго. Виктор, слушая его, думал: «Такой человек может завтра перестроить завод на выпуск бомб, снарядов, гранат… Ему только дай золото».

Старый миллионер, взглянув на часы, удивился, что приятная беседа украла много времени, и тут же заявил:

— Едем в Бруклин.

Выставка металлообрабатывающих станков и кузнечно-прессового оборудования поразила Светозарова техническими новинками. Он подолгу задерживался у зубодолбежных станков, рассматривал их устройство, знакомился с чистотой работы и просил Риваса переводить с английского на русский технические описания машин. Антонио просьбы выполнял охотно. Виктор делал пометки в блокноте, предлагал повторять переводы некоторых пунктов дважды, пытался представить, с какими трудностями столкнутся металлисты на «Красном пролетарии» во время эксплуатации новейших американских станков, как будут просить Силыча «расколдовывать чертовы узелки», твердо решил: «Надо составлять технические памятки по ремонту и наладке американских станков. Они здорово помогут Силычу и ребятам в работе».

— Я вижу, вам очень понравились зубодолбежные станки? — осведомился мистер Уоллес Билард. — Я обошел всю выставку, а вы никак не расстанетесь с этими красавцами.

— Мне бы в работе этот станок недельку-другую опробовать, — не скрывал восхищения Виктор. — Конструкция станка действительно удачная, но отдельные узлы позаимствованы у японцев и англичан. Не уверен, что в патентном отношении все это сработано чисто.

— Какие позаимствованы узлы? — насторожился миллионер. — Мне это очень интересно знать.

— Разрешите как-нибудь взглянуть на чертежи и техническое описание станка. Я уточню свои предположения.

Мистер Билард согласился уважить просьбу Виктора и пригласил его посмотреть гордость фирмы — вертикальный шестишпиндельный токарно-винторезный станок. Новый станок Светозарова не удивил. В прошлом году краснопролетарцы начали выпуск таких станков. Серго Орджоникидзе их назвал «самыми умными машинами». Американский станок, правда, выглядел компактнее, и, главное, управление этой машиной было сконструировано в одном месте.

— Мы делаем у себя такие станки, — пояснил Виктор мистеру Биларду. — Но ваши по конструкции лучше.

— Да, да! Эти станки я продаю почти во все страны мира. Ваша закупочная комиссия просит мою фирму срочно выпустить сто таких станков.

— В какие сроки?

— Хоть завтра.

— Это же в ваших интересах, — напомнил Виктор. — Выгодная торговля — экономический рычаг вашей фирмы.

— Позвольте еще вопрос? Вы действительно рабочий?

— Слесарь-ремонтник и студент четвертого курса Московского станкостроительного института.

— Если Советская Россия готовит таких специалистов, вы лет через десять станете королями станкостроения. Но в одном я все-таки не уверен.

— В чем?

— Вы скорее конструктор, а не рабочий.

Виктор попытался заверить миллионера в правдивости ответа, но тот оставался при своих убеждениях. Его поражала техническая эрудиция советского специалиста, а когда они осмотрели кузнечно-прессовое оборудование и Светозаров указал на неудачную конструкцию гидравлического насоса, миллионер поинтересовался:

— А как улучшить конструкцию этого узла?

Мы это уже сделали.

— Правда?

— Можете купить у нас патент.

— Кто его автор?

— Яков Силыч Пятуня.

— Он инженер-конструктор?

— Нет. Русский умелец. Работает на «Красном пролетарии» слесарем.

— Неужели у вас рабочие занимаются изобретениями? Сколько им за это платят?

Виктору трудно было объяснить миллионеру советскую систему оплаты за изобретения, еще тяжелее оказалось доказывать, что его друзья не мыслят свою работу без творческой смекалки.

— Это уже пропаганда, — скептически заметил мистер Билард. — Мы договорились не касаться политики. Коммерция рождает деловых людей, политика — лентяев.

— Если вам доведется побывать на нашем заводе, вы убедитесь в обратном.

— Вы обещали завтра указать на заимствование некоторых узлов в моем зубодолбежном станке, — напомнил Виктору старый миллионер. — Я разрешаю вам взять чертежи.

Виктор поблагодарил Биларда за доверие и осведомился, когда приехать на завод. Миллионер слегка поклонился, скорее от желания показаться человеком демократичным; чем из-за уважения, вынул из кармана золотые часы, похожие на луковицу, и, хлопнув крышкой, с подчеркнутой деловитостью ответил:

— В десять утра вам будет подана машина.

В гостиницу «Волкот» Светозаров и Ривас вернулись на маленьком автобусе фирмы Биларда. Его миллионер предоставил советским специалистам на выставке, а сам, любезно простившись, укатил куда-то по неотложным делам.

— Молодец, Виктор! — похвалил Светозарова Ривас. — Ты вел себя с миллионером достойно.

— Этот старик штучка тонкая, — высказал свои соображения Светозаров. — Он не только оборотистый коммерсант, но и большой знаток станкостроения.

— Ты нрав, Виктор.

— Поужинаем — и за дело?

— Язык или станок?

— Два часа на английский, пять на станок.

Глава третья

Мастером сборочного цеха оказался старший сын Уоллеса Биларда. Он назвался Робертом, прогнусавил с иронией, что русские понравились его отцу деловитостью, скромностью… Говорил Роберт на английском языке вялым голосом, растягивая слова, и, поглядывая на Виктора Светозарова, удивлялся:

— Неужели в России все такие богатыри?

Антонио перевел вопрос Роберта.

— Переведи: не только телом, но и духом.

Первое определение Роберт понял отлично, но второе до него никак не доходило. Антонио и так и эдак объяснял смысл «богатырского духа», Роберт только пожимал плечами.

— Расскажи ему, — посоветовал Светозаров Ривасу, — что русские люди щедрые душой, гостеприимные, миролюбивые, очень ценят порядочность в человеке…

— Разве это правда? — усомнился Роберт. — Я о русских думаю иначе. Они мне кажутся фанатиками, немного варварами и это самое… — Сын миллионера указательным пальцем повертел у виска. — Но об этом мы поговорим после. Отец в одиннадцать приглашает господина Светозарова на беседу с конструкторами.

I

«И дернул меня черт за язык! — негодовал на себя Виктор, прикалывая кнопками чертежи к доске. — Зачем я полез не в свои сани? Промолчал бы о технической компиляции узлов на зубодолбежном станке и теперь бы не пришлось объяснять этим людям то, что они знают лучше меня. Еще подумают: уличаю их в техническом воровстве, вмешиваюсь в дела фирмы…»

Седые, лысые, пышночубые конструкторы фирмы, как казалось Виктору, пристально наблюдают за каждым его движением, готовят какой-то подвох, будут доказывать патентную чистоту станка. Приколов последний чертеж к доске, Светозаров повернулся лицом к создателям станков и, стараясь не выдать волнения, заговорил:

— На технической выставке в Бруклине мне очень понравился этот станок. Когда мы с мистером Уоллесом Билардом обсуждали его достоинства, я осмелился заметить, что станок является как бы образцом всех достижений станкостроителей мира.

Мистер Билард перевел конструкторам слова Виктора и легким кивком головы разрешил продолжить выступление.

— Обсуждая отдельные узлы станка, я заметил, что некоторые из них являются не новинкой — усовершенствованием.

— Не стесняйтесь в выражениях, — попросил Виктора миллионер. — Говорите свободно и откровенно.

— Взять хотя бы гидравлический насос, — перешел к конкретному Светозаров. — По своей конструкции он напоминает насос англичанина Мирлоуза. Впервые такой насос на зубодолбежных станках англичане применили пять лет назад. Главным недостатком в работе насоса был перепускной клапан. — Виктор по памяти начертил мелом на доске перепускной клапан Мирлоуза, рядом клапаны, усовершенствованные японцами, немцами и американцами. — Конструкцию своего гидравлического насоса вы вели по двум путям: увеличили поршень по высоте и перенесли перепускной клапан сверху вниз, прибавив к нему фильтр. Такие изменения в конструкции улучшили работу гидравлической системы и обеспечили ее надежность в эксплуатации.

— Вы правы, — улыбнулся мистер Билард. — Техническое усовершенствование гидравлического насоса действительно решалось таким путем.

— Первый образец этого насоса, — напомнил американцам Виктор, — родился в Москве на бывшем заводе братьев Бромлей. Сконструировал его русский умелец Георгий Сарафанов. Братья Бромлей паровые двигатели с гидравлическим насосом Сарафанова поставляли во все страны мира. Вы, мистер Уоллес Билард, со мной согласны?

— Во всем, кроме Сарафанова. Имя этого конструктора я никогда не слышал.

— Теперь я хотел обратить ваше внимание на коробку передач скоростей, — не стал возражать Светозаров. — Принцип ее работы заложен в подборе шестерен…

Два часа конструкторы фирмы Билард а слушали Светозарова. Ни один из них не возразил ему ни словом. Когда он закончил технический разбор всех узлов станка, мистер Билард шепнул сыну:

— Вот таким я хочу видеть тебя специалистом. Этот русский медведь отлично знает не только историю станкостроения. Проводи его в сборочный и попытайся узнать впечатление о нашей организации труда.

Роберту не понравился лестный отзыв отца о «русском медведе», даже в какой-то степени унизил его. Но он ничем не выдал ущемленного самолюбия и попросил Риваса пригласить Светозарова в цех. Виктор снял с доски приколотые кнопками чертежи, аккуратно сложил их в папку, поблагодарил американцев за внимание. Как только он вышел из кабинета, миллионер, теряя обычную невозмутимость, вспылил:

— Чище надо работать! Да, да! Чище! Я надеюсь, этот урок нам пойдет на пользу!..

II

Сборочный цех завода Виктору понравился чистотой. Стеклянная крыша и огромные окна пропускали много дневного света, кондиционеры воздуха поддерживали в цехе постоянную температуру, цветы в огромных ящиках и пальмы в круглых кадках, установленные вдоль стен, радовали глаз зеленью, как бы заставляли человека чувствовать себя вне стен завода, рядом с живой природой. Но внешний блеск не заслонил главного от Светозарова — действия сборщиков. Одни быстро снимали детали с транспортеров, подносили к другим, те с каким-то отрешенным безразличием устанавливали детали на корпусах будущих станков, торопливо закрепляли и снова приступали к выполнению одной и той же операции. Ни бойкого говорка, ни шутки, ни смеха.

«Узкая специализация, — догадался Виктор. — Такая организация труда делает человека придатком машины. Но она очень выгодна хозяину».

— Этот цех — гордость нашей фирмы! — хвалился Роберт.

Будущий преемник фирмы сравнивал сборочный цех с земным раем. Виктор не пытался ему возражать, изредка поддакивал и видел настоящий ад. Вся культура производства имела одну цель: выжать из рабочего за восемь часов все силы. Светозаров попробовал представить себя на месте американского сборщика и со страхом подумал: «Такая организация труда делает человека автоматом».

— Станки, которые собираются в этом цехе, — подчеркивал Роберт Билард, — ценятся во всем мире на вес золота.

«И этот отравлен жаждой наживы, — подумал Виктор. — Неужели у них на уме только золото?»

На одной из сборочных площадок Роберт остановился и начал объяснять свое новшество. Оно заключалось в сборке станков по узлам. Роберт отметил, что такая организация труда позволяет собрать и наладить станок на два часа раньше обычного. Сын миллионера «уплотненные часы» перевел в количество экспортных станков, которые фирма может дополнительно выпустить за год, и, улыбаясь, назвал круглый куш прибыли. Один из рабочих во время разговора Роберта с Виктором присел отдохнуть прямо на пол. Стоило Роберту только взглянуть на сборщика, тот вскочил и приступил к работе. Подобную картину, когда рабочие присаживались отдыхать прямо на пол, Виктор увидел несколько раз и спросил у Роберта, почему сборщики не могут присесть на ящик или станок. Вопрос Светозарова остался без ответа. После он узнал: рабочие фирмы Биларда за восемь часов не имели права даже на минутную передышку. Кто осмеливался это делать, мастер или бригадир штрафовал нарушителя. В порядке исключения отдохнуть разрешалось сидя на полу.

Роберт Билард провел москвичей по всему цеху и показал площадку, где собираются станки для Советского Союза. Виктор попытался уточнить, сколько делается за смену зубодолбежных станков. Его интерес остался «незамеченным». Рабочие, действуя, как автоматы, продолжали свое дело.

— Почему они молчат? — удивился Светозаров.

— Одна наша пословица говорит, — сострил Роберт Билард, — время — доллары.

— Тогда и мы будем делать доллары.

Роберт, услышав о готовности Виктора приступить к работе, объяснил сборщикам, что те будут трудиться под надзором московских покупателей. Слово «надзор» он подчеркнул дважды. Рабочий лет тридцати испуганно посмотрел на Виктора. Роберт, пожелав советским специалистам успехов, попросил все замечания немедленно сообщать ему и походкой преуспевающего человека направился в стеклянную конторку. Виктор догадался, что из конторки хорошо просматривается весь цех, печально заметил:

— Еще одна тонкость в организации труда.

— В Испании на заводах тоже такие порядочки, — добавил Ривас.

— Ноги опухают, — пожаловался на русском языке тот самый рабочий, который испуганно смотрел на Виктора. — Пробовали протестовать, хозяин фирмы заявил: «Не угодно — берите расчет!»

— Вы русский? — удивился Светозаров. — Как вы сюда попали?

— Это скучная история. Зовут меня Андреем, фамилия Кулиш. Дорогой папаша, чтоб ему ни дна ни покрышки, в семнадцатом году нас сюда с Курской губернии притащил. В миллионеры хотел выбиться. Эх черт меня подери! — Андрей Кулиш, заговорившись, перетянул накидным ключом гайку и сорвал на шпильке резьбу. — Пятьдесят центов улетело из кармана!

III

Вечером Виктор и Антонио к гостинице «Волкот» подкатили на шикарной автомашине. Шофер объяснил, что по приказу хозяина фирмы считается личным слугой господина Светозарова и рад исполнять все указания.

— Не проехать ли нам по Нью-Йорку? — предложил Антонио. — Посмотрели бы город, немного развеялись… Я вижу, у тебя настроение не на высоте.

— В другой раз. Нас ждет язык и станок.

Виктор после занятий английским языком сел за письменный стол и на чистой странице крупными буквами написал: «Ремонт и наладка зубодолбежного станка». Первая техническая статья ему давалась трудно. Он перечитывал испещренные мелким почерком страницы, понимал, что статья слишком растянута, но ему почему-то было жалко сокращать абзацы но истории станкостроения, технического усовершенствования американскими конструкторами ряда узлов… Виктор попросил Антонио послушать статью и, не дочитав ее до конца, признался:

— По-моему, я ухожу от главного.

— Ты прав. Давай работать иначе: я перевожу описание станка на русский, ты его редактируешь, добавляешь кое-что от себя, и памятка слесарю-ремонтнику готова.

Техническая статья через две недели была закончена, но отправлять ее в Москву Светозаров не торопился. В сборочном цехе фирмы Биларда он подмечал все новые и новые секреты ремонта и наладки зубодолбежных станков, о которых в технических описаниях не говорилось ни слова, вносил их в статью, читал Ривасу и, как правило, осведомлялся:

— Тебе все понятно?

— Я — переводчик, — улыбался Антонио. — Если поработаю с тобой год, приобрету еще одну специальность.

Первые месяцы работы на фирме Биларда Виктору показались чертовски трудными. Он каждый день видел настоящую «свободу», после которой сборщики, пошатываясь, шли в душевые и там лежали на топчанах с поднятыми вверх ногами. В таком положении они отдыхали около часа, затем принимали душ и чуточку повеселевшими уезжали с завода. Виктора угнетала не только эксплуатация рабочих, но и цель узкой специализации. Рабочий, научившись ставить одну деталь на станок, отрабатывал приемы до автоматизма и, как правило, не мог читать чертежей. Главным лицом на сборке являлся высокооплачиваемый бригадир. Он доводил станок «до ума»: налаживал, заменял дефектные детали, опробовал в работе, но своими знаниями ни с кем не делился. Бригадиры на фирме подбирались надежные, преданные хозяину. Они-то больше всего и портили настроение Виктору. Стоило ему задать вопрос по наладке того или иного узла, бригадир тут же замыкался и, ссылаясь на сверхзанятость, продолжал «колдовать» у станка. Но последнее слово все-таки оставалось за Виктором. Без подписи Светозарова приемо-сдаточный акт на станок считался недействительным и фирма не имела права поклажу отгружать в порт. Во время подписания актов бригадиры, как говорится, ходили вокруг покупателя на цыпочках. Они знали: если «русский медведь» не подпишет акт, станок останется на сборочной площадке. Тогда хорошего не жди. Хозяин фирмы за каждую минуту простоя сборщиков высчитывал с бригадиров узаконенный штраф. Светозаров сразу взял на вооружение «закон» Биларда и постепенно приучил к порядку даже особо строптивых.

— Ты их сделал шелковыми, — радовался Антонио победам Виктора. — С одной стороны бригадиров давит хозяин, с другой — ты даешь прикурить.

— Мы не побирушки, — вспоминал Светозаров слова Якова Силыча Пятуни, — а солидные покупатели. Вот пусть они нас и уважают.

Бригадиры Биларда постепенно смягчились. Подобрать ключи к рабочим Виктору оказалось проще: заметит, что человек тянет из последних сил, подойдет и попросит разрешения то отверстия на корпусе станка посверлить, то ключом или шабером поработать… Сборщики охотно уступали свои места, восхищались мастерством Светозарова и, передохнув минут пять — десять, благодарили за помощь. Роберту Биларду действия Светозарова не нравились, но выражать протест открыто он не стал, поступил, как ему казалось, «дипломатично»: запретил рабочим давать пользоваться личным инструментом другим лицам. Тут-то и пригодился Виктору сработанный руками друзей инструмент. На другой день он прибыл в цех со своим чемоданчиком. Роберт Билард поинтересовался, какая нужда заставляет Светозарова брать в руки ключи, напильники…

— В Советском Союзе специалист должен не только знать, но и уметь.

— О, это интересно! Выходит, у вас готовят инженеров по нашей программе? Отец мне предоставил возможность закончить два института. Я могу слесарить, работать на стайках, собирать по чертежам любые узлы машин… Но я сейчас в этом не вижу необходимости. Инженер должен командовать.

— Это ваше личное дело, Роберт. Наш изобретатель радио Попов до конца жизни собирал схемы передатчиков и приемников своими руками.

— Такую работу я признаю только в медицине. В станкостроении конструктору не обязательно быть слесарем.

Разговор Виктора с Робертом услышал старый Билард. Он появился на сборке как раз в тот момент, когда Светозаров решил показать слесарю, как отшлифовать звездочку зубодолбежного станка. Деталь Виктор зажал в тиски, инструмент разложил на верстаке с правой стороны и приступил к работе. Стоял он у верстака, как учил Силыч, ровно и гордо, инструмент так и пел у него в руках. Минут через десять Виктор вынул из тисков отшлифованную звездочку, проверил ее на синьку.

— Разрешите взглянуть? — раздался за спиной Светозарова голос мистера Уоллеса Биларда. — О, у вас не только золотая голова! Такой класс чистоты не на всяком шлифовальном станке можно показать. Кто вас учил так красиво работать?

— Яков Силыч Пятуня, — ответил Виктор. — Бывший золотарь завода братьев Бромлей.

— 3олотарь… Это ювелир, да?

— Нет, в царской России золотарями называли людей, которые чистили уборные.

Миллионер долго и дотошно разглядывал звездочку, затем начал любоваться инструментом, поглаживая его сухими желтоватыми ладонями, удивлялся, что русские инструментальщики не уступают в мастерстве специалистам его фирмы, и, что-то сказав рабочему по-английски, направился в стеклянную конторку Роберта. Минут через двадцать рассыльный позвал в конторку и Светозарова. Приход Виктора старый Билард замечать не торопился. Он стоял у стола Роберта и о чем-то взволнованно говорил. Виктор по отдельным фразам догадался, что отец доказывает сыну о влиянии психологии на производительность труда и ругает его за наивные представления о советских специалистах.

— Я вас слушаю, мистер Уоллес Билард, — напомнил о себе Светозаров. — Вы просили меня зайти?

— О, да! Присаживайтесь за стол и помогите мне разобраться в одном вопросе.

— В каком?

— Я спорю с Робертом о влиянии психологии на рост производительности труда. Он не соглашается с моими выводами. Но правда на моей стороне.

— По такому вопросу я, пожалуй, не могу быть вашим арбитром, — попытался уклониться от беседы Светозаров.

— Нет, нет! — запротестовал старый Билард. — Скажите, психология влияет на рост производительности труда?

— Я этим вопросом не занимался.

— Пусть ваши мысли не совпадут с моими. Я не обижусь, если вы победите меня в дискуссии. Наоборот, буду очень рад, как у вас говорят, «развязать узелок». Я много повидал в жизни и, может быть, остаюсь не прав, что по некоторым вопросам не соглашаюсь с вашими представлениями о строе, обществе, но лично вы произвели на меня хорошее впечатление, — искренне говорил миллионер. — Когда Россией правил самодержец, наша фирма поставляла на царские заводы станки. Я тогда, молодой и здоровый, лет шесть прожил в России, бывал на заводах Москвы, Петербурга, Урала. Я видел русских мастеров, вместе с ними работал, но вы ни капельки не похожи на тех, которых я знал.

«Хитер старик! На какую же он удочку меня ловит?»

— Свои мысли я всегда выражаю свободно, — продолжал мистер Билард. — Вы — русский, но совершенно другой. Если ваш строй порождает таких людей, как вы, нам, американцам, стоит кое о чем подумать.

— Например?

— Хотя бы о влиянии психологии на рост производительности труда.

— Если начнем обсуждать этот вопрос, придем к марксистско-ленинской философии.

— Правда? — В поблекших глазах мистера Биларда вспыхнули огоньки. — Нет, нет! Я не о политике. Я о чистой коммерции. Ответьте, пожалуйста, почему мои рабочие после вашего прихода на сборку стали за смену собирать на один станок больше? Вам не кажется, что вы на них чем-то повлияли?

— Мы строго соблюдаем ваши условия.

— Сейчас речь о другом. Бригадиров относиться к себе с уважением вы заставили правами покупателя. А вот рабочих… Почему они не любят Роберта? Они прекрасно знают: бы примите станки и уедете. Но у Роберта им работать не год и не два.

Виктор молчал. И молчал потому, что рядом с собой видел коммерсанта, нащупывающего еще одну тропинку на пути к обогащению.

— Напрасно вы не спорите со мной, — пожалел мистер Уоллес Билард. — Но я решил сделать эксперимент и положить на лопатки. Завтра вы будете принимать станки на третьем участке. Я убежден: на этом участке через неделю повысится производительность труда.

— Позвольте, — возразил Светозаров, — мы уже как-то привыкли к вашим рабочим на первом участке, нашли с ними контакт…

— Вот-вот! — воскликнул старый Билард. — Вы хорошо ответили на мой вопрос. Именно контакт! Психологический контакт!

Виктор взглянул на миллионера и поразился его перемене. Старик как-то напружинился, расправил согбенные плечи, синеватые губы у него порозовели, и смотрел он на сына так гордо и самодовольно, точно собирался сказать: «Зеленоват ты, сморчок, со мною тягаться!»

Вы напрасно радуетесь, — решил Светозаров огорчить миллионера. — Психологический контакт имеет два плюса.

— А узелок я все-таки развязал!

— Нет, только нащупали.

— Нельзя ли проще?

— Боюсь, не поймете.

— Я?!

Светозаров задумался.

— Я слушаю.

— В России были два больших человека. Оба верой и правдой служили одному делу. Но народ их называл по-разному: одного «нашим», другого тоже «своим», но «барином».

— Вы о ком говорите?

— О двух политических деятелях.

— Я — коммерсант.

— Коммерция, мистер Уоллес Билард, выражает одну из форм политики.

— Я с вами не согласен.

— Коммерсант в своем деле имеет определенную цель?

— Конечно.

— Политика тоже. Согласны?

— Постойте… Вы, кажется, меня очень далеко завели.

— Я вас приблизил к истине.

— Политические деятели — это Ленин и Плеханов?

— Совершенно верно.

— Крепкий… Крепкий узелок.

— Наш разговор окончен?

Старый Билард, заложив руки за спину, приуныл. Он думал о чем-то большом, очень важном. Виктор Светозаров вышел из стеклянной конторки и торопливо зашагал на сборку. Ему хотелось в тот день принять еще пару станков. Роберт, проводив Светозарова злым взглядом, взорвался:

— Отец, меня удивляет твое отношение к русскому медведю!..

Старый Билард дал сыну выговориться, а когда тот немного остыл, поучительно произнес:

— Будь этот русский моим сыном, я бы доверил ему дела фирмы.

— Вот как! Выходит, я глупее?..

— Истина есть истина, — не повышая голоса, подтвердил старый Билард. — Тебе, дорогой, многому еще надо учиться. И еще: ты медленно взрослеешь.

— Отец, ты всегда русских считал тупицами, варварами…

— Мой мальчик, — вздохнул старый Билард, — светлейшие умы мира после Октябрьской революции в России прочили большевикам гибель. А они живут уже двадцать лет. И не только прожили — укрепили экономическое и политическое положение страны. Эта истина заставляет меня кое о чем задуматься. Ясно?

Роберт с удивлением взглянул на отца.

Глава четвертая

— Это от Силыча! Молодец Наташка! И старики… И старики написали! — ликовал Виктор. — А это?.. Да это же ребята с литейного пишут!

Волна радости захлестнула Светозарова. Он не заметил, как у Риваса плотно сжались губы. Перебирая стопку писем, Виктор готов был плясать от счастья. Антонио сиротливо присел на краешек стула. На сердце у него стало тоскливо и пусто. Ему в те минуты, наверное, вспомнилась родина, дочь и жена, оставленные в глухом местечке под Мадридом, такие же верные и чуткие друзья, которые прислали Виктору десятки писем, маленькие посылочки, обшитые белой тканью, новые книги…

— Антонио, это твое письмо! И это тебе! И еще два! — Виктор подал Ривасу четыре письма. — Эти две посылочки твои. О, и еще три! Ну, а за эту весточку, друг, плясать придется!

Виктор, разбирая почту, не видел, как Антонио, читая на конвертах фамилии, украдкой смахнул слезу.

— Ты послушай! Послушай, Антонио, о чем пишет Силыч! — Светозаров развернул тетрадные листки и хрипловатым, как у Силыча, баском начал читать: «Спасибо, хлопцы, за памятки по ремонту и наладке иноземных станков. Они, памятки, гарно подсобляют в работе. Ваши памятки пропечатывают в заводской газете „Двигатель“ и будут печатать книжкой, чтобы ее по всем заводам, куда поступают американские станки, поштвой разослать».

— А мне девушки из технической библиотеки вот что написали! — перебил Ривас Светозарова. — Вот дьяволы!

«Анатолий и Виктор! — предупреждали друзей москвички. — Вы там не очень-то заглядывайтесь на американочек. Узнаем — чубы вырвем!.. Вчера мы ездили всей комсомольской организацией на экскурсию в Звенигород. Ребята в Москве-реке наловили ведро плотвиц и сварили уху. Ваши порции заставили съесть Олю и Наташку. Они немного поломались, а когда мы их выкупали в реке прямо в одежде, форсить перестали».

— Ну и Силыч! Вот дает старина! — захохотал Виктор. — Ты послушай! Послушай, Антонио! «Я так тебе, Лексеич, промежду нами, значится, как бы сугубо лично, сопчаю: Наташка блюдет себя во всей справе. Ты за нее не сумлевайся и худой думки в голову брать не смей. Был у нас вечер самодеятельности, и она, Наташка, песни любовные на сцене пела. Чуйственно, сатана, пела. Я-то смекнул, что к чему, хотя давным-давно и позабыл, как ухлестывал за своей Ефросиньей, разумеется, когда она девкой была. А тут, Лексеич, когда Наташка-бестия, значится, все про любовь да про любовь пела, я вроде бы и помолодел да сдуру старухе помады на пятерку купил. Ну и задала она мне чертей! Уж лучше бы тог пятерик, коего понапрасну лишился, нам бы с твоим батькой в ресторации просидеть или на сугрево издержать, когда на Оку рыбачить поедем».

Телефонный звонок помешал друзьям нарадоваться новостями из Москвы. Председатель Советской закупочной комиссии попросил Светозарова и Риваса немедленно прибыть на совещание.

Здание Советской закупочной комиссии стояло почти рядом с гостиницей «Волкот». Виктор и Антонио минут через пятнадцать вошли в зал заседаний.

— Товарищи, приступим к делу. — Председатель Советской закупочной комиссии окинул взглядом собравшихся. — Мы получили письмо от Серго Орджоникидзе. Нарком благодарит нас за хорошую работу. График поставки металлообрабатывающих станков и кузнечно-прессового оборудования мы выполняем в намеченные сроки. — Председатель помолчал несколько секунд, вздохнул и немного тише продолжил: — Международная обстановка, товарищи, диктует действовать Энергичнее. Серго Орджоникидзе просит нас любыми путями заставить капиталистов досрочно выполнить наши заказы. Помните: станки помогают нам не только реконструировать заводы и развивать автотракторную промышленность…

Советские специалисты понимали, о чем не договаривает председатель, но выражать свои мысли вслух никому не хотелось. Светозаров наклонился к Ривасу и шепотом произнес:

— Неужели будет война?

Антонио, пожимая плечами, ниже опустил кудрявую голову.

I

После совещания Виктор и Антонио в «Волкот» направились пешком. На уснувшей улице, освещенной фонарями, стояли на постах дюжие полицейские. Виктору они показались вырубленными из камня, а когда один из них разбудил тишину цокотом кованых сапог, он вспомнил Курта Весселя. Тот точно так же шагал по каюте «Альберта Баллина», словно стремился подмять под себя москвичей и шагать все дальше и дальше. Американский полисмен отличался от Курта Весселя только тем, что в руках у него была дубинка, которой он помахивал с ленцой, стараясь этим подчеркнуть неограниченность власти.

В номере гостиницы друзья продолжили разбор почты и посылок. Антонио торжествовал. Москвичи написали ему на пять писем больше. Виктор, конечно, догадался, что это работа Силыча, и с какой-то особой теплотой подумал о большой человечности учителя-ворчуна. Антонио, перечитывая письма, удивлялся:

— Виктор, я не думал, что на вашем заводе у меня так много друзей. Эти письма я буду беречь всю жизнь.

— Посмотри, что нам девушки прислали! — поделился еще одной радостью Виктор. — Этот шарф тебе! Это мне! Это твои перчатки. И это твои…

— Дарю тебе одни! — подбрасывая на ладонях пушистый голубой шарф, засмеялся Антонио. — Можешь и вторые взять.

— Ты послушай, что пишут девчата! — Виктор помахал письмом и с нескрываемой гордостью за москвичек прочел: — «Дорогие Виктор и Анатолий! Когда с нами посоветовалась Дарья Федоровна, что послать вам в Америку, мы на комсомольском собрании швейной фабрики обсудили этот вопрос и, хотя с вами не знакомы, решили положить в посылку сборник русских песен, два шарфа, перчатки и носовые платки. Пусть наш скромный подарок будет вам таким же теплым и ласковым, как наша прекрасная Родина».

— Виктор, мы сегодня сто раз счастливые! — ликовал Антонио. — Нет, двести! Честное слово, двести!

Утром на фирму Биларда Виктор и Антонио приехали веселыми, бодрыми, как будто вернулись из дома отдыха.

— Вы сегодня случайно не именинники? — осведомился с усмешкой Роберт.

Виктор понял издевку будущего наследника фирмы, мог бы достойно ответить, но делать этого не стал. Он попросил Антонио объяснить Роберту, что их радость навеяна письмами заводских друзей из Москвы. Роберт поинтересовался, какую именно радость сообщили москвичи. Светозаров, зная, что любой разговор с Робертом тут же становится известным старому Биларду, сделал ход конем.

— Объясни ему, — попросил он Риваса, — что наши друзья на «Красном пролетарии» повысили производительность труда на десять процентов.

Как Виктор и предполагал, Роберт не удержался от соблазна поинтересоваться, за счет каких резервов московским станкостроителям удалось повысить нормы выработки, и, очевидно, поняв, что его вопрос проявлен слишком открыто, рассудил:

— Я понимаю: вы не имеете права разглашать секрет.

— Ошибаетесь, — ответил Светозаров. — К сожалению, нам пока неизвестно, как наши друзья добились таких успехов.

II

Дни пролетали за днями. Виктор приглядывался к организации труда на фирме Биларда и все больше убеждался: американцы много теряют машинного времени. По вечерам в гостинице он подсчитывал эти потери, находил пути, как их использовать на производство материальных ценностей, и останавливался на выводах: фирма может увеличить на восемь — десять процентов выпуск экспорта.

Старый Билард, изредка встречаясь с Виктором в цехе, по-прежнему держался гордо, высокомерно, но нет-нет и напоминал о психологическом контакте, который он, вопреки политике, сумеет поставить на службу чистой коммерции. Виктор не пытался возражать миллионеру с той прямотой и откровенностью, как во время беседы в конторке Роберта, даже соглашался признать себя побежденным, если мистер Уоллес Билард поставит его лицом перед фактами.

— Не торопитесь, — щурил глаза миллионер. — Вашу мысль я обязательно использую для дальнейшего процветания моей фирмы. Несколько узелков я уже развязал. Результаты, смею заметить, утешительные.

Мистер Уоллес Билард своему слову оказался хозяин. Он недели через две ввел на сборке станков паузы. Каждый рабочий после трудового часа имел право, не присаживаясь на пол, отдохнуть пять минут. Во второй половине дня время отдыха увеличивалось еще на две минуты. Новый распорядок трудового дня принес первые результаты: выработка сборщиков повысилась на два-три процента. Миллионер торжествовал:

— Что вы теперь, господин Светозаров, скажете о психологическом контакте? Учтите, это только начало.

Первый успех обрадовал мистера Биларда, и он через неделю, чего никак не ожидали рабочие, незначительно повысил оплату труда поденщиков. Свои «реформы» миллионер проводил шумно, под знаменем свободы, неусыпного радения за благополучие рабочего люда… Буржуазные газеты Нью-Йорка не скупились делам «отца рабочих» отводить полосы. Один раз они даже опубликовали его статью «Психологический контакт без политики». В этой статье миллионер вел диспут с одним инженером из Советской России, которого называл вымышленным именем, лишь только с той целью, чтобы не опозорить «положенного на лопатки» собеседника.

Виктор Светозаров, проверив десятки раз потери машинного времени на фирме Биларда, пришел к председателю Советской закупочной комиссии с конкретным предложением. Его задумку комиссия обсудила немедленно, взвесила, как будет миллионер реагировать на возможность увеличить доходы, и решила предложить метод Светозарова только в том случае, если старый Билард согласится ускорить сроки поставок экспорта в Советский Союз. Разговор на эту тему с миллионером комиссия поручила провести тоже Светозарову. В предстоящей беседе Виктору посоветовали действовать по принципу взаимовыгодной торговли.

Старый Билард, развивая теорию психологического контакта без политики, искал новые пути к наживе. Он целыми днями ходил по цехам, беседовал с рабочими, иногда задерживался на третьем сборочном участке, где Светозаров и Ривас принимали станки, и осторожно закидывал удочку:

— Я вот о чем хотел с вами поговорить, господин Светозаров. Вот вы работаете у меня почти год. Не кажется ли вам производительность труда на моей фирме ниже, чем, скажем, у вас?

— Кое в чем вы нас обошли, — подхваливал Виктор миллионера. — В цехах вашей фирмы чище, больше света, простора…

— Время и вам поможет взять этот барьер. Меня интересует производительность труда ваших рабочих.

— Краснопролетарцы на ваших станках выпускают за смену продукции больше на десять процентов.

— Неужели?

— Точно.

— За счет мускульных усилий?

— Нет.

— Тогда, в чем причина?

— Видите ли, мистер Уоллес Билард, — увертывался от прямых ответов Светозаров, — такой разговор надо вести с карандашом в руках, слова подкреплять цифрами…

— Господин Светозаров, я, например, к этому готов в любую минуту.

— Я подумаю и завтра дам ответ, — согласился Виктор. — Хотелось бы потолковать, как у нас говорят, с глазу на глаз.

— Я вас понял, господин Светозаров.

На другой день, едва Виктор и Антонио появились на сборке, миллионер встретил их обвораживающей улыбкой. Светозаров, не ожидая намеков о предстоящей беседе, заявил:

— После работы, мистер Уоллес Билард, я готов с вами поговорить.

— А что нам мешает это сделать сейчас? Сборку и наладку станков может принимать ваш друг. Он, как я заметил, в этом деле разбирается не хуже нас.

Светозаров попросил Риваса остаться на сборке и выразил готовность отправиться с мистером Билардом на беседу. Хозяин фирмы от радости превзошел себя: отметил хорошую работу сборщиков третьего участка десятью долларами и, наказав им трудиться еще лучше, взял Виктора под руку. По дороге к своему кабинету миллионер вкрадчиво осведомился:

— В ресторане поговорим или на даче?

— Как вам угодно. Для меня главное — результат.

— Я вас понял.

Автомобиль свернул с шоссе и долго катил по узенькой дороге, обсаженной фруктовыми деревьями. Черная лента асфальта наконец уперлась в чугунные ворота высокого забора. Тяжелые ворота тут же бесшумно открылись, и машина подкатила к белому особняку. Виктора поразили чистота и обилие цветов на даче миллионера. Мистер Билард вежливо предложил ему пройти в беседку.

Летняя беседка оказалась круглым плавающим домиком, причаленным к берегу узкого канала. Миллионер приказал мотористу «поднять паруса». Плавающий домик тихо отчалил от берега, по узкому каналу вышел в круглое, как чаша, озеро и вскоре отдал якорь у высокой скалы. Моторист сел в маленькую лодочку и погнал ее в сторону канала.

— Я вижу, господин Светозаров, вам понравились эти красота и простор. — Старый Билард широким жестом указал на свои владения. — Мне приятно здесь вспоминать молодость, поговорить с друзьями, немного выпить и свободно отдохнуть. Прошу, господин Светозаров, в мой теремок.

Любимым теремком миллионера в плавающем домике был небольшой зал. В центре зала стоял круглый столик, уставленный яствами и напитками.

— Пожалуйста, господин Светозаров, — указал на мягкое кресло старый Билард. — Я так люблю здесь поговорить откровенно и просто. Скажите, пожалуйста, свое мнение о Роберте. Говорите прямо, хотя он и мой сын.

Светозаров, уловив в голосе старого миллионера искренность, решил ответить тем же.

— На большое дело Роберт пока слабоват, — наполняя бокал вином, сказал Виктор. — И слабоват потому, что постоянно чувствует рядом большую опору.

— Благодарю. Но это не главный его недостаток. Я думал, вы скажете о Роберте грубее.

— Может быть, он со временем научится вашей оперативности, — продолжил Светозаров, — глубокому анализу происходящих событий в среде рабочего класса, но пока он над Этими вопросами не задумывается, не верит в силу, которая способна противопоставить себя капиталу. Вы, мистер Уоллес Билард, хотя и пытаетесь казаться коммерсантом, прелюде всего политик. Вы всегда держите руку на пульсе международных событий, анализируете их причины, изучаете следствия и таким образом не только находите выходы из трудного положения, но и не даете фирме разориться.

— Не ожидал, господин Светозаров! — откинувшись на спинку кресла, улыбнулся миллионер. — Честное слово, не ожидал от вас такой точной характеристики.

— По-моему, я не ошибся.

— Я этого не отрицаю. Налейте, пожалуйста, мне виски. Теперь, господин Светозаров, начнем о главном. Я прекрасно понимаю, что вы подвергаете себя риску. Но ваш риск будет… Как бы точнее выразить это слово? — Старый Билард изучающе посмотрел на собеседника. — Я, господин Светозаров, достойно оценю вашу услугу.

— Если вы, мистер Уоллес Билард, решили брать меня с этой стороны, — встал из-за стола Светозаров, — ничего не выйдет. Только на определенных условиях мы даем гарантию, что доходы вашей фирмы увеличатся на десять процентов. Надеюсь, вы не против такой прибыли?

— Коммерция — основной рычаг моей фирмы.

— Если желаете увеличить доходы, подпишите новый договор о сроках поставки станков и кузнечно-прессового оборудования.

— Он реальный?

— Как рост производительности труда.

— Это интересно! Чем вы можете гарантировать рост производительности труда на моей фирме?

Виктор начертил на листке бумаги корпуса станков, пометил цифрами их вес в килограммах и, глядя на повеселевшего миллионера, заметил:

— На каждом корпусе вы теряете тридцать — сорок килограммов литейного чугуна. На московском заводе «Станколит» разработана новая технология корпусного литья…

— Продолжайте, господин Светозаров, — выпрямился в кресле старый Билард. — Я уже подсчитал годовую экономию литейного чугуна в тоннах и долларах.

— Вторым резервом роста производительности труда является машинное время.

— Машинное?..

— Ваши станки каждую смену простаивают из-за переналадки полтора часа. Наши станкостроители разработали ряд приспособлений, позволяющих сокращать потерю машинного времени до минимума.

— Правда?

— Вы можете в этом убедиться через два-три дня.

— Сколько стоят ваши патенты?

— Один процент от роста ваших доходов.

— Вы успели и это подсчитать?

— Приблизительно.

— Итак, я раньше срока поставляю вам оборудование и станки, вы продаете мне патенты ваших приспособлений?

— Внедрение приспособлений на вашей фирме я беру на себя.

Сколько будет стоить техническое руководство?

— Оно не превышает цены одного зубодолбежного станка.

— Разве это мало?

— Для Советской России — капля в море.

— Может быть, но мой прадед начинал дело с кузнечного меха и наковальни. — Старый Билард наполнил фужер содовой водой. — Когда я могу познакомиться с патентами?

— Время — доллары!

— Патенты в вашей закупочной комиссии?

— Да.

Мистер Билард закурил сигару, прошелся по уютному

Залу и, выйдя на палубу, поднял на мачте плавающего домика зеленый вымпел. Минут через пять из канала выскочила лодочка и стала быстро приближаться к высокой скале.

Глава пятая

В гостиницу из города Антонио вернулся скучным, подавленным, прилег в номере Виктора на диван и отрешенно уставился в потолок. Светозаров видел, что Ривас чем-то встревожен, но докучать другу вопросами не стал. Антонио минут тридцать полежал на диване, чертыхнулся и швырнул на стол измятую газету. Виктор на первой полосе увидел марширующих франкистов и немецких штурмовиков. Подпись под снимком вещала: «Мадрид очищен от испанских коммунистов». Газету Светозаров выбросил в корзину и, взглянув на Риваса, спросил:

— Неужели они всю Испанию зальют кровью?

— Центральный комитет нашей партии призывает всех коммунистов к оружию. Я завтра отправляюсь на родину.

— Правда?!

— Сегодня я встречался с нашими моряками — коммунистами, ходил в ваше посольство…

— Антонио, но ведь у тебя советский паспорт?

— Он мне и помог. Ваше посольство зафрахтовало испанское торговое судно для перевозки станков. Я иду на нем до Одессы как советский специалист. А там…

Друзья помолчали и обнялись. Работа на фирме Биларда как-то сблизила их, породнила. Они так привыкли друг к другу, словно с детских лет росли под одной крышей.

— Решение партии для меня — приказ! — выпуская из объятий Виктора, сказал Антонио. — Ну, чего ж мы стоим? Я хочу сегодня приготовиться в дорогу.

Сборы в дальний путь были короткими. Виктор помог другу уложить в чемодан необходимое: чистую робу, бритвенный прибор, полотенце… Письма и подарки Антонио решил отослать из Одессы в Москву посылкой и печально пояснил Виктору:

— Жаль с ними расставаться, но так надо. Последнюю мою просьбу узнаешь завтра.

Вечер разлуки Светозаров и Ривас договорились провести где-нибудь за Нью-Йорком, подальше от городского шума.

Виктор позвонил в таксомоторный парк. Дежурный охотно принял заказ и заискивающе объяснил, что машина будет дожидаться; джентльменов у подъезда гостиницы.

Такси, как и обещал дежурный, через пять минут подкатило к «Волкоту». Виктор и Антонио сели в машину. Водитель вежливо осведомился:

— Куда прикажете?

— Хотелось в загородный ресторанчик, — ответил Виктор.

— О’кэй! — улыбнулся водитель. — Я отвезу вас в «Белые березы». В этом ресторане обычно собираются русские Эмигранты, но сегодня там свободно. Они в своем клубе встречают своего шефа — господина Троцкого.

Ресторан «Белые березы» оказался тихим, уютным местечком. Официант, угодливо сгибаясь, предложил гостям пройти в большой зал. Стилизация зала под Древнюю Русь поразила Виктора безвкусицей. Ему не хотелось садиться за тяжелый дубовый стол, накрытый белой скатертью, видеть ряженного под русака дылду с холодными судачьими глазами. Рыжий был одет в льняную рубаху, шитую на груди васильками, обут в лапти, на взлохмаченной голове у него гнездился картузик, в руках — двухрядка. Как только Виктор и Антонио остановились у стола, рыжий рванул на двухрядке «Коробейники» и запел:

— Ой, полна-полна уже когобоцка…

— Накройте для нас столик на террасе, — попросил Виктор официанта. — Рыжему передайте доллар и скажите, пусть не уродует русскую песню.

— Я могу итальянские, французские, немецкие, — получив доллар, похвалился горе-певец. — Желаете, исполню индийские…

— Лучше пойте свои, — посоветовал Светозаров.

— Могу и свои! — часто мигая красными веками, выразил готовность рыжий.

Тишина, чистый воздух, бархатистое небо над головой с крупными звездами и робкий шум листвы на деревьях действовали на Виктора и Антонио как-то успокаивающе. Они, сидя за круглым столиком, вспоминали Москву, радовались одержанной победе над Билардом и ни слова не говорили о разлуке.

Беседа друзей иногда прерывалась. Случалось это в те моменты, когда из зала на террасу доносились фальшивые «Коробейники». Виктор посылал через официанта неистовому певцу двадцать центов, чтобы тот наконец умолк, и друзья снова вспоминали то один случай из московской жизни, то другой… И все они им казались бесконечно дорогими, неповторимыми. Как-то само собой получалось, что больше говорил Виктор. Антонио иногда дополнял его рассказы, точнее — вставлял в них свои впечатления о Москве, но больше всего ему нравилось говорить о русском народе.

— Среди ваших людей становишься чище душой! — с жаром доказывал Антонио. — Русские подкупают искренностью, честностью… А знаешь почему?

— Скажи.

— Ленин! У вас есть Ленин! Русские стремятся быть хоть капельку похожими на Ильича. Я правильно говорю?

— Пройдет десять — пятнадцать лет, и наш народ станет еще лучше… Антонио, угостим шофера пивом?

— Вот и факт! — улыбнулся Ривас. — Это чисто русская черта. Вы не можете жить, чтобы не сделать человеку хорошее.

Таксист поблагодарил джентльменов за высокую честь, но присесть рядом отказался.

— Не имею права, — объяснил он. — Если разрешите, я выпью кружку пива за отдельным столиком.

В ресторане «Белые березы» Светозаров и Ривас отдыхали часа четыре, а когда сели в машину и поехали в гостиницу, таксист сообщил неожиданную новость. Виктор и Антонио удивились событиям на фирме Биларда и попросили шофера рассказать обо всем подробнее.

— Вечерняя смена, — поведал таксист, — остановила станки. Мистер Уоллес Билард вызвал полицию и приказал бастующим немедленно получить расчет. Рабочие встретили приказ требованием: «Увеличить зарплату на пять процентов!» Полиция стала выгонять рабочих из цехов. Многие ушли, но были и такие, кто сопротивлялся…

— А почему они забастовали? — поинтересовался Виктор.

— Все началось после внедрения на заводе каких-то приспособлений, — вздохнул таксист. — Мистер Уоллес Билард получит большие доходы, рабочие — ничего.

Новость больше огорчила, чем обрадовала Виктора. Он понимал: забастовка сорвет досрочную поставку оборудования и станков в Советский Союз. Такого поворота в деле Светозаров не ожидал. В душе он соглашался с требованиями американских рабочих, но, с другой стороны, забастовку считал преждевременной.

«Рановато начали, поторопились, — размышлял Виктор. — Выполнили бы наши заказы — и хозяина за горло!»

Таксист подогнал автомашину к подъезду гостиницы, получил положенное и укатил. Виктору захотелось немного побродить по ночному Нью-Йорку. Антонио понял его желание без слов и предложил сфотографироваться в новом фотоателье, которое открылось неподалеку от гостиницы.

Голубая реклама, подмигивая и рассыпаясь веселыми огоньками, обещала клиентам лучшие в мире фотографии. В огромном холле фотоателье Светозарова и Риваса, чего они никак не ожидали, встретил бывший официант парохода «Альберт Баллин», тот самый Борис Адамович Выдыбай, который советовал им не связываться с Куртом Весселем и дрожащим голосом рассказывал о бесчинствах немецких штурмовиков. Борис Адамович, улыбаясь золотозубым ртом, предложил старым знакомым угоститься чашечкой кофе.

Просторная комната, названная Борисом Адамовичем кабинетом, была меблирована с врожденной жадностью, но так хитро и умело, что посетитель этого почти не замечал. Антонио, присаживаясь в плетеное кресло, взял со стола набор открыток, взглянул на одну и брезгливо подал Виктору.

— Что это? — удивился Светозаров. — Неужели старик занимается?..

— Американский стриптиз. О, на открытках и цена указана! Пятьдесят центов набор. Выпуск фирмы «Приятные ощущения».

— Кто-то забыл, — решил Виктор. — Старик на такую дрянь не станет тратить деньги.

— А почему тратить? Почему не наживаться? Да, да! Вот еще один подарочек фирмы…

— Да это же настоящее скотство!

— Еще наборчик.

Шаги за стеной помешали Виктору и Антонио просмотреть «шедевр» фирмы. Они положили его на прежнее место и увидели на пороге Бориса Адамовича. Выдыбай приближался к ним воробьиной походочкой, лысую голову держал чуточку набок, но так сильно откинутой назад, точно старался показать, как он смотрит на окружающих, глаза у него плясали в орбитах, толстогубый рот сладко улыбался.

— Друзья! — остановившись у стола и покачиваясь на носках лакированных туфель, объявил Выдыбай. — Моя дочь Ия желает вас угостить черным кофе!

В кабинет вскоре вошла стройная красавица лет шестнадцати. Черные косы у нее на голове были уложены короной, блестящие, как кусочки антрацита, глаза смеялись. Она поставила на стол три чашечки горячего кофе, застенчиво поклонилась гостям и удивительно легкой походной упорхнула к двери.

— Беда! — пожаловался Борис Адамович. — Пока выведешь детей в люди — наплачешься. Яна кое-как удалось пристроить в ресторан «Белые березы». А вот Ию… С ней одно горе. Яна, правда, выручил талант. Если бы вы послушали, как он поет!..

— Спасибо! — поблагодарил Светозаров. — Слушали.

— Вы были в ресторане «Белые березы»? Надеюсь — поражены!

— Действительно, — поддакнул Ривас.

— Милые друзья! — просиял Выдыбай. — Вы можете чертовски помочь Яну. Здесь без рекламы любому товару и таланту — гроб! Похвалите Яна немножечко, совсем чуть-чуть, в одной вечерней газетке. У него, честное слово, вырастут крылья!..

— Борис Адамович, вы сейчас живете в Нью-Йорке? — решил перевеети разговор на другую тему Светозаров. — Как вам все-таки удалось выехать из Германии?

— Ой, не говорите! Я стал совсем нищим человеком! Да, я забыл вам сообщить приятную новость: Курт Вессель убит в Мадриде.

— Лучше бы это сделали сами немцы, — глухо проговорил Ривас.

— Что вы? — съежился Борис Адамович. — Разве такое возможно в Германии?

— Смотря как действовать, — не сдавался Ривас. — В Испании все-таки смогли?

— Там коммунисты — во! — Выдыбай поднял над головой кулак. — Они себя в обиду не дадут!..

— Если бы не Гитлер и Муссолини, — нахмурился Ривас, — испанский народ давно бы свернул шею франкистам.

— Вы правы. Гитлер — главный бандит в этой шайке. Он может залить кровью весь мир.

— Это точно, — согласился Ривас. — Если не свернут ему шею, он доберется и до Нью-Йорка.

— Неужели? Нет, этого не будет! Правда, не случится?

— Время покажет, — поднялся из кресла Ривас и задал Выдыбаю неожиданный вопрос: — Это ваше фотоателье?

— Что вы? Разве я могу иметь такие деньги? Я на последние гроши арендовал это помещение и, кажется, окончательно вылечу в трубу.

— Будете заниматься фотоискусством — вылетите. Пойдете другой дорогой — обогатитесь.

— Друзья, — пошел на попятную Борис Адамович. — Вы же пришли фотографироваться. Прошу в зал.

— Мы действительно хотели сфотографироваться, — подтвердил Светозаров. — Но только не здесь. Хотелось на природе.

— Когда? Сколько вас будет человек? Вам потребуется такси для поездки за город?..

— Завтра все объясним. Мы живем здесь рядом.

— В гостинице «Волкот»? Разрешите записать ваши телефоны? Когда прикажете позвонить?..

Виктор и Антонио, выйдя из фотоателье, быстро зашагали к гостинице. Пройдя метров сто пятьдесят, они сбавили шаг. Первым заговорил Светозаров.

— Не пойму я Выдыбая, — начал он вспоминать разговор с Борисом Адамовичем на пароходе. — В Россию он прибежал из Польши в первую империалистическую. В Петербурге имел ювелирную мастерскую. В революцию убежал из России в Германию. Теперь мы его встретили в Нью-Йорке. Странный тип, верно?

— Вон ты о чем, — засмеялся Ривас. — Не поймешь Выдыбая? А я вижу его насквозь. В Америку он приехал не с пустым карманом. Сына устроил в ресторан с прицелом, как это заведение дешевле и быстрее прибрать к рукам. Фотоателье арендует с надеждой нажить куш на порнографии. Эту продукцию, наверное, сбывает его дочь. Как ты думаешь?

— Тут ты, Антонио, перехватываешь.

— Нет, дорогой, — положил Ривас руку на плечо Светозарова. — Я говорю истину. Святого в жизни для Выдыбая, кроме денег, ничего нет. Он человек особый.

— Как это понять?

— Торгаш…

Светозаров и Ривас, беседуя о Выдыбае, вошли в холл гостиницы. Антонио направился к служащему уплатить за проживание. Виктор, заглядевшись на безделушки под стеклом витрины, не заметил, когда к нему подошел Андрей Кулиш.

— Я к вам. — Кулиш тронул Светозарова за локоть. — Я прибежал вам сообщить…

Виктор, Антонио и Андрей вышли из холла гостиницы и присели в скверике на скамейку. Ночь стояла теплая, светлая и тихая.

— Я слушаю, — напомнил Светозаров Кулишу. — Постарайся быть кратким.

— На фирме Биларда…

— Нам все известно. Но мы не имеем права вмешиваться в такие дела. И вообще…

Светозаров раскурил сигарету, затянулся раз, другой, но так и не смог объяснить своего «вообще».

— Я понимаю, — опустил голову Кулиш. — Я хотел поговорить с вами о забастовке. Мы же не хотим вам плохого…

— Кто это вы? — осведомился Светозаров. — Кого имеете в виду, кроме себя? Вам не кажется, что вы переоцениваете свои возможности. Откровенно говоря, забастовка в данный момент бьет не только по карману хозяина, но и… по нашим заказам. Но в такой сложной обстановке, господин Кулиш, мы с вами не разберемся. Да и не следует нам этим заниматься. Я стремлюсь только к взаимовыгодной торговле.

Кулиш, выслушав Светозарова, намекнул на то, что он мог бы с помощью «своих ребят» за определенное вознаграждение прекратить забастовку.

Виктор закурил вторую сигарету и, повернувшись к Андрею, заговорил резче:

— Считайте, что у нас с вами не было никакого разговора о забастовке. Не наше это дело. Выполнение заказов будет решаться на более высоком уровне. Ясно?

— Извините, — замялся Кулиш. — Я хотел вам и себе только хорошего. Но мистера Биларда мы прижмем!

— Это дело самих рабочих!

Виктор и Антонио пожали Кулишу руку. Андрей вышел из скверика на тротуар. Его шаги в ночной тишине застучали гулко и твердо. Он уходил быстро все дальше и дальше. Светозаров и Ривас молча смотрели ему вслед. На освещенном перекрестке Андрей остановился, помахал шляпой и скрылся в узком переулке.

Утром, едва над Нью-Йорком начал заниматься туманный рассвет, к подъезду гостиницы «Волкот» подкатило такси. Два пассажира сели на заднее сиденье. Один из них попросил шофера:

— Пожалуйста, в торговый порт.

Такси развернулось на каменном пятачке и помчалось по безлюдной улице. Два пассажира понимали друг друга без слов. Когда один из них опускал голову, другой стискивал унывающему руку и ободряющим голосом заверял:

— Все будет хорошо!..

Друзья у ворот торгового порта расставались недолго: обнялись, но русскому обычаю трижды поцеловались.

— Моя последняя просьба в письме, — напомнил Виктору Антонио. — Я его оставил в твоем номере на столе. Ну, друг, прощай! За все большое спасибо!

Две руки, одна, широкая и тяжелая, другая, маленькая, но цепкая и сильная, сплелись в пожатии. На кораблях забили склянки. На одном они зазвенели протяжно, мелодично и, как показалось Светозарову, зовуще. Антонио предъявил чиновникам документы, вещи и направился к причалу. Виктор на такси укатил в город.

В номере на столе Светозаров нашел письмо Риваса.

«Дорогой друг! — писал Антонио. — Я не хочу думать о плохом, но может всякое случиться. Моей дочери Марии три года. Если потребует обстановка, жена пойдет вместе со мной… Марию тогда считай своей дочерью. Я верю: ты будешь ей хорошим отцом и таким, как мне, другом».

Последнюю строчку письма Виктор прочел дважды. Ему не хотелось верить в разлуку с Ривасом, в неизбежность «всякого случая», и он про себя подумал: «Штурмовые отряды гитлеровцев сегодня помогают франкистам душить испанский народ. Завтра они могут полезть на Францию… А послезавтра?..»

Стенные часы пробили девять. Мягкий мелодичный звон Виктору показался похожим на далекий зов набата. Он, прохаживаясь по номеру, припоминал доверительный разговор в Москве в здании Наркомата. Каждое слово наркома и та сдержанность речи, присущая ему, подчеркнутая задумчивым молчанием, помогали Светозарову глубже понять важность порученного дела.

«Станки — эго оружие, танки, самолеты для Красной Армии, — размышлял Виктор. — Надо сделать все, чтобы фирма Биларда досрочно выполнила наши заказы».

Думы Светозарова прервал телефонный звонок.

— Вас беспокоит шофер, — раздался в трубке бойкий голос. — Разрешите подать автомашину?

— Приезжайте.

По дороге на завод шофер рассказал Светозарову, что забастовка во всех цехах прекратилась и мистер Уоллес Билард чувствует себя на седьмом небе,

— Он сейчас у себя?

— Вас к нему?

— Нет, в сборочный, — ответил Виктор и стал обдумывать предстоящий разговор с миллионером. Просить сразу у старого Биларда Андрея Кулиша к себе в переводчики Светозаров не хотел. Мало ли какие у них отношения? Чего доброго, хозяин фирмы и его, советского специалиста, причислит к организаторам забастовки.

В цехе Виктор, как обычно, помогал то одному, то другому рабочему, стараясь интуитивно понять их настроения. Сборщики, подмигивая Светозарову, работали с веселым азартом и небывалым упорством. Бригадиры, наоборот, держались высокомерно, громче и злее покрикивали на рабочих. Виктор понимал причину такого поведения преданных Биларду людей. Хозяин фирмы имел право за их счет возместить убытки, причиненные забастовкой, выставить неугодных за ворота… И выставить не просто, выставить с ярлыком ненадежного человека.

Разговор Светозарова с Кулишом состоялся в обеденный перерыв. Виктор подошел к верстаку, где Андрей обычно съедал бутерброды, поздоровался и, как бы между прочим, спросил:

— Андрей, сколько тебе платит хозяин фирмы?

Кулиш назвал заработок. Виктор объяснил, что готов пригласить его переводчиком, если, конечно, согласится старый Билард.

— Это серьезно? А где Антонио?

— Уехал на родину. Мать у него сильно болеет.

— Я думаю, мистер Уоллес Билард возражать не будет, — повеселел Кулиш. — Работаю я честно, аккуратно… Поговорите с ним.

— Я постараюсь это сделать сегодня.

Виктор хотел побеседовать с мистером Билардом вечером, но миллионер появился в цехе после обеда и, поздоровавшись со Светозаровым, поинтересовался:

— Вы сегодня один работаете?

— У Антонио большое горе. Он отправился домой на испанском судне.

— Какое горе?

— Тяжело заболела мать.

— Печально, — посочувствовал миллионер. — Теперь вам пришлют нового переводчика?

— Вероятно, — согласился Виктор. — Но мы замечали здесь людей, прилично владеющих языками, и, кажется, могли бы временно воспользоваться их услугами.

— Как вам угодно, — рассеянно ответил Билард, роясь в бумагах. Он все же пожелал уточнить, кого это русские считают здесь знатоками языков.

— На несколько дней, до приезда нашего переводчика, — подчеркнул Виктор, — обязанности его мог бы выполнять господин Кулиш. Пригласим его.

— Кулиша?! — иронически улыбнулся мистер Билард. — Сына того русского эмигранта-чудака, который хотел у нас выбиться в деловые люди?

— Я не знаю отца Кулиша.

— Его отец тут начинал дело с дамских шляп. Пока он настраивался на выпуск голубых, мода избрала — зеленые. Пока чудак возился с зелеными, дамы предпочли — соломенные. Короче, прошляпил он половину своих капиталов и занялся выпуском галош. С галошами тоже сел в галошу и решил стать фермером. Три года о его делах рассказывали анекдоты. Наши фермеры специально ездили к нему учиться. Да, да! Они учились у него, как не следует вести хозяйство. Когда его доходы от учеников пошли на убыль, он продал землю и открыл кабак «Белые березы». Тут его дела пошли в гору. Но вскоре такое случилось! — Старый Билард расхохотался до слез. — Заехал в его кабак Троцкий и заказал говяжью отбивную с луком. Кулиш сам обслуживал гостя и подал отбивную с жареным луком и рыжими тараканами. Вечерние газеты Нью-Йорка писали, как рвало Троцкого за столом, печатали рисунки, фотографии… Но это история минувших дней. Выходит, вы решили сына этого чудака взять переводчиком?

— Да, мистер Уоллес Билард.

Миллионер справился о зарплате Кулиша и, услышав ответ, порекомендовал Виктору остановить выбор на одном американце из порядочной семьи, который и вести себя может в высшем обществе, и способен достойно оценить солидную зарплату. Светозаров стоял на своем.

Кулиш подходил ему не только знанием языков, но и большой осведомленностью в области американского станкостроения. Похвала технических способностей Кулиша понравилась хозяину фирмы, даже в какой-то степени возвысила его в глазах советского специалиста. Он долго подчеркивал, что на его фирме порядочный рабочий всегда может выйти в деловые люди, затем еще раз намекнул, что Кулиш не умеет себя подать в высшем обществе, и, как бы делая одолжение, попросил по телефону Роберта прислать Кулиша.

Дверь в кабинете, старого Биларда Андрей приоткрыл робко и вежливо напомнил о себе:

— Я к вашим услугам.

— Что вы будете делать, если вам станут платить вдвое больше? — поинтересовался миллионер. — Говорите честно.

— Половину заработка буду отдавать деловым людям под проценты и по мере накопления средств займусь бизнесом.

— Похвально. Надеюсь не так, как отец?

— Мистер Уоллес Билард, дайте мне тысячу долларов, и я через месяц буду иметь десять.

— Серьезно? На каком деле?

— Секрет коммерсанта.

— Умно! Теперь вот о чем: господин Светозаров по моей протекции готов взять вас переводчиком. Согласны?

— Мистер Уоллес Билард!

— Хорошо! Зайдите в цех и скажите о нашем решении бригадиру.

Андрей тихо вышел из кабинета и робко прикрыл дверь. Миллионеру учтивость Кулиша пришлась по душе. Он, вспомнив случай с жареными тараканами, снова расхохотался до слез. Светозаров поблагодарил старого Биларда за услугу и, направляясь в цех, подумал: «Когда же Кулиш был самим собой?»

Глава шестая

Голоса подгулявших гостей затихли. Дарья Федоровна Светозарова утицей проплыла меж столами к раскрытой двери. Виктор повернул голову в ту сторону, куда были обращены взгляды других, и увидел Наташу. Она показалась ему красивее, чем была два года назад, но ее большие голубые глаза, смотревшие с удивлением и растерянностью, стали задумчивыми, грустными. Виктор в первые минуты не заметил рядом с любимой смуглую худенькую девочку. Когда мать, наклонившись, взяла малышку на руки и начала ее целовать, он пристально посмотрел на отца. Алексей Андреевич повернулся к Якову Силычу с таким видом, точно хотел что-то сказать. Виктор, чувствуя прикованное к себе внимание заводских друзей, взглянул на бывшего учителя.

— Вишь ли, дело-то какое, — пробасил Силыч. — Поначалу, значится, мы хотели прописать все как есть… Тут, одним словом, меня виновать. Душу твою не велел никому бередить. Вот так, значится, Лексеич.

Десять шагов от стола к двери Виктору показались самой длинной дорогой в жизни.

«Я верю: ты будешь ей хорошим отцом, — вспомнились ему строчки из письма Риваса, — и, как мне, настоящим другом»,

Виктор на виду у гостей поцеловал Наташу в губы и, взяв у матери смуглую девочку, прижался щекой к ее черной головке. Малышка, упираясь дрожащими ручонками ему в грудь, залепетала:

— Нэ па-по… Нэ па-по…

— Я — Виктор! — лаская девочку, пытался объяснить Светозаров. — Я друг твоего папы. Антонио мой друг…

— Нэ па-по, — лепетала смуглянка, протягивая ручонки к Наташе. — Нэ па-по…

— Марийка привыкнет, — успокаивала Наташа Виктора. — Она девочка умная, ласковая…

— Факт, все поймет, — подтвердил Силыч. — Марийка, ходи-ка сюда.

— Дэ-э-до-о Си-и-лё, — указала пальчиком на Силыча Марийка. — Си-и-лё…

— Вот видишь, Лексеич, — прибодрился Яков Силыч. — Она, стало быть, уже знает, что я дедушка ейный, зовусь — Силыч. Ясно?

— Дэ-э-до-о Лёнь, — указала Марийка на отца Виктора. — Лёнь…

— А это, стало быть, — переводил Силыч, — дед Лексей. Твой отец, значится, так по-испански прозывается.

Виктор взял со стола горсть конфет в красивых обертках и, присев на корточки, начал угощать малышку. Она посветлевшими глазенками посмотрела на Наташу, Дарью Федоровну и, покачав головкой, отказалась:

— Нэ можьно…

— Можьно! — подражая малышке, пробасил за столом Силыч. — Можьно, Марийка!

Якова Силыча поддержали Наташа, Дарья Федоровна, Алексей Андреевич… Марийка взяла из рук Виктора пару конфет, доверчиво прижалась к Наташе и по слогам выговорила:

— Спа-си-бо.

— Дети, за стол! — распорядилась Дарья Федоровна. — Мы с Марийкой пойдем на кухню кота Ваську кормить.

— Ва-сю-ку!.. — захлопала в ладоши малышка. — Ва-сю-ку!..

Дарья Федоровна и Марийка ушли на кухню. Виктор и Наташа сели за стол.

— Вот такие дела, сынок, — неторопливо проговорил Алексей Андреевич. — Получили мы вначале посылку от Антонио из Одессы. Судили-рядили, так ничего и не поняли. Посля, месяца через три, пригласили нас в «Красный Крест» и вручили два письма, точнее — одно. Первое не по-нашенски написано, а в нем другой листок, пропечатанный на машинке. Этот листок и поведал нам, что в первом письме прописано. Собрались мы, обсудили все промеж собой, и Наташа поехала в Одессу за Марийкой. В детском доме она там находилась. Теперь вот у нас проживает.

— А где письмо? — спросил Виктор.

— Успеется, — насупился Силыч. — Ты бы, Лексеич, рассказал, какая она, эта самая Америка?

«Америка… А какая она на самом деле? — задумался Виктор. — Что я могу о ней рассказать? А видел ли я ее, хотя и проработал там два года?»

Московские станкостроители, желая послушать правду о чужой стране, притихли. Виктор, стараясь вспомнить Америку, уныло проговорил:

— Америка… Это страна… Как бы точнее сказать? По-моему, каменная и нахальная.

— Каменная, значит, и наглая! — повторил Силыч. — Иной она и быть не может, потому как там миллионеры-живоглоты всему делу голова. Продолжай, Лексеич.

— По дому тосковал, — вздохнул Виктор. — Сильно скучал по Москве. Там все не наше, не русское. Работать приходилось много: станки принимали, памятки по ремонту и наладке писали, английский язык изучал, контрольные работы в институт отсылал… Миллионер Билард жадный сухой старик.

— В харчах, скотина, себе отказывает, — сделал вывод Силыч. — Вот подлец!

— Улицы в Нью-Йорке узкие, дома — небоскребы. Идешь по городу и чувствуешь себя в каменных тисках. Когда работали с Антонио, время летело веселей. После его отъезда я взял к себе переводчиком Андрея Кулиша, сына русского эмигранта. Он работал слесарем-сборщиком на фирме Биларда и в профсоюзе видный пост занимал. Я, конечно, с ним запросто, по-нашенски. Человека, думаю, рабочие в вожаки выбрали, он борется за их права с хозяином… Вся его борьба имела одну цель: сколотить капиталец и заняться своим бизнесом.

— Вот делец! — выкрикнул кто-то из гостей. — На горбу рабочих наживался.

— Я попросил его заниматься со мной английским языком, — вспоминал Виктор. — Он согласился и через месяц спокойно так: «Господин Светозаров, с вас причитается сто долларов». Правда, после одной забастовки рабочие разоблачили его как шкурника и выгнали из профсоюза. Но он не унывал. Гордился: «Теперь у меня хватит долларов закончить институт и стать порядочным человеком».

— Таким же, как миллионер Билард? — поинтересовался Силыч.

— Может быть, еще чище.

— Ну, а наш, мастеровой брат, как? — не унимался Силыч. — Они-то, поди, с шариками в голове?

— Миллионеры, Силыч, хитрые люди. Они рабочий класс разделяют на несколько слоев. Одних прикармливают, других — обдирают, третьих тешат надеждой выбиться в хорошие специалисты…

— Бромлеевская хватка — кость им в глотку! — чертыхнулся Силыч. — Только Бромлеи обдирали поголовно, а Биларды свежуют через одного.

Гости слушали Виктора внимательно, с уважением. Он понимал: станкостроители не успокоятся до тех пор, пока не услышат об Америке самое важное и точное. Ему как бы невольно вспомнился тот вечер, когда с Ривасом ходил в фотоателье к Выдыбаю, разговор по пути в гостиницу, и он нашел самое удачное сравнение:

— Торгашеская она. Продажная.

— Каменная — раз! Жадная — два! Продажная — три! — засвидетельствовал Силыч. — Во как!

— Ну а у вас какие новости? — облегченно вздохнул Виктор. — Теперь, Силыч, просвещайте меня.

— Как у нас? Мы эго самое… Мы — ничего! — повеселел Силыч, польщенный тем, что с таким важным вопросом Виктор обращается именно к нему. — Ну, перво-наперво, станков выдаем в два раза больше. Михайло Иванович Калинин наше заводское знамя орденом Ленина украсил. Заслужили! — Силыч пожалел, что повесил пиджак в коридоре и сел за стол в одной рубашке. Ему захотелось, чтобы Виктор увидел, какой чести удостоила его, Пятуню, Родина, и он нарочито поежился. — Зябковато что-то, Федоровна. Подай-ка пиджачишко. Он в коридоре на вешалке. Вот так, значится, наши дела идут. Спасибо, Федоровна.

Яков Силыч не спеша надел пиджак, на котором сиял новенький орден Трудового Красного Знамени, ладонью пригладил усы и с прежним достоинством продолжил:

— Цех, говорю, расширили. Свою санаторию и дом отдыха открыли…

— Силыч! — обрадовался Виктор. — Я смотрю, и тебя Верховный Совет не забыл?..

— Факт! — чуточку выпятил грудь старый металлист. — Не думал, право, удостоиться такой чести. Человечек я на заводе вроде бы и не видный, по всем статьям рядовой…

— Полно, Силыч, прибедняться, — засмеялись станкостроители. — Это у Бромлеев ты был человечек. А теперь — Человек!

Алексей Андреевич Светозаров поднял руку. Гости поутихли. Силыч от небывалого внимания к своей личности чуток прослезился, Краснопролетарцы постарались «не заметить» его слабость, прислушиваясь к голосу старшего Светозарова. Алексей Андреевич говорить на людях всегда стеснялся, а тут осмелел и произнес, пожалуй, самую длинную речь в жизни.

— Друзья и товарищи! — сказал он растроганно. — Я — простой сапожник. Дарьюшка — портниха… А вот сын наш, Виктор Алексеевич, вон куда пошел!.. А почему? Наша родная власть всем нам дорогу к счастью открыла и верный путь указала. Я, друзья и товарищи, предлагаю выпить за нашу, пролетарскую власть, как она нам есть мать родная.

Гости не успели поставить бокалы на стол, слова попросил Силыч.

— Может быть, я, того самое, вперед забегаю, — улыбнулся старый металлист. — Да уж лучше раньше, чем никогда. Тут вот, значится, в чем дело. Да. Чем Виктор и Наташа не пара? Как оно там после будет, не ведаю, а сей мент, кумекаю, самый раз за жениха и невесту уважить по единой.

— Силыч, да ты, никак, в сваты подрядился? — захохотали гости. — Неужели они сами этот вопрос не могут решить?

— Оно-то, конечно, — стушевался Яков Силыч. — Но желательно и нам при таком деле не остаться в стороне.

Виктор покраснел. Старый металлист поднял наполненный бокал и предложил тост за счастье молодых. По такому случаю позвали к столу Дарью Федоровну, которая укладывала в другой комнате Марийку спать, предложили ей сказать детям напутственное слово. Она смотрела на мужа счастливыми глазами, и по щекам у нее катились слезы.

Луна расстелила в старой аллее светло-голубые дорожки. В темных, угрюмых башнях Донского монастыря сонно ворковали голуби. Чистое небо в рясных звездах дрожало и перемигивалось. Крупные звезды висели так низко над головой, что казалось, их можно было достать рукой, взобравшись на тополь, который стоял в стороне от аллеи.

Виктор радовался, что он снова в Москве, среди знакомых, друзей… Там, в Америке, ему думалось: «Вернусь домой и не узнаю родные места». А тут, наоборот, все оставалось прежним: деревянные домишки утопали в зелени, шумели вековые липы, хмурился угрюмый монастырь… И только ночная прохлада казалась удивительно чистой, сладковатой, как ключевая вода, когда ее пьешь в лесу прямо из родника, журчащего из-под цветущей черемухи.

«Хорошо! — наслаждался тишиной Виктор. — Теперь я знаю, чего мне так не хватало в Америке. Я никогда и никому не поверю, что русский человек может жить без России».

Наташа, склонив голову на плечо Виктора, вспоминала Одессу, детский дом на Дерибасовской, плачущую Марийку… В тот день она почувствовала в себе какую-то огромную перемену. Наташа долго не могла разобраться в нахлынувших чувствах, которые отодвинули все ее личное на задний план и заставили жить постоянной заботой о черноволосой робкой девочке. И на работе и в институте Наташа называла ее своей смугляночкой, не замечая, как Марийка входит в ее жизнь большим и светлым счастьем.

Пережитая Виктором радость во время встречи наконец улеглась. Он почувствовал себя всем сердцем дома, где было все близкое до боли и милое до бесконечности. Сидя на скамейке рядом с Наташей, он тихо спросил:

— Ты читала письмо из Испании?

— Тяжелое, Виктор, оно. Я два дня не могла успокоиться. — Наташа помолчала. — Письмо написали боевые друзья Риваса. Он погиб в рукопашном бою. Его Анну фашисты раненой взяли в плен, привязали к дереву и разожгли у нее под ногами костер.

— Звери!.. Хуже зверей!.. Неужели они осмелятся пойти на Россию?

— Нет, Виктор, этого никогда не будет!

— Эх, Наташа! Одного из этих человекоподобных я хорошо запомнил. Он нас дразнил на пароходе красной подкладкой пиджака, как тореадор быков на арене. В Испании его кокнули. Такие, как тот, готовы весь мир залить кровью… А это в нашей литейке зори полыхают? — Виктор посмотрел на оранжевые всполохи в стороне завода. — Жарковато сейчас ребятам! Знаешь, Наташа, как я соскучился по заводу?

— Больше, чем по мне?

— Завод для меня — это ты, Силыч… Я готов хоть сейчас на смену. Повкалывал бы до седьмого пота, и на сердце бы веселее стало.

— Неужели ты скучаешь?

— Да нет. Все как-то сразу: и Антонио, и Марийка…

— И сватовство?

— Ты не желаешь?

— Может быть, я другого полюбила? Думаешь, на заводе мало хороших парней?

— Ты это брось! — Голос у Виктора погрубел. — Мы теперь не одни.

— Марийку я и с другим воспитаю.

— А я тебе ее не отдам. У меня есть письмо от Антонио. Ясно?

— Неужели ты подумал, что я ее отнимать буду?

— Опять разыгрывать начинаешь? Не выйдет.

— Чудак, — засмеялась Наташа. — Когда удочерим Марийку?

Виктор отвечать не торопился. Ему хотелось до женитьбы защитить диплом в институте, как это успела сделать Наташа, закончить работу над книгой по ремонту и наладке американских станков и сдать вступительные экзамены в аспирантуру.

— Чего же ты молчишь?

— Может быть, и я другую полюбил. Встретил вот так — и полюбил.

Наташа вскочила со скамьи и, закрыв лицо ладонями, всхлипнула.

«Ну и дурака я свалял! — спохватился Виктор. — Она ждала, надеялась… А я?.. Неужели она поверила?»

Наташа вытерла платочком заплаканные глаза, с каким-то отчаяньем махнула рукой и быстро зашагала по аллее.

— Постой!.. Я же пошутил!..

— Не провожай меня!.. Я сама!.. Я сама во всем виновата!

Злой и обиженный голос Наташи заставил Виктора остановиться.

«Что с ней? Я никогда ее такой не видел».

Каблуки Наташиных туфель рассыпали по аллее бойкий говорок и, постепенно удаляясь, затихли где-то у монастырской стены.

«Неужели это все? Нет, этого не может быть. Она же сама сказала, что во всем виновата».

Домой Виктор вернулся угрюмым. Дарья Федоровна, убирая со столов посуду, заметила, что сын встревожен, но расспрашивать его ни о чем не стала.

«Приморился с дороги, — решила она. — Отдохнет денек-другой и повеселеет».

— Мама, я сейчас тебе помогу, — снимая пиджак, пообещал Виктор. — Переоденусь и помогу.

Дарья Федоровна улыбнулась и, глядя на сына радостными глазами, посоветовала:

— Ложись-ка лучше отдыхать.

Виктор ушел в спальню, разделся, лег в прохладную постель и не заметил, когда уснул. Утром его разбудила Наташа, и они вместе пошли на завод.

Глава седьмая

Виктор на цыпочках вошел в детскую. Марийка стояла между двух кроваток и тихо напевала Андрюшке и Яшке какую-то песенку без слов. Малыши протягивали к ней ручонки, улыбались. Виктор удивился, как быстро подросли сыновья-близнецы. Ему казалось, что они совсем недавно были розовыми орущими комочками с полузакрытыми глазенками.

Полугодовалые сыновья, увидев взлохмаченного и небритого отца, задергали губенками, подняли такой визг — уши затыкай. Виктору хотелось обласкать, успокоить сынишек, но их крик заставил его попятиться к порогу. Марийка склонилась над одной кроваткой, затем над второй, и малыши затихли.

— Куда? Куда ты такой грязный идешь? — заругалась Наташа. — Марш в ванную!..

«Хорош! — разглядывая себя в зеркало, удивился Светозаров. — Бородищу отпустил, усы, на голове черт копейку искал… Хорош!»

После бритья и горячей ванны Виктор почувствовал себя удивительно легко. Переодевшись в чистую одежду, он сел за стол и подумал: «Неужели я до войны трижды ел в день, по субботам ездил в баню, не пропускал с Наташей ни одного нового кинофильма?..» То, что в мирные дни Светозарову казалось простым, закономерным, стало чем-то сверхсчастливым, давным-давно прошедшим.

Похлебка из чечевицы с мелкими блестками подсолнечного масла, вязкий, как глина, хлеб Виктору показались дьявольски вкусными. После первого Наташа подала на стол жареные картофельные очистки. Они Виктору тоже показались настоящим лакомством. Выпить стакан чая с сахаром он отказался. Наташа обиделась, но Виктор ничего уже не замечал. Сидя за столом, он всем телом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Разбудили Виктора взрывы и умоляющий голос Наташи.

— Воздушная тревога! — тормоша мужа, кричала она. — Долетели и до нас, сволочи! Детей я отнесла в бомбоубежище!…

— Тревога, да? Я… Я еще немного посплю.

— Воздушная тревога!.. Воздушная тревога!..

— Тревога, да? — Светозаров вскочил, надел промасленный ватник, сапоги. — Получен приказ эвакуировать завод. Немцы заняли Наро-Фоминск. Вы поедете на Урал. Я остаюсь на заводе.

— Никуда мы не поедем, — возразила Наташа. — Если… Я уйду с тобой в партизанский отряд.

— А дети?

— Мама останется с ними. — Наташа вздохнула и крепко прижалась к мужу. — Мы с ней обо всем договорились. Наши места в эшелоне уступи Силычу.

Во дворе Донского монастыря захлопали зенитки. Где-то в стороне Воробьевых гор раздались тяжелые раскатистые взрывы. Виктор попросил жену пойти в бомбоубежище и, выскочив из дому, побежал на завод.

I

Последний эшелон тяжело и медленно выполз за ворота, лязгнул буферами и, набирая скорость, все быстрее и быстрее покатился в холодную темень. Виктор Светозаров, не слыша перестука колес, еще долго видел красный огонек на последнем вагоне уходящего эшелона. Когда красный огонек погас и пронизывающий ноябрьский ветер пробрал Виктора до костей, он, пошатываясь, пошел во второй механический цех. Огромный корпус, в котором еще вчера разливался монотонный гул станков, ему показался тихим, сиротливым, как старое, заброшенное кладбище. Освещая дорогу карманным фонариком, Светозаров медленно проходил мимо возвышающихся фундаментов, похожих на надгробные плиты, перепрыгивал кабельные траншеи, удивляясь, как могли рабочие так быстро погрузить станки и оборудование на платформы эшелона.

Светозаров не вспоминал бессонных ночей, позабыл лица тех, кто, падая от устали, грузил, грузил и грузил станки на платформы, сматывал кабель на деревянные бухты… Ему во время эвакуации все это казалось естественным, жил он в те горячие дни и ночи, как и все, одной заботой: быстрее погрузить завод на колеса и отправить на Урал.

Тишина, темень и пронизывающий сквознячок встречали Виктора в каждом цехе, но он шел и шел туда, где продолжало биться сердце завода. Биться сердцу «Красного пролетария» было суждено до последней минуты, до того рокового момента, когда Светозаров нажмет кнопку дистанционного взрывателя.

«Неужели такое случится? Неужели фашисты ворвутся в Москву?..»

В литейном Светозаров немного согрелся, успокоился, а когда его крепко обругал литейщик, пробегавший мимо с ковшом кипящего чугуна, он даже улыбнулся.

— Не стой на дороге! — закричал на Виктора второй рабочий. — Носит тут… всяких!

Люди в суконных робах работали напористо, торопливо, с красивым и злым задором. Виктор минут десять полюбовался слаженным делом литейщиков и, чувствуя, как тело покидает усталость, зашагал в свой цех, куда из литейки маленький паровозик, пыхтя и отфыркиваясь, увозил вагонетки с грузом.

На заводском дворе Светозаров услышал рокот моторов и увидел два танка. Впереди грозных машин суетился человек в полушубке. Танки, развернувшись, направились ко второму цеху. Человек в полушубке открыл ворота. Когда танки скрылись в корпусе, Виктор услышал голос Силыча.

Левее, говорю, надо было держать! — негодовал старый металлист. — Начисто фундамент карусельного станка своротил! Ладно уж, не оправдывайся. Сей мент притащим автоген и все заделаем.

«Почему Силыч на заводе? — удивился Светозаров. — Он ведь уезжал с эшелоном. Неужели наши вернулись? Если гак, немцев погнали назад».

Виктор, запыхавшись, вбежал в цех и радостным голосом спросил:

— Вернулись, да?

— А я никуда не поехал, — спокойно ответил Силыч. — Некуда, Лексеич, мне подаваться.

— У вас же больная жена…

— Старуха отболела. — Силыч помолчал, откашлялся. — Вчера вечером похоронил. Танки вот, Лексеич, надо подлечивать. На одном коленчатый вал расточить требуется, другому дырки залатать.

— Вы с передовой? — обратился Виктор к танкистам. — Немцы еще продвинулись к Москве?..

Танкисты попросили быстрее отремонтировать машины и объяснили, что к рассвету обязаны быть в Голицыне. Расточить коленчатый вал особого труда не представляло. На заводе работали токарные станки. Но как залатать пробоины? Такая работа Светозарову казалась невыполнимой, но его сомнения развеял Силыч:

— Латки посажу на болтах. За красоту не ручаюсь. Прочность будет отменная.

— У вас тут с харчишками туговато, — посочувствовали танкисты, подавая Светозарову тяжелый солдатский вещмешок. — Вчера мы отбили у фрицев колонну автомашин с продовольствием.

Виктор, смутившись, начал объяснять, что рабочие получают по карточкам регулярно сносные продукты, мыло и даже соль.

— Знаю, — остановил Светозарова пожилой танкист. — Моя дочь у вас в цехе работает… Забегал проведать.

II

Перестук вагонеток, пыхтенье маленького паровоза и привычный шум станков успокоили Светозарова. Он зашел в свою контору, разложил на столе лист ватмана и занялся расчетами. Цифры на бумаге выстраивались колонками, вытягивались шеренгами. Виктор перечеркивал старые нормы выработки на станках, новые выносил под красную линию и, поощряя сам себя, поддакивал:

— Так-так-так… А вот здесь мы попробуем иначе. Так-так-так…

Когда расчеты на бумаге были закончены, Виктор на втором листе ватмана по памяти нарисовал квадратики, кружочки, треугольники, обозначающие станки, проставил в них время обработки изделий и, подсчитав срок выхода готовой продукции, сделал печальные выводы: одни станки будут перегружены, другим, наоборот, грозил простой.

«А если переставить станки согласно технологии? — размышлял Светозаров. — В эту линию добавим пару фрезерных, сюда подкинем токарный…»

Квадратики, кружочки, треугольники на ватмане перестраивались по два-три раза. Светозаров учитывал в циклах работ секунды, подводил итоги и, чертыхаясь, опять начинал с нуля. Занятый расчетами, он не заметил, когда в конторку вошли танкисты и Силыч. Поддакивая и чертыхаясь, Светозаров еще раз переставил в технологической цепочке станки, подсчитал выигранное время и вслух проговорил:

— Подбросим фрицам гостинцев…

— Горяченьких, говоришь, подкинем? — поинтересовался Силыч.

Светозаров, заметив вошедших, смутился. Танкисты перед дорогой присели на минутку, помолчали и, молодецки откозыряв, вышли в цех. Виктор увидел через окно конторки, как пожилой танкист попрощался с дочерью, повернулся к Силычу и участливо спросил:

— Как же это Ефросинья Павловна, а?

— Не о том бедуешь. Нынче молодых гибнет жуть сколько. Давай-ка раскинем умом, как второй цех получше оборудовать для ремонтных работ. — Силыч скрестил на коленях тяжелые руки. — Я, пожалуй, старичков наших, которые остались в Москве, соберу на завод. Глядишь, танк подлаштуем, пушку какую переберем… Оно все для фронта подмога.

Виктор похвалил старого металлиста за смекалку и пригласил к столу. Силыч протер чистой тряпочкой очки, посмотрел-посмотрел на квадратики, кружочки, треугольники, развел руками: я, мол, ничего не понимаю.

Светозаров объяснил, что цех при новой расстановке станков и замене на них двигателей может выдавать фронтовой продукции в два раза больше.

— Дельно! — Силыч разгладил усы. — Струмент, говорю, на таких скоростях будет быстро изнашиваться.

— Надо немедленно перевести несколько станков на новый режим работы. — Виктор потер ладонями виски. — Помоги, Силыч, на первом пролете заменить двигатели на станках.

— Не с того начинаешь. Надо решить вопрос с охлаждением струмента.

Старый металлист и его бывший ученик снова склонились над листом ватмана. Виктор конструировал то одну, то другую схему охлаждения режущих инструментов и, перечеркивая их, искал новые пути.

— По-моему, — рассудил Силыч, — схему охлаждения менять не стоит.

— Какой выход?

— Поступим проще: будем сразу охлаждать изделие и струмент.

Светозаров, силясь побороть одолевающую дрему, склонил голову на плечо Силыча и тут же уснул. Старый металлист не. стал будить Виктора. Он позвал из цеха на помощь подростков и уложил его на диван.

— Уходился, — покачал головой Силыч. — Оно и понятно. Недели полторы, поди, не засыпал. Ну, хлопчики, пора и нам за дело.

Завод Яков Силыч Пятуня знал, пожалуй, лучше своего дома. Он с ребятами без особого труда разыскал в опустевших цехах резиновые шланги, трубы нужного сечения, соединительные муфты… И работа закипела. Когда Светозаров проснулся, в промороженные окна цеха заглядывало холодное солнце. Проспать пять часов! Такой роскоши Виктор давно себе не позволял. Наскоро умывшись, он решил идти в цех и на пороге конторки чуть не столкнулся с женой. Наташа тяжело опустилась на скамейку. Лицо у нее было бледное, глаза заплаканы.

«Неужели отца?.. — вздрогнул Виктор. — А может быть, с мамой что случилось?»

Наташа вынула из кармана желтый конверт.

«Ваш отец, муж, сын, — сообщалось в похоронке, — Светозаров Алексей Андреевич погиб смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками…»

— Маме… Я ничего ей не сказала, — вытерла слезы Наташа. — И ты не говори. Она за последнее время сильно ослабла. Питается очень плохо. Все старается меня и детей получше накормить.

Виктор свернул козью ножку, затянулся до кашля самосадом. Наташа задумчиво опустила голову.

— Война! — вздохнул Светозаров. — Страшная идет война!..

— Ты на войну все не списывай. — Голос у Наташи окреп. — Я в заводском общежитии в постелях у девочек нашла вшей. Мужчины и подростки спят в одежде. В столовой грязь…

Виктор попытался уразумить жену: рабочие, мол, эвакуировали завод, в цехе работают по две смены… Наташа, дав мужу выговориться, предупредила:

— Я, как врач, закрою столовую. Всех рабочих отправлю в баню.

— Ты понимаешь, что говоришь? — растерялся Виктор. — Мы же остановим завод!..

— Если на заводе вспыхнет эпидемия сыпного или брюшного тифа, тебя как руководителя будут судить. Да ты на себя взгляни. На кого похож? — Наташа устало поднялась со скамейки. — Немедленно организуй для рабочих баню, стирку и марш домой мыться.

Виктор хотел заверить жену, что все будет сделано, но не успел. В конторку вбежал побледневший Силыч и скороговоркой выпалил:

— Беда, Лексеич! Страшная беда! Телефонь скорее!..

— Какая беда?

— Продукты!.. Продукты со склада подчистую загребли!..

— А сторож? Где был сторож?

— Связанный лежит.

Светозаров грохнул кулаком о стол.

— Телефонь!.. Телефонь, Лексеич, скорее!..

Начальник особого отряда, выслушав Светозарова, заверил:

— Продукты найдем! Мародеров — расстреляем!

— Ну что? Что сказали?.. — не унимался Силыч. — Души-то подлые! Кого? Кого грабить, мерзавцы, решили? Да за такое дело…

— Продукты найдут! Мародеров — расстреляют! — Виктор положил телефонную трубку на аппарат и так посмотрел на жену, словно хотел сказать: «Видишь, милая, сколько приходится решать неотложных вопросов».

Наташа повторила:

— За эпидемию на заводе тебя как руководителя будут судить.

— Апидемия? — Силыч попятился к порогу. — Неужто, Лексеич, еще беда?

— Наташа в общежитии насекомых вдруг обнаружила. Баню надо немедленно организовать.

— Баню, ясно дело, надо, — согласился Силыч. — А вошь… Эту паскудину мы в гражданку морозом давили. Сегодня погодка в самый аккурат вошебойная. Выбросим постели на снежок — и каюк этой нечисти.

— А как с баней?

— Проще простого. Двадцать железных бочек в душевую для женщин, десять в котельную для мужчин — и все тут!

— Но воду надо горячую.

— Тьфу — и готова! Литье-то после обрубки на мороз вывозим остывать. Две горячих болванки в бочку — и считай закипела.

— Бери, Силыч, пять подростков и занимайся баней, — распорядился Виктор. — Я с Наташей пробегу в общежития и загляну в столовку.

— Я сама этим займусь. Ты иди домой. Чистое белье и одежда в шкафу.

Светозаров взглядом попросил Силыча задержаться. Тот понимающе кивнул головой и, проводив Наташу, быстро вернулся в конторку.

— Как с охлаждением? Почему меня не разбудили? Я спрашиваю: по-че-му?

Телефонный звонок заставил Виктора умолкнуть. Он взял трубку и бодрым голосом ответил:

— Светозаров слушает. Нашли?! У начальника ОРСа Кухманина на даче? Продукты и сто везете на завод? Хорошо. Что будет с ворами? Отдаем под суд военного трибунала.

III

Переставить сотню станков в технологической цепочке с таким расчетом, чтобы они работали без секунды простоя. Заменить на них электродвигатели. Подвести к каждому станку дополнительную систему охлаждения. Сконструировать и внедрить оснастку… И все это за десять часов! Если бы Светозарову сказали в мирное время, что цех надо перевести в течение суток на выпуск новой продукции, он, пожалуй, счел бы такое дело пустым прожектерством. Но тогда, в морозном декабре сорок первого, Виктор Светозаров в Комитете Обороны кратко доложил:

— Модернизацию закончили.

Краснопролетарцы после реконструкции цеха в первую же смену выдали фронту продукции в два раза больше. Военные грузовики увозили ее с завода прямо на передовую. Защитников столицы рабочие встречали, как самых желанных гостей. Не успеет водитель поставить машину под погрузку, они окружат его и первым делом: «Ну, как там?..»

— Поубавилось прыти у фрицев! — рассказывали красноармейцы. — На передовой порядочек железный!

— Как с харчишками? Как с боеприпасами? С одеждой, видим, порядок!

— Харчишек вдоволь. И с боезапасом полегче стало.

Яков Силыч во время таких бесед больше помалкивал, с завистью поглядывая на военных, иногда наводил справки о друге-ополченце Алексее Андреевиче Светозарове, которого, по его убеждению, должны были непременно знать все фронтовики, а если и вставлял в разговор словцо-другое, то непременно с юморком. Когда смех затихал, он важно поглаживал усы и на полном серьезе просил красноармейцев привезти пару гитлеровских офицеров.

— Для чего, отец, тебе они понадобились? — уточняли фронтовики.

— Поначалу, значится, я бы им разобъяснил, что они хуже бешеных собак. Потом мы бы вывели их за Москву, наскопидарили одно место и без штанков по шоссе пустили. Представьте картину: драпают они во весь дух, а наши вослед: «Улюлю!.. Улюлю!»

— Для такого дела привезем! — хохотали водители. — Тебе, отец, полковников или генералов?

— Согласен на фельфебелей. Только длинноногих выбирайте. Шибче драпать будут.

Приезды фронтовиков на завод поддерживали москвичей и морально и материально. Виктор Светозаров на одном рабочем замечал новенькую гимнастерку, на другом — бушлат, на третьем — ушанку… В столовой, где его мать стала поварихой, в такие дни аппетитно пахло свиной тушенкой, рабочим к скудной пайке хлеба прибавлялись «довесочки», на столах подростков обязательно появлялись сверхнормовые бачки щей или перловой каши.

Забота кадровых рабочих о молодежи проявлялась во всем. Подносятся у кого сапоги, одежонка, цеховые мастера одно починят, другое заштопают, третье перешьют… Правда, иногда старички и приструнивали молодежь, но незлобливо, ради порядка. Да и как иначе поступать? Загонят трескучие морозы в цех снегиря или синицу — пиши пропало!

— Петька, шапкой!.. Шайкой лови! — кричит Ванька. — Эх ты, растяпа!

Добровольных помощников у Петьки — десяток. Они выключают станки и во весь дух мчатся дружку на подмогу. Какая-нибудь девчонка — сорвиголова, желая опередить мальчишек, усядется на ленту транспортера и вмиг вообразит себя летящей на салазках с горы.

— По местам! — прикрикнут с нарочитой строгостью взрослые. — Тут не детский сад — завод!

Подростки утихомириваются, возвращаются к станкам. Старые рабочие, проклиная войну, потеплевшими голосами начинают их уразумлять:

— Ну, порезвились, и хватит. Вот шугнут наши фрицев — на каток будете бегать.

«Дети! Совсем еще дети! — не раз думал об „озорниках“ Светозаров. — Но они не гнутся, помогают бороться с врагом. Нет, никогда фашисты не одолеют русский народ!»

Зима сорок второго лютовала буранами, трещала сорокаградусными морозами. На «Красном пролетарии» кончалось топливо, литейный чугун, металл. Светозаров позвонил в Комитет Обороны.

— Продержитесь еще три-четыре дня! — приказали из Комитета. — Завод останавливать нельзя!..

— Попробуем, — пообещал Светозаров. — Сделаем все возможное.

Пять суток рабочие ни на минуту не покидали завод. Одни, добывая из-под снега и на свалках сырье, переносили его в литейку, другие подвозили на военных автомашинах с остановившихся фабрик и заводов топливо, третьи, отдохнув прямо у станков, продолжали выдавать продукцию для фронта. Когда из-под Тулы пришел эшелон с бурым углем и литейным чугуном, краснопролетарцы, как говорится, держались на втором дыхании. В ту ночь на завод позвонил Иосиф Виссарионович Сталин.

— Выстояли? — спросил он у Светозарова. — Молодцы! Завод работает?

— Всегда будет работать.

— Как дела с питанием, одеждой?

— Все… Все у нас пока есть, Иосиф Виссарионович.

— Очень хорошо, — неторопливо проговорил Сталин. — Скоро… Совсем скоро будет легче.

Разговор с вождем Светозаров слово в слово передал рабочим. Усталые и голодные москвичи немного оживились, повеселели. Больше всех торжествовал Силыч. Он тут же попросил слова и, размахивая меховым танкистским шлемом, произнес речь:

— Вот оно как, товарищи! Сам Иосиф Виссарионович нас благодарит! По такому случаю — даешь ударную вахту! Я, Лексеич, тебя на соревнование вызываю… Теперь, ясное дело, наши фашистам наскопидарят!.. Свою зарплату жалую в Фонд обороны!..

На последнюю вахту старый мастер заступил в то февральское утро, когда под Москвой загремели залпы «катюш». Светозаров поручил ему изготовить новое приспособление для расточки коленчатых валов двигателей внутреннего сгорания.

— Мы это мигом! Принесем швеллер — и точка!

Добытый из-под снега швеллер Яков Силыч с бригадой подростков нес в цех. Сделав шагов десять, он охнул и, опустившись на колени, схватился за грудь. Один из парнишек метнулся в медпункт, другие, испуганно переглядываясь, помогли Силычу лечь на спину. Когда прибежали Виктор и Наташа, старый металлист умирал от инфаркта. Наташа сделала ему два укола в руку. Силыч пришел в сознание, посмотрел на бывшего ученика и тихо-тихо проговорил:

— Тут у меня книжонка есть… Хорошо про нашу жисть сказано… Я… Я карандашом пометил… Не бедуй, Лексеич…

Промасленный томик стихов в библиотеке Светозарова хранится до сих пор. Яков Силыч Пятуня перед смертью подчеркнул в нем святые слова:

«…Есть у революции начало, нет у революции конца!»

Глава восьмая

Чистая постель, тишина, семейный ужин в ресторане, сияющий огнями город — все это Виктору Светозарову показалось непривычным, даже угнетающим. За два года войны он совсем отвык от такой роскоши. Лежа в постели, Виктор вспоминал московский аэродром, печальные глаза матери, которая по очереди нянчила своих ненаглядных внучат, се просьбы не простудить Марийку, наказ чаще писать письма… Виктор заверял мать, что все ее желания будут исполнены.

— А по мне, дети, не тужите, — советовала она. — Я-то дома остаюсь. Возьму к себе из общежития человек пять девчушек. И мне веселей, и им покойнее будет.

И только об одном горевала Дарья Федоровна: сам (так она называла мужа) весточки не подавал.

— Уж если что, — рассуждала она, — известили бы, как других. Если в госпитале и написать не может, друзья или сестры непременно бы помогли. Коли партизанит, дело, конечно, иное…

Когда мать умолкала, Виктор старался незаметно перевести разговор на другую тему. Иногда это получалось мягко, удачно, но, когда в горле першило, он, стараясь скрыть тайну, подхватывал Марийку на руки и просил ее показать, как она будет прощаться с бабушкой. Марийка обнимала Дарью Федоровну за шею и целовала в щеки.

— Не спишь? — вздохнула Наташа. — Я тоже вздремну и просыпаюсь.

— Волнуешься?

— Скорее скучаю. Здесь все не так, как дома.

В окно номера глядела печальная луна и не русские звезды. Они были такие же крупные, голубые, но им почему-то не хватало мягкости и веселого блеска.

«В настоящее время, — вспоминал Светозаров напутствие заместителя начальника главка, — ваша задача, Виктор Алексеевич, как можно быстрее закупить в Америке металлообрабатывающие станки и кузнечно-прессовое оборудование. Действовать придется пока одному. Приложите все силы к выполнению задания. Знайте: государственная политика Америки направлена на экономическое ослабление Советского Союза…»

Коммерсанты и деловые люди частных фирм на первой встрече удивлялись платежеспособности Советской России. Один из них прямо спросил Светозарова:

— Откуда вы берете средства для закупки станков и оборудования в такое тяжелое время? Война с Германией идет пока на вашей территории.

— Нам действительно тяжело, — отвечал Виктор. — Но мы уверены, что фашистская Германия будет разбита, и приступаем к восстановлению разрушенного хозяйства.

Коммерсанты пожимали плечами, перешептывались, всем видом давали Светозарову понять, что они не верят в скорое возрождение разрушенной России без иностранных займов.

— Вы понесли миллиардные убытки! — продолжали удивляться коммерсанты. — Каждый день войны вам стоит миллионы! Неужели это не отражается на вашей экономике?..

«Станки — это новые самолеты, танки, орудия, — размышлял Светозаров. — Станки — это тракторы, комбайны, сеялки… Вы, конечно, будете лезть из кожи, чтобы задержать восстановление нашего хозяйства, посадить нас в долговую яму… Какой же подобрать к вам ключик?»

I

Прошел месяц. Пролетел второй и третий. Москва еженедельно запрашивала Светозарова о закупке станков, но ему нечем было порадовать столицу. Коммерсанты, встречаясь с Виктором, сочувствовали тяжелому положению, обещали подумать, согласовать вопросы с хозяевами фирм, назначали сроки ответов, вовремя являлись на новые встречи, неторопливо потягивали виски, коньяк, курили толстые Сигары, говорили о чем угодно, но только не о конкретных делах.

Светозаров после таких встреч возвращался в гостиницу «Волкот» мрачнее тучи осенней. Наташа, желая хоть немного успокоить мужа, собирала детей в гостиной и затевала с ними игру. Детский смех и шалости немного успокаивали Виктора. Он присоединялся к игре и, вздыхая, утверждал:

— Найдем!.. Найдем, господа миллионеры, вашу ахиллесову пяту!..

Лиха беда начало. Первую незначительную победу Светозарову удалось одержать неожиданно. Он по старой памяти решил навестить больного миллионера Биларда. Встреча состоялась на той самой даче, где Виктору довелось побывать еще в тридцать девятом году. Мистер Уоллес Билард принял гостя любезно, долго интересовался русским голодом, разрухой, удивлялся мужеству Советской Армии, сокрушившей фашистов под Москвой, Ленинградом и Сталинградом, и, попивая куриными глотками какой-то бальзам, тужил:

— Сейчас и у меня времена не из лучших… Конкуренты давят, нужна замена оборудования, обновление технологии… Сплошные убытки. Дельных. помощников мало… — Он осекся, грустно поглядев в лицо Виктору.

«А если все это купить? — осенила Светозарова мысль. — Отобрать хорошие станки, надежное кузнечно-прессовое оборудование и поставить условия: старое оборудование и станки возьмем в том случае, если фирма поставит Советскому Союзу на пять-шесть миллионов долларов новых станков».

— Вы к нам с женой и детьми приехали? — уточнял мистер Билард. — Значит, думаете пробыть в Америке не год и не два?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Виктор и напомнил любимую пословицу миллионера: — Время — доллары!

— О мистер Светозаров! — повеселел старый Билард. — Вы становитесь настоящим американцем! Приезжайте в гости всей семьей. Буду рад познакомиться с вашей супругой, детьми.

Виктор сослался на занятость и пообещал навестить миллионера дня через два-три.

— Приезжайте! — радовался старый Билард. — Приезжайте!

— Надеюсь, наша встреча будет полезной, — намекнул Светозаров. — Мы раньше находили общий язык…

В тот же день Светозаров связался с Москвой. «Открывается возможность, — говорил он по телефону, — закупить у частной фирмы приличное оборудование и станки для восстанавливающихся предприятий. Жду согласия…»

В три часа ночи в номере Светозарова зазвонил телефон.

— Получен ответ, — сообщал сотрудник советского посольства из Вашингтона. — План одобрен. Действуйте как специалист. На днях ждите помощников. Ваша мамаша посылки получила, беспокоится о здоровье детей… Как вы чувствуете себя, Виктор Алексеевич?

— Пока бездельником.

— Напрасно беспокоитесь, — подбодрил Светозарова сотрудник посольства. — Дело начато. Желаем успехов.

Второй визит старому Биларду Светозаров, как и обещал, нанес на третий день. Миллионер встретил его теплее, поцеловал руку миссис Наталье, похвалил сыновей-богатырей и, лаская Марийку, удивился:

— Девочка на вас не похожа.

— Это дочь Антонио, с которым я работал у вас до войны, — признался Виктор. — Он и его жена погибли в боях с фашистами.

— Тяжелое время вы переживаете, — вздохнул старый Билард. — Мы сейчас покатаем детей на карусели. Нет, лучше на лошадках.

Мистер Билард вызвал слугу:

— Джек, запрягите лошадок и покатайте ребятишек. Вы, миссис Наталья, можете помузицировать на рояле. Если желаете… — старый Билард чему-то улыбнулся, — если желаете, проводите время в нашем, мужском, кругу. Разговор у нас, конечно, будет деловой и скучный.

— Я бы с удовольствием поиграла на скрипке, — застенчиво ответила Наташа. — Я очень люблю этот инструмент.

Мистер Билард попросил служанку принести скрипку.

— Страдивари?! — удивилась Наташа. — Настоящий Страдивари!..

— О, миссис Наталья, вы прекрасно разбираетесь в инструментах!

Наташа настроила скрипку, извинилась, что будет играть без нот. Старый Билард взглянул на ее руки. Виктор догадался, что миллионер пытается определить профессию Наташи, спокойно ответил:

— Моя супруга врач-терапевт. Музыка — ее хобби.

— Сыграйте что-либо из русской классики, — присаживаясь в кресло, попросил миллионер. — Я когда-то в Петербурге имел счастье слушать музыку Чайковского и Глинки. И вы знаете, что меня поражает в русской классике? Нет, не пытайтесь угадывать. Может быть, это вам покажется смешным, но я почему-то вашу классику понимаю как начало. Именно начало, у которого нет и не будет конца.

— Мистер Билард! — взволнованно проговорил Виктор. — Вы дали удивительно точное определение. Один наш великий поэт даже стихи такие написал:

Есть у революции начало,

Нет у революции конца!

— Серьезно! Выходит, я мыслю по-марксистски?

— Диалектически.

Смычок в руке Наташи вздрогнул, коснулся струн. Скрипка отозвалась задумчивой грустью, похожей на тоску. Щемящая душу тоска нарастала с каждой секундой, разливалась гневом, но в этом отчаянье не было безысходного горя. Тревожный гнев, достигая вершин, снова разливался невысказанной печалью, переходящей в тихую, чистую грусть. Эта грусть куда-то плыла и плыла по бескрайним заснеженным равнинам вместе с переливами колокольчиков под дугой тройки, ее оплакивал буран и большое сердце влюбленного в жизнь человека. Когда скрипка умолкла, мистер Билард жестом попросил соблюдать тишину. Минут пять он сидел оцепеневший. По его морщинистому лицу скатилась слеза, и он тихо спросил:

— Что вы исполняли, миссис Наталья?

— Полонез Огинского. Этот композитор создал только одно произведение.

— Одно?!

— И оно будет вечной песней, — добавил Виктор. — Человек в эту песню вложил всю красоту своей души и подарил ее людям.

— Ради такого стоило жить, — согласился старый Билард. — Я хотел… Я был бы очень рад… Миссис Наталья, вы исполните эту песню в день моего семидесятилетия? Я отмечаю эту дату через месяц. Подайте, пожалуйста, скрипку.

Наташа подошла к миллионеру.

— Я купил этот инструмент в Италии…

Наташа бережно, как уснувшего ребенка, подержала скрипку у груди и вернула владельцу. Старый Билард погладил скрипку дрожащей рукой, чуточку расправил согбенные плечи и попросил Наташу сыграть еще.

Танец «Маленьких лебедей» миллионер прослушал дважды, искренне и долго восхищался Чайковским, признавался, что почувствовал себя моложе на целых пять лет, и, поцеловав руку миссис Наталье, пригласил Виктора в кабинет.

Деловую беседу мистер Билард начал не сразу: пожаловался на огромные убытки, которые несет фирма, как бы невзначай поинтересовался коммерческими контактами Виктора и вспомнил золотые деньки взаимовыгодной торговли.

— Мистер Билард, — предложил Светозаров, — ваши коммерческие дела можно возобновить.

— Вы, мистер Светозаров, для меня тот человек, — подчеркнул миллионер, — с которым я могу быть откровенным.

— Польщен.

— Мистер Светозаров, вы прекрасно понимаете современную обстановку…

— Мы не будем касаться политики. Вы, мистер Билард, стоите на позициях чистой коммерции.

— Да, да! Стоял пять лет назад. Сейчас другие времена…

— Теперь вы согласны, что коммерция отражает одну из форм политики?

— Я в этом убежден. Но это между нами.

— Понимаю. Догадываюсь, какого ждете от нас предложения.

— Вам разрешили? — осведомился миллионер. — Мистер Светозаров, на каких условиях мы сойдемся?

— В каком состоянии демонтированное оборудование и станки? Сколько все это стоит?

Мистер Билард шаркающей походкой прошел к письменному столу, вынул из ящика журнал описи демонтированного оборудования, станков и подал его Светозарову. Виктор, взглянув на графу процентного износа, заметил:

— Мне необходимо все это уточнить.

— Мистер Светозаров, я открыл вам все карты.

— Вы ручаетесь за точность каждой графы?

— Честь фирмы для меня превыше всего.

— Итак, все оборудование и станки, учитывая процент износа, стоят три миллиона долларов?

— С точностью до цента.

— Вы можете все это продать в Америке?

— Оптовый покупатель для частной фирмы самый выгодный и надежный клиент.

— Время — доллары!..

— Средства средств производства — главный курс политэкономии социализма. Да, иначе вам разруху не победить. Я жду ответа, мистер Светозаров.

— На заводах Джойса тоже идет замена старого оборудования и станков, — не без умысла напомнил Виктор миллионеру. — Продажа такого товара не идет вразрез с государственной политикой Америки.

Мистер Билард насторожился.

— Хорошо, — поторопился Светозаров успокоить старого Биларда. — Я уверен: мы окажемся полезными друг другу.

— Непременно, мистер Светозаров! Непременно!..

Коммерция всегда обусловливается непредвиденными условиями…

— Второе предложение, — прервал миллионер Светозарова, — я, пожалуй, не могу принять.

— Я предвидел такой ответ и кое-что другое.

— Именно?

— Согласно правилам международной торговли вы имеете право продать нам запасные детали на станки, купленные у вас до войны. Для нас, конечно, это не лучший выход, но для вас — бескомпромиссный путь.

Мистер Билард, потирая сухие руки, покачал головой:

— Вы превзошли мои ожидания. На какую сумму желаете закупить запасных деталей?

— На два миллиона долларов.

— На два? — старый Билард задумался. — Это будет слишком наглядно. Вначале фирма продаст запасных деталей на пятьсот тысяч долларов, затем еще на двести… Когда доллары поступят на текущий счет фирмы?

— Запасные детали можем купить завтра.

— Остальное?

— После приемки.

Группа советских специалистов на фирме Биларда работала днем и ночью. Каждый станок и агрегат московские инженеры сличали с данными износа по журналу фирмы и диву давались: миллионер оказывался точным до десятой процента, расчетливым до единого доллара. Честность старого Биларда подкупала москвичей, и они не раз говорили:

— Оборудование и станки надо немедленно отправлять домой.

— Пока фирма не подпишет договор на поставку запасных деталей, — возражал Светозаров, — товар не примем. Мы, как оптовые покупатели, должны потребовать от фирмы пятипроцентного снижения стоимости товаров.

— А если фирма заартачится? — беспокоились москвичи. — Не потеряем больше?

— Нет, — заявил Светозаров и, вынув из кармана американскую газету, прочитал: «…Мистер Уоллес Билард всегда отличался предприимчивостью. Нам пока неизвестно, сколько Советская Россия уплатит фирме за старое оборудование и станки, но в одном сомневаться не приходится: фирма, заменяя в цехах старое оборудование и станки, убытков не понесет».

— Это действительно нам поможет прижать старика, — оживились советские специалисты. — Сберечь для Родины в такое тяжелое время сто пятьдесят тысяч долларов — великое дело!

— Сегодня утром, — поделился еще одной радостью Светозаров, — коммерческий директор одного из заводов Джойса пригласил меня на деловую встречу. Я уверен: он предложит, как Билард, купить старое оборудование и станки. Если мы умно воспользуемся конкуренцией частных фирм, а она уже началась, сбережем для Родины не один миллион долларов.

Виктор Светозаров, предсказывая начало конкуренции между фирмами, не ошибся. Как только советские инженеры приняли оборудование и станки, мистер Билард изъявил желание закончить торговую сделку.

Договор на поставку Советскому Союзу запасных деталей миллионер подписал не сразу. Он скрупулезно изучал каждый пункт прилагаемой к договору ведомости, в которой наименование и количество запасных деталей было составлено так тонко и умно, что ни одна американская комиссия, контролирующая продажу ограниченных товаров, не могла придраться к поставке фирмой Биларда Советскому Союзу новых станков.

— Я надеюсь, ведомости запасных деталей составлял мистер Светозаров? — улыбнулся миллионер. — Отличная работа! Люблю чистоту!

— Мистер Билард, — предложил Светозаров, — перейдем ко второму вопросу.

— Вы будете добиваться пятипроцентного снижения? Чтобы закончить нашу сделку, я уступаю четыре с половиной.

Мистер Билард улыбнулся, напомнил Светозарову, что он осведомлен о его предстоящей встрече с коммерческим директором одного из заводов Джойса, и, пожелав выжать из того потерянные полпроцента, поставил на договоре подпись.

II

В Детройт на встречу с коммерсантами и деловыми людьми фирмы Джойса Виктор Светозаров поехал после второго приглашения. По дороге он обдумывал предстоящие переговоры, пытался предугадать победы, поражения… В одном Светозаров не сомневался: коммерсанты частных фирм сдают позиции. Но он не знал, что они предложат купить.

Прием в Детройте обрадовал Светозарова многолюдьем. П зале заседаний его ожидало человек двести. Бритоголовый толстячок с кривыми ногами шариком подкатился к Виктору и, раскланиваясь, пригласил за стол коммерческих тузов. Среди важной пятерки Светозаров заметил Андрея Кулиша, но сделал вид, что не узнает бывшего переводчика.

— Мистер Светозаров! — Кулиш с распростертыми руками направился к Виктору. — Прошу! Прошу к нашему шалашу!

Андрей Кулиш, пользуясь старым знакомством, представил Светозарова коммерческим тузам, объяснил, что он многим обязан давнишнему другу, и тут же начал поздравлять Виктора с удачной торговой сделкой на фирме Биларда.

— Мистер Уоллес Билард — старый торговый партнер Советской России, — похвалил Светозаров миллионера. — Он очень предприимчивый и честный коммерсант!

— На какую сумму вы заключили с ним торговую сделку? — спросил Кулиш.

— Вас это очень интересует?

— Как представителя биржи по продаже уцененного оборудования и станков частных фирм.

— Ваши акции?

— Пока пять миллионов.

— Мистер Уоллес Билард выиграл три с половиной.

Коммерсанты фирмы Джойса переглянулись.

— На текущий счет фирмы Биларда, — подчеркнул Светозаров, — уже поступили доллары.

— Три с половиной?! — Кулиш пожал Виктору руку. — Быстро управился мистер Билард.

— Кто торгует с нами, — доказывал Виктор, — тот не терпит убытков. Мы согласны торговать со всеми на взаимовыгодных условиях.

— Это точно! — согласился кривоногий толстячок и предложил тост за советского коммерсанта. — Вы оптовые покупатели, и в этом ваша сила.

— Притом платежеспособные.

— Мистер Светозаров, — обратился к Виктору длинный и сухой, как жердь, Джойс. — Коммерсанты нашей фирмы хотят еще раз послушать ваши предложения.

— Я в свою очередь желаю узнать ваши.

— Наши? — мистер Джон Джойс усмехнулся. — Мы — товаровладельцы, вы — покупатели. Кто из нас в лучшем положении?

— По-моему, покупатель.

— Вы уверены?

— Нереализованные товары, мистер Джон Джойс, приносят убытки.

— А ваше золото?

— Деньги всегда найдут товар.

— Ваши находят?

— В Америке на фирме мистера Уоллеса Биларда.

Мистер Джойс хихикнул и снова попросил Светозарова заявить о деловых предложениях.

— Я имел честь не раз встречаться с коммерсантами вашей фирмы, не раз говорил о нашей готовности закупить оборудование и станки. Теперь я хочу услышать ваш ответ.

— Мистер Светозаров, — поморщился кривоногий толстячок, — вам не кажется, что вы принижаете положение товаровладельца?

— Оптовый покупатель должен знать количество и качество товара.

— Я предлагаю перерыв, — улыбнулся мистер Джойс. — Беседу продолжим после отдыха.

Виктор Светозаров вместе с коммерсантами прошел в зал отдыха. В зале стояли круглые столики и мягкие кресла. Стоило коммерсанту подойти к столику, официант наполнял стопки и бокалы спиртным. Виктору хотелось, чтобы отдых закончился быстрее, но коммерсанты не торопились: потягивали коньяк, виски, курили сигары и поглядывали на зашторенную сцену. Андрей Кулиш, пригласив Светозарова к столику, начал хвалиться успехами. Виктор узнал, что Андрей имеет дачу, легковой автомобиль, закончил экономический факультет университета, женился на дочери хозяина чулочной фабрики, получил на торговой бирже солидное место и теперь ему для полного счастья не хватает двухсот долларов в месяц.

— Кредиты проклятые донимают! — жаловался Кулиш. — Но я вывернусь! Обязательно найду выход!

«Пронырливым стал Андрей, — думал о Кулише Светозаров. — Пообтерся в кругу бизнесменов и жадностью к наживе заболел… Но от таких здесь никуда не денешься. С такими типами надо быть предельно корректным».

Выпить Светозарову с Кулишом по бокалу сухого вина так и не удалось. На сцене запели скрипки, тяжелый бархатный занавес пополз вверх. Когда открылась сцена, Виктору показалось, что на огромном зеленом ковре стоят мраморные статуи. Но статуи неожиданно ожили, плавно и красиво, как птицы крыльями, взмахнули руками и закружились по сцене.

«Да это же стриптиз! — догадался Виктор. — Нет у них ничего святого!..»

Молоденькие девушки делали на сцене красивые, плавные движения, покачивали бедрами, притопывали красивыми ножками и змейками извивались под визг скрипок. Светозарову хотелось покинуть зал разврата, но он знал, что после «отдыха» начнется совещание, и, чертыхаясь в душе, осушил бокал сухого вина. Андрей Кулиш, завороженный стриптизом, указывал на сцену рукой и блудливо щурился.

Бархатный занавес на сцене наконец опустился. Повеселевшие коммерсанты направились в зал заседаний. Мистер Джон Джойс снова попросил Светозарова изложить свои предложения.

— Если вы настаиваете, — пошел на уступки Виктор, — я повторю. Но я уверен: каждый деловой человек вашей фирмы знает наши предложения.

Мистер Джойс довольно улыбнулся.

«Посмотрим, как ты будешь чесать затылок! — злился Светозаров. — Я вам подброшу сегодня ежа под мягкое место!»

Коммерсанты и деловые люди фирмы Джойса утонули в мягких креслах. Холеные, самодовольные, они демонстрировали достоинство. Еще бы! Представитель разрушенной войной России будет называть их союзниками, предлагать торговые сделки, заверять платежеспособностью. А они, товародержатели, еще подумают, посоветуются, согласуют… Виктор Светозаров кратко изложил предложения торговать на взаимовыгодных условиях и, не давая коммерсантам развернуть пустую говорильню, заявил:

— Согласно нашей договоренности с вашей фирмой, в которой последняя гарантирует в течение десяти лет поставлять на проданное оборудование и станки запасные детали, Советская закупочная комиссия предлагает вам ознакомиться с перечнем нужных нам деталей и через три дня дать ответ.

Мистер Джойс поблекшими глазами уставился на Светозарова. Коммерсанты и деловые люди фирмы зажужжали, как потревоженный улей.

— Теперь я желаю услышать, какую вы нам предложите продукцию? — напомнил Виктор.

Коммерсанты повернули головы в сторону мистера Джона Джонса. Андрей Кулиш даже привстал с кресла. Мистер Джойс лениво потянулся и попросил Светозарова сказать, какую отрасль промышленности Советская Россия будет восстанавливать в первую очередь.

— Я скажу, но прежде хочу услышать ответ на мои предложения.

— Мистер Светозаров, у вас начали восстанавливать Сталинградский тракторный завод? Когда вы думаете его пустить?

— Мистер Светозаров, в каком состоянии ваш Харьковский тракторный завод?

— Мистер Светозаров, какие станки выпускает «Красный пролетарий»?

Вопросы сыпались один за другим. И все они напоминали Виктору о разрухе Родины. Коммерсанты, блаженно потягиваясь в креслах, дымили сигарами и ждали радостных ответов. Светозаров, понимая, что они специально затягивают время, стараются во всем показать свое превосходство, молчал.

— Мистер Светозаров! — с удивлением произнес мистер Джойс. — Мы ждем ваших ответов.

— Я жду ваших предложений.

— В таком случае мы переносим деловую встречу до лучших времен.

— Благодарю за теплый прием.

Уезжать в Нью-Йорк из Детройта Виктор Светозаров не торопился и предложил Андрею Кулишу сыграть партию в бильярд. Андрей, польщенный вниманием, сиял. Он всем видом старался показать американцам, что пользуется у Светозарова большим доверием, и во время игры ловил подходящий момент, чтобы предложить свои услуги. Виктор, выиграв партию, пригласил Кулиша поужинать в Нью-Йорке.

— Я с удовольствием! С великим удовольствием!

В ресторане, как и предполагал Виктор, Андрей начал вспоминать совместную работу на фирме Биларда, полунамеками заговорил о своей порядочности, невзначай обмолвился, что имеет в неделю два свободных дня, которые вынужден безвозмездно тратить на дела тестя-скряги.

— Надеюсь, тесть не остается в долгу? — спросил Виктор.

— Покамест старики Степсеры расплачиваются со мной за эти сверхурочные труды ласками своей дочери Дженни! — неловко пошутил Кулиш.

Виктор заметил серьезно:

— Если ласки женщины искренни, то это не такая уж малая плата.

— По молодым годам! — согласился Кулиш и тут же грустно усмехнулся, погладив лысину: — А мне…

— Да, нам с нами немало… Однако, как я заметил, время для вас проходит не впустую. Кое-что вы уже имеете… Кроме, разумеется, жизненного опыта.

Кулиш ответил:

— Кому нужен наш опыт! Здесь каждый живет своим рассудком!

Светозаров не согласился:

— Вашим партнерам… друзьям.

— Например?

— Дженни, — улыбнулся Виктор.

Кулиш, не поняв Светозарова, громко захохотал, поглаживая куцепалой ладонью по округлившемуся животу.

Светозарову не хотелось, чтобы весь разговор закончился пошловатым смехом расчетливого, однако не лишенного наблюдательности человека.

— Мне тоже ваш опыт однажды пригодился, — вспомнил он. — В бытность вашу переводчиком.

— О! — изумился Кулиш, просияв. — Да я и работал-то у вас три дня.

— Пять! — поправил Светозаров. — Неполных пять, но как раз в последний день моя беседа с бизнесменами, точно вами переведенная, помогла мне правильно сориентироваться в крупной торговой сделке.

— Точность в работе — эго моя марка! — вставил Кулиш поспешно. — Позвольте спросить: мое скромное участие в деле принесло вам выгоду?

— Разумеется!

Кулиш заерзал в кресле.

— По законам бизнеса, господин Светозаров…

— Знаю, на что вы намекаете, — прервал собеседника Виктор, улыбнувшись. — Но выгода эта пошла, как говорят у нас, в общий котел.

— Да, да, — поспешил закруглиться Кулиш. — Война, разруха…

Светозаров поддержал его мысль:

— Мне очень приятно, что вы все это понимаете… Откровенно говоря, мне хотелось бы сохранить с вами добрые отношения.

— В каком смысле? — насторожился Кулиш.

— Взять вас на работу даже временно, как вы знаете, теперь я не имею права…

— Разумеется, разумеется, — пробормотал Кулиш.

Кулиш, хотя и не получил своей доли от прежней «выгоды» Светозарова, все же остался доволен разговором. Едва Светозаров возвратился в гостиницу, он позвонил из дому и со смехом рассказал, как понравилась Дженни оценка советским специалистом скромной его переводческой деятельности.

В гостиницу Светозаров возвращался за полночь. Ему хотелось после напряженного дня подышать чистым воздухом, немного успокоиться.

В холле гостиницы Виктор вспомнил, что ему надо купить сигарет, и направился в пивной бар. Не успел он пройти узкий полутемный коридор, как к нему подошла девушка и, стыдливо ломаясь, предложила набор открыток. Светозаров ничего ей не ответил, а когда, купив сигареты, вышел из пивного бара, она стала его умолять:

— Сэр, не пожалейте пятьдесят центов. Вы получите удовольствие, я — кусок хлеба.

Виктор пригляделся к девушке. Она показалась ему знакомой.

«Мы где-то встречались. Но где? Когда?.. Фотоателье… Выдыбай… Честное слово, это Ия».

Девушка, стараясь воспользоваться замешательством Светозарова, сунула ему в руки набор открыток. Виктор, взглянув на подарок фирмы «Приятные ощущения», окончательно убедился, что перед ним дочь Выдыбая. Ему захотелось бросить порнографию в лицо продавщице, но ее жалкий, беспомощный вид поборол в нем вспышку гнева.

— Я целый день ничего не ела. У меня больная мать… Сэр, выручите…

Виктор вернул открытки, вынул из кармана пять долларов, объяснил продавщице, что эти деньги он дает ей на ужин, и пригласил ее в холл. Девушка, неумело кокетничая, согласилась.

— Вы дочь Бориса Адамовича Выдыбая? — уточнил Светозаров. — Ваше имя Ия?

— Вы из полиции? — Ия испуганно попятилась назад. — Отпустите меня. Я пыталась устроиться на работу. Дело отца и брата нас разорило окончательно. Я сегодня ничего не ела. Отпустите, сэр.

— Я не полицейский. Я познакомился с вашим отцом, когда вы жили в Германии. — Светозаров поведал Ие о первой встрече с Борисом Адамовичем, напомнил, как она угощала его с Ривасом черным кофе, и, чтобы окончательно успокоить девушку, сказал: — Я приехал в Нью-Йорк из Советского Союза.

— Вы русский? Вы правда русский? Мама говорила, что они когда-то жили в России. Я умею говорить и читать по-русски.

— А что случилось с отцом и братом?

— Я буду с вами откровенной, — заговорила Ия на русском языке. — Это мне не повредит?

— Нисколько.

— Отец торговал опиумом и втянул в это дело Яна. Их арестовали. Был суд. Отец продал ресторан «Белые березы», фотоателье и уплатил большой штраф. Это нас разорило. Отец умер в тюрьме. Ян через три года вернулся домой и тоже умер.

— Печальная история, — посочувствовал Виктор. — И как вы теперь живете?

— Ужасно, — всхлипнула Ия. — На работу никак не устроюсь. Идти в публичный дом я боюсь…

«Вот она, настоящая Америка, — подумал Светозаров. — Выдыбай, конечно, был подлец. Но Ия… Она-то не виновата».

— Виктор Алексеевич, — спросила Ия, — что вы делаете в Нью-Йорке?

— Закупаем станки для Советского Союза.

— Может быть, у вас найдется для меня работа? Я могу мыть санузлы, натирать паркет, чистить ковры…

— А пищу готовить?

— Пищу?.. Этого мне никто не доверит.

Светозаров вырвал из блокнота листок, записал Ие свой телефон и попросил позвонить в десять утра.

Надежда избежать публичного дома преобразила Ию. Она красивым жестом поправила шапочку, одернула кофточку и сияющими глазами посмотрела на Светозарова.

III

Специалисты Советской закупочной комиссии ожидали падения акций на бирже уцененных станков и оборудования. Андрей Кулиш иногда позванивал. Светозаров старался запасаться терпением, но все оставалось по-прежнему. Коммерсанты фирмы Джойса, встречаясь со Светозаровым, были озабочены одним: оттяжкой поставок. Один раз мистер Джойс вроде бы заикнулся о продаже уцененного оборудования оптовому покупателю и сразу начал о другом:

— Мистер Светозаров, почему так скоро вышли из строя проданные Советскому Союзу станки нашей фирмы?

— Ваши станки работают в сутки шестнадцать часов, наши — двадцать четыре.

— Но наши станки за это время износились на двадцать — тридцать процентов.

— Износ станка зависит от нагрузки.

— Советские металлисты работают лучше?

— Выдают продукции в два раза больше.

Мистер Джойс умолк. Светозаров снова потребовал подписать договор на поставку запасных деталей. Коммерсанты предложили перенести деловую встречу с пятницы на понедельник. Светозаров попытался продолжить разговор. Не вышло.

По дороге из Детройта в Нью-Йорк Светозаров заехал на биржу.

— Акции Джойса упали на десять процентов!

— Верно?

— Плохо следите за прессой. — Андрей Кулиш вручил Виктору газету. — Прочтите объявления на первой полосе.

Светозаров схватил газету и заторопился ехать в Нью-Йорк.

— Мистер Светозаров, — окликнул Кулиш. — Я хотел… Мой труд приносит вам экономию…

— Вы о деньгах?

— Мне срочно нужны триста долларов. Я отработаю честно. Тут намечается еще одно крупное дело.

— Какое?

— Будете платить?

— Выгодное дело?

— Миллионы! — в глазах Кулиша заплясали чертики. — Миллионное дело!..

— Хорошо. Угощаю вас столичной.

— Послушайте. — Кулиш предложил Светозарову стул. — Помните, мы говорили об алмазах?

— Помню.

— Завтра одна фирма объявляет продажу акций на семь миллионов. Акции продержатся недели две-три и начнут падать. Вы можете их скупить и продать с огромной прибылью.

— Мы подумаем.

— За успех ручаюсь головой! — заверил Кулиш. — Только вам придется кое-кому уплатить…

— Это не в моей компетенции, — твердо заметил Виктор.

— Могу назвать цифру! — торопился Кулиш, с надеждой поглядывая на Светозарова.

— Преждевременно!..

— Слово коммерсанта! Если бы я имел сто тысяч долларов, я бы на все купил акции.

— И не боитесь прогореть?

— Жалею, что мало наживу.

— Спасибо за совет. Мне пора ехать.

— Надеюсь, вы успели отобрать нужное оборудование и станки?

— Завтра увидим.

В гостиницу Виктор вернулся только в десятом часу вечера. Из Детройта он заехал в контору Советской закупочной комиссии и, узнав о неожиданном согласии фирмы Джойса продать Советскому Союзу на пятьсот тысяч долларов запасных деталей, воскликнул:

— Победа, братцы! Победа!

— Да ты толком объясни, — попросили Виктора друзья. — Какая победа?

— Завтра американцы нам предложат купить уцененное оборудование и станки. Прочтите, о чем пишет эта газета.

— Приглашение на деловую встречу мы действительно получили, — подтвердили инженеры. — Но о продаже оборудования и станков мистер Джон Джойс ничего не говорил.

— Завтра предложат, — предсказал Светозаров. — Мы должны выиграть большое сражение.

План действий советские специалисты обсудили до мелочей, наметили по копии описи, какое стоит закупить оборудование, станки, прикинули, что из запасных деталей, которые фирма Джойса наконец согласилась продать, можно собрать семьдесят новых станков, и только тогда разъехались по гостиницам.

Наташа встретила Виктора улыбкой. Ее радости, казалось, не было границ. Она с восторгом рассказывала о первом дне работы, перечисляла сотрудников закупочной комиссии, которые побывали у нее на приеме, но больше всего гордилась домработницей:

— Посмотри, как Ия выстирала белье! А полы… Полы у нас сияют, как зеркало!

— Молодец, курносая! Наши дела тоже поправляются.

— Виктор, Ия с матерью живут в подвале. Старушке нельзя находиться в сыром помещении. Ты не обижайся, я Ие выплатила зарплату авансом. Они снимут сухую комнату и будут по-человечески питаться.

— Ребята привыкают к ней?

— Еще как! Нам надо решить вопрос с Марийкиной учебой. Не хочется мне определять ее в школу русских эмигрантов. Там учатся дети бывших благородий, сиятельств, светлостей…

— Что ты предлагаешь?

— Нанять преподавателя.

— Домработница… Преподаватель…

— Моей зарплаты хватит на домработницу и преподавателя. На твою будем жить.

— Да я не об этом. Мы тут прямо по-господски размахиваемся. А сколько сейчас в России людей не имеют даже крыши над головой…

Наташа вздохнула и тихо всхлипнула.

Глава девятая

Мистер Джон Джойс, покачиваясь в мягком кресле, старался говорить спокойно, но его выдавали бледность и чуточку дрожащий голос. Он часто затягивался голубоватым дымком сигары и снова говорил об Америке как о надежной союзнице Советской России, о симпатии рядовых американцев и правящих кругов к русскому народу, намекал об открытии второго фронта и бросал быстрые, пронизывающие взгляды в сторону Светозарова.

«Сегодня ты по-другому запел, — радовался Виктор. — Выкладывал бы карты на стол — и точка!»

— Коммерсанты нашей фирмы, — перешел к делу мистер Джойс, — обещали подумать о конкретной помощи Советскому Союзу. Мы понимаем: восстановить вам промышленность без нашей помощи невозможно. Вы, мистер Светозаров, много раз обращались к нам с просьбой заключить торговую сделку. Мы все предложения приняли к сведению, посоветовались и должны вас огорчить…

«Неужели опять начнут волынить? — встревожился Светозаров. — Если стараются набить себе цену — дураки! Если нашли какую-то лазейку, наши дела плохи».

Мистер Джойс опрокинул в рот стопку коньяку, лениво пососал золотой ломтик лимона и с прежней нудностью продолжил свою речь.

— Наша фирма выполняет сейчас государственный заказ, — подчеркнул он. — Госзаказ оплачен авансом, и фирма обязана его выполнить в срок. Если бы вы пораньше обратились к нам с деловыми предложениями, мы бы подумали, как вам помочь. В настоящее время продать Советскому Союзу, несмотря на его платежеспособность, новое оборудование и станки мы не можем.

«Сейчас ты заноешь по-другому! — догадался Светозаров. — И начнется настоящий бой».

— Мы не хотели вас огорчать таким ответом, — продолжил мистер Джон Джойс. — Но мы все же нашли выход из положения. Наша фирма, отказав другой державе, решила продать вам уцененное оборудование и станки. Мы надеемся: Советский Союз достойно оценит нашу помощь и расплатится наличными.

«Вот и спета твоя песенка! — улыбнулся Светозаров. — Сигнал к атаке подан!»

— Какой вы располагаете суммой? — уточнил мистер Джойс. — Опись оборудования и станков вы получите после перерыва.

— Мистер Джон Джойс, — напомнил Светозаров, — первым вопросом мы должны уточнить сроки поставок Советскому Союзу запасных деталей.

— Этот вопрос можете считать решенным.

— Всякое соглашение вступает в силу после подписания договора.

— Подпишем… Подпишем… После обеда подпишем!

Виктор Светозаров понимал, что мистер Джойс старается оттянуть время, чтобы еще раз взвесить, еще раз продумать торговую сделку. Торопить коммерсантов он не собирался, но и упускать момент, когда торговая сделка была почти выиграна, ему тоже не хотелось.

«Победить их можно только выдержкой, — успокаивал себя Светозаров, приглядываясь к мистеру Джойсу. — Нажимом можно испортить все дело».

Коммерсанты и деловые люди фирмы Джойса с обедом явно торопились. Виктор Светозаров, сидя за столом, загляделся в распахнутое окно и почему-то начал вспоминать своего учителя Пятуню, отца, мать… Воспоминания уносили его в Москву, где все было чисто свое, чисто русское. Окажись он сейчас среди друзей, ему не надо было бы сжимать нервы в кулак, стараться разгадывать мысли других, до мелочей продумывать каждое свое действие…

Позвякивание ножей, вилок и звон бокалов за столами затихали. Коммерсанты неторопливо поднимались из мягких кресел, лениво потягиваясь, раскуривали сигары и о чем-то тихо переговаривались.

Грубоватый голос мистера Джойса прервал воспоминания Виктора. Он встал из-за стола и направился в зал заседаний.

Второе заседание мистер Джойс открыл с наигранным спокойствием и такой самоуверенностью, точно фирма на самом деле спасает Советский Союз от неминуемой катастрофы. И делает это потому, что Америка является самым надежным союзником Советской России в борьбе с фашистской Германией. После речи главы коммерсантов выступил Светозаров. Он сдержанно поблагодарил торговых партнеров, заметил, что Советская Армия изгнала фашистов из Украины, Крыма, Белоруссии, сообщил о начале восстановительных работ на Минском автозаводе и, делая упор на намерениях Советской России еще в больших масштабах развернуть международную торговлю, заявил:

— Мы ознакомились с описью уцененного оборудования и станков. Ваша продукция имеет двадцать — тридцать процентов износа, но, несмотря на это, мы готовы закупить ее на пять миллионов долларов с учетом сегодняшнего курса акций.

— Позвольте, — возразил мистер Джон Джойс, — наше оборудование и станки стоят пять миллионов шестьсот тысяч долларов.

— Это цена двухдневной давности.

Коммерсанты, не ожидая такой осведомленности Светозарова, немного растерялись.

— Наши акции упали на двенадцать процентов только потому, — взвизгнул кривоногий толстячок, — что фирма отказала в торговой сделке другой державе.

«Началось! — облегченно вздохнул Светозаров. — Побушуйте! Побушуйте!.. Сегодня ваша карта будет бита!»

Мы, как ваши союзники, — продолжал наступать кривоногий толстячок, — предвидели падение курса акций. Но, рассчитывая на оптового покупателя, не придавали этому значения. Наоборот, мы даже позавчерашним числом составили проект договора, вчера проверили его точность, сегодня сделали последнюю корректуру текста, цифр и пригласили вас для заключения торговой сделки.

— Это факт! — поддержал толстячка мистер Джон Джойс. — Нам необходимо было определить процентный износ нашего товара, сделать скидку в ценах, уточнить общую стоимость…

«Врут и не краснеют! — торжествовал Светозаров. — Продолжайте!.. Продолжайте!..»

Коммерсанты и деловые люди фирмы Джойса, борясь за свою выгоду, три часа вели наступление на представителей Советской закупочной комиссии, а когда начали выдыхаться и чаще прикладываться к спиртному, Виктор Светозаров нанес новый удар.

— Согласно правилам торговли, — заявил он, — мы, как оптовые покупатели, должны получить еще одну льготу: пятипроцентное снижение цен на товар.

— Мистер Светозаров! — взвился бесом кривоногий толстячок. — Это с вашей стороны… это не по-джентльменски. Вы предлагаете фирме потерять еще двести пятьдесят тысяч долларов! Итого мы теряем восемьсот пятьдесят тысяч долларов!

— Мы действуем согласно правилам торговли, — повторил Светозаров. — Все по закону: вы — продаете, мы — покупаем.

Мистер Джойс после первого перерыва объявлял еще два, уходил с коммерческими тузами в отдельную комнату, вызывал то одного, то другого делового человека фирмы и, не скрывая раздражения, вопил:

— Русский волкодав хватает нас за горло! Предлагайте для вида продать товар другой державе! Фабрикуйте запросы, письма, телеграммы! Действуйте!..

Коммерсанты сопротивлялись с удвоенной силой, призывали, как говорится, в свидетели и бога и людей, что фирма, несмотря на убытки, выручает из беды Советскую Россию, желает ей быстрее восстановить промышленность, согласна и впредь развивать торговые отношения, но принять все предложения Советской закупочной комиссии никак не может. Когда коммерсанты убедились, что их потуги тщетны, выступил мистер Джон Джойс.

— Мы хотели оказать Советской России добрую услугу, — начал заверять он. — Фирма для этого сделала все возможное. Теперь мы убеждены, что ошиблись в оптовом покупателе. — Мистер Джойс взглянул на кривоногого толстячка. Тот поспешно вынул из портфеля какие-то бумажки. — Да, мы ошиблись. Фирма кроме Советского Союза имеет еще пять оптовых покупателей и десятки розничных. Вот письменные и телеграфные запросы наших торговых партнеров.

«Последний бросок, — определил Светозаров. — Пора наносить сокрушительный удар».

— Мистер Светозаров, вы желаете послушать деловые предложения наших торговых партнеров?

Виктор молчал.

— Вам зачитать эти предложения?

Виктор молчал.

— Я… Мы… Мы предлагаем вам послушать эти предложения.

Виктор Светозаров тактично прервал выступление мистера Джойса, поблагодарил коммерсантов, деловых людей фирмы за теплый прием, высказал уверенность, что торговые связи Советского Союза с фирмой Джойса будут укрепляться еще больше, и спокойно закончил:

— Если вы не согласны с нашими предложениями, мы закупим уцененное оборудование и станки другого завода.

Последние слова Светозарова посеяли среди коммерсантов панику. Они заговорили все сразу: обвиняли Светозарова в недозволенных приемах ведения торговой сделки, поражались его осведомленности, тужили о напрасно потерянном времени… Виктор Светозаров вежливо поклонился коммерсантам и с невозмутимым спокойствием нанес последний удар:

— Если фирма не желает терпеть еще больших убытков, пора закончить торговую сделку и подписать договоры.

— Без пятипроцентной скидки, — согласился мистер Джойс. — Кто подпишет договор с вашей стороны?

— Подпишем только на наших условиях! — тверже заявил Светозаров. — Мы не вымогаем у вас скидки. Мы ее требуем как оптовые покупатели согласно правилам торговли.

Мистер Джойс осушил две стопки коньяку, третью выцедил, пробурчал что-то под нос и, уставившись холодными глазами на Светозарова, выругался. Коммерсанты, поддерживая его под руки, объявили, что главный радетель взаимовыгодной торговли решил провести свое совещание.

— Взял!.. Взял нас русский волкодав за горло! — пылил мистер Джойс на совещании с доверенными людьми. — Мы горим! Мы теряем восемьсот пятьдесят тысяч долларов! Позор! Вы не умеете работать!..

Советчики всячески пытались успокоить своего лидера, предлагали ему воздержаться от спиртного… Он выпил еще две стопки коньяку, сбросил с плеч пиджак и, желая показаться победителем, подчеркнул:

— Слава фирмы для нас превыше всего! Я подписываю договор!

Выпив еще стопку коньяку, он вышел в зал деловых встреч с высоко поднятой головой и потребовал договор.

— Вначале подпишите договор на продажу запчастей, — напомнил Светозаров.

— Я прошу договор на уцененное оборудование и станки.

— Мы предлагаем подписать первый.

— А если я не желаю? Вы слышите меня, мистер Светозаров?

Виктор положил на стол первый договор.

— А если я не подпишу? — ломался мистер Джойс, желая, чтобы его попросили еще раз. — Не подпишу, и все!

— Мы купим уцененное оборудование и станки другого завода.

— Точно?

— Последнее наше слово.

Мистер Джойс поставил на первом договоре подпись и потребовал второй. Виктор предложил внести в последнюю графу второго договора бесплатную упаковку оборудования и станков, доставку в порт и погрузку на советские суда.

— Хорошо! — огрызнулся мистер Джон Джойс. — Мы делаем это потому, что Америка является союзницей Советской России в борьбе с фашистской Германией.

После подписания договоров Виктор Светозаров, соблюдая правило этикета, пригласил полусонных коммерсантов и деловых людей фирмы Джойса на ужин.

— Какой ужин? — удивился мистер Джойс. — Время пять часов утра!

Виктор Светозаров облегченно вздохнул и, вспомнив о предложении Андрея Кулиша скупить акции на алмазы, решил посоветоваться с Москвой.

I

План купли-продажи алмазов Москва одобрила. Успех торговой сделки обещал приличный доход. Но никто не мог гарантировать удачу. Алмазы для советской промышленности в те годы были нужны не меньше, чем станки и кузнечно-прессовое оборудование. Но средствам средств производства придавалось самое важное значение.

Коммерсанты и деловые люди фирм Джойса и Биларда по-прежнему искали оптовых покупателей на свою продукцию. Больше всех к этому стремился мистер Уоллес Билард. Когда его фирма полностью рассчиталась по договорам с Советской Россией, он приехал в Советскую закупочную комиссию. Виктор Светозаров не боготворил миллионера, но считал порядочным торговым партнером. За чашкой черного кофе мистер Билард от души поздравил Светозарова с победой на фирме Джойса и, потирая сухие ладони, заметил:

— Вы, наверное, сейчас думаете о цели моего визита?

— Мы снова можем оказаться друг другу полезными.

Мистер Билард изучающе посмотрел на Светозарова.

— Советская Армия полностью освободила нашу Родину от фашистов, — сказал Виктор.

— Я это знаю.

— Надеюсь, теперь не сомневаетесь в нашей победе?

— Я и не сомневался.

— Ваше слово, мистер Билард.

— В кредит?

— Сделка должна остаться между нами.

— Понимаю. Наличие средств вам позволяет увеличить еще закупки. Вы отлично знаете мои принципы…

— Два процента по кредиту вас устраивают?

— Сроки?..

— Три года.

— Я подумаю.

— Тайна кредита остается между нами.

— Как продажа запчастей. Я понимаю: очередным договором с нашей фирмой вы нанесете удар Джойсу.

— Ваша фирма на этом убытков не понесет.

— На какую сумму предлагаете договор?

— На пять миллионов.

— Запасные детали?

— И одношпиндельные токарно-винторезные станки.

— Вы это делаете с прицелом, чтобы добиться от фирмы Джойса продажи восьмишпиндельных станков? Но эти станки отнесены к разряду ограниченных товаров. Интересно, как вы обойдете этот закон?..

Мистер Билард расстался с Виктором, как с лучшим другом. Светозаров проводил его до автомашины, открыл дверцу и, передав привет от. жены, сказал, что Наташа, как врач, хотела бы оказать мистеру Биларду услугу.

— Это может обидеть моего профессора. Но я… Я в принципе согласен. Завтра пришлю за миссис Натальей автомашину.

Попрощавшись с миллионером, Виктор вернулся в кабинет и позвонил Наташе.

— Я должна лечить Биларда? Виктор, тебе не кажется, что ты стал жить по-американски? То возишься с Кулишом, теперь мистера Биларда обхаживаешь, завтра еще что-то придумаешь…

— Ты это брось! — вспылил Светозаров. — Эти люди нам нужны…

— Для дела? — прервала Виктора жена. — Тут ты прав. Но мне как-то неприятно сидеть с ними рядом.

Разговор с женой у Виктора получился грубоватый, с оттенком усталости, но усталости не от работы, эта усталь скорее рождалась из разных понятий одного и того же дела. Светозаров пообещал Наташе «домашнюю профилактику». В ответ на это услышал истину, что он, кроме коммерции, ничего не стал замечать в жизни.

«Да, я сейчас живу коммерцией, — соглашался Виктор. — Я ничего другого вокруг не вижу и не имею права замечать! Россия в руинах, в пепелищах, в крови… Я здесь такой же солдат Родины, как миллионы тех, кто с оружием в руках бьется за победу. Они, кроме победы, тоже ничего не желают видеть, и ни о чем, кроме победы, не думают…»

Телефонный звонок оторвал Виктора от горьких размышлений. Два слова, услышанные вчера на бирже, заставили его загореться очередной коммерческой операцией. Скупить акции на алмазы по самой дешевой цене и продать их втридорога для Виктора стало не только стремлением — приказом разума и сердца.

II

Тишина, теплый летний вечер, глуховатый и успокаивающий рокот океана. Андрей Кулиш был возбужден, как охотник, поджидающий приближение солидной дичи. Говорил торопливо, полушепотом:

— Завтра утром курс акций на алмазы упадет на пять процентов. Это… Это четверть миллиона! Сделать в один день такой капитал — мечта моей жизни!

— Да, но вы мечтаете о невозможном! — сказал Светозаров.

Виктор, мысленно прикидывая выгоду торговой сделки, думал о сроках. Ему хотелось эту операцию закончить пораньше, на вырученные доллары закупить станки самой новейшей конструкции, быстрее отправить их на Родину и на одной из деловых встреч с коммерсантами скромненько заявить: «Россельмаш выдал первый комбайн».

— Мистер Светозаров, — умолял Кулиш, — одолжите под проценты десять тысяч долларов. Я прибавлю к ним своих пять и через месяц удвою эту сумму. Такого момента в моей жизни может не повториться.

— Распоряжаться государственными деньгами я не имею права. Они принадлежат нашему народу.

— Народ!.. Народ!.. — канючил Кулиш. — Мы тоже люди.

— И еще я хочу вас предупредить…

— В чем?

— В погоне за наживой не теряйте головы.

— Я об этом как-то не задумывался, — признался Кулиш. — В Америке победителей не судят.

— Китов! Но вы еще даже не рыбешка. Довольствуйтесь тем, что имеете. Иначе вас постигнет судьба Выдыбая.

— Мистер Светозаров, вы знали Выдыбая? — нахохлился Кулиш. — Но он погорел за торговлю наркотиками.

— Ваш отец наркотиками, как известно, не торговал…

— Он просто был дурак. Если бы мне в руки попали его капиталы…

— Скажите, откуда у вашего отца появилось золотишко?

— Кучером был у одного помещика. Тот собрался бежать на тачанке за границу…

— И не доехал?

— Тогда отец с его капиталом сам решил бежать в Америку.

Три часа в ресторане «Белые березы» для Светозарова были мучительным раздумьем. В разговоре с Андреем Кулишом он искал ключик к замку гарантии. Скупить акции на бирже особого труда не представляло. Алмазы продавала частная фирма, потерпевшая крах. Советская закупочная комиссия могла действовать без ограничений, действовать открыто, пользуясь льготами оптового покупателя. Но кто мог дать гарантию, что акции на алмазы возрастут через две-три недели?

«А если все получится наоборот? — задумывался Виктор. — Что тогда делать? Какие тогда принимать меры?»

Планы один за другим рождались в голове Виктора. И все они были заманчивыми, порой даже дерзкими, но противоречивыми, заставляли все десятки раз взвесить, прикинуть неожиданные просчеты, наметить тактические отступления, посоветоваться с Москвой…

В гостиницу из ресторана Виктор вернулся расстроенным, но полным решимости одержать еще одну победу в торговой сделке. Утром он проснулся рано, наскоро умылся, оделся и спустился с третьего этажа в огромный холл. Бойкие продавцы утренних газет сообщали свежие сенсации. Виктор купил номер «Биржевых ведомостей» и, прочитав на первой полосе данные о падении курса акций на алмазы, решил немедленно ехать на биржу.

Хозяева потерпевшей крах фирмы старались казаться гордыми и недоступными. Коммерсанты и деловые люди Нью-Йорка неторопливо попивали виски, курили сигары и обращались с владельцами алмазов, как врачи с безнадежно больными. Виктор Светозаров в разноликой толпе видел настоящих покупателей и тех завсегдатаев деловых встреч, которые являются на подобные сборища с пустыми карманами, но ведут себя так, словно представляют самую серьезную опасность для тех, кто больше думает о выгодной сделке, чем о ней говорит.

Знакомые Виктору коммерсанты поинтересовались целью его визита и, услышав в ответ ничего не говорящее слово «прицениться», расспрашивали о деловых сделках на фирмах Биларда и Джойса.

— Не та пошла торговля, — тужил Светозаров. — До войны Советская Россия располагала большими капиталами.

— О да! — соглашались коммерсанты. — Мы и так удивляемся платежеспособности Советского Союза.

— Если бы нам продали эти алмазы в кредит лет на десять, — продолжал прибедняться Светозаров. — Мы бы подумали.

— В кредит?! Мистер Светозаров, вы большой шутник!

Коммерсанты, подхватив шутку Светозарова, предлагали хозяевам акций «самую выгодную сделку» и, наслаждаясь остроумием, чувствовали себя в три раза сильнее. Виктор Светозаров попытался уточнить, что заставило фирму продавать алмазы. На его вопрос никто толком не ответил. Одни говорили, что хозяева фирмы обанкротились из-за низкой добычи, другие утверждали, что акционеры нашли более выгодное дело, третьи больше рассуждали о градусах виски.

На третий день торга акции на алмазы упали еще на пять процентов. Коммерсанты смотрели на это событие, как на законное явление, но торговых сделок никто не предлагал. Светозаров, познакомившись с одним акционером, спросил, не продает ли фирма механические мастерские. Акционер больше тревожился о сбыте алмазов. Виктор, объясняя ему, что Советская Россия нуждается в металлообрабатывающих станках, осторожно поинтересовался причиной плохого торга. Акционер, переживая о потере со своего миллиона десяти процентов, вспомнил золотое времечко, когда государство не только скупало продукцию фирмы, но даже предоставляло беспроцентные кредиты для расширения дела.

— Торговать с государством, конечно, выгоднее, — посочувствовал Светозаров и опять свое: — Мы бы купили у вас металлообрабатывающие станки…

Акционеру интересы Светозарова показались пустыми, и он поторопился прервать беседу с «чудаковатым» джентльменом.

Пятый день торга немного расшевелил коммерсантов. Фирма, вопреки прогнозам, снизила курс акций еще на десять процентов. Светозаров провел на бирже около двух часов, стараясь выделить конкурентов, и пришел к выводу, что оптового покупателя на алмазы пока нет. Коммерсанты и деловые люди представляли частные фирмы.

«Мелкая сошка. Вот если на горизонте появятся дельцы государственных предприятий, тогда ухо держи востро».

Раздумывая о торговой сделке, Светозаров решил съездить к старому Биларду и склонить того на кредитный договор.

«Вдруг придется придержать алмазы на два-три месяца, — рассудил он. — Специалисты будут принимать и отправлять в Россию станки, я стану выколачивать с фирмы Джойса запасные детали и спокойно дожидаться повышения курса акций».

Мистер Уоллес Билард обрадовался приезду Светозарова, познакомил его с Гарри Постом, которого Виктор помнил еще по первому приезду в Америку, и растроганно заявил:

— Миссис Наталья — колдунья! Ее настойки из черной рябины побеждают мою болезнь. Это чудесное лекарство! Как нам достать еще свежей рябины?

— Сделаем. Я дам в Москву телеграмму.

— Да, я о кредите подумал. — Старый Билард пригласил Виктора и гостя в кабинет. — Мистер Светозаров, какую кроме процентов получит выгоду моя фирма?

Виктор Светозаров, готовясь к беседе, побывал во всех цехах фирмы Биларда, где интересовался не столько конструкцией новых станков, сколько технологией обработки металла.

«Резцы и фрезы быстро изнашиваются, — жаловались ему американские рабочие. — Скорости бешеные, сталь углеродистая…»

«В погоне за долговечностью станков и производительностью труда, — сделал тогда выводы Светозаров, — старый Билард опять допустил потерю машинного времени. Он, конечно, вот-вот спохватится и начнет искать выход из тупика. Надо ему предложить наши резцы и фрезы».

— Я жду ответа. Мистера Гарри Поста не стесняйтесь. Он мой старый друг. Да, вы можете его поздравить. Мистер Гарри Пост возглавил государственную фирму по разведке нефтеносного района.

— Возраст фирмы? — поинтересовался Светозаров и себе на уме: «Если фирма только приступает к делу, акции на алмазы мгновенно возрастут. Ведь для буровых работ потребуются алмазные коронки».

— Младенческий. Я вчера получил пост генерального директора.

— Вы нефтяник?

— Коммерсант. Моя задача обеспечить фирму оборудованием.

— Финансирование обеспечено?

— О да! У нас на счету — миллионы!

— Мистер Светозаров, продолжим наш разговор, — попросил старый Билард.

— Вас интересует выгода?

— Конечно.

— Ваша фирма снова теряет уйму машинного времени.

— Серьезно?

— Да.

— Приспособления?

— Нет, другое.

— Именно?

— Купите у нас резцы, фрезы, и ваша фирма по производительности труда обгонит фирму Джойса.

— Верно?

— Слово коммерсанта. Сумма вашего кредита?

— Запасные детали?

— И одношпиндельные токарные станки.

— Два миллиона.

— Четыре.

— Два.

— Четыре.

— Я — человек слова.

— Я — дела.

— Три!

— И на пятьсот тысяч долларов запасных деталей.

— Когда моя фирма приобретет ваши резцы и фрезы?

— После торговой сделки.

— Договор подпишем завтра.

Мистер Гарри Пост, молчавший во время беседы Светозарова с Билардом, неожиданно спросил, какими товарами кроме леса торгует на мировом рынке Советская Россия. Вопрос генерального директора молодой фирмы Виктору показался не случайным, и он уточнил:

— Вас, конечно, интересует буровое оборудование?

— В первую очередь цельнотянутые трубы разных диаметров, — подтвердил мистер Гарри Пост. — Но этих товаров у вас, пожалуй, нет.

— Я запрошу Москву.

— И заодно поинтересуйтесь наличием алмазов.

— Хорошо… Хорошо, — заторопился Светозаров. — Извините, меня ждут дела. Итак, мистер Уоллес Билард, до завтра. Всего хорошего, мистер Гарри Пост.

Машину Виктор гнал на большой скорости. После разговора с мистером Гарри Постом он понял: нельзя терять ни минуты. На бирже Андрей Кулиш сообщил ему новость: два коммерсанта предлагали акционерам торговую сделку на сто тысяч долларов.

— Результаты?

— Пустая говорильня.

— Акционеры здесь?

— Собираются в Вашингтон.

— Пригласите их к нам на беседу.

— Завтра курс акций упадет еще на пять процентов…

— Пригласите их на беседу.

Андрей Кулиш вернулся быстро. Виктор догадался, что акционеры дали согласие на встречу.

— Сейчас поедут к вам, — подтвердил Андрей Кулиш. — Мне можно поприсутствовать?

— На стороне акционеров?

— Мистер Светозаров! — Кулиш невинными глазами уставился на Виктора. — Неужели вы думаете…

— Тогда вы не коммерсант.

Виктор Светозаров сел в машину и быстро укатил в резиденцию Советской закупочной комиссии.

III

Коммерсанты частных фирм две недели атаковали Советскую закупочную комиссию и выражали готовность купить алмазы даже без льгот, установленных общеизвестными правилами торговли. Виктор Светозаров так устал от коммерческих предложений, что вынужден был солгать: «Торговая сделка закончена». Его заявление послужило той каплей, которая переполнила чашу американского терпения. Первым после заявления Светозарова в Советскую закупочную комиссию примчался мистер Гарри Пост.

«Вот это другое дело! — воспрянул духом Светозаров. — Операция началась!»

Мистер Пост решил показать возглавляемую фирму лицом.

— В большом деле скупиться не стоит! — заявил он. — Цена ваших акций и номер расчетного счета?

— Пятнадцать миллионов.

— Я готов подписать договор и кое-что накинуть. Разумеется, прибавку сделаю под одно дельце. Не беспокойтесь, моя щедрость вас почти не обязывает. Видите ли, мистер Уоллес Билард — мой старый друг. Он помог мне стаять генеральным директором государственной фирмы…

— Благодарю за щедрость, но я не имею права подписать договор.

— Почему?

— Только товарообмен.

— Да-а, — задумчиво произнес мистер Пост. — Я понимаю ваш ход. Правильно действуете. Кстати, мистер Уоллес Билард приглашает нас на ужин.

Надеюсь, кроме ужина состоится доверительная беседа?

Мистер Пост улыбнулся. Виктор понял: старый Билард, предвидя победу Советской закупочной комиссии, будет стараться хорошенько погреть на этом деле руки.

— В шесть вечера, — повторил мистер Пост. — Мой старый друг будет очень рад.

Виктор Светозаров за столом у старого миллионера, как никогда, много шутил. Хозяин дома, наливая ему в бокал вина, признавался:

— Я считал себя хорошим коммерсантом, но перед вами сдаюсь. Да, да!.. Уж если вам удалось… Короче, одна частная фирма согласна с вами на товарообмен. Она, правда, станки не производит, но вы этому не удивляйтесь.

— Все это хорошо, — вздохнул Светозаров, — но у нас в России есть хорошая пословица: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь».

— Вы уже перепрыгнули, — поддержал старого Биларда мистер Пост. — Мой визит к вам сказал все.

— Ничего не понимаю, — признался Светозаров.

— Вопросы товарообмена, — улыбнулся Пост, — вы будете решать с частной фирмой мистера Олдриса. Эта фирма, как сказал мистер Уоллес Билард, станков не производит, но для бурения скважин ей очень нужны алмазы…

— Где же она возьмет станки? — поинтересовался Светозаров.

— Секрет коммерсантов! — улыбнулся мистер Пост. — Если желаете одержать победу, требуйте с мистера Олдриса станки только мистера Уоллеса Биларда. Надеюсь, вы меня поняли?

Светозаров облегченно вздохнул.

— Товарообмен, — продолжал мистер Пост, — вы проведете на высшем уровне. Мы, старые коммерсанты, в этом уверены.

— Вашими бы устами да мед пить, — вздохнул Светозаров. — Если мы добьемся успеха, Советская закупочная комиссия изъявит желание получать станки только фирмы мистера Уоллеса Биларда.

— Я предлагаю тост за две победы! — мистер Пост поднял бокал. — Вашему успеху помогут наш авторитет и связи.

— Это точно, — подтвердил старый Билард, поглядывая на приунывшего Роберта. — Пусть наш уговор не покажется вам… Частный капитал, мистер Светозаров, в условиях нашей системы сохраняется и множится, когда его владелец при любой обстановке остается коммерсантом.

Роберт Билард, нехотя пригубив бокал, закурил сигару. Будущего наследника фирмы угнетала второстепенная роль при решении коммерческих вопросов, ставившая в положение той ищейки, которую опытные охотники слишком долго натаскивают на след.

— Именно коммерсантом, — подчеркивал старый Билард. — Если владелец частного капитала не выдержит конкуренции, его дела терпят крах. Я, мистер Светозаров, как говорят в России, дважды чуть не вылетел в трубу.

После ужина, как только Светозаров уехал в гостиницу, а мистер Пост отправился в Вашингтон по делам возглавляемой фирмы, старый Билард достал из книжного шкафа один из томов Владимира Ильича Ленина и, отыскав нужную страницу, посоветовал сыну внимательно прочесть. Роберт возразить отцу не осмелился, но читать внимательно помеченную закладкой страницу не стал. Он по отдельным строчкам смутно уяснил, что Ленин говорит о мирном сосуществовании двух различных систем, и, отложив книгу на край стола, удивился:

— Отец, я не понимаю твоей цели. Неужели ты хочешь заставить меня преклоняться перед идеалами русских?

— Мой мальчик, — вздохнул старый Билард. — Ты очень медленно взрослеешь. Пока ты не изучишь до тонкостей политэкономию социализма, не расширишь свой политический кругозор с учетом марксистско-ленинских теорий — коммерсантом тебе не быть. Да, не быть! Вот Ленин говорит о мирном сосуществовании двух различных систем. По-моему, это тот документ, на который можно опереться и вести выгодную торговлю.

— Неужели? — переспросил Роберт.

— Мой мальчик, дела нашей фирмы за последнее время значительно понравились благодаря торговым сделкам с Советским Союзом. Представь себе такой факт: фирма завтра терпит крах. Ты думаешь, наше государство обеспечит фирме финансирование? Ты думаешь, оно предоставит для поправки наших дел выгодный кредит? Нет, мой мальчик! Владелец частного капитала сам должен заботиться о себе. Только сам. Как он этого добьется? Это уже зависит от его личной инициативы, помноженной на политический кругозор.

Старый Билард, прохаживаясь по залу, добрый час втолковывал сыну причину успехов фирмы. Когда Роберт пытался в чем-либо возражать, миллионер еще больше злился, точно готовился к прыжку, и срывающимся голосом выкрикивал:

— Мой мальчик, ты очень… очень медленно взрослеешь!..

Глава десятая

Молодой бизнесмен в золотом пенсне, посовещавшись с деловыми людьми фирмы Олдриса, предложил Советской закупочной комиссии продать алмазы согласно возросшему курсу акций.

— Только товарообмен, — поставил условия Светозаров.

— На товарообмен у вас нет партнеров, — заметил молодой бизнесмен. — Вы напрасно теряете время.

— Только товарообмен на взаимовыгодных условиях, — повторил Светозаров.

— Хорошо, — насупился молодой бизнесмен, — вы можете получить на пятнадцать миллионов уцененного оборудования и станков.

— Только новые станки. Партнеры на товарообмен у нас уже есть.

— Кто?

— Коммерческий секрет.

Молодой бизнесмен поправил золотое пенсне, что-то шепнул рядом сидящему человеку. Тот нырнул в маленькую комнату и, вернувшись обратно, положил на стол какую-то бумагу.

— Но вас не очень устраивают одношпиндельные токарно-винторезные станки той державы, с которой вы ведете переговоры по товарообмену, — заявил молодой бизнесмен. — Вот сообщения наших коммерсантов.

Светозаров позавидовал американской осведомленности и сделал ход конем:

— Конечно, восьмишпиндельные токарно-винторезные станки мистера Уоллеса Биларда лучше, но мы будем вынуждены…

— Это ваше последнее слово?

— Я не слышал вашего ответа.

Молодой белобрысый бизнесмен пошептался с доверенными людьми и, подчеркивая свои огромные полномочия, спросил:

— Перечень товарообмена у вас готов?

— Сто восьмишпиндельных токарно-винторезных станков.

— Это все?

— Плюс сто в кредит.

— В кредит?!

— Беспроцентный. На три года.

— Позвольте, кто же предоставляет кредиты воюющей державе? Этот вопрос может решить только правительство с учетом политической обстановки.

— Я — коммерсант и вопросов политики не касаюсь, — с наигранной независимостью ответил Светозаров. — Советская закупочная комиссия подпишет договор товарообмена только на таких условиях.

— Вам не кажется, что вы диктуете свою волю?

— В этой коммерции каждая сторона преследует свою выгоду.

— Будем рассуждать по-хозяйски: одношпиндельные токарно-винторезные станки потребуют в восемь раз больше рабочей силы, в восемь раз больше производственных площадей…

— Конец войны высвободит у нас миллионы рабочих рук, — с деловым спокойствием напомнил американцам Светозаров. — Производственных площадей у нас достаточно. Я предлагаю решать вопрос товарообмена.

— Или?

— Алмазы будут отправлены в Советский Союз.

В огромном прохладном зале наступила тишина. Коммерсанты задымили сигарами. Виктор Светозаров с небывалым волнением ожидал результатов торговой сделки. Ему порой казалось, что он допустил грубейшую и непростительную ошибку, потребовав беспроцентный кредит на пятнадцать миллионов. Такие вопросы он обязан был согласовывать с Москвой. Но первые сомнения Светозарова быстро развеялись.

«Я поступил правильно, — успокаивал себя Виктор. — Такого момента может не повториться. Необходимость заставит американцев пойти на уступки».

— Мистер Светозаров, — объявил дрогнувшим голосом белобрысый бизнесмен. — Первую часть вашего предложения мы принимаем. Вторую будем согласовывать с хозяином фирмы.

— Когда мы получим ответ?

— Через два дня.

«Нет, — сообразил Светозаров. — Если я соглашусь, они почувствуют нашу нерешительность и попытаются завалить вторую часть предложения. Железо куют горячим!»

Виктор Светозаров не спеша выпил бокал содовой воды и не допускающим возражения голосом ответил:

— Через два часа я обязан информировать Москву о результатах товарообмена.

— Это последнее слово?

— Да, последнее.

В огромном зале снова наступила тишина. Американские коммерсанты поглядывали на Светозарова с чувством зависти и удивления. Они не понимали, как мог один человек заставить их, природных бизнесменов, покориться своей воле. И не только пойти на уступки, но и крепенько задуматься о всесильности.

— Хорошо, — согласился бизнесмен в пенсне. — Через два часа вы получите ответ.

Два часа Виктору показались вечностью. Куря сигарету за сигаретой, он прохаживался по опустевшему залу. Время для него остановилось. Когда за столами снова появились молчаливые коммерсанты и главный бизнесмен, потирая руки, уставился на Виктора злым взглядом, он понял: сражение выиграно.

— Ваши требования, — высокопарно произнес бизнесмен в пенсне, — хозяин фирмы считает незаконными. Но, учитывая тяжелое положение Советской России, решил согласиться на вынужденный товарообмен и предоставление кредита.

Горячий пот крупными каплями выступил на лбу и висках Светозарова. Он вытер лицо платком, вынул из портфеля два договора, составленные еще утром, и неторопливо подошел к столу. Белобрысый бизнесмен, не читая вслух предложений Советского Союза, быстро пробежал глазами один договор, затем второй, поинтересовался для вида, почему Советская Россия желает получить станки только с фирмы Биларда, и, не дав Светозарову вымолвить слова, дважды расписался.

Глава одиннадцатая

Проводить Светозарова в Москву собрались многие коммерсанты и деловые люди частных фирм Нью-Йорка. Мистер Уоллес Билард, несмотря на болезнь, тоже приехал на вечер. Старый миллионер, как показалось Виктору, был опечален больше других. По праву старейшины коммерсанты поручили ему сказать застольную речь.

— Теперь я понимаю, — по-старчески тряся головой, говорил он, — почему Советская Россия победила фашистскую Германию. Теперь я понимаю, почему русские так быстро восстанавливают свою страну. Теперь я понимаю, откуда у русских столько сил, энергии…

Мистер Билард минут тридцать твердил свое «понимаю». Когда коммерсанты попросили его объяснить, что же он, наконец, понимает, старый миллионер ответил:

— Вот поедете в Советскую Россию покупать оборудование и станки, тогда узнаете, что я понял на старости лет.

Коммерсанты и деловые люди частных фирм задумались. Один из корреспондентов, пронюхав, что Светозаров помог своей домработнице стать дантисткой, попросил Ию Выдыбай оценить благородство советского инженера. Ия растерялась и не могла найти нужных слов. Она говорила, что будет скучать по Марийке, Андрею, Яшке и миссис Наталье. Виктору Светозарову, низко кланяясь, призналась:

— Я не знаю, как вас благодарить! Честное слово, не знаю!..

— Самой высокой наградой, — заверил Ию Светозаров, — будет ваша память о русских людях. Не забывайте нашей доброты.

I

В Москве Виктору Светозарову предлагали работу в Тяжпромэкспорте. Он просился только на «Красный пролетарий». Один из ответственных руководителей, прослышав о «чудачествах» Светозарова, вызвал его к себе и качал раздраженно отчитывать:

— Виктор Алексеевич, кончайте валять дурака! На пост замминистра пока не рассчитывайте…

— Я прошусь на родной завод, в цех. Готов хоть сегодня руководить бригадой слесарей. Доверите должность мастера — буду работать мастером.

Ответственный руководитель позвонил на «Красный пролетарий», переговорил с директором и, как бы извиняясь, спросил:

— Должность главного технолога вас устроит?

— Нет! Если вы считаете меня чинодралом, я поеду на любой станкостроительный завод и устроюсь по вольному найму.

— Серьезно?

— Я смотрю на жизнь другими глазами.

— Какими?

— Производителя материальных ценностей. С каких это пор у нас цех стали считать уделом неудачников? Я уверен: из кабинета никогда не увидишь тех проблем, которые жизнь подскажет в цехе.

— Теперь я вас понял, — признался ответственный руководитель. — Вы решили идти в науку непосредственно от станка? Похвально, Виктор Алексеевич! Так бы сразу и говорили.

— Не знаю, выйдет ли из меня ученый, но хорошим производственником я стать обязан.

Станкостроители инженера Светозарова приняли в свою семью охотно. Руководству завода он понравился скромностью, рабочие полюбили его за деловитость и спокойный характер. Должность рядового технолога во втором механическом Светозарову тоже пришлась по душе. Работы в этом цехе было непочатый край.

На летучках у директора, на партийных, профсоюзных и производственных собраниях второй механический склоняли по всем падежам за низкую производительность труда, бракодельство… Начальнику цеха всегда доставалось «по первое число». После таких собраний только и слышалось: «Второй механический лишили премиалки!»; «Ну и дали прикурить второму!.,».

Виктор Алексеевич Светозаров на собраниях отмалчивался. Он изучал «узкие места» в цехе, намечал пути их устранения, докапывался до причин низкой производительности труда, браков… Месяца через четыре Светозаров поставил все точки над «i» и попросил на собрании слова.

После того собрания прошло больше двадцати лет. Краснопролетарцы помнят его как светлую дату в истории завода. Виктор Алексеевич никого не ругал, никого не хвалил, да и выступал совсем необычно. Он попросил друзей по работе вооружиться карандашами и блокнотами. Его чуточку глуховатый голос звучал в зале тихо, спокойно, а когда станкостроители выкрикивали: «Угодил в точку!» — Виктор Алексеевич прерывал лекцию по научной организации труда, писал мелом на доске для всех доходчивые цифры и снова вскрывал причины плохой работы цеха, предлагал одно устранить, другое внедрить, над третьим подумать директору завода, четвертое обязывался наладить сам…

Выступление Светозарова на производственном собрании длилось почти пять часов. Нет, это было не выступление, это был план технической революции в цехе, план конкретного действия участков, пролетов, каждого руководителя и рабочего.

После необычного собрания директор завода недели через две пригласил Светозарова на беседу и предложил ему перейти в третий механический инженером по научной организации труда. Виктор Алексеевич отказался:

— Внедрим в жизнь научную организацию труда во втором, тогда перейду в третий.

— Стране нужны станки, станки и еще раз станки, — упрашивал Светозарова директор завода. — Мы создадим вам все условия: положим персональный оклад, выделим штат сотрудников…

— Планомерность в научной организации труда, — предупредил директора Светозаров, — залог успеха. Если мы начнем бросаться из одной стороны в другую, загубим хорошее дело.

В угоду моде у нас нет-нет и похоронят доброе начало, поторопятся отрапортовать вышестоящим организациям о технической революции, прогрессе, а на деле глядишь — совсем иное. На «Красном пролетарии» такого не случилось. Научная организация труда здесь внедрялась в жизнь не год и не два. Она потребовала расширения старых корпусов завода Бромлей, строительства новых, ликвидации кочегарок, благоустройства территории завода, бытовок, организации новых лабораторий… Все эти годы на самых трудных участках работал Виктор Алексеевич Светозаров. Он строил просторные, светлые цехи, оснащал пролеты и участки новой техникой, внедрял в производство скоростное резание металла, возглавлял разработку оснастки, приспособлений…

II

Реконструкция сделала «Красный пролетарий» лучшим заводом страны. Его стали называть «ведущим предприятием станкостроения», «флагманом»… И однажды в Совете Министров СССР капитану «флагмана» сказали:

— Нужен универсальный токарно-винторезный станок. Он должен в любой отрасли промышленности обрабатывать детали до 400 миллиметров в патроне и до 220 миллиметров в центрах. Шпиндель станка конструируйте на 23 скорости — от 12 до 2 тысяч в минуту.

Директор завода в тот же день собрал в своем кабинете летучку и объявил решение Совета Министров. Правительственное задание обрадовало создателей станков. Каждый из них понимал, что задание правительства — это голос жизни. Конструкторы на той летучке сразу поставили вопрос о создании хорошей испытательной лаборатории.

— Лаборатория есть, — ответил директор. — Меня волнует другое: кто ее возглавит?

Ведущие специалисты тут же решили:

— Лабораторию доверим Виктору Алексеевичу.

Новое назначение Светозаров получил как раз в тот момент, когда был захвачен идеей построить на «Красном пролетарии» автоматическую линию по изготовлению шестерен для металлообрабатывающих станков.

— Без автоматической линии мы пока обходимся, — доказывали Светозарову в парткоме. — А вот без универсального токарно-винторезного станка… Да и на мировом рынке спрос на такой станок возрос.

Мечту о создании автоматической линии Светозаров вынашивал долгие годы. Дату ее рождения он назвать не может. Может быть, эта идея осенила его в те годы, когда он работал с Яковом Силычем Пятуней у верстака, может быть, на фирме Биларда, может быть, по возвращении из Америки на «Красный пролетарий». Как-то само собой получилось, что Виктор Алексеевич начал чертить на ватмане зубодолбежные, обдирочные, фрезерные станки, соединять их работу подающим конвейером, механическими руками… Светозаров мечтал проектом этой линии защитить кандидатскую диссертацию, но жизнь требовала заниматься то одним неотложным делом, то другим.

Виктор Алексеевич несколько недель ходил мрачный, подавленный. Но ни дома, ни на заводе даже словом не обмолвился о решении расстаться с «лебединой песней». Когда Андрей и Яков, учившиеся в ту пору на четвертом курсе

Московского станкостроительного института, докучали ему вопросами о «хандре», Виктор Алексеевич закрывался с Марийкой, ставшей инженером-конструктором, в своей комнате и приводил в порядок работу по проекту автоматической линии.

Два тома чертежей и сотни страниц технического текста Светозаров привез в научно-исследовательский институт и на заседании ученого совета заявил:

Не имею права держать мечту в секрете. Я начал, вы — продолжайте. Автоматическая линия по изготовлению шестерен для металлообрабатывающих станков позволит на «Красном пролетарии» увеличить производительность труда на двадцать — двадцать пять процентов.

Ученый совет института пообещал доработать проект автоматической линии через два года. Сроки ученых удивили инженера.

— Два года? — переспросил Светозаров. — В таком случае я буду создавать автоматическую линию дома. Сыновья у меня без пяти минут инженеры-станкостроители, дочь инженер-конструктор. Зятю поручим разработать проект электрооборудования линии.

Ученые призадумались.

— Шесть месяцев, — поставил условия Светозаров. — Если у вас не хватает специалистов, рассчитывайте на моих сыновей, дочь и зятя.

— Проект будет доработан, — согласился председатель ученого совета. — А какому заводу поручим выпуск первой автоматической линии?

— Первую, — сказал Светозаров, — мы изготовим на «Красном пролетарии». Я в испытательной лаборатории подберу и обучу кадры.

Глава двенадцатая

— Вот, ребята, мы и дождались золотых деньков, — объявил бригаде Виктор Алексеевич Светозаров. — Нам предстоит построить автоматическую линию по изготовлению шестерен. Нам ее строить и на ней работать. Предупреждаю: дело чертовски трудное.

— Мы не белоручки! — заявили ребята. — Разве в лаборатории было легко?..

— Дело-то необычное, — объяснял Светозаров. — Оно требует не только прилежности — творчества. Первая задача — высвободить станки для строительства автоматической линии. Серийный выпуск универсального токарно-винторезного станка IK62 загрузил до предела каждый участок. Дирекция завода поручила нам построить автоматическую линию в первом механическом цехе. На втором участке цеха мы должны за счет повышения производительности труда высвободить для нашей работы токарные, фрезерные, сверловочные и шлифовальные станки.

Дни пролетали быстро. Виктор Алексеевич с помощниками ходил от станка к станку. Они проводили хронометраж рабочего времени, изучали технологию обработки деталей, приглядывались к приспособлениям, оснастке… Многие тогда поговаривали: «Смотри, наблюдатели появились!»

«Где? Где взять свободные станки? — не давала покоя мысль Светозарову. — Участок не остановишь ради экспериментов. Сборщикам подавай и подавай готовые детали».

День в походах от станка к станку, вечером расчеты, утром совет с ребятами, как высвободить хотя бы два-три фрезерных, один сверловочный и пару токарных станков.

Виктор Алексеевич, — подсказал однажды Светозарову Владимир Галинин. — Я наблюдал за работой фрезеровщика. Он затрачивает на изготовление одной детали десять минут. Семь минут у него уходит на установку детали, снятие, настройку станка и приспособления. Станок фактически работает три минуты. Как бы все сделать наоборот?

Мысль Владимира Галинина была той искоркой, которая зажгла пламя. Бригада через Два дня выявила простои еще семи горизонтально-фрезерных станков. На них операция но изготовлению детали длилась две с лишним минуты, а само фрезерование — двадцать пять секунд.

Вечером светозаровцы, так прозвали на «Красном пролетарии» бригаду строителей автоматической линии, собрались в техническом бюро. Одни крутили ручки арифмометров, другие считали на логарифмических линейках… Виктор Алексеевич проверял расчеты, и на лбу у него глубже вырисовывались морщины.

Помощников Светозаров в тот вечер отпустил домой часов в десять, а сам просидел в прокуренном кабинете до прихода утренней смены.

— Что же вышло? — поинтересовались Владимир Галинин и Леонид Ширзоев. — Сколько мы теряем вспомогательного времени в каждой смене?

Виктор Алексеевич потер ладонями седые виски и протянул ребятам листок бумаги, разграфленный квадратиками. В каждом квадратике стояло по две цифры: одна показывала машинное время, другая — вспомогательное.

— Сорок часов машинного времени теряли на вертикально-фрезерных станках? — удивился Леонид Ширзоев. — Виктор Алексеевич, если мы вспомогательное время переведем в машинное…

— Высвободим три фрезерных станка, — подтвердил Светозаров. — Я схожу домой, отдохну немного, а вы подумайте с ребятами, как установить на вертикально-фрезерном круглый стол с гидравлическими зажимами. Я тут набросал приблизительный чертеж.

I

Светозаров выругался и торопливо зашагал от станка по узкому пролету. Он шел с опущенной головой, его фигура горбилась, губы что-то шептали злое, непонятное. Мастер Иван Ларин глядел ему вслед и думал: «Может быть, и моя есть вина в срыве эксперимента. Да и стоило ли выделять Светозарову станок? Теперь сборщики на летучке опять будут меня склонять. Мы сорвали выпуск трехсот шестерен. Все экспериментируем!..»

Иван Ларин проклинал себя за мягкосердечность, уступчивость, но обиды на своего бывшего учителя не таил. Виктор Алексеевич ему доказал, что вспомогательное время при изготовлении деталей на вертикально-фрезерных станках значительно превышает машинное.

«Тут Светозаров прав, — рассуждал Ларин. — С этим действительно пора кончать. Но как? Без экспериментов не обойдешься».

Мастер Ларин, провожая взглядом Светозарова, закурил. Он хорошо знал: вечером стоять ему «на ковре» у начальника цеха и держать ответ за простой станка. Начальник цеха будет жать на план. И он по-своему прав. Он спрашивает с мастера, с него — главный инженер, с главного — директор… Понимал Иван Ларин и другое, что работать по старинке тоже нельзя. Интенсификация производства требовала вскрывать резервы мощности. И вот один, самый главный резерв уже вскрыт, но добиться без экспериментов ничего нельзя. Тут голословием делу не поможешь.

«Эх, снизили бы план! Да я бы тогда не один — десять станков выделил Светозарову на эксперименты. Но сейчас… Эксперименты? Это еще журавль в небе. План — главное!»

— Иван Сергеевич, — тихо окликнул Ларина Владимир Жигулин.

— Что у тебя еще случилось?

— Мне на другой станок перейти или на этом снять приспособление и работать по-старому?

— По-старому? — Ларин насупился. — По старинке не выйдет. Настраивай приспособление и шуруй.

Светозаров вернулся к станку и потребовал снять приспособление.

— Виктор Алексеевич, — запротестовал Жигулин, — дело-то вроде налаживается.

— Нет. В приспособлении есть конструкторская ошибка. Останься после смены и попроси задержаться ребят. Будем переделывать наш стол.

— Я-то останусь. А вот ребята…

— Поговаривают о сверхурочных?

— Было дело.

Светозаров знал, что начальник цеха увеличить фонд заработной платы откажется. Вопрос стал ребром: кто будет финансировать сверхурочные работы?

«Неужели бригада откажется от мечты? — задумался Светозаров. — Нет, такого быть не может. Я подберу ключик к ребятам…»

После смены Виктор Алексеевич заговорил с ребятами о первых коммунистических субботниках в стране. Говорил он просто, доходчиво. Беседу закончил так же спокойно и кратко:

— Дело, ребята, не в рублях. Я, наконец, сам стану за станок и переделаю стол. Неужели мы похороним свою мечту? Мы в двадцатые годы рассуждали немного иначе. А в сорок первом и зимой сорок второго, когда завод выпускал продукцию для фронта, пятнадцатилетние мальчишки и девчонки работали в Фонд обороны по пять-шесть смен в месяц.

Ребята притихли. Виктор Алексеевич понял, что им стыдно и они ждут последнего слова.

— Не будем терять дорогих минут, — закончил Светозаров. — Нам выделили на два часа пять станков.

Утром светозаровцы на вертикально-фрезерном станке снова приступили к испытанию усовершенствованного приспособления. Леонид Ширзоев установил на обработку сразу двенадцать деталей. Фреза на высокой скорости обработала одну деталь, вторую, третью… Стол, медленно вращаясь, подавал к фрезе деталь за деталью. Готовые изделия Алексей Варламов снимал с зажимов и на их место устанавливал новые. Виктор Алексеевич за всеми операциями следил по секундомеру. Все складывалось отлично. Вспомогательное время приближалось к нулю. О такой победе можно было только мечтать!

Готовые детали передавались из рук в руки. Ларин просиял.

«Есть еще один одержимый! — обрадовался Виктор Алексеевич. — Люди начинают верить в наше дело!..»

Радость Светозарова оказалась преждевременной. На станке раздался сухой треск, и фреза рассыпалась на мелкие осколки.

— Вибрация проклятая подвела, — вздохнул Владимир Галинин. — Гидравлические зажимы, пожалуй, слабоваты.

— Точно, — согласился Светозаров. — Снимайте, ребята, стол.

Ларин насупился. Еще час назад он верил в победу. Надеялся наверстать план, а тут снова осечка.

— Вспомогательное-то время, Иван Сергеевич, — утешил Светозаров, — сокращается почти до нуля.

— Начальник цеха даст мне и вспомогательного и машинного. Что?.. Что я ему скажу?..

— Заяви прямо: план выдам на-гора.

— Ой ли!

Ночь перед решающим испытанием у светозаровцев пролетела незаметно. Одни точили на станках вибрационные компенсаторы, другие улучшали конструкцию гидравлических зажимов, третьи колдовали у поворотного стола… Утром улучшенное приспособление бригада снова установила на вертикально-фрезерный станок. Иван Ларин со стороны молча наблюдал за работой ребят.

Владимир Галинин включил вертикально-фрезерный станок и взглянул на бригадира. Тот стоял спокойный, только плечи у него сутулились больше обычного, но глаза улыбались. Станок достиг предельных оборотов.

— Включите стол! — распорядился Светозаров.

Круглый, отшлифованный до блеска стол поднес к фрезе зажатую в держателе деталь. Фреза с визгом врезалась в металл, и сверкающие опилки брызнули из-под нее тонкой струйкой.

Стол прошел один круг, второй, третий, четвертый… Сорок восемь готовых деталей пошли по рукам. Они отливали серебристым блеском и были обработаны с таким классом точности, что все диву давались.

— Фрезерный на самый полный! — скомандовал Светозаров. — И заготовок… Заготовок побольше!..

Крановщица готовые детали ящик за ящиком подавала на сборку. Ребята торжествовали. Еще бы! Фрезерный станок с новым приспособлением только за три часа выдал восемнадцать дневных норм.

— Ну, Иван Сергеевич, — первый раз за три недели улыбнулся Светозаров, — теперь я у тебя на законных основаниях могу высудить три фрезерных станка, и выделяй нам для эксперимента один сверловочный.

II

Сработать десять тысяч деталей. Все детали по чертежам собрать в узлы, блоки… Собрать станки-автоматы. Станки-автоматы соединить в линии по циклам работ. Наладить механическую и электрическую схемы управления… Но эта работа была не главной. Как покажет себя в деле автоматическая линия по изготовлению шестерен? Не придется ли ее продукцию доводить до нужного класса точности вручную? За какой отрезок времени на линии будет взят рубеж проектной мощности?

Пуск автоматической линии для краснопролетарцев был самым тяжелым экзаменом. И хотя каждый член бригады старался скрыть свое волнение, Виктор Алексеевич одного подбадривал шуткой, другого успокаивал пословицей о богах и горшках, третьему намекал о бутылке шампанского… Ребята в свою очередь тоже подшучивали над бригадиром и обещали первую шестерню приколоть ему на пиджак вместо ордена.

— Тяжеловатой, правда, будет награда, — улыбался Виктор Алексеевич. — Но для моей комплекции подходящая. Носить буду с гордостью.

III

На пульте управления вспыхнула зеленая лампочка. Она подавала сигнал о готовности к работе каждого узла автоматической линии. Светозаров нажал кнопку «Пуск». Лента подающего транспортера качнулась и медленно поползла вперед. Две механические руки подхватили первую заготовку и мягко поставили на ленту транспортера. Заготовка через несколько секунд остановилась у толкателя, соскользнула с транспортера. Ее гут же подхватили вторые механические руки и установили на обдирочный автомат. Машина защелкала магнитными пускателями, попробовала резцом прочность заготовки и, набирая скорость, заработала на полную мощность.

Ученые, инженеры, рабочие, корреспонденты, тесня друг друга, побежали за первой заготовкой вдоль транспортера. Механические руки и толкатели заготовку быстро и точно передавали от станка к станку. Автоматы ее точили, протягивали, фрезеровали, шевенговали… Отливающую блеском шестерню механические руки сняли с последнего автомата и бережно уложили в магазин готовых деталей.

По транспортеру двигались и двигались новые заготовки. Люди нянчили на ладонях теплую деталь, обнимались и громко кричали:

— Победа!.. Победа, братцы!..

Первую шестерню Владимир Галинин перевязал красной лентой и под аплодисменты наградил трехкилограммовой «медалью» Светозарова. Виктор Алексеевич награду принял с радостью, поклонился людям и глуховатым голосом проговорил:

— А линия работает. Посмотрите, как красиво работает!

Автоматическое изготовление шестерен только за одну неделю помогло сборщикам увеличить выпуск станков на десять процентов. Каждый процент в переводе на рубли составлял тысячи. Хозяева автоматической линии могли ходить в героях, пожинать плоды победы… Но русский человек не мыслит свою жизнь без новых поисков.

Механические руки снимают и подают, подают и снимают заготовку за заготовкой. Крановщица готовые детали увозит на сборку. Николай Шинаев неторопливо обходит автоматическую линию, проверяет качество шестерен… У зубофрезерного автомата он задерживается дольше обычного, делает в записной книжке пометки и минут через десять обращается к Светозарову:

— Есть идея.

— Какая?

— По-моему, для зубофрезерного автомата надо изготовить фрезы с одним углом наклона и одинаковым диаметром отверстия.

— Выгода?

— При Переналадке линии не надо менять оправки и переворачивать фрезерную головку на разные углы.

— Выходит, минут пятнадцать — двадцать можно экономить при переналадке линии?

— Не меньше.

Кончена смена. Бригада собирается на технический совет. Вопрос решается один: как сократить простои линии во время переналадок? Рабочие дополняют друг друга. В споре вскрывается еще один недостаток. На зубофрезерном автомате при замене опорной тумбы затрачивается час рабочего времени.

— Надо, ребята, сделать одну универсальную тумбу, — предлагает Светозаров. — Она постоянно будет стоять на станке. Во время переналадок потребуется снимать только оправки и манжеты.

Расчеты. Поиски. Технические споры… Результаты? Универсальная тумба и новая фреза позволили за месяц на автоматической линии выпустить дополнительно три тысячи шестерен. И только внедрено одно усовершенствование — рождается новая мысль. Леонид Ширзоев вместо дорогостоящего резца сложной конфигурации предлагает применить типовой. Стоимость изготовления одной детали снижается на пятак. Но сколько таких пятаков наберется за смену, месяц? Владимир Жигулин подал идею установить зеркало на шарнирах. Предложение помогло наблюдать за обработкой скрытой стороны детали. Алексей Варламов решил помочь соседям. Ему, как бывшему сверловщику, хорошо известно, сколько теряется времени на установку разных приспособлений на сверловочном станке. Одному Алексею задача не по плечу. Он обращается за помощью к бригадиру. Виктору Алексеевичу мысль по душе. И хотя Алексей старается для другого участка, бригадир не перечит. Завод — дом родной.

Две недели раздумий, десятки чертежей, расчеты, и на сверловочном станке появляется поворотный стол с множеством головок. Приспособление помогло выкроить вспомогательного времени час. Таких часов за неделю на заводе набралось сотни.

IV

Полгода пролетели незаметно. Бригада автоматической линии по изготовлению шестерен не только взяла рубеж проектной мощности, но и в три раза пререкрыла его. Познакомиться с работой чудо-линии на «Красный пролетарий» приезжали станкостроители со всех концов Советского Союза. Автоматическим изготовлением шестерен заинтересовались и станкостроители зарубежных стран. Они ехали в Москву из Англии, ФРГ, Франции, Японии… Виктору Алексеевичу Светозарову приходилось невольно становиться гидом. Он даже как-то пожаловался директору:

— Мне совершенно некогда работать…

Директор с улыбкой заметил:

— Готовься встречать американцев. На днях целой группой пожалуют.

Американцы приехали на «Красный пролетарий» в тот день, когда на совместном заседании парткома, завкома и комитета комсомола было принято решение присвоить бригаде Светозарова почетное звание бригады коммунистического труда. Гостей в цех привел директор завода. Виктор Алексеевич сразу узнал старых знакомых. Первым вышагивал сухопарый мистер Роберт Билард, рядом с ним самодовольный мистер Джон Джойс, следом за ними семенили растолстевший Андрей Кулиш и похожий на пивную бочку Гарри Пост.

— О’кэй, Светозаров! — бросился в объятия к Виктору Алексеевичу Андрей Кулиш. — Вот уж не думал о такой встрече! А мне Россия понравилась. Сердце так и заныло. Я все-таки русский!

Остальные поздоровались со Светозаровым с холодком. Виктор Алексеевич раскланиваться перед иноземцами тоже не стал. Он вкратце познакомил их с работой автоматической линии, извинился, что не может ответить на все вопросы, и объявил ребятам, что автобус подан.

— Вы куда-то собираетесь уезжать? — спросил Андрей Кулиш.

— В Кремль. Сегодня у нас большой праздник.

— Какой?

— Бригаде присвоили почетное звание. Ребята решили принять в Кремле обязательство работать по-коммунистически.

— А нам можно с вами поехать? — напросился Андрей Кулиш. — Надеюсь, мы не помешаем?

— Пожалуйста.

Андрей Кулиш с подчеркнутой угодливостью объяснил своим хозяевам о большом событии в бригаде Светозарова и пригласил их от имени русских станкостроителей на праздничный вечер. Миллионеры согласились.

…В Кремле на историческом месте, где 1 мая 1920 года Владимир Ильич Ленин принимал участие в коммунистическом субботнике, Виктор Алексеевич Светозаров прочел обязательство бригады:

— «Мы, члены бригады автоматической линии, отныне считаем себя бригадой коммунистического труда. Мы будем жить и трудиться по-ленински. Мы будем отдавать все силы, Знания и опыт делу строительства коммунизма. Мы будем, как завещал великий Ленин, учиться, учиться и учиться. Мы обязуемся освоить полную обработку еще двух наименований сложных шестерен. Мы обязуемся в течение года внедрить двадцать рационализаторских предложений…»

Первым подписать обязательство бригада доверила Виктору Алексеевичу Светозарову. Ниже его фамилии поставили подписи Владимир Галинин, Леонид Ширзоев, Николай Шинаев, Владимир Жигулин, Алексей Варламов, Юрий Чинников, Юрий Бояров, Василий Бовиков, Иван Ларин.

Летний вечер тихо опускался над Москвой. Краснопролетарцы с высокого Кремлевского холма любовались столицей, Замоскворечьем… Американские бизнесмены, попав в непривычную обстановку, изредка переговаривались и часто курили. Кто-то из станкостроителей, вспоминая день пуска автоматической линии, признался, что раньше не верил в свои силы.

— Давайте покатаемся на теплоходе, — неожиданно предложил Виктор Алексеевич. — Вечер-то сегодня какой чудесный!

Белый теплоход, рассекая форштевнем потемневшую воду, шел вверх по реке. Пассажиры шутили, смеялись, пели песни… Когда теплоход миновал Фили и стал приближаться к пристани Кунцево, Андрей Кулиш воскликнул:

— Красиво! Хорошо! Простор!

Виктор Алексеевич предложил гостям и своим ребятам провести вечер в Ворошиловском парке.

— Я очень рад! — согласился Андрей Кулиш. — Спасибо! Мы очень рады!..

Хорошо вечером побродить вдоль реки, подышать прохладой, послушать разноголосое щебетанье птиц… Американские бизнесмены не обращали внимания ни на красоту догоравшей зари, ни на голубые сумерки, плывшие по лугам за Москвой-рекой, ни на тихий шум проснувшейся листвы на деревьях, ни на белые березки, сбежавшие с крутого берега прямо к воде… Они то и дело интересовались автоматической линией.

— Мистер Светозаров, — уточнял Роберт Билард. — Сколько человек обслуживают линию?

— Вас, конечно, интересует чисто коммерческая сторона, — улыбался Светозаров. — Она выражается в миллионах рублей. После пуска автоматической линии мы стали продавать универсальные токарно-винторезные станки еще в тридцать стран мира. Но для нас главное другое: в этой линии мечта наших рабочих, их будущее, где стираются грани между физическим и умственным трудом.

— А производительность линии? — не унимался мистер Джон Джойс.

— Проектная мощность была двести шестерен в смену. Мы выдаем семьсот двадцать. Раньше эту работу выполняли пятьдесят специалистов. Но вы поймите еще одно: никто из рабочих на линии не занят физическим трудом. Они только управляют технологическим процессом. Как учесть этот экономический эффект, я объяснить не могу. Тут уж вступает в силу особенность социалистического строя.

— Мистер Светозаров, — напомнил Роберт Билард, — вы так и не ответили, сколько человек обслуживают линию?

— Сейчас со мной девять. Недели через две будут обслуживать три человека.

— Три?!

— Да, три человека!

— Как вы это сделаете?

— Просто. Каждый рабочий на автоматической линии овладел тремя профессиями.

V

В Москву из Ворошиловского парка станкостроители и гости возвратились также на теплоходе. Бизнесмены еще долго и дотошно интересовались автоматической линией, а когда Светозаров, сославшись на усталость и позднее время, собрался ехать домой, Андрей Кулиш высказал желание своих хозяев еще раз приехать на завод.

— Приезжайте.

Американцы пришли в цех как раз во время переналадки линии. Они учитывали буквально каждую минуту рабочего времени, поражались высокой технической подготовке советских станкостроителей, простоте и совершенству технологического процесса изготовления шестерен, справлялись, на какую сумму долларов ежедневно дает продукции линия… Светозаров на все вопросы давал краткие ответы.

Три дня американцы с утра до вечера приглядывались н работе автоматической линии. На четвертый мистер Роберт Билард вспомнил слова покойного отца.

— Вы не забыли, мистер Светозаров, — спросил он, — что говорил мой отец, когда вы уезжали из Нью-Йорка в Москву?

— Предсказывал, что вам придется ехать в Советскую Россию покупать станки.

— Он был прав, — вздохнул Роберт Билард. — Станки вашего завода действительно завоевали мировую славу. Вы продаете их в семьдесят стран мира!

— Покупатели прибавляются ежегодно.

— Эта автоматическая линия умножит вашу славу. Я хочу купить ее для своей фирмы.

— Не ошибетесь, — заверил Светозаров. — Обращайтесь в Тяжпромэкспорт. Мы всегда приветствуем взаимовыгодную торговлю.

— Позвольте еще вопрос? — замялся Роберт Билард. — Почему вы бросили коммерцию? Мы восхищались вашим талантом.

— Мне больше по душе производство материальных ценностей, — признался Светозаров. — В нашей стране такой человек — главное лицо общества.

Мистер Роберт Билард низко опустил поседевшую голову и недоумевающе пожал плечами.

Примечания

1

Удались!

2

Суконные рукавицы.

3

Старое название завода «Серп и молот».

4

Чугун, содержащий мало кремния.

5

Малоуглеродистая сталь.

6

Марка стали

7

Слиток стали.

Content

Иван Краснобрыжий
АЛЕНКИН КЛАД
Повести

Аленкин клад

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Порог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Лицом к огню

Горячий хлеб

Сталь и песня

Жаркий экзамен

Лицом к огню

I

II

III

IV

V

Розмысл

Мартеновское солнце

Светозаровские миллионы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

I

II

III

Глава четвертая

I

II

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

I

II

III

Глава восьмая

I

II

III

Глава девятая

I

II

III

Глава десятая

Глава одиннадцатая

I

II

Глава двенадцатая

I

II

III

IV

V

Примечания