Керин Анатолий

Чмыхало Анатолий Иванович

Леший выходит на связь

Анатолий Керин, Анатолий Чмыхало

Леший выходит на связь

Повесть о чекистах

1

Смеркалось. Из глубокого, потемневшего разложья галопом выскочили два нервных, подвижных в седле всадника. Они разом осадили горячих коней и, привстав на стременах, поворачивая головы из стороны в сторону, стали напряженно вслушиваться в тишину степи, открывшейся перед ними. Степь начиналась неподалеку, от таежных тягунов, что вели к зубчатым переломам фиолетовых белоголовых гор, и уходила в расплывчатые сумрачные дали к Енисею — тихая и бесконечно задумчивая.

Кони часто стригли острыми ушами, шумно втягивая ноздрями стылый вечерний воздух, пропахший вонючей карболкой, кислой овечьей шерстью и молодыми побегами ковыля. Крепкогрудые скакуны, выросшие на суходольном степном приволье, хорошо знали эти места, где еще недавно стригунками резвились в бесчисленных табунах.

— Все ладно, — негромко, словно боясь вспугнуть тишину, сказал один из всадников — молодой хакас Турка, услышав сухое пощелкивание дроф вдалеке да заливистую косачиную песню. — Можно ехать.

Другой всадник, тоже хакас, но помельче ростом и помоложе, повернулся в седле в сторону темного лога, из которого они только что появились, и пронзительно свистнул.

В тот же миг немой сумрак отозвался разливистым эхом и вслед за ним — лихими выкриками и дробным гулом многих копыт. Из непроглядной лесной чащи высыпалась лавина конников, одетых в поношенные, рваные дождевики, зипуны и полушубки. У всадников, почти у всех, без исключения, прикладом под мышку мотались карабины и обрезы.

Турка ловко выхватил увесистый маузер, пришпорил тонконогого гнедого бегунца и, оставляя позади большие клубки пыли, понесся к степным курганам. По обросшей бурьяном меже он обскакал черное поле пара, и ему открылись с бугра сбившиеся в кучу игрушечные домики и юрты третьего отделения Московского совхоза. Сметливый разведчик, которого еще в первой половине дня посылал Турка в этот поселок, все как есть высмотрел и вынюхал, и донес, что чекистов поблизости нет, все спокойно, и, казалось бы, нечего Турке сейчас опасаться. Но переменчивая — раз на раз не приходится — волчья жизнь уже научила Турку быть крайне осторожным, готовым принять бой в любых, даже самых неожиданных, условиях. И рысьи его глаза с лихорадочной жадностью впивались в густеющий сумрак, стремясь разглядеть, что делалось там, впереди, у крохотных домиков и кошар совхоза.

Азартной звериной стаей, что почувствовала близкую и легкую добычу, влетели конники в единственную голую и довольно узкую улицу поселка. В квадратных оконцах саманных избушек один за другим стали гаснуть красноватые робкие огоньки. Отложив все свои привычные дела, люди испуганно ахнули и затаились, надеясь, что сегодня их может не коснуться лихая беда или с других отделений дружинники прискачут сюда на выручку. На самом же третьем отделении, к несчастью, мужчин сейчас почти не было — это знали расчетливые бандиты.

Турка с несколькими отчаянными парнями — сам подбирал их в телохранители, и они не покидали его в походах и боях ни на минуту, — с гиком проскакал к конторе отделения — просторному, вышагнувшему в улицу пятистенку, в котором когда-то жил хозяин улуса — сосланный в Нарым бай. Контора была на рыжем от ржавчины пудовом замке, атаман приказал немедленно сбить его. Телохранители кинулись в соседние дворы искать топор, лом или что-то другое, чем можно управиться с похожим на колесо замком.

Тем временем, возбужденные налетом, красные от кинувшейся в голову крови, повстанцы, как называли себя крутые на расправу люди Турки, притащили на суд к атаману счетовода отделения — невысокого плюгавого мужичонку, который тяжело дышал и дико, раздирающим душу голосом вскрикивал от частых ударов, сыпавшихся на него со всех сторон. Повстанцы, изрядно потешившись, бросили изувеченного, зеленого лицом счетовода на землю.

— Принимай гостей! — с презрительной усмешкой воскликнул Турка, пристально разглядывая притихшего, словно мертвого, счетовода.

Это был русский, средних лет мужик. Безысходным страхом горели его большие глаза и, приоткрывая зубы, судорожно подрагивала верхняя, разбухшая от ударов губа. Сперва Турка хотел просто, как водится, пристрелить счетовода: как-никак высокий по должности служащий, на собрания в район часто ездит. Может, не раз доносил и жаловался на повстанцев в ЧК или ГПУ. Вполне заслужил смерть, и она не только в справедливое наказание ему, а и в строгое назиданье всем другим, чтобы знали, как у большевиков неудобно и опасно ходить в больших начальниках, да как на собраниях хвалиться многим чужим скотом, согнанным со всей степи в проклятые колхозы и совхозы. Ведь где-то здесь, в рассыпанных по долинам совхозных отарах — пусть съедят их черви! — ходят насильно отнятые бараны самого Турки, и только ли его! У тех же Туркиных верных помощников братьев Мосла и Николая Кинзеновых большевики отобрали и отдали колхозу столько тучных коров, лошадей, и овец, сколько вмещается в самом большом логу Уйбатской степи.

— Удивительно как лежишь! — щуря и без того узкие глаза, снова усмехнулся Турка. — Или мы не дорогие гости? Или тебе жалко для нас доброго угощения?

Счетовод подавленно молчал, трудно и сипло дыша и не сводя с склонившегося над ним атамана полумертвых, стеклянных глаз. Казалось, он ничего не замечал более и вообще ничего не соображал.

Со стороны скотных дворов во главе шумной кучки всадников прискакали Кинзеновы, луноликие, молодые, сильно похожие друг на друга. Рукоятью многохвостой с кольцами плети Мосол ткнул через плечо:

— Парни спрашивают, как быть со скотом. Вести в тайгу? А может, прикажешь резать и мясо вьючить? — И озлобленно зыркнул на все еще распластанного в пыли счетовода. — Сколько заяц не бегает, а в лапы попадется, сколько большевик не прячется, а Турка его отыщет.

— Поджарить счетовода! — пожевав вывернутыми губами, сплюнул Николай.

Недобро усмехнувшись, Мосол широко размахнулся хамчей. Но атаман резким повелительным жестом остановил нетерпеливых братьев. Зачем убивать бедного активиста прежде, чем он потрудится сосчитать скот, взятый у совхоза повстанцами? Чекисты должны знать, сколько коров и баранов вернул Турка обиженным властью хозяевам.

Счетовод по-прежнему как заколдованный, неотрывно глядел на Турку, словно изучал его, грозного, свирепого, чтобы запомнить навсегда. А Турка был высок и строен, словно молодой тополь, с чисто выбритого смуглого лица не сходила слегка презрительная, гордая усмешка, мощные крылья его некрупного носа вздрагивали и трепетали. Одет атаман был в ладно сидевшую на нем меховую куртку, отороченную серой мерлушкой. На левом боку чуть ли не до стремени на узком сыромятном ремне свисала деревянная коробка маузера. Турка был вооружен не только маузером — у него был и наган, которому он верил не меньше, впереди на поясе две бутылочные гранаты, кавказский кинжал с черненной серебром рукоятью, хакасский, прямой и широкий охотничий нож. Этот воинский наряд дополнял полевой бинокль в твердом футляре, висевший на груди: признанный вождь повстанцев должен быть зорким и видеть врага прежде, чем враг обнаружит его.

— Возьмите его! — брезгливо поморщившись, бросил Турка.

Клещеногий, коренастый Мосол, почувствовав поощрение в словах атамана, вдруг изловчился и ухватил счетовода за воротник кургузого, сплошь заплатанного пиджака. Поднатужился, скорчил гримасу и крякнул, но поднять русского к себе в седло он не успел. Мосла опередил подскочивший брат Николай, он с явно показной удалью, вызвавшей общий восторг, вырвал жертву из цепких рук Мосола и уже на скаку лихо бросил ее на переднюю луку седла. Раззадоренный Мосол кинулся за братом, намереваясь догнать его и во что бы то ни стало отнять русского. Началась древняя, как мир, хакасская игра — козлодранье, она, от веку любимая в улусах, здорово позабавила и рассмешила повстанцев. И на этот раз всесильный Турка ни словом, ни жестом не остановил братьев Кинзеновых: пусть мал-мало пощекочут русского активиста.

Тем временем, в поисках спиртного повстанцы посбивали замки с окованной железом двери магазина и склада. Наскоро, не разбираясь, хватали бутылки с водкой и уксусом, хватали одежду и обувь, пихали в тугие торсуки белые сколотые головы сахара, сыпали, рассеивая по полу, соль и муку. А у распахнутых камышовых ворот скотного двора на унавоженной земле резали и свежевали коров и овец. Густо и сладко пахло кровью и свежим мясом.

— Эй вы! — повелительно крикнул парням, рывшимся в коровьей требухе, подлетевший на гнедом бегунце Турка. — Смирно! Я привез вам счетовода!

Парни покатились со смеху.

Окровавленного, в сплошном рванье скинул Мосол несчастного русского с седла. Тот задергал головой, с великим трудом поднялся на четвереньки, но не удержался на слабых руках и тут же, вконец обессиленный, ткнулся в землю.

— Ха! Не хочет считать! — поигрывая плетью, вскрикнул Турка. — Ты прав, Николай, его нужно хорошенько поджарить.

По приказу довольного шуткой атамана изворотливые и падкие на забавы парни принесли откуда-то тяжелые цинковые бидоны, прикатили ребристые железные бочки с керосином, бензином, принесли ящики с солидолом. Подхватили и, раскачав, смаху бросили обвисшего счетовода в пустой, пахнущий мышами сусек одного из амбаров, и со всех сторон, и с подопрелых углов облили тот амбар захватывавшей дух ядовитой горючей смесью.

— Плохо помирать одному, — оглянувшись на атамана, сокрушенно проговорил Николай. — Может, поджарим всех?

Самодовольный, сознававший свое превосходство над всеми, Турка молча кивнул, усмиряя нетерпеливо плясавшего под ним коня.

2

В тесной, с облупленными стенами, насквозь пропахшей махоркой и парным дегтем дежурке областного управления ГПУ допоздна засиделись командир конного отряда чекистов Михаил Дятлов, крепко сбитый тридцатилетний мужчина в черной хромовой кожанке, с клинком и наганом на поясе, и худощавый, с жесткими волосами работник областного уголовного розыска Петр Чеменев. Петр был в стоптанных сапогах, в заношенной, неопределенного цвета и не по росту большой гимнастерке — явно с чужого плеча, и тоже с наганом. Впрочем, в ту пору милиционеры и чекисты ни днем, ни ночью не расставались с оружием. Мутные от бессонницы косые глаза Дятлова, не мигая, глядели на раскинутую по столу оперативную карту-двухверстку, словно ища в ней давно не дававшуюся ему разгадку хитрых и коварных замыслов малых и больших бандитских шаек, гулявших в тайге и предгорьях.

— У них на лбу не написано, бродяги они или уголовники, — с раздражением говорил он. — Надо брать всех подозрительных, а потом уж разбираться.

Чеменев охотно соглашался:

— Так, начальник.

И кого только не было тогда в многочисленных подтаежных улусах Уйбатской степи! Повсюду шныряли хмурые, бородатые оборванцы, которые насильно забирали у людей последний скот, поджигали колхозный и совхозный хлеб в скирдах и в амбарах, пугали жителей неминуемой расплатой за самую незначительную помощь чекистам. Странствовали в этих районах какие-то, никому не ведомые проповедники, прорицатели, воинствующие монахи и шаманы. О колхозах говорили ужасы и небылицы, проклинали крутых характером и суровых сердцем колхозных руководителей. И при этом из охотничьих и чабанских изб и юрт почему-то исчезало нарезное оружие — кто и для чего брал карабины и берданы было вроде бы неизвестно.

А недавно в тайге по Уйбату объявился Турка Кобельков, хакас из качинского племени, два года назад высланный на поселение и сбежавший из-под конвоя по дороге. Турка был человеком бесшабашным. Любил прихвастнуть, он называл себя прямым потомком киргизских князей, кочевавших когда-то в типчаковых и ковыльных степях по среднему течению Енисея. «Мои славные предки, — говорил людям Турка, — еще в богатырские времена захоронены в самых больших курганах Хакасии».

Надо сказать, что люди успели уже отвыкнуть от всяких знатных и незнатных князей и ханов, но внезапное появление местного воинственного князя в сибирской глуши вызывало определенный интерес: что ни говори, а все-таки потомственный вождь, к тому же статен, отменно силен и ловок: и потянулись к Турке все, кто по какой-то причине был в разладе с новым строем, многие сразу и бесповоротно признали в атамане своего истинного главаря и заступника.

Чекисты не знали отдыха. Они то и дело ездили по дальним поселениям, посылали в чернохвойную тайгу бывалых разведчиков. Но на всех, даже на самых немыслимых путях чекистов тайга была пуста. Бандиты бесследно исчезали, словно растворяясь в бушующем зеленом просторе горных лесов, чтобы через несколько дней или недель вдруг вынырнуть в самых неожиданных, самых благополучных на этот счет уголках Хакасии.

— Надо брать всех подозрительных, — по-прежнему не отрываясь от карты, упрямо повторял Дятлов.

Чеменев поправил сползший на живот наган и швыркнул маленьким, с пуговку, носом:

— Турка скоро снова появится, вот увидишь, начальник.

— Я думаю, где его ждать.

Чеменев раскрыл рот, намереваясь что-то сказать Дятлову. Но под самым окном быстро и вразнобой процокали копыта, гулко вскрикнул часовой, и в дежурку, придерживая рукой шашку, громыхнувшую о дверь, вбежал уполномоченный особого отдела Тошка Казарин. Он остановился у стола резко, словно споткнулся, и, не переводя дыхания, крикнул:

— Банда!

— Где? — вскочил решительный Дятлов.

Вместо ответа Казарин кивнул на порог, где, оглядывая дежурку, стоял крепкий парнишка лет четырнадцати. В одной руке он держал плеть, в другой — крепко зажатую замусоленную бумажку, которую тут же протянул шагнувшему к нему Дятлову:

— Ганкин послал.

Ганкина отлично знали в областном ГПУ. Он был начальником политотдела совхоза «Московский». Энергичный, предприимчивый, мобилизовав коммунистов и комсомольцев, он в прошлом не раз выслеживал и преследовал бандитов. Далее крупнейшая в Хакасии банда Турки, рыская по тайге и под самой тайгой, пока что воздерживалась от разбойничьих налетов на этот совхоз.

Дятлов нервно развернул записку и от сознания опасности сразу посуровел худощавым длинным лицом:

«На третье отделение напал вражеский отряд большой численности. Прорвавшийся к нам рабочий Тугаев сказал, что бандиты согнали людей в амбары и хотят амбары зажечь. Высланные на выручку рабочие центральной усадьбы попытаются помешать этому. Прошу экстренной помощи».

— Турка, его рук дело, — убежденно сказал Чеменев.

Дятловский отряд, размещенный в бараках, неподалеку от областного ГПУ, тут же был поднят по тревоге. На трех захлебывавшихся от натуги автомашинах устремились чекисты в ночь, в беспросветную темень.

Дятлов, стоя в распахнутой куртке, ехавший на головной машине, в дребезжащем на ухабах кузове, то и дело склонялся к дверке прыгавшей на ухабах кабины и кричал в самое ухо шоферу:

— Жми-ка! Жми покрепче, милый!

У въезда в замаячивший постройками улус, там, где разбитая дорога, изрядно поплутав по жесткому пикульнику, вдруг стремительно выбегала к совхозным кошарам, головную полуторку, рычавшую на всю степь, остановили вооруженные дружинники. Размахивая картузами и винтовками, окружили ошеломленного Дятлова, соскочившего на землю:

— Все в порядке, товарищ!

— Как люди? — изо всех сил он старался перекричать не смолкающий гул мотора.

— Живы!

— Спасибо, что спасли, — и прыткой рысью бросился останавливать подъезжавшие к ним машины.

3

А помешали бандитам совсем не дружинники совхоза. Страшная казнь не состоялась, как вскоре выяснилось, по другой причине. Помощь была еще далеко, в нескольких километрах отсюда, а скорый на руку Мосол Кинзенов уже высекал кресалом огонь, чтобы поджечь амбары с онемевшими от ужаса людьми.

В наступившей литой тишине вечера грозно покатился резкий голос атамана Турки:

— Большевиков сжечь!

Оцепенение, охватившее несчастных, враз сменилось хриплыми криками и воплями. Обреченные на мучительную смерть заколотили кулаками в неподатливые двери, в потолки амбаров, ища хоть какого-нибудь выхода, чтоб спастись.

— Скорее! — поторопил Мосла раздраженный его медлительностью атаман.

Рев ширился, нарастал, разносясь все дальше и дальше по горестно внимавшей ему округе. Вот уж бандитам стало невмоготу слушать его, забеспокоились у амбаров, засуетились. Но главарь все еще был тверд сердцем, зная лишь одно: это жесточайшее из убийств крепче свяжет воедино повстанцев, они пойдут за Туркой до конца.

— Скорее! — Атаман с непостижимой быстротой выхватил вороненый маузер и, не целясь, выстрелил в залитое чернотой окно кузницы, стоявшей чуть в стороне от амбаров.

Звонко обрушилось стекло. И жуткий, оглушительный рев в амбарах внезапно стих на какую-то секунду. В поселке стало невероятно глухо и страшно, словно в могиле.

Над непокрытой головой непреклонного в своей решимости Мосла, жарко потрескивая и чадя, взметнулся огненный факел, похожий на большого рыжего петуха. Смутные тени шарахнулись и отлетели от амбаров. Судьба несчастных, казалось, была решена.

В это время из загустелой, как кулага, темени донесся сначала отдаленный и поэтому приглушенный, затем зычный, достаточно сильный свист. В нем было что-то дьявольское и роковое то ли от пронзительных, бросающих в дрожь высоких переливов, то ли от частого металлического гуда, переходящего в плач. Точь-в-точь так свистит хозяин ночного леса — филин, когда он собирается выходить из дупла на свою непременную ночную охоту.

Чадящий факел вздрогнул, рассыпая голубые и красные искры, и застыл в вытянутой руке Мосла, который знал, что этот страшный свист не предвещает ничего доброго ни ему, ни другим повстанцам. Мосол помнил случай со своими друзьями — братьями Колесовыми. В одном из улусов они собрались принародно убить на площади активиста, плененного повстанцами. И когда над ним были занесены сабли, из темных приречных кустов точно так же взметнулся пугающий голос филина, и к Колесовым на взмыленных конях угрожающе подлетел помощник Турки Чыс айна с верным своим телохранителем Аднаком.

Говорили, что Турка, гордый потомок киргизских князей из рода пюрют, с детства ничего не боялся на всем белом свете. Он не был баем, но богатеи, напомнив ему об его знатном происхождении, хитро подтолкнули Турку на первые раздоры с советской властью. Другой не стал бы вслух смеяться над колхозами и злить простых людей, а Турка нарочно, потому что он по природе своей сильный и смелый человек. И сущим пустяком для него было пролить кровь или до смерти замучить кого-то.

— Я самый храбрый, — с удовольствием говорил о себе воинственный Турка.

Но в отряде трудно что-нибудь скрыть, — в отряде все понимали: атаман только хвастает, есть и на Турку князь, это — Чыс айна, он-то и кричит филином, когда хочет срочно вмешаться в какие-то важные дела.

И никто тогда не спас от гибели безумно отчаянных парней братьев Колесовых. Чыс айна совсем несердито дважды сказал им сквозь плотно сжатые белые зубы:

— Убивать, нет, не надо!

Конечно, он был храбрый и решительный человек, он что-то знал сверх того, что было известно прочим повстанцам, и Турка неизменно соглашался с ним. И когда Чыс айна снова повторил свой приказ, только более строго, прозвучали два коротких выстрела, покончившие с погорячившимися Колесовыми.

Стрелял Аднак, маленький щуплый, как печеная картошка, человек с необычным для хакаса длинным носом и поеденными трахомой, красными, как брови у косача, веками, между которыми тускло светились всегда настороженные кошачьи глаза. До этого Аднак спокойно стоял в стороне от повстанцев и скучающе глядел поверх деревьев. А когда Колесовы, сраженные намертво, один за другим неловко осели на землю, Аднак так же спокойно принялся скручивать цигарку. Что и говорить, стрелял он на удивление метко, пулей сбивал на лету дрозда и синицу, с первого же выстрела доставал в поднебесье беспечного коршуна. Аднак точно стрелял на внезапный крик, на шорох, на слабый треск обломанной ветки.

Мосол напрягся всем телом и выжидательно замер. Турка с мрачным видом опустил к ноге маузер и тоже ждал, что скажет ему Чыс айна.

— Это я, Чыс айна, — сухо произнес рослый всадник, на рыси подъезжая к амбарам. Его гнедой конь тяжело поводил мокрыми боками.

— Ты запалил бегунца. Зачем так спешил? — суетливо огляделся Турка. Всего в нескольких шагах от себя он увидел в седле сутулую хрупкую фигуру Аднака.

— Выпусти людей, князь, — со сдержанной угрозой проговорил Чыс айна.

В пляшущем призрачном свете догоравшего факела повстанцы увидели яростное, перекошенное лицо своевольного Турки. Он не всегда выдерживал суровый и независимый тон, которым с ним говорил помощник. Но за широкой спиной у атамана был дьявол Аднак — поневоле приходилось учитывать это, и Турка, подавляя клокотавшую в сердце злобу, проговорил:

— Я велел сжечь большевиков вместе с семьями!

— Не делай того, о чем будешь сожалеть. Где твоя жена Татьяна с детьми?

— Зачем спрашиваешь, Чыс айна? Ведь ты же знаешь, что они в тайге.

— А наши жены и дети живут в улусах. Понял, князь, что будет с ними, когда ты сожжешь семьи большевиков? И потом, простит ли тебе отряд твой поступок? — медленно, не разжимая зубов, сказал Чыс айна.

Аднак деловито клацнул затвором. Во взгляде Турки на миг мелькнуло смятение. И, не дожидаясь последнего слова атамана, Мосол отбросил далеко в крапиву чадящий факел. Тени снова шарахнулись, и враз все стемнело. И в наступившей черноте ночи послышался расколовшийся от досады голос Турки:

— Открыть амбары!

Он сердито ударил плетью тонконогого поджарого коня и, не оглядываясь, поскакал вдоль по пыльной улице. Повстанцы, понукая и шпоря своих скакунов, гуськом потянулись за ним мимо темных окон в степь, к маячившим впереди курганам.

А где-то неподалеку в бурьяне, почта сразу же за кошарами, хлобыстнул одиночный выстрел. Стрелял кто-то из дружинников. Это был сигнал к общей атаке.

Не принимая боя, повстанцы молчаливой, трусливой ватагой откатились в глухую ночь. Их путь лежал к подтаежному, в несколько домов, улусу Кутень-Булук, который был одной из секретных баз летучего отряда Турки.

4

Догнать и одним ударом уничтожить опасную банду Кобелькова должен был конный отряд чекистов. Возглавивший операцию Михаил Дятлов после недолгих раздумий взял себе в заместители Петра Чеменева и Антона Казарина, совсем молодого, но ершистого, обстрелянного в нескольких стычках с бандитами.

Антон был доволен своим назначением, более того — он ликовал: ему очень хотелось идти на это боевое задание, а еще было приятно, что из всей молодежи Дятлов выделил именно его, вчерашнего рабфаковца, комсомольца, и сделал своей правой рукой. И все в отряде знали, что Антоново назначение поддержал начальник областного управления ГПУ Капотов. И когда поднятый в ружье отряд на свежем туманном рассвете спешно отправлялся из Абакана, чтоб не пронюхали лазутчики Турки, Капотов, провожавший чекистов, отозвал Казарина в сторону, и взяв его за худые, угловатые плечи, наставительно сказал:

— Ну, езжай. С классовым врагом нужно кончать. Да смотрите не зарывайтесь.

И в больших подернутых усталостью глазах этого невозмутимого на вид, но всегда бурно переживавшего и неудачи, и пока что редкие успехи чекистов командира засветилась скупая отцовская нежность. Все молодые бойцы отряда были его «крестниками»: он высмотрел их в рабочих коллективах, в рабфаках, взял к себе в управление, неотступно следил за их учебой и нелегкой службой.

Отряд выступил наперерез проворно улизнувшей банде, выиграл какое- то время и уже на вторые сутки непрерывного преследования на рысях настиг бандитов на опушке тайги за станицей Усть-Бирь, более чем на сто километров севернее Абакана. Место здесь не то чтобы очень уж глухое, но для бандитов удобное: вокруг скалистые горы да леса.

Антон, ехавший с двумя разведчиками впереди колонны, не стал заезжать в станционный поселок, а обогнул его вдоль линии железной дороги и поехал по мокрому лугу, где на податливой болотной почве рассчитывал увидеть свежие следы лошадиных копыт, если только Турка перешел магистраль и убрался в тайгу этим самым коротким для него путем.

— Тут ходили одни коровы, — разочарованно сказал пожилой разведчик-хакас и показал на пестрое стадо, что паслось на песчаном бугре в некотором отдалении. Стадо было большое, голов на двести, а пас его лишь один верховой, который при виде разведчиков, гуськом двигавшихся по лугу, остановился и из-под ладони стал наблюдать, за ними.

— Может, спросить у пастуха про бандитов? — повернулся к пожилому разведчику Казарин.

— Пастух не скажет — побоится, — убежденно ответил тот.

Вскоре налетевший внезапно порыв ветра донес явственный запах гари. Разведчики остановились. Кому бы в тайге разводить костер в сухую пору раннего лета? Казарин острыми глазами несколько раз пронесся над таежным распадком, но так ничего и не приметил. Тайга распласталась впереди огромной темно-зеленой скатертью, и на той скатерти не было ни единого пятнышка.

Казарин знал эти, прилегающие к железной дороге урочища, и уверенный, что бандиты непременно втянутся в глубь тайги, ехал спокойно, держа направление на одинокую кряжистую сосну, росшую в степи далеко от опушки. Возле сосны вилась тропка, она ныряла в густой подлесок и терялась где-то в каменистых распадках.

И вдруг настороженные разведчики заметили, что, оставив без присмотра свое успевшее разбрестись стадо, пастух тоже направился к лесной опушке, он явно спешил — стремился опередить их: сперва пустил косматого коня крупной рысью, а вскоре перешел на галоп. Скакун под пастухом был рослый и резвый — расстояние между ним и лесом быстро сокращалось.

Разведчики поняли, что все это не случайно. Пастух следил за ними неотступно, едва заметил их в логу, и стоило им повернуть в сторону тайги — кинулся предупреждать бандитов о подходе чекистского отряда. Теперь, чтобы как-то исправить положение, нужно было попытаться догнать дозорного Турки.

Казарин и его друзья пришпорили коней и вскоре галопом вылетели на лысый желтый пригорок, с которого на много километров вокруг просматривался плывший в мареве степной простор. Оглянувшись на тесно сбитый станционный поселок, насчитывавший всего десятка четыре домов, Казарин увидел у ближней его окраины походную колонну чекистов. Густо пыля, кони рысили легко, словно на параде. И Казарин послал младшего из разведчиков предупредить Дятлова о возможной близости банды.

Получив приказ, парень круто отвалил влево, а Казарин с пожилым хакасом все так же продолжал преследовать пастуха. В этой бешеной скачке пастух не уступал чекистам, он уже поровнялся с одинокой сосной, он ускользал от погони. И разведчик-хакас в сердцах сорвал с потного плеча карабин, но его остановил быстрый и решительный жест Антона: выстрелить значило сейчас предупредить бандитов об опасности.

И едва Антон успел махнуть рукой хакасу, как горячий воздух треснул от гулко прокатившегося по распадкам винтовочного залпа, и затем один за другим раздалось еще несколько запоздалых одиночных хлопков.

— Засада! — крикнул Антон во весь свой сильный голос, как будто его могли услышать основные силы чекистов, беспечно скакавшие далеко позади.

Не открывая ответного огня, разведчики повернули в лог и, как положено, спешились. Скакать к своим не было смысла, потому что отряд, сориентировавшись в обстановке, на рысях уже разворачивался в цепь.

Появление чекистов под Усть-Бирью, несмотря на то, что дозорный Турки их заметил, было для бандитов полной неожиданностью. Здесь они считали себя в безопасности и почти на самой опушке леса у жарких костров пили водку и зеленый самогон, закусывая луком и свежей совхозной бараниной. Банда явно сплоховала: не кинься к лесу их дозорный, пропусти Турка чекистскую разведку в таежный распадок, отряд Михаила Дятлова мог быть взят в клещи и уничтожен всего за считанные минуты.

И даже в создавшемся положении чекистский отряд понес бы значительные потери, если бы бандиты оказались хоть чуть дисциплинированнее и трезвее. Они не слушались своего атамана, стреляли вслепую. И после непродолжительной бестолковой перестрелки осторожный Турка отступил, оставив на опушке тайги котлы с варевом, лагуны и четырех убитых бандитов.

5

Через несколько трудных бессонных суток стремительной погони чекисты настигли банду во второй раз. В сырой и непроходимой от бурелома таежной пади завязался упорный бой. Банда, оказавшись на открытом чекистам склоне горы, опять не выдержала натиска и быстро отошла. Случилось это ночью, белый кисель тумана надежно заслонил ее от преследователей, а назавтра предприимчивый, хитрый Турка и его банда исчезли в тайге совсем, словно доставляющие людям много забот бесплотные духи ээзи, о которых столько правды и неправды говорится в многочисленных хакасских сказках.

Изнурительные поиски следов банды в голых скалах и топких болотах ничего не дали. Казалось совершенно невозможным, чтобы вдруг могли пропасть без следа около ста пятидесяти конников, с медлительными в переходах коровами, овцами и с груженными провиантом и всяческим барахлом телегами.

Командиры и бойцы отряда заметно нервничали. Дни проходили в словесных перепалках, в обсуждении самых невероятных версий и планов. Через каждые пять-шесть часов звонили из Абакана:

— Ну, как? Голову свою не потеряли?

А когда Дятлов, доведенный напрасными поисками до отчаяния, робко пытался возражать или что-то объяснять начальству, в телефонной трубке слышалось:

— Искать. Найти. Ликвидировать.

Но легко сказать — найти. Сумрачная и дикая горная тайга без конца и края, родственники и друзья у бандитов во всех подтаежных улусах, попробуй-ка разберись, кто среди них свой, кто чужой. Измученный отряд выбрался в степной улус Чарков. Едва конники вошли в унылый, без единого кустика и деревца, улус и рассыпались по унавоженным дворам, к Михаилу Дятлову в сельсовет явились разъяренные члены правления местного колхоза.

— Чего вы нянчитесь с бандюгами? — напустился на Дятлова седой, подслеповатый старик в бараньей шапке. — Я так думаю, что надо вызывать пушки. И мы вам поможем.

— Ничего. Справимся без пушек.

— Твоими устами, командир, мед бы пить, — строго поджав губы, проговорила женщина лет тридцати, как оказалось, колхозная доярка. Она-то и принялась рассказывать все по порядку.

Сразу же после боя под Усть-Бирью в Чаркове появился невысокого роста, совсем как подросток, человек со вспухшими красными веками. Среди бела дня он с карабином смело разгуливал по улицам улуса, заходил в дома и требовал еды. А время от времени постреливал от нечего делать по радиомачте и по фарфоровым изоляторам телефонных столбов. Стрелял, не целясь, и на редкость метко, и когда брызги от изоляторов летели во все стороны, он смеялся, приплясывал на одной ножке и говорил не то себе, не то кому-то еще:

— Вот сюдак!

Чудаком он назвал и председателя Чарковского сельсовета, который не потерпел творимого стрелком безобразия и потребовал, чтобы тот предъявил документы. Вместо документов красновекий бандит сунул под нос председателю горячий ствол карабина. Слава богу, на том их разговор и окончился.

А вчера к председателю зашел сам Турка. С полчаса молча просидел на подоконнике, с усмешкой наблюдая за тем, что делает председатель, потом назвал себя и сказал:

— Живот мяса просит. Пойду-ка я сварю себе барашка. И пусть мне не мешают.

Не торопясь, вразвалку, будто у себя дома, он вышел на улицу. А немного погодя председатель, лихой мужик, красный партизан, кинулся во весь дух собирать по улусу дружинников. Нашел пятерых с ружьями. Окружили баню, где готовился пировать Турка, и окликнули его. Он весело отозвался. Тогда атаману предложили выйти и сдаться властям.

— Плохой ты человек, начальник. Зачем тревожишь голодного князя? — послышалось из бани, и тут же грохнул выстрел.

Председатель, он только высунулся из-за угла избы, схватился за живот, винтовка выпала у него из руки. Весь белый, с мучительным стоном, пополз он в крапиву. А дружинники — по-за оградой да к нему, спасать его, а заодно и себя, потому как напугались — бьет Турка в самую точку.

— А что же он? — покачал головой Дятлов.

— Ничего. Сварил барашка.

И отряд, не успевший опомниться от трудного перехода, снова оседлал коней и бросился в горы на поиски Турки и его неуловимой банды. Неделю почти без сна и отдыха проплутали по тайге, по Белогорью — опять неуспех: ни одной живой души, ни одного свежего следа на огромном лесном пространстве! Чекистам ничего больше не оставалось, как выйти назад в Чарков, чтобы помыться, привести себя в порядок и дать лошадям отдохнуть от мошки, комаров и паутов — всякого гнуса в тайге в том году было много.

— Выследить бы нам бандитских связных, а они наверняка есть в улусах! — озабоченно вздыхал командир отряда.

Но главари банды не были дураками. Во время налетов они в открытую не заезжали к родне и к знакомым, никого у себя не принимали. Помощи из улусов им тоже не требовалось: стояло лето, рыбы и мяса в тайге было вдоволь, а спирт и водку брали грабежом в магазинах.

Вдруг, как гром зимой, новая тревожная весть: на отдаленном прииске Анзас, что километрах в трехстах выше по реке Абакану, дочиста ограблен магазин золотоскупки, взяты дорогостоящие, предназначенные для продажи на золото вещи, а кроме того — продукты, спирт. Дружинники прииска, главным образом — комсомольцы, в лесном урочище захватили пьяную банду врасплох. Но бандиты опять-таки сумели организовать оборону. Один верткий и бесстрашный в бою Турка в упор застрелил трех молодых анзасцев.

Чекисты бросились в сторону золотых рудников. Шли под самыми облаками, по немыслимым горным кручам, в надежде где-нибудь на узких тропинках столкнуться с Туркой. По всем расчетам он должен был этим путем возвращаться к Чаркову из Усть-Бири.

Но бесконечна и сумрачна хакасская тайга, многочисленны и запутанны в ней маральи и медвежьи тропы, а где пройдет зверь, там проберется и конный бандит. О том, что отряд разминулся в горах с Туркой, стало ясно еще на полпути к Анзасу. Чекисты только что одолели перевал. Всадники змейкой осторожно сползали по отвесной круче на дно каменистого ущелья, когда с шумом и треском из чащобы выскочил испитой, с окровавленными руками и выпученными глазами оборванец. Он весь дрожал, словно невыносимо замерз, хотя в ущелье было тепло и душно, и, показывая в сторону Белогорья, другой рукой рвал на себе спутанные грязные волосы и ошалело кричал:

— Леший! Там леший!

Вокруг него сгрудились конные, подъехал и Чеменев, что-то в оборванце показалось ему знакомым. Пригляделся и ахнул: да это же давно разыскиваемый вор и грабитель Сенька Куцый! Сенька был фартовым налетчиком, много рисковал, на его счету были и «мокрые» дела, а тут он, совершенно безоружный, что было явно непохоже на него, сам выскочил навстречу чекистам. Что так могло напугать его в тайге? Страх перед чем вдруг стал для него сильнее страха неминуемой расплаты за бесчисленные тяжкие преступления?

— Говори, Сенька, что за Леший,— сказал ему Чеменев, предчувствуя, что речь пойдет о чем-то так или иначе связанном с бандой Турки.

У Куцего в ознобе щелкали мелкие и короткие зубы. Он захлебывался одним странным, наводящим на него смятение и ужас словом:

— Леший!

Вскоре всем стало понятно, что налетчик уже не в своем уме. Добиться чего-нибудь определенного от него было нельзя, чекисты просто взяли его под руки и пошли туда, куда повел он. И на лесной поляне, заросшей жимолостью и кислицей, увидели в траве три уже окоченевших трупа. Эти люди были тоже отпетыми уголовниками, верными друзьями Сеньки Куцего, все трое убиты, как маралы — выстрелами под лопатку. Здесь же, в траве, рядом с ними в беспорядке валялись какие-то наволочки, платки и нераспитые бутылки водки.

— Перестреляли сами себя, — сказал Казарин, внимательно осмотрев поляну и прилегающий к ней сосновый подлесок.

— Нет, — возразил Чеменев. — Так не бывает, Тошка.

— Леший! Леший! — показывая на цветущие, все в оранжевых жарках, прогалинки и увлекая туда чекистов, выкрикивал Сенька.

— Блажь какая-то! — пожал плечами Михаил Дятлов.

Потом это стало привычным. Уходили в тайгу матерые преступники и бесследно исчезали в гольцах и уремах. А налетчики, как огня, стали бояться тайги и даже прилегающей к ней степи.

Кое-что прояснило лишь приключение с двумя охотниками, промышлявшими козлов и напоровшимися в Белогорье на банду Турки. Их сшибли с ног и обезоружили, затем связали им руки за спиной и бросили охотников в юрту, осиным гнездом прилипшую к зубчатой гранитной скале, из расщелин которой сочился чахлый, чуть солоноватый ручеек. В той дырявой юрте противно воняло самогоном, редькой, наносило удушающей гарью шашлыка, здесь, очевидно, только что пировали.

Ровно через сутки охотников выволокли на допрос наружу. Их допрашивал молодой высокий хакас, выбритый до синевы, в куртке, отороченной серым барашком. Он долго молча разглядывал их, словно какую-то диковину. Затем охотников поставили у двух сосен, и, сидя на березовом пне, он поочередно — то в одного, то в другого — целился из маузера:

— Собаки, с вами говорит князь. Отвечайте, кто вас послал шпионить?

Охотники безмолвствовали. Это разозлило бандита, он дал команду, и их стали бить пинками и прикладами винтовок.

Рассчитывать на спасение было нечего. Охотники понимали, что бандиты не оставят их живыми, и тогда, в надежде поскорее оборвать невыносимые страдания, один из двух, ему уже переломили руку, решительно шагнул к атаману Турке — допрашивал охотников он — и крикнул сдавленным голосом:

— Меня послало ГПУ.

Турка только и ждал этого. Он ни о чем более не стал спрашивать их, а приказал отрубить охотникам головы и подбросить этот богатый подарок в Абакан прямо к зданию областного управления ГПУ.

— Довольны будут, — криво усмехнулся он.

И когда полуживых охотников уже потащили кончать в кусты, откуда-то перед Туркой вывернулся маленький человек с трахомными веками. Он встал перед Туркой, опершись на ствол винтовки, и негромко сказал, что Леший не хочет дразнить ненавистных чекистов, тогда всем повстанцам плохо будет.

Князь не сразу поверил тому человеку, хотя расправу приостановил. Он сам сходил к Лешему на переговоры куда-то вниз по ручейку, вернулся злой, долго плевался, грозил кулаком кому-то, а пленникам сказал:

— Поймаю еще раз — жилы вытяну!

Охотников за два перевала провожал все тот же маленький человек. У вывернутой бурей сухой в черных заплатках березы он остановился, долго смотрел на ее скрюченные голые ветви или даже поверх их и вдруг сказал им в напутствие:

— Скоро в тайге будет много людей. Пусть ГПУ их не ловит: голова за голову, душа за душу. Осенью тайга станет совсем чистой. Так передал Леший.

И больше между ними ничего не было сказано.

В этом сообщении, адресованном, очевидно, областному управлению ГПУ, много было странного, непонятного, интригующего. Что до самого Турки, то он как был ярым врагом, так врагом и остался. Но кто такой Леший? Почему он сам карает в тайге уголовников и почему сохраняет жизнь захваченным бандой охотникам? Это никак не вязалось с известными бандитскими принципами. И, наконец, утверждение, что осенью тайга станет чистой. От кого чистой? Если от бандитов, то куда же они собираются уйти?

— Несомненно, в банде есть или раскаявшийся бандит или наш настоящий друг, — размышлял над сообщением охотников Капотов. — Впрочем, это может быть и ловушкой... Хорошо бы войти в банду и нащупать Лешего. — Но как это сделать?

6

Чекистские рейды по тайге на время прекратились. В отряде готовились к предстоящим операциям, выжидая, как дальше развернутся события. Если рядом с Туркой его идейный противник и, стало быть, наш человек, то он должен пытаться установить контакт с ГПУ или милицией. В свою очередь, Капотов и Дятлов, изучая сложную обстановку, всячески искали пути проникновения в банду: брали под негласное наблюдение некоторые семьи бандитов, следили за уходившими в тайгу охотниками, чаще всего за одиночками.

В этих поисках и заботах шли недели, месяцы, и, когда казалось уже, что ждать более нечего, терпение чекистов совсем неожиданно для них вознаградилось. Чья-то неведомая, но твердая рука вдруг вывела их на верную дорогу, чья-то воля подсказала им правильное решение. Произошло это в августе, в один из жарких по-летнему дней, когда в чуть тронутом осенним пожаром лесу дурманяще пахло хвоей и грибами, а елани глубоко дышали сложенным в копны свежим сеном.

Неподалеку от лесного улуса Кискач, всего в каких-нибудь двух километрах, участковый уполномоченный милиции выслеживал по редколесью, по кустам калины и таволги мелкого воришку, укравшего у одной из кискачевских хозяек не то гуся, не то петуха. Воришка был не из новичков. Он оказался смекалистым и вертким, в два счета свернул птице шею, чтоб не было крика, и запутал следы. И милиционер готов был уже возвращаться в улус — не бог знает какая пропажа, у других воровали коней и коров, — когда ему показалось, что на лесной опушке, где она клином врезается в степь, мелькнула тень. Он бросился напрямик по низкорослому колючему ельнику, попал ногой в какую-то ямку, чуть не упал, и лоб в лоб столкнулся с неизвестным мужчиной лет за тридцать. Левой рукой мужчина раздвигал упругие еловые ветки, а правая лежала у него на расстегнутой коробке маузера.

Хоть встреча и была внезапной, милиционер не потерял самообладания. Он выхватил наган, но бандит опередил его: выстрелил мгновенно, не целясь. Участковый почувствовал немоту в руке, державшей наган, а когда взглянул на руку, он не увидел в ней нагана и вместо указательного пальца увидел лишь красный обрубок.

— Попадешься еще раз — убью! — пригрозил бандит и скрылся в ельнике.

Только тут милиционер почувствовал боль. Из раны цевкой побежала кровь. От подола нижней рубашки он зубами оторвал неширокую ленту и перетянул ею обрубок пальца.

В тот же день участковый был в Чаркове у Дятлова. Командир отряда удивился этому случаю и подумал, что он так или иначе связан с тем, чего чекисты ждали все лето. Встреча с бандитом была бы совершенно непонятной, если бы неизвестный сам не стремился к ней. Дятлов, несмотря на еще многие неясности и, казалось бы, вопреки здравому смыслу, был твердо убежден, что бандит хотел, чтобы его увидел милиционер. Но для чего, для чего?

В закопченной, пахнущей кислой шерстью и людским потом сельсоветской комнате с участковым говорили Дятлов и Казарин. Командир отряда сидел за столом, обхватив могучими ладонями длинную голову, и думал. Время от времени он поднимал туманные косые глаза и спрашивал:

— Почему он бежал к тебе?

— Черт его знает, — пожимал плечами милиционер.

— А почему он не застрелил тебя?

— Ну, товарищ Дятлов! — угрюмо воскликнул тот.

— Может, промазал?

Милиционер, стремясь угадать сложный путь дятловских размышлений, задумался. Видно было, что ему нелегко однозначно ответить Дятлову, и вдруг лицо милиционера прояснилось:

— Да он же мог убить еще пять раз. Кто ему мешал?

— В этом есть резон, — растягивая слова, сказал Казарин. — Бандит только оборонялся.

Дятлов поднялся над столом, в глубокой задумчивости пожевал губы и заходил по комнате, тяжело ступая подкованными юфтевыми сапогами.

Милиционер настороженно и как бы целясь в Дятлова, следил за ним, ждал новых вопросов или приказаний.

— Вид у него какой? — командир отряда дошел до окна и круто повернулся.

— Хакас он. Взгляд строгий...

— Еще бы! — усмехнулся Казарин и тут же понял, что усмешка явно не к месту.

— Родинка на щеке, кажется, на правой. Военный картуз.

— Военный, говоришь?

— С лаковым козырьком.

— Та-ак. Ну это, пожалуй, не суть важно. — И вдруг Дятлов напружинился весь и подскочил. — А кто у него в Кискаче? Родня? Знакомые?

Чего-чего, а этого милиционер не знал. Затруднившись с ответом, он виновато посмотрел на Дятлова и сник головой. А Дятлов не отступал — он развивал далее пришедшую к нему счастливую — он был уверен в этом! — мысль:

— Бандит хотел, чтоб ты увидел его возле Кискача! Вот что! И чтобы мы именно там искали Турку!

— Уж это слишком, товарищ командир, — осторожно возразил Казарин. — Просто бандит поджидал кого-то.

— И такое не исключается. Во всяком случае, на банду нужно выходить через Кискач — это ясно. Улус таежный, глухой и, стало быть, свой для бандитов.

В тот же день Антон Казарин направился с пятью бойцами в Кискач. Всю дорогу милиционер перебирал в уме жителей улуса, давал им, по его мнению, точные, исчерпывающие характеристики. Люди они мирные, безобидные, к советской власти тянутся. Подозревать в связях с бандитами вроде бы некого. Разве что вора того? Да где он теперь, когда такого дал стрекача? Может, уже в Абакане или Минусинске очутился.

— А есть такие, что уехали? Скажем, поехал в одно место, а попал совсем в другое, — сказал Антон, поправляя у седла торока.

Милиционер повел носом, задумался. Вроде бы все живут дома. Да и то правда, что за каждым не уследишь, хоть и улусишко вроде бы небольшой, малолюдный.

— Иного считают погибшим, а он живой, — прощупывал Антон.

Милиционер снова задумался. Ответил не совсем твердо:

— Вроде бы и таких нет. Правда, у Тайки еще в давних годах мужик потерялся, охотник. Да коли уж говорить по совести...

— Что?

— Ребятишек ей надарил, а вместе не жили. Четверо у нее мальцов. Может, от разных, а? — с явным смущением ответил участковый.

— Что за Тайка?

— Пригожа была, ядрена. А теперь Тайка — пропащая. Хозяина нет, ребятишки с голоду пухнут.

— Как же так? Почему же колхоз не поможет?

— Колхоза у нас нету.

Когда они после нескольких часов пути благополучно прибыли в улус, Казарин проехался по заросшим бурьяном коротким улицам. Во всем улусе не было ни одного сколько-нибудь богатого дома. В основном это были избы-пятистенки с окнами без ставен, с односкатными крышами, сквозь прогнившие доски которых пробивалась полынь. Затем Антон решил навестить Тайку. Если Тайкино жилье окажется подходящим, думал он, то одного-двух бойцов, он уже прибрасывал кого, можно будет определить у нее на постой, все перепадет ребятне хоть какой-то еды.

Тайкина избушка была не лучше, да и не хуже других. Она утонула в лебеде, на самом краю улуса. Сразу за ней начинался огороженный поскотиной выгон. Приоткрыл Антон перекошенную дверь и враз отпрянул. В нос ему резко ударило устоявшимся зловонием — сырым удушающим смрадом от печи. На загнетке в кучке сине тлели угли, а на углях чадили не успевшие сгореть пестрые лоскуты собачьей шкуры.

Чувствуя подступившую к горлу тошноту, он оглядел избу. Вповалку на деревянной кровати, в ветхом тряпье лежали дети — три коростливых мальчика, старшему из них было лет двенадцать, и совсем маленькая девочка. Голые животы у ребятишек были вздуты, а скуластые лица посинели и стали похожими на старые трухлявые грибы.

Распластав по столу безжизненные мосластые руки и уронив на них ничем не покрытую голову, болезненно подремывала молодая черноволосая женщина. Это и была Тайка. Она никак не отозвалась на протяжный скрип двери. Она была как мертвая.

Казарин в растерянности постоял у порога, затем стремительно, словно кто-то толкнул его в спину, подошел к столу.

Дети, уставившиеся на него испуганными большими глазами, по-щенячьи заскулили, стремясь отползти в зеленый от плесени угол, подальше от незнакомого человека с наганом. Но руки и ноги совсем не слушались их, а тяжелые головы сами падали в грязные лохмотья.

— Ну что вы? — ласково сказал им Антон сиплым, надтреснутым голосом, думая о том, что нужно сейчас же, немедленно, как-то помочь этой семье.

— Нам нечего есть, — по-русски еле слышно проговорила Тайка и тут же, увидев среди бойцов, вошедших в избу за Антоном, двух хакасов, перешла на хакасский язык. Что-то объясняя, она запиналась, судорожно всхлипывала, а туманные и закисшие в уголках глаза блуждали по избушке, словно незрячие, ни на чем не останавливаясь.

Антон почувствовал, как от волнения у него на лице, на шее, на груди выступает испарина, он рванул ворот гимнастерки и вытер платком лоб. Прежде ему не доводилось видеть ничего подобного. Семья самого Антона жила не богато, но не помирала же с голоду. Как это так? Кругом с песнями новая жизнь строится, создаются колхозы, а здесь дети совсем оголодали, уже не держатся на ногах, и никому до них нет никакой заботы.

— Товарищи, — сказал он своим спутникам-бойцам отряда. — А ну на стол хлеб и сало!

Тайка вздрогнула всем телом, попыталась подняться навстречу Антону, но соскользнула с чурбака и вяло осела на пол, и заговорила еле слышным, горячечным шепотом. Это был даже не шепот, а один неестественно долгий, мучительный стон.

— Что она? — растерялся Антон, кинувшийся к ней, чтобы поднять Тайку.

Милиционер, взяв Антона за локоть, остановил его, сказал подавленно, очевидно, стыдясь того, что раньше ничем не помог этой семье:

— Она без памяти. Бредит.

Антон сказал бойцам, чтобы они непременно покормили ребятишек и Тайку, а сам — на коня и в Чарков. В магазинах золотоскупки при крайней нужде чекистам разрешалось иногда брать кое-какие продукты, продававшиеся на золото, правда, самую малость. И сейчас после недолгих разговоров со знакомым старичком-завмагом ему отпустили полмешка муки, голову сахара, прокопченный свиной окорок, немного крепкосоленой горбуши и конфет. Это было невероятное везение, на такое Антон не смог бы рассчитывать даже в самых смелых своих мыслях. Летел он в Кискач, будто на крыльях, представляя, как удивятся обилию продуктов не только Тайка и ее дети, но даже бойцы, получавшие не столь уж скудный паек. Оказывается, если захотеть, то все можно сделать, вот сделал же он!

— Ешьте, поправляйтесь, — сказал Антон детворе, складывая на столе богатство, полученное в магазине.

Прошла неделя-другая, и Тайкина семья каким-то чудом ожила. Ребятишки стали слезать с кровати, играть, выходить на крыльцо и на улицу, а старший Алешка, тот уже бегал в тайгу за съедобными травами и кореньями, за паданкой — прошлогодними кедровыми орехами. Иногда ему удавалось находить яйца тетеревов, рябчиков.

Поправилась и сама Тайка. На нее было дивно глядеть: округлилась, порозовели щеки, засветились глаза. Теперь она готовила бойцам обеды, носилась с тарелками, с ложками, стирала для бойцов. Она ко всем была вроде бы одинаково доброй и все-таки выделяла изо всех Казарина, которому была бесконечно благодарна за спасение детей. А он любил присесть у очага, когда Тайка колдовала над котлом, и поговорить с нею, с такою женственной и красивой.

— Скажи-ка, Тайка, кто твой муж? — спросил он ее однажды.

— Охотник, однако.

— Где же он?

Как показалось Антону, а он уже достаточно хорошо знал Тайку, она сперва растерялась — в ее иссиня-черных, слегка раскосых глазах мелькнуло смятение. Затем она, преодолевая растерянность, торопливо и с досадой откинула за спину косу, лежавшую у нее на груди, и сказала чуть слышно:

— Медведя стрелял, а медведь его заломал. Помер мой охотник.

— Давно то было?

— Давно. А тебе зачем? Не жениться ли думаешь? Я фу какая страшная! — и, почувствовав на душе облегчение, она залилась задорным, радостным смехом.

7

Дятлова и двух его помощников срочно вызвали в Абакан. Они не знали, зачем понадобились Капотову — догадывались, что быть накачке, но никто не думал, что начальник областного ГПУ, не дававший обычно воли нервам, начнет разговор столь резко и раздраженно. Значит, дела были действительно из рук вон плохи.

В Абакан они приехали уже под вечер. Солнце падало в горы, воздух был неподвижен и плотен — звуки в нем, едва родившись, умирали. Определив лошадей на конюшне, чекисты, несмотря на то, что были голодны, в столовую не пошли, а прямиком направились в управление. Встретивший их дежурный молча покачал головой, давая знать, что начальник сердит и что предстоит нелегкое объяснение.

Когда они вошли в кабинет, Капотов мельком посмотрел на них и, даже не предложив сесть, вперился едучими глазами в чистый лист бумаги, лежавший перед ним.

— Я спрашиваю тебя, Дятлов, когда ты покончишь с Туркой. Это же черт знает что! Бродит у нас под боком бандит, людей убивает, совхозы грабит. А мы?

— Что мы? — осознавая не столько свою вину, сколько справедливость гнева начальства, негромко заговорил Дятлов. — Мы ищем его.

— Где ищешь, Дятлов? Сидя-то в улусах? Хватит! Пора кончать игрушки! А не можешь командовать — сдай отряд другому, вот хотя бы ему, — начальник управления сердито ткнул пальцем в сторону Антона.

У Казарина больно сжалось сердце от обиды за друга. В самом деле, то, что он слышал, было жестоко. Дятлов не заслуживал такого отношения к себе. Он был командиром справедливым, старательным, требовательным к бойцам.

Но Дятлов все принял как должное. Он не рассердился на Капотова, лишь сказал со вздохом:

— То беда, что молод Казарин.

Капотов явно не ожидал такого ответа. Он удивленно захлопал глазами и с укоризной сказал:

— Самолюбия у тебя нет! Собственной гордости!

— Пока нечем гордиться, товарищ начальник управления.

— Про то я и толкую, — смягчился Капотов и кивнул на окрашенные охрой стулья. — Чего стоите?

Выждав минуту в течение которой, по мнению Капотова, Дятлов должен был перевести дух и справиться с причиненной ему обидой, начальник управления, а был он человек по-настоящему добрый, заговорил снова, только теперь деловито и участливо. В подробном рассказе Дятлова Капотов более всего заинтересовался случаем с участковым. Нет, не рядовой бандит отстрелил милиционеру палец. Этот человек, пока что неизвестный чекистам, имеет какой-то дальний прицел. Запугивает милицию, но не идет на убийство, боясь расплаты за «мокрые» дела? Впрочем, это маловероятно. Или он вышел из тайги на условленную встречу с кем-то, а участковый ему помешал?

— Но бандит мог скрыться. И не скрылся, — раздумчиво сказал Дятлов.

— Не пожелал, — Капотов тяжело засопел и вдруг шлепнул ладонью по столу. — To-есть сделал все, чтоб мы искали Турку в районе Кискача. Ты прав, Дятлов.

— Мы будем искать, а за это время банда подготовит и осуществит налет на другие улусы, — сказал Казарин.

— Не исключено, — согласился с ним Дятлов. — Но мне кажется, это слишком просто и для нас, и для них. Не считают же они чекистов круглыми дураками.

— Нужно было прочесать лес, — подал голос Чеменев, до этого не принимавший участия в разговоре.

— И ничего бы вы не нашли, — убежденно произнес Капотов. — Назовите приметы бандита?

— Высокий, лет тридцати пяти. На щеке бородавка или родинка...

— Примет не густо, — вздохнул Капотов. — Сдается мне, мы разгадаем головоломку. Надо установить, хотя бы примерно, что это за стрелок. И кто такой Леший.

— А ну как это одна личность? — сказал Дятлов и аж привскочил от внезапной догадки. И тут же сник: а что Лешему делать над Кискачем? Что он здесь оставил, в этом маленьком улусе?

— Опросили мы, считай, всех старых чекистов. Навспоминали кучу всяких бандитских кличек. А вот Лешего никто не слышал. Нет такой клички!.. Хакас, значит? — Капотов настойчиво искал хоть какой-то зацепки, которая помогла бы разгадать эту тайну, и не находил. — Леший-то как по-хакасски?

— По-разному, начальник. Можно сказать Агас айна, можно сказать и Чыс айна, — ответил Чеменев, еще не понимая, зачем понадобилось это все Капотову.

— Леший наывает себя Чыс айна.

— Ну и что? — удивился Дятлов. — Не так уж трудно понять, что он и людей спас в совхозе, и охотников отпустил. Кстати, он и в одном и в другом случае назвал себя по-хакасски. Зачем?

—Зачем-то назвал, — снова задумался не привыкший ни в чем отступать Капотов.

Бесспорно, Леший против разнузданного бандитского террора. Он и действует, сообразуясь с убеждениями, и ему удается многое. Но, к сожалению, это еще ничего не объясняло. Чекистам важно было точно знать, почему он против и кто он такой, откуда взялся и как вдруг стал вторым человеком в свирепой банде Турки Кобелькова, вторым, если не первым. Все эти вопросы нужно было решить в самый короткий срок, чтобы до зимы ликвидировать банду, потому что зимою борьба с ней значительно осложнится: бандиты рассыпятся по многочисленным улусам и до времени затаятся.

— Вдруг да вы кого-то пропустили из старых чекистов? А именно он и в курсе, — прислушиваясь к лошадиному ржанью снаружи, сказал Антон и вспомнил, что пора попоить коней — успели остыть с дороги.

— Кто же еще?— вслух напряженно думал Капотов.

При этих словах Дятлов встрепенулся и, сощурив косые глаза, сказал:

— С Рудаковым говорили?

— Он и жмет на меня. Кончай, мол, с бандитизмом, — поморщился Капотов.

— Так же, как вы на нас? — усмехнулся, подмигнув Дятлову, Антон.

— Еще похлеще!

— А вот он-то и может знать про Лешего, — сказал Дятлов.

— Точно! — обрадовался Капотов и потянулся к телефону.

Рудаков — ответственный работник ЧК, который в начале двадцатых годов возглавлял здесь секретную службу. Теперь он давно служил в Новосибирске в краевом ГПУ и был прямым начальником Капотова.

Рудаков подошел к проводу, но не стал говорить по телефону, а пообещал срочно выехать в Абакан по этому и другим неотложным делам и через двое суток был на месте.

Встречать его пошел на вокзал сам Капотов, взбудораженный роившимися в голове версиями и сгоравший от нетерпения хоть что-то узнать. Капотов был готов сейчас к любому разносу, лишь бы Рудаков прояснил сложные и пока что совершенно темные детали истории с Лешим.

Сунув мускулистую руку Капотову, Рудаков задиристо, совсем по-мальчишески, усмехнулся в аккуратно подбритые квадратные усы:

— Не обошелся без меня! — и добавил. — Я знал человека по кличке Леший. Кстати, этой сказочной кличкой его наградил Иван Николаевич Соловьев, бандит из бандитов.

— Они что? Одного поля ягода? — стремясь поскорее разузнать все, спросил Капотов.

— А уж это решай сам. Только он погиб, Леший.

— Данные проверялись?

— Да. Он был убит при ликвидации остатков соловьевской банды. Подробности? Ну то, что мне известно и о чем я слышал стороной или догадывался, постараюсь рассказать. Дело, прямо скажу, запутанное, сложное.

8

Осень 1919 года. Северные, прожигающие насквозь ветры, хлябь бесконечных дорог и жестокие схватки с отступавшими на восток отчаявшимися, злыми колчаковцами. От боя к бою, от привала к привалу скрипели разбитые партизанские телеги, везшие горбатые пулеметы, провиант и раненых.

На одной из головных телег большого обоза армии Щетинкина, утопая в пахучем лесном сене, лежал худой, белый, как полотно, хакас лет двадцати. В сражении под тувинским городком Белоцарским он был тяжело ранен разрывной пулей. Поначалу привыкшие к смертям партизаны определили, что парню каюк, не выживет, но он в огневице отлежал свое и каким-то чудом стал поправляться. И случилось так, что по пути в Минусинск обоз был отрезан от остальных частей щетинкинцев, его зажали в кольцо. Белогвардейцы отчаянно атаковали, пытаясь захватить продукты — голодно было им в горах. Многие красные в бою том погибли. Казалось, обоз теперь можно взять голыми руками.

А хлынули белогвардейцы лавиной к подводам — с подвод в упор затрещали дружные выстрелы. Кто только мог из раненых взять оружие, тот и хватал карабин, винтовку, наган и бесстрашно палил по врагу. И молодой хакас с рваным боком, а звали его Сыхда Кирбижеков, убил в той стычке шестерых. И как только стрелять умудрялся — лежал-то он на спине.

Но сила у белых была большая. И неизвестно, чем бы закончился этот неравный бой, не подойди к обозу партизанская подмога. Сам Щетинкин лихо рубился, валил, врагов направо и налево — ух и яр был, — а узнал про подвиг Сыхды — расцеловал, как водится, в губы обескровленного, еле живого парня и приказал партизанским лекарям получше ухаживать за Сыхдой и вылечить, поставить на ноги славного героя во что бы то ни стало.

Потом, когда завалили землю снега и ледяная овчина укрыла реки, Сыхда у походного костра распрощался с друзьями-партизанами, сел верхом на доброго коня, подаренного ему все тем же Щетинкиным, и подался в родные края, спрятав под чепрак свой боевой карабин. А еще был у него офицерский маузер — на тот случай, если по пути вдруг да придется столкнуться с белыми. Много их, мелких колчаковских отрядов и банд, голодных и оборванных, ходило тогда по сибирским селам. А домой приедет красный боец Сыхда — сдаст оружие советской власти, оно скотоводу совсем ни к чему.

Однако далеко не доехал он до родного улуса, почти двести километров. Подрядился батрачить у шибко богатого кулака в приенисейской деревне Копены, а про рану свою придумал нехитрую историю, что, дескать, оплошал на охоте; споткнулся в валежнике, стукнул прикладом ружья о землю, оно и жахнуло. Вроде бы поверили деревенские.

Так вот и жил, со скотом управлялся, сено возил. И однажды усталый шел с заимки в деревню. Шел накатанным зимником, обдумывая свое не очень устроенное житье, размышлял, как уйдет от кулака и вступит в коммуну. Тогда неподалеку была первая в тех краях коммуна «Сибирская пчелка». Действительно, коммунаров было в ней, что пчел в улье, и председательствовал там знакомый Сыхде мужик, тоже красный партизан из армии Щетинкина.

Но тут, откуда ни возьмись, появились в открытой степи двое конных в черненых полушубках. Выхватили сабли, в азарте угрожающе машут ими над головами, кричат матерно, во всю глотку, догоняют. Сыхда напугался, хотел бросить в снег маузер, спрятанный под полою овчинной шубы, да понял, что бросать поздно: заметят — убьют. А не схоронишь оружие, непременно станут обыскивать, найдут — тоже смерть. Выхода вроде бы не было. И потому весь сжался Сыхда и покрепче стиснул за пазухой рубчатую рукоять маузера.

— Чего ты там держишь? — осаживая заиндевелого на морозце, широкогрудого коня, гаркнул первым подскочивший к Сыхде казак. На усатом лице недобро глядели глубоко запавшие глаза.

— Золото из-под коровы.

Другой, не доверяя сабле или не желая ее пачкать, рвал с плеча драгунскую винтовку. По всему было видно — шутить не любит. Злобствовали тогда казаки в тайге и в степи, им ничего не стоило застрелить или зарубить подвернувшегося под руку человека. И стало Сыхде понятно, что надежда на спасение невелика и что уже не разминуться ему с казаками — кому-то остаться лежать здесь, на завьюженной, стылой постели.

А первый казак уже занес саблю над головой Сыхды. И, возбужденный смертельной опасностью, Сыхда, не раздумывая, рывком отвернул заиндевевшую полу шубы и выстрелил в конных дважды. Казаки, как по команде, замертво попадали с седел, даже не вскрикнули перед кончиной, не застонали.

«Что делать теперь буду? — озираясь, в полном недоумении подумал он. — Казаки вроде бы копенские, худо мое дело».

Освободил Сыхда нога казаков от стремян, оттащил покойников с дороги в сугроб, присыпал снегом, чтобы скоро их не нашли. Ничего не взял у них Сыхда, кроме оружия да еще сытых коней, снова огляделся, вскочил в седло и к утру следующего дня был уже в Абакане. Долго искал самого большого начальника, их оказалось здесь много, пока не добрался до чекиста Рудакова, а тот в заботах, вроде бы и не рад Сыхде.

— Как я тебе могу поверить? — со вздохом спросил Рудаков, выслушав очень уж подробный, обстоятельный рассказ Сыхды. — Документов у тебя никаких, свидетелей, что ты побил казаков, тоже нет.

— Вот тебе две винтовки, вот тебе две шашки и наган. Забирай двух бегунцов.

— Это не доказательство. Тебя к нам могли подослать.

— Кто мог? Зачем так говоришь? — закипятился, замахал руками Сыхда. — Мне не веришь, у Щетинкина спроси, кому он лошадь дарил, быструю, пегую!

— Щетинкин коней дарил многим, — Рудаков пристально глядел на хакаса, все-таки заинтересовался им. — Оружие я, конечно, возьму, а тебя — нет.

— Почему — нет? — рванулся к нему Сыхда, кровь бросилась ему в лицо. Его злил, как ему казалось, равнодушный тон Рудакова.

— Потому что я тебя не знаю, кто ты есть.

— И я тебя не знаю! — вскричал Сыхда и резко отвернулся к двери. Нет, не на такую встречу рассчитывал он, едучи в Абакан. Думал, что его здесь похвалят, возьмут на службу.

— Шустряк! — скорее в похвалу, чем в осуждение сказал Рудаков. Парень ему нравился своей напористостью. Пожалуй, вот так притворяться было нельзя.

И вдруг Рудакову пришла смелая мысль: а не послать ли этого парня, раз уж он очень просится воевать, хотя бы в разведку к белым? Если парень со злым умыслом направлен к нему беляками, то пусть к ним и убирается: врагом больше, врагом меньше — не все ли равно. Но если он действительно щетинкинец и пришел в ЧК с открытым сердцем, то он может принести немалую пользу, сообщая о передвижениях банд.

На севере Хакасии в то время действовала крупная и особо опасная своей необыкновенной подвижностью и беспощадностью банда есаула Соловьева. Уроженец здешних мест, есаул пользовался поддержкой богатеев во многих станицах, селах и улусах. К нему под начало отовсюду стекались недобитые колчаковцы, кулацкие сынки и уголовники. В банде были и обманутые баями бедняки, сами они не разбирались в политике и поступали так, как им приказывал атаман и его помощники. Таких случайных в банде людей чекисты жалели и делали все, чтобы оторвать от убежденных заматерелых врагов советской власти.

— К бандитам поедешь? — в упор спросил Рудаков. — К атаману Соловьеву?

— Зачем к Соловьеву? Я красный! — опять возмутился Сыхда.

— Если красный, то и помогай нам.

— Ты, однако, плохой человек, — решил, наконец, Сыхда и обидчиво поджал губы.

Пришлось ему терпеливо объяснять, что служить советской власти можно по-всякому. Узнавать секреты врага — это должен понимать щетинкинец — очень важная служба, на которую способны далеко не все, а только умные и смелые люди.

Сыхда, не перебивая, выслушал Рудакова с явным недоверием в лице. По крайней мере, так показалось Рудакову, который ожидал отказа. Но Сыхда, вдруг посветлев глазами, быстро согласился:

— Когда ехать? Куда ехать?

Рудаков облегченно вздохнул. Парень вроде бы искренен, а операция наклевывается стоящая. Но главное — не нужно спешить.

— Тебе надо маленько биографию подправить. Для начала мотай-ка ты, Кирбижеков, в свой улус да держи там сторону баев, а спросят, где воевал — говори, что у колчаковцев. И жди от нас вестей.

Говорить больше было не о чем. Сыхда уехал домой, жил там тихо и мирно, как все, а дружбу водил с богатеями. Иной раз хотелось пальнуть из маузера в ненавистных противников новой власти, да ему поневоле нужно было сдерживаться, и он скрипел зубами, поддакивая мироедам на удивление всему улусу.

Минула пуржистая зима, минуло и лето. В конце августа проезжавший по степи заготовитель кож привез от Рудакова тайный приказ искать банду есаула Соловьева. Сыхда долго не раздумывал. Рассчитался с хозяином, оседлал своего Сивку, сказал баям, куда едет, баи вручили ему подарок для атамана — двух молодых барашков.

И тронулся парень по дорогам да по тропкам навстречу своей опасной, переменчивой судьбе. Нет-нет да и расспрашивал людей, куда ему держать путь. И уже на третьи сутки был у подножья высокой лесистой горы, что невдалеке — рукой подать — от подтаежного улуса Подзаплот. С этой горы, круто падавшей гранитной стеной на юге и востоке, просматривалась на многие километры чистоструйная река Черный Июс, обвитая лозами, на горе и стоял штаб Соловьева.

Не раз подступавшие к горе чекисты пытались выбить банду отсюда, но, понеся большие потери, чоновцы залегали в травах и откатывались в степь. Тогда начались осторожные и затяжные переговоры с бандитским атаманом. ЧК после некоторых раздумий поставила Соловьеву условие: немедленно покинуть густонаселенные места и уйти в Белогорье, на золотые прииски Саралы, малолюдные в те годы, там банду оставят в покое.

Соловьев, выработавший в себе особый нюх на опасность, разгадал подстроенную ему ловушку. На приисках, покинутых золотопромышленниками и золотоискателями, негде будет взять пропитания, когда-то оно доставлялось туда гужевым транспортом неблизким путем. А без еды бандитам долго не продержаться, взбунтуются, разбредутся кто куда, а это гибель и для них, и для самого есаула Соловьева.

Но атаману немало льстило сейчас, что с ним ведут серьезные, вполне официальные переговоры. В этом он, привыкший хитрить и понимать хитрость, усматривал слабость чоновских отрядов. С другой стороны, он выигрывал очень нужное время, чтобы подготовиться уйти в Монголию и Китай.

Когда казачий дозор издали заметил рысцой приближавшегося к горе всадника, бандиты решили, что это — парламентер из ЧК. Сразу же доложили Соловьеву. Есаул вскочил на своего буланого жеребца, радостно гикнул и поскакал навстречу, за ним вдогонку кинулся на коне верный его помощник Матыга.

Удалым и отважным казаком был Соловьев, рубил — и не только лозу — правой и левой, на полном скаку, вызывая удивление и тайную зависть у казаков, поднимал с земли карабин. И уж то правда, что чем-нибудь удивить его в джигитовке было непросто.

А тут и он опешил. Своими глазами видел: вот только что несся к нему по долине, вздымая пыль, всадник и — нет его, одна лошадь что есть силы несется навстречу, стеля по ветру смолистую гриву.

— Ух ты! — задохнулся от изумления есаул.

И у него на виду от коня, откуда-то от правого бока бегунца, оторвался и стремительно покатился черный клубок. Покатился, вдруг раскрутился и оказался тот клубок человеком, черноголовым улыбчивым хакасом.

— Здравствуй, начальник! Бери двух баранов, а меня за стол сажай! С тобою хочу есть мясо!

Матыга солидно тронул седые, закрученные вверх усики, и его одутловатое пьяное лицо скривилось усмешкой. Он еще не знал, как отнесется к прибывшему атаман. А самому Соловьеву в этом веселом, скором на язык парне что-то показалось наигранным и явно подозрительным — не с таких номеров обычно начинаются знакомства.

— Зачем приехал? — строго спросил Соловьев.

— Служить тебе, начальник.

— Может, советская власть не нравится?

— Почему не нравится? Нравится. Большевик — дурной человек, а советская власть ничего, — рассудил Сыхда.

Слова пришлого хакаса немало умаслили пылкую душу Соловьева. Атаман подмигнул Матыге и поощрительно хлопнул Сыхду по плечу:

— Правильно говоришь. Теперь можно и знакомиться. Ну меня ты, наверно, знаешь...

— Знаю, начальник, — браво, с расчетом еще больше угодить атаману, подтвердил Сыхда. — А я Кирбижеков, поезжай на Уйбат, в улусах спроси любого — все обо мне скажут.

— Стрелять-то умеешь? — уже приветливее, явно заигрывая с прибывшим, спросил есаул.

— Дай ружье — покажу.

— Займись им, Матыга, — бросил Соловьев своему помощнику и, тронув коня шпорами, поскакал в гору.

Матыга деловито поманил Сыхду скрюченным пальцем:

— Иди за мной. Коня не трогай пока.

По узкой каменистой тропке они поднялись на прикрытую шапкой кустарников и мхов скалу, остановились у ее обрыва. Матыга сделал шаг вперед, взглянул вниз и сокрушенно покачал головой.

— Смерть твоя там, — с притворным сожалением сказал он. — Если не сознаешься, что тебя подослали чоновцы, то не соберешь и костей. Понял?

Вытянув тонкую шею, Сыхда с любопытством ничуть не огорченного человека посмотрел под обрыв. Скала, однако, выше рослого кедра будет, вверху мелкая осыпь, потом покрупнее, а на самом низу — камни-острецы, случаем угодишь на них — и тут же конец тебе.

Высота, как это ни странно, нисколько не устрашила Сыхду, он ухнул, задиристо крикнул в лицо Матыге:

— Я чон есть! Толкай меня! — и, скользнув спиной по кустам, ринулся со скалы.

Матыга в испуге вскинул руки и отпрянул от края пропасти. А мгновенье спустя до него донесся тонкий, пронзительный свист, затем послышался частый, хорошо знакомый таежникам хохот и плач филина.

Матыга быстро закрестился и бочком по распадку, заросшему папоротником и багульником, то и дело оглядываясь, кинулся к штабному костру, к есаулу. Он был поражен, он не верил самому себе. Тяжело отдуваясь, с вылезшими на лоб глазами, он влетел в шатер и отшатнулся, раскрыв рот: рядом с Соловьевым целехонький и вполне здоровый сидел на кошме Сыхда, зубами он жадно рвал жилистый кусок мяса. Матыга снова закрестился:

— Иван Николаевич, это — сам черт! Как он кричит птицею!..

Соловьев удивился рассказу Матыги. А Сыхду попросил повторить при нем все, чего так испугался помощник Соловьева. Хозяин гор и тайги, есаул любил и ценил веселую шутку.

Это знал Сыхда и прежде по слухам, которые распространялись об атамане, и сейчас решил потрафить ему, чтобы таким образом добиться его расположения.

Сыхда не стал ждать повторения просьбы. Он вскочил на ноги, захлопал себя руками по бокам, по бедрам, сумасшедше заухал, затрещал, заплакал. Страшными, жуткими звуками заполнился атаманский шатер, словно то была сама преисподняя. У Соловьева зябко дернулись широкие плечи, и он сказал:

— Леший! — и с покровительственной ухмылкой предложил Сыхде. — Иди-ка ты ко мне в ординарцы. Я уважаю озорных да отменно ловких.

9

Засылая Сыхду в соловьевскую банду, Рудаков рассчитывал на длительную работу по развалу и ликвидации банды.

Но Соловьев вдруг сам поторопил события. Он, вопреки советам Матыги и других своих помощников, решил вести с ЧК прямые переговоры и послал Рудакову доверительное письмо, в котором просил того приехать в определенное место, гарантия безопасности чекиста — честное слово боевого казачьего офицера.

С этим письмом атаман намеревался отправить Сыхду — еще раз проверить его, теперь уж на весьма серьезном задании. Как он поведет себя при встрече с чекистами? И вообще как отнесется к ответственному есаулову поручению? Если охотно согласится его выполнить, это усилит некоторые подозрения Соловьева, что Сыхда — не тот человек, за которого себя выдает. Как-никак Кирбижеков теперь знает об отряде почти все, его информация для чекистов будет своевременной и ценной.

Но Сыхда, выслушав предложение атамана с видимым равнодушием, наотрез отказался везти письмо:

— Я стрелять умею — говорить не умею. А заяц по знакомой тропе быстрее бежит. Посылай умного.

Ответ, что и говорить, понравился есаулу. И все-таки, осторожный и изворотливый, он не отказался совсем от своего первоначального замысла. Парламентером Соловьев послал уже привыкшего к опасным поручениям адъютанта Ершова, чернобородого, крепкого, что скала, казака, в котором недюжинная сила сочеталась с тонким, расчетливым умом. Этот точно исполнит поручение. Ершова чекисты не обведут вокруг пальца — в этом можно заранее быть уверенным. А поедет Ершов к чоновцам в сопровождении Сыхды.

Перед тем, как принять такое решение, в брезентовом штабном шатре с глазу на глаз есаул вполголоса говорил с адъютантом:

— Если Кирбижеков наш, а я склонен думать, что это так, то ему цены нет. Но если... Следи за каждым его шагом. Слышишь?

— Все слышу, — несколько возбужденный сознанием важности дела, на которое его посылают, понимающе ответил Ершов.

— И если что, постарайся привезти его живым. Сам с него шкуру спущу!

Спустившись с горы, всадники поехали по зимнику, заросшему ярко-зеленой муравой и подорожником. Пустив коня рысью, Ершов заговорил, вкрадчиво и хмуро постреливая глазами в Сыхду:

— Кончать мы думаем заварушку, удочки сматывать. А ты пошто к нам прибег в такое-то время?

— Когда зовут — хорошо, когда гонят — плохо, — насупив кустики бровей, недовольно сказал Сыхда.

— Дурной! Да разве кто тебя гонит! Живи с нами, коли пришел с душою открытой. Но если чекист, берегись, стерва!

— Зачем ругаешься? Нельзя так! — сердито запротестовал Сыхда.

— Небось ты не барышня благородная — стерпишь, — адъютант ударил коня шпорами и ускакал вперед.

У околицы улуса Подзаплот на желтой от цветущей сурепки луговине их встретил Рудаков с пятью всадниками. Ершов зорко следил за Сыхдой. А Сыхда отвел потных коней в сторонку и сел на край обросшей бурьяном канавы, поджидая, когда адъютант, что-то важно объяснявший чекистам, закончит дело. За те полчаса, что Ершов говорил с Рудаковым, ординарец Соловьева не сдвинулся с места и ни с кем не перемолвился словом. Он сидел, как истукан, тупо глядя себе под ноги.

Чекисты приняли предложение есаула. Начались переговоры. В назначенный день и час чоновцы и бандиты, по двадцать пять отборных мужиков с каждой стороны, съехались в ковыльной степи, где не было ни кустика, ни деревца, и стали одни против других на расстоянии ста метров. Посреди этой нейтральной полосы и сошлись на кургане Рудаков с Соловьевым.

— К чему такие предосторожности, Иван Николаевич? — спросил Рудаков, поглядывая на стоявших поодаль бандитов. — Мы могли встретиться и один на один. Когда ведутся мирные переговоры, то часто даже личные враги становятся друзьями. Поедем-ка в улус. Выпьешь с дороги?

— Сперва потолкуем, а уж потом...

— Как хочешь.

Когда уселись говорить на разостланные на кургане узорчатые чепраки, чтобы не было каких-то недоразумений, решили одновременно отвести конников подальше. Кроме Рудакова и Соловьева, на месте встречи остались для поручений их ординарцы. И, занятый важным разговором и тем, чтобы не дать себя перехитрить, есаул не заметил, как Сыхда сунул в карман ординарцу чекиста белую скрутку бересты, на которой были точно обозначены основная и запасные базы банды, склады с оружием, пути отхода.

Еще трижды встречались есаул и Рудаков в разных степных урочищах, сошлись поближе. Выпивали накоротке и мерялись силой в жиме и в русской борьбе. Побеждал обычно Соловьев, он был вроде как покоренастей и покрепче. Эти победы немало льстили его необузданному тщеславию, приводили самостийного есаула в восторг.

Наконец подошла четвертая по счету встреча. Рудаков понимал, что такое общение с атаманом ничего не дает чекистам. Соловьев делал вид, что заинтересован в переговорах, а сам затевал что-то недоброе, готовился к какому-то длительному походу, может, в ту же Монголию. И вдруг неожиданно для чекистов атаман решительно отказался принимать мирные условия. Он, главарь двухтысячной банды, теперь уже требовал, чтобы из Хакасии были немедленно выведены все войска, чтоб были распущены все учреждения советской власти, по рекам Абакан и Енисей отныне должна проходить нерушимая граница вольного казачества.

Поведение главаря бандитов озадачило Рудакова. Не соглашаясь с Соловьевым, но и не отвергая целиком его притязания на самостоятельность, он обдумывал требования есаула. В любом случае нельзя дать ускользнуть банде, нужно устроить ей западню на следующей встрече, и если не всей банде, то для начала хотя бы атаману.

— Когда еще встретимся? — спросил Рудаков прощаясь.

— Никогда. Казаки ропщут. Я сегодня должен дать им ответ, принимаются ли наши условия. Если нет, то война. Конечно, я еще попытаюсь что-то сделать... — нерешительно закончил разговор есаул.

— Попытайся, Иван Николаевич, — мягко сказал чекист. — Зачем нам кровопролитие? — и подал ему руку.

И вот тут-то есаул сообразил, что промахнулся: обманул его Рудаков, когда они прежде боролись. То была игра в поддавки. А на поверку оказалось, что чекист много сильнее: он костистыми тисками своей руки так сжал руку есаула, что тот побагровел лицом, взвизгнул от резкой боли, испуганно кликнул Сыхду.

Но Сыхда, мигом влетевший в дом, не бросился защищать своего атамана. Наоборот, он завернул Соловьеву другую руку за спину. Тогда атаман зарычал яростно, как посаженный в клетку дикий зверь. Сыхда хладнокровно помог Рудакову связать бившегося на полу есаула.

Один из телохранителей атамана, поджидавший Соловьева у ворот, заподозрил неладное, услышав крик. Он узнал голос Соловьева и, прокладывая себе путь в дом, выстрелил в коновода-чоновца, пробегавшего по двору. Каким-то чудом тот увернулся от пули, и тут же из пригона ответил двумя винтовочными выстрелами и тоже промахнулся.

И затрещало, заухало по безлюдным улицам улуса, по извилистому крутому берегу реки Белый Июс, эхом покатилось в сумрачные горы, в тайгу.

10

Матыга считал, что Соловьева предали. Подозревая в измене Сыхду, он ни на шаг не отпускал его от себя. В пути ли, в землянке, в бою — везде они были рядом, и мстительный помощник главаря банды готов был в любую секунду послать пулю в голову Лешего.

Матыга теперь никому не подчинялся, он сам возглавлял потрепанную в бою банду. Соловьев погиб на четвертой встрече с чекистами, его пристрелил часовой. Во время той же перестрелки у реки под обрывом пуля нашла и его адъютанта Ершова.

Новый атаман при мысли о потерях мычал от злобы, он не мог простить Сыхде смерть Соловьева. Как случилось, что расторопный, верткий Сыхда не уберег буйную и умную головушку Ивана Николаевича? И почему Соловьев погиб, а Леший уцелел? Матыга никак не мог решить загадку: кто же такой Кирбижеков? В банде были люди из одного с Сыхдой улуса, он спрашивал их, они утверждали:

— С большевиками нет, не дружил.

На какое-то время Матыга, устав от подозрений, немного успокоился. А выбили чоновцы банду с насиженного глухого места — опять невыносимым грузом навалилась на его душу тревога. И не в силах что-то поделать с собой, он сказал Сыхде прямо:

— Не верю тебе, Леший. Ты нас предал.

И, не моргнув глазом, застрелил бы Матыга бывшего соловьевского ординарца, если бы не заступились за Сыхду недовольные есаулом бандиты:

— Иван Николаевич водку пил, а в расход пускать Кирбижекова? Почему так?

— Ты хакас и я хакас, — в запальчивости сказал Сыхда Матыге. — За тебя я готов умереть. С тобой куда хочешь пойду!

Матыга смягчился. Так и должно быть — они сыновья одного народа. Но эти, сказанные Сыхдой слова, зацепили за живое отстаивавших свои привилегии казаков:

— Раз он только за хакасов, то стреляй его, атаман!

И суматошно затряслись бороды, потянулись к карабинам и винтовкам решительные руки. Матыга выждал, когда возбуждение толпы поднимется до самого предела, и тогда выхватил наган и принялся вгонять пули поверх головы в сучковатую с черным стволом сосну.

— Тихо! — властно, как во всей банде умел командовать лишь один Соловьев, крикнул он, и в его узких глазах вспыхнула молния. — Ивана Николаевича не поднимем из могилы. Видно, так тому быть.

С этого дня хакасы, затаив обиду на казаков, стали держаться особняком, возле Сыхды. При дележе добычи их всегда обижали — казаки брали себе намного больше. Среди хакасов были и бедняки, которые пришли в банду вместе со своими хозяевами. Бедняки знали, что Сыхда ничуть не богаче их, и нередко разговаривали с ним о том, как жить дальше, что делать, как кормить оставленные в улусах семьи.

Внешне примирившись с Сыхдой, Матыга все-таки искал случая выяснить до конца, кто же такой Кирбижеков. И вскоре случай нашелся.

Бандиты, сделав вылазку, поймали под тайгой трех коммунаров: двух русских и хакаса. Их привели на бандитский стан, допрос снимал сам Матыга. Он спрашивал у них о передвижении чоновского отряда, о численности местной милиции. Коммунары отвечали, что ничего про это не знают. И когда Матыга убедился, что они вряд ли будут чем-то полезны для банды, он приказал их расстрелять.

— Иди, Леший, пусти большевиков в расход, — сказал атаман.

— Для такого дела найди других! — повысив голос, недовольно отозвался Сыхда, пристраивавший на костре котелок.

— Это приказ, Леший! — крикнул Матыга, и его одутловатое круглое лицо враз почернело.

— В безоружных не стреляю!

— Руки, предатель!

Сыхда, отпрянув от костра, одним движением сорвал карабин, висевший на суку, и угрожающе вскинул его:

— Стреляй, атаман!

Матыга, решая, что ему делать, облизал пересохшие губы. Его кривой палец нервно плясал на спуске, но нагана атаман все же не поднял, он был убежден, что Сыхда не дорожит ни своей, ни чужой жизнью и может выстрелить.

— Атаман я, однако, — спохватился упавший духом Матыга и обвел людей, столпившихся у костра, долгим и мрачным взглядом.

Сыхда как бы очнулся от забытья, и сам удивился ссоре, затряс головой, произнес примирительно:

— Не надо пугать. А приказ твой, ладно уж, выполню. Ты — пожилой человек, много старше меня.

Матыга подал знак, — привели связанных, руки назад, людей в поношенной крестьянской одежде, разбитых чирках. В лицах, до глаз заросших волосами, не было ни страха, ни мольбы. Люди, очевидно, надеялись, что это какое-то недоразумение, что их непременно отпустят.

— Кто же вы такие есть? — спросил у них Сыхда.

— Может, своих признаешь?— глухо сказал Матыга.

Коммунары растерянно заморгали, переглянулись между собой.

— Коммунары мы, за хлебом в Минусинск ехали, — ответил за всех худой и длинный, как жердь, мужик.

— Хватит базарить, — резко сказал атаман. — Кончай их.

Вперед выступил хакас, он смело взглянул в затекшие глаза Матыги и произнес твердо:

— Я бригадир Конгаров, меня стреляй! А их не надо, дети у них!

— Кончай! — строже повторил атаман.

Сыхда и два казака-конвоира повели коммунаров по пыльной песчаной тропке, убегавшей на поросший хвощем пригорок. Там у черных, раскидистых елей, нацеленных в небо пиками вершин, должна была решиться судьба всех троих.

Сыхда шагал позади всех и лихорадочно соображал, что ему теперь делать. Он не мог в трудном его положении не выполнить приказа Матыга, но и не мог расстреливать честных, ни в чем не повинных людей. Убить конвоиров и бежать с пленниками? Но, чтобы осуществить побег, нужно отойти как можно подальше от постылого бандитского стана, хотя бы шагов на пятьдесят, на сто...

Коммунары подошли к елям, один из казаков крикнул:

— Стой! — и повернулся к Сыхде в ожидании команды.

Сыхда, все еще не находя нужного решения, неторопливо достал из коробки маузер и тоже посмотрел назад. За ними, к счастью, никого не было. Что ж, значит, есть какая-то возможность спасти людей. Ее непременно нужно использовать. Это — единственный и последний шанс.

— Давай-ка вон туда, — Сыхда кивнул на другую полянку, что была невдалеке от пригорка — на его пологом, ускользавшем в болото склоне.

— Чего уж, хлопнем тут — и вся недолга, — сказал тот же казак.

— Веди! — грубо оборвал его Сыхда.

Казаки подтолкнули коммунаров увесистыми прикладами трехлинеек. Коммунары брели молча, понуро. В одном месте шедший впереди высокий мужик споткнулся о выступившее из земли корневище и упал. Казаки подождали, когда он встанет сам, и вся группа тронулась дальше.

И уже на поляне хакас Конгаров попросил:

— Отпустите вы нас, парни.

— Чего захотел, краснозадый! — презрительно плюнул второй из казаков — рыжий, тучный.

«Оба они сволочи, обоих надо стрелять», — с ненавистью подумал о конвоирах Сыхда. Однако опасность все еще велика. Выстрелы немедленно привлекут настороженного Матыгу, ему наверняка захочется проверить, как выполнил Леший приказ. Вот еще бы отойти хоть немного, хотя бы метров на двадцать. А может, отослать конвоиров, и пока они будут добираться до стана, беглецы уйдут далеко. Да, именно так и сделает сейчас Сыхда, в этом спасение его и коммунаров.

— Идите, — сказал он казакам. — Я один управлюсь.

— Нет, Леший. Со всех нас спросится, — рыжий клацнул затвором и метнул на Сыхду напряженный, недоверчивый взгляд.

Сыхда хотел что-то сказать, как вдруг грохнула трехлинейка. Рыжий выстрелил в высокого коммунара. Тот чуть дернулся и повалился на бок. В этот же миг грохнул второй выстрел — стрелял уже Сыхда. Рыжий конвоир вскинул руки, винтовка выпала, штыком ударилась об пень, обмягшее тело наклонилось вперед и кувырнулось.

Может, побег и удался бы, если бы другой казак не успел прыгнуть за ель. Он сделал это раньше, чем Сыхда убил рыжего — очевидно, все сделал по наитию, прыжок был стремительный, мгновенный.

Маузер ударил еще, пуля отщепила лишь кору с дерева и тонко пропела в потревоженной тиши леса.

Сыхда неловко грудью упал на землю, весь сжался, и это его спасло. Пуля казака пробила ему тулью у фуражки, слегка царапнула голову.

— Спасайтесь! — крикнул Сыхда коммунарам.

Те, резко оглянувшись, удивленно поглядели на него и, сразу ожив, неловко прыгая через кусты и гнилые колоды, бросились в чащу леса. Раздался треск веток, потом заматерился казак, и с небольшим перерывом ударили два выстрела. Конвоир был метким стрелком, но об этом Сыхда узнал позднее, а сейчас он поспешно обходил казака, отползшего за вывернутые бурею ели. Тяжело дыша, белкой перебегал он от дерева к дереву. За спиной уже были слышны возбужденные голоса приближающихся пьяных бандитов. Время уходило секунда за секундой, а вместе с ним и всякая надежда на спасение. Так где же конвоир, где? Куда он мог деться? И вот над кустами взметнулась голова потерявшего Сыхду казака, и Леший поймал ее на мушку тяжелого маузера.

— Вот они! — послышался хриплый голос Матыги.

Сыхда поднялся из травы, встал в полный рост, вытер рукавом мокрое лицо и шею. Увидел, что рукав окрасился кровью, и только тут почувствовал сильное жжение на темени.

— Да ты ранен! — бросился к нему Матыга. — А конвоиры?

Леший створом маузера показал на примятую траву, где рядом, чуть ли не в обнимку, лежали трупы коммунара и рыжего казака.

Матыга рванул из кобуры наган:

— Я так и думал, Чыс айна!

— Я не предатель! Это они отказались стрелять! — скрипнул зубами Сыхда.

Его обезоружили. Он отдал маузер без сопротивления. В это время в кустах раздался призывный свист: бандиты обнаружили еще двух коммунаров. Один оказался убитым, а другой, коммунар Конгаров, был еще жив.

— Мы сейчас все выясним. Тащите Лешего, — приказал Матыга.

Конгаров получил пулю в грудь. Кровь залила ему истлевшую от пота рубашку и запеклась сгустками. Едва Сыхда, уже не надеясь ни на что, подошел к нему, Матыга сказал раненому:

— Кто стрелял вас? Откроешь правду — мы тебя вылечим. Домой отпустим!

Сыхда в ярости потряс вскинутыми кулаками:

— Конвоиры отказались стрелять!

— Молчать! — ожесточенно крикнул на него Матыга.

Тревожный, умоляющий взгляд Сыхды встретился с уже погасавшим взглядом Конгарова. От коммунара, и только от него, зависела сейчас жизнь Кирбижекова. Это понимал он, понимали и все остальные, некоторые из бандитов схватились за оружие.

— Так кто?

— Вот он, — Конгаров показал на Сыхду. — Он убил конвоиров. Он расстрелял нас.

— Врешь, сволочь! — не в состоянии сдержать себя Матыга в гневе выстрелил в коммунара.

Конгаров захватал ртом воздух и стих.

— Зачем ты не сдержал слово? — отвердевшим голосом спросил атамана Сыхда. — Ведь он сказал правду.

— Везет тебе, Чыс айна! Идем пить! — пряча в кобуру наган и, жмурясь от хлынувшего в лицо солнца, проговорил Матыга.

11

Чоновцы ударили внезапно. На розовом мглистом рассвете, когда еще едва обозначились придавленные росой кусты и сонные деревья, без шума поснимали часовых и всею своей силою обрушились на еле приметные в высокой траве землянки и палатки матыгинской банды.

Казалось, операция полностью удалась, никому из бандитов не суждено уйти из свинцового кольца — так плотен был прицельный огонь чекистов, так отважен и дружен был их натиск. Ошалелые, еще не понявшие со сна, что же произошло, люди выскакивали из своих нор и тут же падали налево и направо, сраженные насмерть. Но так было лишь в самом начале схватки. Затем бандиты, немного пришедшие в себя, пустили в ход бомбы и гранаты, цепь чекистов в нескольких местах разомкнулась, и группы бандитов, отстреливаясь на бегу, хлынули в повитое туманом чернолесье.

Выскочившая из окружения часть банды, в которой оказался Сыхда, после стремительного дневного броска в темные лесистые горы, обосновалась в заброшенном охотничьем зимовье. Срубленная из толстых лиственничных бревен избушка, нахохлившись, стояла прямо на ключе, бившем из-под земли двумя шапками-наплывами.

Здесь не было даже обычных для промысловой тайги троп, а у речки, на камнях и в траве, сплошь находили медвежий помет — таким диким, давно уж заброшенным выглядело это облюбованное бандой место.

— Мы тут много лет жить будем, и никто нас не найдет — говорили повстанцы, изрядно напуганные недавним разгромом.

Но Сыхда, молчаливо и охотно признанный всеми главарем этой группы, насчитывавшей более сотни человек, не намеревался долго задерживаться у зимовья. Собрав на совет самых свирепых, самых отпетых бандитов, уж и подобралась компания, он сказал:

— Решайте, что делать. Я считаю, что всему свое время. Повоевали, а теперь пора расходиться.

— Куда идти? В ЧК? — настороженно, с явным недоверием, спросили его.

— Домой, к семьям. И ждать — может, перемены будут какие, — оглядывая собравшихся, говорил Сыхда.

Люди в раздумье и в унынии повесили косматые головы. Страшно это — решать. Взвешивали свои вины перед новой властью и еще раз прикидывали, что им будет за них. Конечно, домой, как бы это иные и не скрывали, хотелось всем: за многие годы опостылела до печенок разбойничья, волчья жизнь, народ обозлился на бандитов, нет им в улусах никакой ощутимой поддержки. А в тайге перестреляют всех, как куропаток.

— Будь что будет, а надо идти, — послышался негромкий, растерянный голос.

Наступила неловкая тишина. Люди переглядывались, подкашливали, потирали руки. Каждый ждал, когда заговорит кто-нибудь другой, кто сумеет все рассудить обстоятельно, а уж потом решать.

— Помирать, так с музыкой: не хочу просить милости у Чека, — с надрывом сказал седой бородач со шрамом во всю щеку, односельчанин Соловьева — казак Туртанов. Этот ходил с бандой не по принуждению, не в силу каких-то случайно сложившихся причин, он был убежденным и непримиримым врагом Советов.

Участники совета так и не пришли к единодушному мнению. По-разному решили свои судьбы и остальные бандиты, которым была дана полная свобода выбора. И все-таки семьи и хозяйства звали домой, большинство отправлялось по родным селам и улусам — будь что будет! — эти спрашивали Кирбижекова:

— А ты?

— Я остаюсь в тайге. Вы на меня не смотрите, — отвечал он, а сердце, как птица из клетки, рвалось к нормальной людской жизни, к друзьям-щетинкинцам.

Бандиты считали ответ Сыхды вполне разумным. Как-никак не темнота, не рядовой повстанец — добровольный ординарец самого Соловьева, а за это по головке не погладят.

В свою очередь, Сыхда прикинул: с кем же он остается? И сразу упал духом. В основном кулаки, головорезы, на таких пули не жалко. Однако были среди них и бедолаги, которым некуда больше идти — на земле у них ни кола, ни двора, а вступать в большевистскую коммуну, где бабы общие, они не хотели.

Среди оставшихся в тайге бандитов находился и трахомный, красновекий Аднак. Одинокий, безграмотный и бездомный мужик, зарабатывавший себе на жизнь чем придется, когда-то прибившийся к банде. Он метко стрелял, за это его стали ценить и сытно кормить, а до всего остального Аднаку не было никакого дела. Он и теперь оставался в тайге лишь потому, что боялся снова голодать в улусах — кто его там приютит и накормит?

— Я сюдак, — сказал он Сыхде. — Возьми меня ординарцем.

Сыхда согласился иметь рядом с собою бесхитростного и преданного ему — в этом сомневаться не приходилось — маленького худощавого человека. И уж, конечно, он не пожалел об этом: Аднак скоро стал неотъемлемой частью самого Сыхды, его постоянной выручкой и защитой.

Вскоре в банду вернулся ушедший домой неделю назад большеголовый и кривоногий хакас Кокча. В родном улусе Кокчу встретили совсем неплохо. Праздник был по этому случаю. Люди радовались, что наконец-то он вышел из тайги, подарили ему трех овец и телка — живи, богатей на здоровье. Да как на грех кто-то обворовал кооперативную лавку, стали искать, подозрение сразу же пало на Кокчу.

— Милицию обманул мал-мало, бежал, — рассказывал он.

Кокча принес Кирбижекову неприятную весть: чекисты повсюду разыскивают Сыхду, как убийцу трех коммунаров. В улусах устраиваются засады.

— И меня спрашивали, как и где расстрелял Сыхда безоружных людей, — сказал Кокча. — А я что знаю? Я ничего не знаю.

Убийство коммунаров. Это был точно рассчитанный, жестокий удар. Матыга теперь мог радоваться — он добился своего. Сыхда теперь никому не докажет своей правоты. Уж лучше бы убили его тогда, лучше бы отважный коммунар Конгаров, перед смертью открывший в Сыхде друга, сказал Матыге сущую правду.

«Я должен явиться в Чека. Все расскажу, и они мне поверят, в отчаянии думал он. — А если не поверят? У меня ведь нет свидетелей. Против меня покажет любой из бандитов, они слышали предсмертные слова Конгарова».

Нужно было искать какой-то иной способ доказать чекистам, что он тот, кем был всегда. И потерял Сыхда сон, только об этом мучительно думал днем и ночью.

Еще через неделю в банду явился отпущенный чекистами молодой хакас Федор, близкий к Матыге человек. Схваченный чоновцами, он был освобожден под честное слово, что не возьмет больше в руки оружия. Вроде бы и ничего, можно жить, но чекистам недолго и передумать, снова арестовать Федора. Так не лучше ли опять уйти в повстанческий отряд?

Долго по старым базам и самым отдаленным местам искал Федор людей Лешего. И теперь, когда нашел их, пойдет с ними уже до конца. А не примет его Леший в отряд — будет в одиночку скрываться в тайге от Чека.

Сыхда сказал Федору так, чтобы все, кто присутствовал при их разговоре слышали его:

— Ты был в Чека, и мы проверим тебя. Может, ты привез к нам шесть хитростей и семь обманов?

— Правильно. Да как проверишь? — угрюмо бросил Туртанов.

— Найду как, — уверенно сказал Сыхда. И подумалось ему: а не подослан ли Федор Матыгою, во всяком случае, ухо надо держать востро. В самом отряде Сыхды были преданные Матыге люди, которые никому не доверяли, в том числе и новому главарю банды. Пронюхай они хоть что-нибудь о прошлом Сыхды — и за жизнь его никто не даст и копейки.

— Я хочу с глазу на глаз говорить с тобой, — сдержанно сказал ему Федор.

— Говори при всех.

— Мы тоже послушаем тебя, — зашумели жадные до новостей бандиты.

Федор затруднился с ответом — это было видно по его растерянному, подавленному лицу. Но вот спохватился — что-то вспомнил, во взгляде мелькнула лукавая искорка:

— Болтливый вестник на сороку похож. Кому надо услышать, тот услышит. Я привез Лешему слово Матыга, — твердо произнес он, глядя на Сыхду.

— Что ж, поедем поговорим, — согласился Сыхда.

Они сели на коней и направились к широкому выходу из каменистого ущелья.

Ехавший первым на гнедом бегунце Сыхда хорошо знал в ущелье каждый камень и каждый кустик. И когда по правому берегу речки открылась опушенная черемухой обширная, оранжевая от жарков, поляна, он направил коня к ней. В этом месте можно было говорить о чем угодно — здесь их никто не сумеет подслушать. Аднак, подвернувший своего прыткого конька к черемушнику, не в счет: разговорами Сыхды он мало интересовался, да и в одном бою с красными контузило его, с той поры стал туговат на оба уха.

Обо всем этом знал Федор, поэтому его нисколько не сковывало присутствие кирбижековского ординарца. Достав из-за голенища сапога кожаный кисет, Федор принялся скручивать цигарку и заговорил ровным, неторопливым голосом:

— Я понял, однако, как схватили Соловьева. Ты, Леший, забегал в избу. Что там делал?

— Матыгу спроси — он узнавал про все, — с еле сдерживаемой злостью ответил Сыхда и потянулся рукой к колодке маузера.

— Не горячись, Леший, — кивнув на маузер, продолжал Федор. — Убить меня успеешь. Лучше скажи, как удалось тебе навести Чека на последнюю базу Матыга.

— У тебя нет ума, — свирепо выдохнул Сыхда.

Федор рассмеялся:

— Не спорь со мной, Леший. Это сделал не я — значит, ты. Больше некому.

— Глупый баран, это не твои слова! Это слова Матыга! — презрительно сплюнул Сыхда.

— Нет! — Федор кулаком ударил себя в грудь. — Нет! Я не дружок Матыги!

— Чей же ты есть?

— Я дружок Рудакова. Что? Не веришь? Вот и я не верю, что ты убил коммунаров.

«Это обман», — подумал Сыхда. Но разговор нужно было доводить до конца. Федор хоть частью, но откроет свои намерения, настоящую цель своего приезда.

— Если ты дружок Рудакова, зачем объясняешь это мне?

— Затем, что мы оба чекисты.

Сыхда недобро усмехнулся. Этот смех должен был сказать Федору, что пора кончать никчемную игру, что Чыс айну провести не так-то просто.

— Где Матыга? — дернувшись в седле, резко спросил Сыхда.

— Все еще по тайге ходит, язва, — дыхнул дымком Федор. — А кому Щетинкин коня давал? — сощурившись, он спрятал взгляд. — А кто двух казаков убил в Копенах? Кто Рудакову отдал две винтовки, две шашки, наган?

Сыхда поразился осведомленности Федора. Друг Матыги — не цыганка, чтобы мог отгадать, что было с Кирбижековым прежде, когда он еще не стал Лешим. И откуда бы обо всем узнал Федор, будь он бандитом, а не чекистом, засланным в банду?

— Ты погоди, Федор, — Сыхда предупредительно поднял руку. Он решил идти на полную откровенность. Если все же он имеет дело с бандитом, то Федор ничего потом не докажет: говорили-то один на один. Но если это — чекист, то Сыхда наконец получает очень нужную ему связь с Рудаковым.

— Погоди, Федор. — Сказал трудно, вполголоса. — Я хочу точно знать, что ты от Рудакова.

— Вот тебе его записка, — Федор порылся у себя за пазухой и достал тряпку, развернул ее, осторожно подал Сыхде крохотный клочок бумаги.

Сыхда не был силен в грамоте. Но он сумел прочитать слова, написанные достаточно четким почерком: «Шустряк, все объясни этому человеку». И — никакой подписи. Шустряк. А что такое — шустряк? Откуда Сыхде так знакомо это совсем непонятное слово? Где он слышал его, может быть, единственный раз в жизни? И в памяти встал рудаковский кабинет, тесный, пропахший кислым табачным дымом. Без сомнения, это было там. Именно так начальник назвал Сыхду.

— Еще вот подарок тебе — пистолет заграничный, метко бьет. У кого в банде ты видал такой? — Федор на ладони протянул новенький никелированный браунинг.

Сыхда облегченно вздохнул, словно с его плеч свалилась целая гора. Ему захотелось расцеловать Федора — так он дорог был его сердцу сейчас в этой черной тайге, в бандитском зверином логове. Но, вместо этого, Сыхда заговорил вдруг сиплым, скрипучим голосом:

— Я чекист. Я буду им до конца. Так передай Рудакову. И еще спроси, где он устроит засаду. Туда и выведу всех бандитов.

— Вот так хорошо, Чыс айна, — рассмеялся Федор. — А то бараном меня называл, ругался.

— Так и ты ругался, однако.

12

И они крепко, по-братски обнялись.

— Вот, пожалуй, и все, что известно мне о Сыхде Кирбижекове, — сказал Рудаков, задумчиво потирая ладошкой лоб. — Впрочем, не все. Потом мы снова послали Федора к Лешему. Но они как-то оба сразу пропали. Труп Федора нашли неподалеку от бандитской базы, а о Сыхде в Чека никто более не слышал. Имя его тогда же было проклято. Всем стало ясно, что он переметнулся к бандитам, убил Федора и, боясь расплаты, скрылся.

Капотов и командиры кавалерийского отряда долго молчали под впечатлением истории, рассказанной Рудаковым. Никому из них не хотелось верить, что щетинкинец, вроде бы честный парень, чекист, мог вот так просто изменить народу и революции.

— Видно, обидели мы его своим подозрением, ожесточили, — с горечью сказал Рудаков. — Всякое тогда случалось, потому что трудно было разобраться в друзьях и врагах. Да и какой у нас был опыт чекистской работы? С гулькин нос.

— Вы считаете, что Леший все-таки изменил? — из-под насупленных бровей Антон взглянул на Рудакова.

— Теперь не все ли равно? Сыхду убили десять лет назад. Кто убил? Может, чоновцы, а может, бандиты. Его труп был найден в Белогорье и опознан. Вот так обстоит дело с Лешим.

— А если он жив? — вскочил со стула Чеменев.

— Это исключено, — с явным сожалением ответил Рудаков. Чувствовалось, что он все же не до конца уверовал в предательство Сыхды. А ведь только один из четырех присутствующих здесь чекистов встречался с Сыхдой и, более того, вместе с ним вязал есаула Соловьева.

— Так что же это? Только совпадение? — спросил Дятлов, не проронивший ни слова во время рассказа Рудакова. — Вы считаете, что кто-то взял себе ту же кличку, которую носил Сыхда?

— Почему бы и нет? У хакасов часто вспоминают Чыс айну, лесного черта. А кто он есть, новый Леший, предстоит узнать вам. Но, судя по некоторым данным, он против бандитских зверств, хотя и довольно крут характером.

События десятилетней давности, о которых рассказал Рудаков, сами по себе были интересными, но чем-то помочь чекистам в их сегодняшних заботах они вряд ли могли. А предстояло решить немаловажные задачи, и главная из них — нанести последний удар по банде Турки Кобелькова, крупнейшей в таежных районах Хакасии.

— Теперь я послушаю вас. А ну, что делается по борьбе с бандитизмом? — спросил Рудаков. — Об этом мне придется докладывать в Новосибирске.

— По Кобелькову или вообще?

— Давай пока что узко — по Кобелькову.

«Сколько хлопот может принести людям один такой человек, как Турка», — подумал Дятлов. И вспомнилась ему совсем недавняя встреча с председателем чарковского колхоза Иннокентием Ульяновым.

Ульянову, коммунисту, смелому и доброму человеку, пришлось много повозиться с Туркой. Будь Турка кулаком — иное дело, но он — твердый середняк, жил трудом своей семьи. Был у него работящий отец — апсах Соган, была заботливая, не менее трудолюбивая жена Татьяна да двое сыновей-малюток.

Но сам Турка больше ездил по свадьбам и поминкам, работа ему как-то не шла на ум. Заворачивал, бывало, в правление колхоза к Ульянову, плюхался на диван и, развлекая себя, заводил привычный разговор:

— Устал, однако? — с издевкой спрашивал председателя. — Иди спать, я за тебя начальником побуду.

Ульянов нехотя отрывался от дел и мягко выговаривал Турке:

— Не водись с баями. Вступай в колхоз.

— Водкой поить будешь? Барашка давать будешь? У меня живот о какой — весь колхоз съем, — посмеиваясь, отвечал тот.

Турка говорил не своими словами, в колхозную контору он приносил злобные байские речи. Другой бы поопасался воевать против народа, а Турка был заносчивый и смелый — закусил удила и понесся напропалую. А выселили его вместе с баем Масием Шоевым — где-то под Ачинском спрыгнул с арестантской телеги, и только его и видели.

Теперь уже ничего не изменить: на Турке кровь невинных людей. Теперь не уговаривать его надо, а убивать, как зверя, отведавшего человечины.

— По Кобелькову работу ведем в двух направлениях, — заговорил Капотов. — Малыми группами нащупываем бандитские базы в тайге. А в улусах ищем бандитские явки. — Вот он, — Капотов кивнул на Антона, — этим занимается в Кискаче, где бандит стрелял в участкового. Я вам докладывал про кискачевскую историю...

— Успехи? — Рудаков повернулся к Казарину.

— Кое-что проверяем, сопоставляем, — ответил Антон краснея. Хвалиться ему было явно нечем, но не подводить же Капотова, который верил или, по крайней мере, хотел верить в то, что направление поиска взято правильно, и что Казарин вполне справляется с этой задачей.

Рудаков, очевидно, заметил Антоново смущение и больше не стал задавать вопросов, относящихся к его работе. Он лишь спросил:

— Комсомолец?

— Ага.

— Не пора ли, шустряк, в партию?

За Антона ответил Дятлов:

— Принимать будем.

— Нам можно ехать? — вкрадчиво спросил Дятлов, отметив про себя, что дело завершено, начальство перевело разговор на праздную тему.

Капотов согласно кивнул. Дятлов и Чеменев направились к выходу, а Казарин шагнул к Рудакову:

— Вы вроде бы все растолковали. Но если это разные Лешие, то почему один ухает филином и другой тоже?

— Ты нам это и объяснишь, — положив Антону на плечо тяжелую руку, ту самую которой он скрутил Соловьева, сказал Рудаков: — Скорее всего — совпадение. Хакасы, особенно охотники, любят подражать зверям и птицам.

13

Отдохнули, повеселели бойцы. На тучных таежных травах выгулялись широкогрудые строевые кони. Отряд был готов к стремительному броску в тайгу, в труднодоступное Белогорье. В Чаркове в последний раз обсуждали и уточняли предполагавшиеся маршруты. Споров и предложений было много, так как поисковые группы до сих пор не установили, где главная база Турки Кобелькова. Расчеты строились на случайных встречах охотников и дровосеков с неизвестными, причем неизвестными могли быть в конечном счете обыкновенные мирные люди из соседних улусов, которые в эту пору искали в тайге разные целебные травы и коренья, кислицу и черемшу. И сами охотники, что приходили в отряд и рассказывали о каких-то встречах, не делали ли они этого иногда по указке Турки, чтобы окончательно сбить чекистов со следа?

Дятлов не готовил к походу лишь группу Антона Казарина, она по-прежнему располагалась и должна была оставаться в Кискаче. Чутье бывалого чекиста подсказывало Дятлову, что именно здесь, в подтаежном глухом углу, рано или поздно разыграются события, которым суждено занять важное место в операции, и он лишь подталкивал Антона к более активным действиям. Нужно было разведать тайную тропу в тайгу, к бандитам.

Казарин с утра до вечера ходил по юртам и избам улуса, заводил неторопливые разговоры с пастухами и охотниками о богатом травостое в степи, о приплоде скота, подавал дельные советы, как бы невзначай расспрашивал о соседях и родственниках соседей, каковы у них семьи да чем они занимаются. Бойцы Антоновой группы тоже не дремали — устанавливали слежку за каждым, кто отлучался в тайгу или степь, а заодно изучали окрестности Кискача.

Но все принимаемые меры пока что не давали никакого результата. О бандитах никто не знал. Жизнь улуса шла своим чередом. Кроме того, единственного, случая с участковым, не произошло ничего, что вызвало бы хоть какие-то подозрения.

Антон по-прежнему столовался у Тайки. Невысокая ростом, плотная, с румянцем во всю щеку, она казалась колобком в длинном, до пят, платье, когда то и дело с туесками и чашками бегала из избы к очагу, находившемуся посреди двора. Ребятишки безжалостно тормошили ее, приступая к ней с разными просьбами и капризами. В постоянных заботах о том, как накормить и обстирать бойцов, она выкраивала время хоть мало-мальски обиходить свою сопливую детвору. Иногда она в каком-то исступлении жарко нацеловывала детей. А то вроде бы совсем забывала о них. В эти минуты она, наверное, думала о Константине.

Кое в чем ей помогал Антон. Получил он себе на складе отряда новое байковое одеяло, а старое, еще целехонькое, отдал Тайке. Нашлись у бойцов мешки из-под фуража, раскроили их, Тайка сшила наволочку для матраца, набили ту наволочку свежим сеном, а третье с кровати, кишевшее блохами и вшами, Антон велел сжечь.

Со всей добротой своей отзывчивой души относилась Тайка к Антону. Ему за столом был первый блин и первый кусок мяса, ему же приветливая, чуть диковатая ее улыбка. Завидит его и еще издали призывно машет рукой, а ребятишки гурьбой радостно бегут ему навстречу, словно к отцу.

И все-таки Тайку беспокоила еще не совсем понятная ей причина приезда бойцов в улус. Они здесь кого-то выслеживали, но зачем? Чтобы убить или посадить в тюрьму? Если не так, то к чему им наганы и винтовки? Бойцов, насколько ей известно, никто не обижал, так отчего они должны обижать кого-то? Эта загадка томила и мучила Тайку, и чем дальше, тем больше.

Антон же никак не мог забыть того, еле уловимого смятения, что мелькнуло в черных Тайкиных глазах, когда он вдруг заговорил об отце ее детей. И теперь нет-нет да и заводил он, как бы случайно, речь на эту, явно нелегкую для нее, тему.

Они сидели на березовых чурбаках, заменявших в избе стулья, у стола, друг против друга. Антон молча смотрел на Тайку.

— Где ты похоронила Константина? — неожиданно спросил Антон.

Снова пугливо дрогнули ее густо-черные ресницы, но она тут же нашлась и с явной поспешностью замахала рукой в сторону гор:

— Там, там!

— Кто же тебе сказал, что муж погиб? — допытывался он.

— Не помню уже. Давно то было. Может, охотники сказали, — с той же нервной торопливостью, выдававшей ее, ответила она.

И вдруг Антон произнес мягко и жалостливо, с обезоруживающей душевностью:

— Зачем хоронишь живого мужа?

Конечно, она могла обмануть его — сделать вид, что это ее поразило. Но она отнеслась к его словам спокойно:

— Если он живой, почему не живет с нами?

— Вот и скажи.

— Ничего не скажу. Никакого мужа у меня нет. Разве позволил бы муж, чтоб жена с детьми помирала с голоду?

В мыслях, высказанных сейчас Тайкой, определенно был резон. Даже если муж у нее бандит, отвергнутый людьми, он должен был как-то, через кого-то помогать своей семье. Или уж, как это делали некоторые, навсегда порвать с бандой ради будущего собственных детей.

14

Вскоре в Кискач перебрался и Петр Чеменев с оперативной группой в несколько бойцов. В то время, когда его подчиненные уходили на задания в глубь тайги, сам он обычно не отлучался далее десяти-пятнадцати километров от улуса. А иногда делал ту же работу, что и Антон: знакомился с людьми, запуганными бандитами, и наводил через них нужные отряду различные справки. Большинство коренных жителей Кискача были хакасами, и Дятлов верно рассудил, что хакасу Чеменеву легче объясняться с ними, чем тому же Казарину, многие в улусе совсем не знали русского языка.

Навещая Антона, веселый и общительный Чеменев подружился с Тайкиными ребятишками. Вместе, всей оравой, они ходили купаться на Кискачку, хотя речка и мелка — по колено воробью. Ездили и в ночное. Иногда, сидя у длинноязыкого костра, Чеменев, чередуя речь с гортанным пением, рассказывал Алешке сказки, которые сам любил до смерти, а были то древние сказки про отважных богатырей и про злых ведьм, и мальчишка, раскрыв рот, слушал их и старался запомнить слово в слово.

Но как-то раз, возвращаясь из горной тайги, Чеменев, изнывавший от духоты, остановился на небольшой, голубой от колокольчиков поляне, спутал и пустил пастись своего рыжего мерина, а сам завалился в высокую пахучую траву и мгновенно уснул. Мало ли, много ли проспал, только проснулся от конского топота. Ошалело вскочил, видит меж кустов: конь по поляне скачет, кто-то гонит или ловит его.

«Уж не медведь ли?» — кольнуло в сердце.

Схватил карабин, на бегу щелкнул затвором и прямиком к Рыжке. И едва выскочил из чащи, на другой стороне поляны приметил в подлеске Алешку, в руках у него был мешок с чем-то явно тяжелым. Алешка пытался ухватить коня за гриву, конь шарахался, храпел, норовил лягнуть.

— Лень! — позвал озадаченный Чеменев.

Услышав свое имя, Алешка растерянно оглянулся, вжал голову в плечи и, подхватив ношу другой рукой, бросился наутек по сочным листьям папоротника и лиловым султанам иван-чая. Его бронзово-черное тело — был он без рубашки, в одних коротких холщевых штанах — там и сям мелькало среди серых, обомшелых лиственничных стволов.

— Лень! Да куда же ты? — кричал вдогонку Чеменев, и его удивленный крик гулко разносился по сонному лесу.

Алешка не отозвался. Он только вкинул на плечо мешавший бежать мешок, прибавил ходу и вскоре скрылся за дальним бугром.

Всю дорогу Чеменев размышлял о том, что бы это значило. Парнишка как парнишка, и вдруг ровно одичал, испугался. Чеменев был убежден, что Алешка узнал его сразу, так почему он убежал? И что нес в мешке?

О происшедшем в лесу Чеменев немедленно сообщил Антону, и тот крайне заинтересовался этой историей. Попросил все повторить сначала.

— Почему он не остановился? Ведь я его звал, — недоуменно говорил Чеменев.

— Знать бы, что было в мешке! Черемша? Коренья?

— Нет. Потяжелее что-то.

— Подождем Алешку и спросим, — после некоторой паузы сказал Антон.

Но Алешка не появился домой ни к вечеру, ни к утру следующего дня. Все потеряли терпение, обеспокоились не на шутку: заблудился, нужно собирать людей и прочесывать лес. Одна Тайка оставалась внешне спокойной, словно парнишка ничего для нее не значил, был ей совсем чужой. Она даже не стала расспрашивать Чеменева о подробностях его встречи с Алешкой.

Седлая коня, Антон сказал хлопотавшей у очага Тайке:

— Едем сына искать.

— Зачем искать? — поразилась она, продолжая помешивать черпаком в котле. — Он уже большой, сам дорогу найдет.

Собравшись на самом солнцепеке у крыльца Тайкиной избы, бойцы покуривали, вспоминали слышанные где-то истории о заблудившихся ребятишках, истории были жуткие, мороз пробегал по коже. Лишь Тайка была о них другого мнения, смеялась:

— В лесу от любой беды можно скрыться. Разве не так?

Разумеется, дети охотников-хакасов чуть ли не с самой колыбели приучаются самостоятельно бродить по лесу и долгое их отсутствие не очень-то пугает родителей. Но должна же была Тайка взволноваться хоть немного, когда Алешка неизвестно где находился уже более суток!

И Антон понял: Алешка в тайге не один, и в мешке он нес что-то домой или из дома. И кто еще может быть у Алешки там, кроме отца?

Своей догадкой Антон поделился с Чеменевым. И все сразу прояснилось для них.

— Ноша была тяжелой, это правда. Алешка хотел подвезти ее на моем коне. А когда заметил меня, испугался, что я загляну в мешок, — сказал Чеменев.

Собрать людей — собрали, а вот послать в лес не успели — Алешка прежде явился сам, правда, без мешка и какой-то странный, чудной, вроде тот и все-таки не тот. В его облике было что-то новое, непривычное.

— Да никак постригли тебя! — присел от удивления Чеменев.

Алешка быстро закрыл руками не очень умело стриженную голову, и это было смешно, и бойцы раскатились хохотом. Тайка же схватила сына за худенькие плечи и подтолкнула к избе.

— Оставь его, — сразу посерьезнев, сказал Антон.

Мальчишка, надув загорелые щеки, сердито смотрел на Чеменева, которого считал виновником всех неприятностей. Если бы не Чеменев, он пришел бы домой еще вчера, и на всем свете никто ничего не узнал бы.

— Кто это тебя? — делая пальцами ножницы, спросил Антон.

— Дяденьки на покосе.

— Какие дяденьки?

— Разве я знаю?

— А что у тебя было в мешке? — как бы дразнясь, сказал Чеменев.

Алешка показал ему синий от черемухи язык:

— Хлеб и мясо. Тоже дяденьки дали.

Антон выразительно посмотрел на Тайку. И до нее дошел истинный смысл этого взгляда. Побледнев, она сдержанно и тихо произнесла:

— Не спрашивай меня. Завтра сама скажу.

15

Вторую ночь подряд не спал Антон Казарин. Он узнал уже, что скажет ему Тайка, и, едва стемнело, вскочил на коня и ускакал в Чарков к Дятлову. Поднял командира отряда с постели, и они вышли на пустынную улицу.

Ночь стояла черная, как сажа, с большими, но не яркими звездами. На перекатах грустно и переливчато шумел Уйбат, от него тянуло холодной сыростью, и Дятлов потеплее укутался в длинную, до пят, шинель, когда они вышли на край улуса.

— Значит, Константин жив и находится в банде, — в раздумье проговорил Дятлов. — Расспроси у нее, слышала ли от мужа что-нибудь о Лешем. И вообще давно ли видела Константина в последний раз.

— А если он не у Турки?

— У Турки. Сейчас Кобельков объединил под своим началом все банды. Об этом говорит и наступившее затишье. По всем районам тишь да гладь. Обещайте Константину снисхождение и даже прощение, если он выведет нас на Лешего.

— Должен вывести. Поди, надоело рыскать зверем, — согласился Антон.

— В нашу тайну не посвящай никого, кроме Чеменева, — сказал Дятлов, с жадностью глотая вонючий и едкий дым цигарки.

Антон уехал назад. Предчувствие удачи наполняло его душу бурной и неизбывной радостью, он пел:

Путь покрыт туманом,

Белой пеленой...

Антон любил петь; песня всегда вызывала в нем волнение и память о недавнем прошлом, когда он был простым рабочим парнем Тошкой, слесарем Красноярских вагонных мастерских.

А на розовом рассвете, воротясь в Кискач, Антон опять встретил Тайку. Она одиноко ждала его у совсем погасшего очага, и он сперва принял ее фигуру за пень, накрытый шубой. И когда он спрыгнул с коня, она повернулась к нему и стала говорить негромко, но четко, как бы стремясь донести до него не только каждое слово, но каждый звук, чтобы Антон правильно понял ее. Это была уже не та, бесхитростная Тайка, какою прежде знал ее он, — перед ним была решительная женщина, которая вполне отдавала себе отчет в том, что делала. Она встала и, гордо вскинув синеволосую непричесанную голову, сказала:

— Ты спас от смерти моих детей, а для чего? Чтобы осиротить их? Ты ищешь моего мужа. Зачем тебе Константин?

— Он бандит, — раздражаясь, глухо ответил Антон.

— Он никого не убивал! — выкрикнула она и испугалась своего крика, сказала грустно и тихо. — Ты можешь мне поверить?

— Я верю тебе, Тайка. Я не хочу тебе зла. Но скажи честно, любишь его?

Она кивнула, не сводя с него темных, пронзительных глаз. В ней было столько скрытой внутренней силы, что Антон сразу поверил Тайке, когда она сказала ему:

— Если обманешь, я найду тебя хоть под землей. Найду и убью.

— Обещаю тебе, Тайка: Константина простят и станет он свободно жить, если выполнит одно наше условие.

— Что за условие? — заинтересованно встрепенулась она.

— Он должен свести меня с Лешим.

— Кто такой Леший?

— Константин знает.

— А если Леший не захочет встречаться с тобой?

— Захочет.

— Смотри, Антон. Помни мое слово, — предупредила Тайка. — И не вздумайте следить за Алешкой. Плохо вам будет.

— Ладно.

И по росистой, холодной траве зашагала в сторону тайги. Антон проводил ее долгим взглядом, а потом пошел в избу. Среди ребятишек, спавших на кровати, Алешки не было, он отправился в тайгу, очевидно, с вечера или рано утром до приезда Антона из Чаркова.

Через какой-то час Тайка вернулась и, ни слова не говоря, принялась готовить бойцам завтрак. Внешне она опять была спокойна, словно ничего с ней не случилось.

Казарин и Чеменев весь день томились в ожидании Алешки. Не вытерпел гнетущей неизвестности — бросил все другие дела и примчался в Кискач Дятлов. И во дворе, едва встретился с друзьями, разочарованно присвистнул:

— Плохо дело.

У Тайки тоже — капля за каплей — понемногу избывало терпение. Во второй половине дня она так и не присела — все ходила да молча поглядывала на темную зубчатую стену тайги. Ребятишки, видя необычную озабоченность матери, не лезли к ней, они издали наблюдали за Тайкой то удивленными, то испуганными глазами.

Уже на закате солнца, когда над улусом пламенели облака, все увидели худенькую фигуру Алешки, отделившуюся от леса. Зная, что дома его ждут, парнишка торопился. Когда он, ловко перемахнув плетень, оказался рядом с Тайкой, его рубашка, латанная не раз, была сплошь мокрой от пота, а сбитые и изрезанные ноги во многих местах кровоточили.

Алешка вполголоса о чем-то посовещался с матерью и, отойдя в сторонку, к лошадям, застыл в ожидании предстоящего разговора взрослых. Но Тайка глазами показала ему на избу и, когда он скользнул в дверь, прямо спросила у Антона:

— Говорить при всех?

— Да. Мы в курсе, — за Казарина ответил Дятлов.

Она не поняла его и переспросила:

— Говорить?

— Говори, — теряя всякую выдержку, сказал Антон.

— Чыс айна согласен на встречу, — волнуясь, произнесла она и шумно перевела дыхание.

Чекисты переглянулись. Цель, кажется, достигнута, но какой ценой? На каких условиях?

— Увести отряд из Кискача. Идти на встречу без оружия и только одному человеку.

Леший действовал осторожно. Но у чекистов не было выбора — они согласились. А ночью из Чаркова — третья подряд бессонная ночь для Антона — по железнодорожной телефонной линии Дятлов и Казарин говорили с Абаканом. Капотова в это время в управлении не оказалось, переговоры вел его заместитель.

— Все это похоже на ПР. Вам устроят ЗП. Требуйте явки к себе, — сказал он.

По условному коду чекистов ПР — провокация, ЗП — западня. Опасность была очевидной, но что делать?

— Иного в-выхода нет, — резко бросил в трубку Михаил Дятлов.

На условленную встречу пошел Чеменев, прошлой ночью он тоже не сомкнул глаз. Он устроился спать на сене в одном из сараев на окраине улуса. Во тьме в разных концах селения то и дело взлаивали собаки. Кто-то ходил за поскотиной. По отрывистому лаю собак можно было понять, что ходили не звери, а люди, к тому же — нездешние люди.

Выбор пал на Чеменева не случайно. У него было немаловажное достоинство: при всей своей горячности никогда не зарывался в бою, а принимал быстрые и точные решения. Поэтому-то работник областного угрозыска и был включен в чекистский отряд.

У таежной опушки Чеменев снял с себя широкий кожаный ремень с наганом и охотничьим ножом, подал Дятлову. Тот принял оружие с серьезным и несколько торжественным выражением лица и, рванув ворот гимнастерки — ему стало душно, — сказал:

— Лихого жеребца и волк не берет. Ну!

Чеменев ласково, с прорвавшейся вдруг нежностью, погладил Алешку по иссиня-черным вихрам:

— Веди. Да не серчай, не держи обиды.

— Константин ждет, — поторопила Тайка, считавшая излишними сейчас всякие разговоры — они отдаляли встречу мужа с чекистами. А именно эта встреча решала судьбу не только Константина, но и всей Тайкиной семьи. Если все будет хорошо, муж выйдет из тайги, и они станут жить, как все, а это ей всегда казалось недосягаемой мечтой.

Чеменев сорвал с себя и повесил на сосновый сук фуражку, стянул отволглую гимнастерку и совершенно истлевшую на нем майку. Все это он сделал стремительно, словно от его быстроты сейчас зависел весь успех операции, и затем сказал:

— Вот так пойду.

С той же торопливостью Чеменев неумело обнял и поцеловал Дятлова и Антона и первым размашисто направился в темную, пугавшую неизвестностью чащу. Алешка, мелькая голыми пятками, тут же догнал его, взял за руку. Мальчишка, он наверняка еще не понимал всей сложности обстановки, в которую попал его дружок, его веселый и добрый дядя Петя. Для Алешки это была всего-навсего игра с приключениями, и в той игре ему, Алешке, отводилось довольно важное место, что вызывало в нем сейчас необыкновенный прилив гордости и вдохновляло его.

Время тянулось с неправдоподобной медлительностью, оно почти остановилось, но для чекистов, привыкших ходить рядом с опасностью, это не казалось странным — странным было другое: что человек добровольно шел к своим заклятым врагам, шел совсем безоружным, в открытую. И не просто человек, а командир из чекистского отряда, он шел к бандитам просить их покончить с налетами, разоружиться. Просить, а не карать — в этом, собственно, и заключалась странность ситуации. А где же престиж новой власти? Неужели она неспособна была заставить уважать ее законы? Нет, дело было в другом: она была достаточно сильной — сломала в Сибири хребет Колчаку, била потом всяческих мятежных атаманов, справилась бы и с Туркой, — но она не хотела лишнего, никому не нужного кровопролития. Она подавала спасительную руку людям, уже обреченным на гибель.

Казарин и Дятлов ждали. Если уж говорить откровенно, у них было положение ничуть не лучше, чем у Чеменева. Бандиты могли подойти к ним вплотную — чекистов всего двое на тридцать километров в округе. Разве отобьешься от целой банды? И куда уйдешь?

Но они думали сейчас о товарище, который, наверное, уже был в самом становище врага. Каково ему там?

Пугающей неизвестности, казалось, не будет конца. Напрягая глаза, чекисты смотрели в частую поросль сосняка и пихтача. Должен же кто-то выйти из леса. Но кто? И уж скорей бы, скорей!

На росистой лесной тропке мелькнуло смолье Алешкиной головы, хрустнула ветка. И мальчишка вырос между стволов, юркий, не по годам озабоченный. Он приметил Казарина, поднявшегося из травы, и свистящим шепотом проговорил:

— Скорее! Вас зовут!

— А где д-дядя Петя? — заикнулся Дятлов, с трудом скрывая тревогу.

С удивленным видом Алешка захлопал глазами, затем неопределенно махнул рукой:

— Там.

Дятлов и Казарин невольно прислушивались к напряженной тишине загадочного леса. Кроме еле уловимого шума деревьев слышалось лишь тонкое потенькивание птах да где-то далеко-далеко глухо брякало ботало.

— Ты подожди — сказал Алешке Дятлов, а сам вместе с Казариным отошел на несколько шагов в сторону, чтоб Алешка не мог слышать их разговор. — Что делать будем?

— Нужно идти.

— Это ясно как божий день. А если Чеменеву уже оторвали голову?

— Все равно нужно идти.

Решили отправляться без фуражек и гимнастерок, голыми по пояс, как Чеменев. Оружие спрятали под кустами в разных местах, чтобы в случае вынужденного отхода добраться хоть до чего-нибудь — кроме наганов и маузера у них были гранаты, карабин и винтовка да еще похожие на черных жуков крохотные браунинги.

Лесная тропка словно отбивала поклоны: то падала в топкую мшанину, то возносилась на песчаные взлобки. Сначала Алешка показывал все на запад, затем они круто повернули на юг, а километра через полтора — новый поворот на запад. Распадок, в который они попали, заметно сузился, на дне его пошли зеленоватые выходы дресвы. Впереди маячил плоский гребень не очень высокого хребта.

Они не стали подниматься на хребет. Тропинка, в который уже раз, круто повернула вправо и вниз, и парнишка показал на еле приметный голубоватый дымок, вьющийся над зеленой кипенью калины.

— Там, — сказал Алешка, увлекая за собой чекистов.

Кусты вдруг оборвались, и чекистам открылась мирная и вроде бы внешне ничем не примечательная картина. У весело полыхавшего на ветру костерка с красноватыми от жары лицами сидели трое: Чеменев сосредоточенно грыз баранью кость, рядом с ним пристроился на валежине большеголовый хакас, он подремывал, сморенный теплом, и по другую сторону костра третий — тоже хакас, лет за тридцать, рослый и плечистый, с Алешкиными быстрыми глазами. Эту компанию можно было вполне принять за отдыхающих на привале охотников или за выехавших на луга косарей, когда бы не четвертый — стоявший неподалеку под разлапистой сосной с винтовкой наперевес. Лицо четвертого скрывалось пушистыми ветвями, но по его настороженной неподвижной фигуре можно было понять, что он не сводит взгляда с чекистов, появившихся на поляне.

Константин без особого интереса, совсем коротко посмотрел сперва на Казарина, потом на Дятлова, на рваный шрам, рассекший его губы, след от бандитской пули — в начале двадцатых Дятлов служил бойцом пограничного отряда.

— Здравствуй, Константин, — как знакомого, живо поприветствовал его Казарин.

Константин оценил такое обращение. Он слегка привстал, отстраняя лицо от жаркого костра. Почтительно поклонился Антону и тоже заговорил с ним, как со старым знакомым, кивнул в сторону Дятлова:

— Начальник из ОГПУ?

— Заместитель начальника.

— А это мои друзья. — Константин показал на двух своих товарищей. — Можно говорить при них.

Антон ненавязчиво, но все-таки со вниманием разглядывал Алешкиного отца. Крепок, с мягкими чертами смуглого скуластого лица, чем-то похож на Тайку, даже очень похож.

«Удивительно, они как брат с сестрой», — подумал Антон.

На висках у Константина отблескивал густой иней. Начинали белеть тонкие, легшие подковкой вокруг рта усы, и коротко подстриженная редкая борода.

Во всем строгом облике его чувствовалась устоявшаяся недюжинная сила, крепок, матер мужик, ничего не скажешь, такой и дерево вывернет с корнем, и медведя заломает один на один.

Одет Константин был в стеганку из чертовой кожи с вытертым хорьковым воротником. Жарко, а поди ж ты — в фуфайке. Вот она какая бандитская жизнь: все на себе и при себе. На поясном ремне у него был наган в старой, вытертой и потрескавшейся кобуре, два подсумка с патронами, а на левом боку висела черная колодка маузера.

— Говорите, зачем пришли, — сказал Константин, обращаясь сразу ко всем, и щелчком бросил цигарку в костер.

Дятлов немного помедлил, очевидно, решая, с чего начать важный разговор, и сказал твердо и категорично:

— Нам нужен Леший.

Константин нисколько не удивился сказанному, он только перевел слова Дятлова двум своим друзьям. И тогда тот, что стоял под сосной, сделал шаг вперед и посмотрел куда-то в небо. Глаза у него были круглые с красными веками.

Антона поразила догадка: Аднак! Это о нем рассказывал Рудаков. Значит, Аднак жив...

— Я жду ответа, — настаивал Дятлов.

— Зачем вам нужен Леший? — испытующе спросил Константин, потянувшись к фляжке с водой.

— Мы будем говорить с ним. Людям пора выходить из тайги.

Константин поднес фляжку к губам, сделал несколько крупных глотков и передал ее Антону. Тот тоже напился и сдержанно произнес:

— Леший должен понять нас...

— Он уже сделал одну ошибку и дорого заплатил за нее, — грустно, с жесткими нотами в голосе сказал Константин.

— Веди к Лешему! — отбросил кость в кусты и поднялся на ноги Чеменев.

Друзья Константина почему-то рассмеялись. А сам он достал из кармана кисет и стал скручивать цигарку:

— Леший, Леший... Зачем вам Леший?.. Говорите о чем надо с Туркой.

Дятлов уже стал сомневаться, знает ли Константин Лешего и не ошиблись ли чекисты: существует ли вообще человек с такой кличкой? Он захотел спросить об этом, но Константин, в свою очередь, задал вопрос:

— А есть ли в Чека Рудаков?

— Есть, — ответил изумленный Антон.

— Он помнит, однако, Сыхду Кирбижекова? Это я. Я и есть Леший. А Константин — это русское мое имя.

16

В то давнее время, когда Сыхда возглавил банду, он намеревался насильно разоружить ее или полностью ликвидировать. С нетерпением ждал Федора, который должен был привезти ему приказ Чека о том, куда вывести банду.

Однако шли томительные дни, а Федор все не появлялся. Сыхда уже начинал терять и без того растраченное терпение, как однажды наткнулся в тайге на труп чекистского связного. Федор лежал на пригорке вверх желтым лицом, с раскинутыми, как на кресте, руками.

Сыхда вмиг слетел с седла, выпрямился, опустился на колени перед Федором и поцеловал его в неподвижный холодный лоб. И заплакал скупо, может быть, впервые за многие-многие бесконечно одинокие годы.

Аднак, сникшим изваянием стоявший за спиной у Сыхды, негромко сказал:

— Сюдак, плакать не надо.

Обхватив всклокоченную голову, Сыхда долго сидел у трупа, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Он думал об огромной беде, свалившейся на его усталые плечи. Ему было жаль Федора, красного разведчика, чекиста. Погиб хороший, нужный людям человек.

Но не одно это потрясло Лешего. В тот воистину скорбный час он отчетливо осознал, что сам находится на дне уходящей в небытие бездны, из которой ни ему, ни кому-то другому уже не выбраться. Смерть Федора Чека непременно отнесет на счет Сыхды, которого не так давно подозревали там в измене. Федор должен был развеять нелепые подозрения — и вот он сам убит.

В Чека будут много искать, много думать и рассудят в конце концов, что бандиты никак не могли его застрелить, ибо Федор считался близким другом самого Матыги. Вина неизбежно падет только на Сыхду Кирбижекова. И теперь уже ничего не изменишь, никому ничего не докажешь. Федор ехал к Сыхде и вот кем-то убит в тайге предательски, в спину.

Аднак скоро нашел место засады, подобрал разбросанные в траве три винтовочных гильзы. Подавая их Сыхде, угрюмо повесившему голову, он сказал:

— За Федьку убьем десять или двести человек.

Двести для Аднака могло означать и одиннадцать, и пятнадцать.

Они прикрыли труп свежими, резко отдававшими смольем сосновыми ветками и поехали в лагерь банды. Подозревая в убийстве Федора повстанцев, Аднак сердился и всерьез предлагал:

— Давай плохих побьем, хороших оставим.

Сыхда грустно усмехнулся:

— Разве их одолеем?

— Одолеем, сюдак.

Когда до банды дошли упорные слухи, что Чека опять ищет Кирбижекова, только теперь уже в связи с убийством чекистского связного, Сыхда хотел застрелиться. Но, поразмыслив, решил, что не нужно ему помирать, нужно сделать так, чтобы чекисты поняли, кем он был на самом деле. В банде ему делать было уже нечего, и он вместе с Аднаком навсегда покинул эти, горькие для него, места.

Уезжали из лагеря будто в разведку. Даже хлеба и мяса не положили в торока, чтобы не было никаких подозрений. Неопределенность их будущего пугала его, пугала Аднака. Едва они попали на узкую, как струна, таежую тропу, уводившую на неведомый север Хакасии, Аднак остановился и неожиданно сказал, оглядывая серое, дождливое небо:

— Зачем нам туда? Там плохо.

Сыхда долго молчал, не зная, что ему говорить. Действительно, трудно и непривычно им будет на незнакомой стороне. Но хотелось поскорее уйти от всего, забиться в тесную нору, как суслики, и так в полном неведении доживать свои годы. Впрочем, Аднак может решать свою судьбу совсем по-иному.

— Поезжай-ка в свой улус Кискач. Чекисты тебя не тронут, — сказал Сыхда другу.

— Один не пойду, — уперся Аднак. — Как тебя оставлю?

Сыхда покрепче стиснул зубы и дал коню повод. Нужно было спешить к стану, чтобы не попасться на глаза бандитам.

Стояла прозрачная, ранняя осень. Там и сям деревья ярко вспыхивали и сгорали золотыми и красными кострами. В сырых низинах пронзительно пахло грибами, а на буграх — теплой сосновой смолкой. Здесь, вдалеке от людей, от их тесных городов и улусов, жили только слабые, еле уловимые шумы. Сыхда уже свыкся с такой жизнью, тем более, что никого из близких в степи у него не осталось. Скитания по горам и по тайге, выходит, надолго определены ему самой судьбой. И все-таки человек, как не крути — не зверь. Человеку трудно одному и даже вдвоем, как они с Адна- ком, — ведь так можно совсем одичать и сойти с ума.

На ночевку остановились на берегу кочковатого затхлого болотца. Из-под каменистого уступа здесь слабыми толчками бил ключ, поток воды, лениво шевеля осокою, растекался по тонкому дну болотца.

Кругом стоял неумолчный гул комаров. Отбиваясь от них, кони мотали мордами, хлестали себя по бокам черными метелками хвостов. Аднак пошел по косогору искать гнилушек, чтобы развести спасительный дымокур.

Сыхда выбрал местечко повыше и посуше, расстелил пахнущую конем попону, а под голову положил жесткое седло. Едва коснулся постели и закрыл усталые глаза, как провалился в глубокую и приятную темень: последнее время он почти не знал отдыха.

Сквозь сон Сыхда услышал резкий щелчок выстрела, и в то же мгновенье над самым ухом — тонкий, противный визг срикошетившей пули. Это стрелял не Аднак, а кто-то другой: Аднак осторожен, он не станет палить туда, где его друг. Причем у Аднака была трехлинейка, а выстрелил карабин.

Стремительным прыжком Сыхда отскочил за куст жимолости, увешанный редкими синими ягодами, и стал взглядом быстро ощупывать лозняк, окружавший болотце. Затем сообразил, что стреляли откуда-то выше, иначе пуля не пошла бы рикошетом. Но и там, между бронзовых сосен, он никого не увидел.

— Вверх руки, собака! — совсем рядом раздался хриплый голос, и из-за соседнего куста на Сыхду в упор уставился черный ствол карабина.

Леший шарахнулся в сторону и выстрелил.

Затрещали кусты. Это упал человек, окликнувший Сыхду. Но один ли он? Не притаились ли где-то поблизости его дружки?

И, действительно, в распадке прозвучали гулкие выстрелы. Били из охотничьих ружей, над головой прошумела картечь. А вот хлестко ударила винтовка. И откуда-то с кручи до Лешего донесся знакомый голос Аднака:

— Не выглядывай, сюдак. Тут еще двое.

После короткой перестрелки эти двое вышли на переговоры и сдались, сообразив, что напали явно не на тех. Оказалось — обыкновенные уголовники, промышляли ограблением магазинов и складов, налетами на обозы, на стада.

— Чего нам бить друг друга? Вы бандиты, и мы бандиты — заискивающе говорил один из уголовников. — Вы убили наших корешей, так забирайте их долю. И разойдемся.

— Посмотри, что там у них — послал Сыхда Аднака.

Аднак ушел с уголовниками. Вернулся он только поздно вечером один, принес берестяной кузовок, достал из него булку черствого хлеба и немного вяленой баранины. Вот и все, что было там доброго. А тряпки Аднак не стал брать: зачем ему они?

— Где же люди? — спросил Сыхда.

— Там, — Аднак неопределенно махнул рукой.

— Ты убил их?

— Зачем человеку жить без пользы? Померли они, однако.

17

Уходя на спасительный север, в Саралинскую непроглядную каменистую тайгу, Сыхда позаботился запутать следы так, чтобы никто из бандитов, да и чекистов, не смог его здесь отыскать. Срубили остов шалаша, обложили его пластами дерна — вышло сносное жилье, в нем они могли жить до самых морозов. А там можно было построить и землянку.

Но едва пошабашили — неизвестно какими судьбами явился Туртанов со всей бандой. Падь сразу же огласилась руганью, ржаньем коней, лязганьем железа. Перед шалашом багровыми языками плеснулся в небо жаркий костер, и, устраиваясь возле него, Туртанов, в дождевике внакидку, говорил Сыхде:

— Разве ходят так далеко на разведку? А я, дурак, поверил.

Оказалось, что только тронулись Леший и Аднак в неблизкий путь, банда была окружена и атакована чоновским отрядом. Многие бандиты навсегда остались лежать в ущелье. Туртанов вгорячах назвал Кирбижекова предателем — чем иным объяснишь, что бой совпал с уходом Сыхды из банды, — но одумался: чекистам более чем кто-нибудь другой нужен был сам Леший, чтобы наказать его за убийство Федора. Чека до сих пор не знала, что это он, Туртанов, втайне ото всех устроил слежку за приехавшим в банду Федором, что он выследил Федора в Абакане, когда тот входил в дом, занимаемый чекистами. Туртанов перехватил в тайге Федора и сам покончил с ним.

— Жалко было Федьку, — притворно вздохнул Туртанов, разглаживая свою окладистую черную бороду.

— Давай-ка поговорим по душам, — подсел к Туртанову Сыхда.

— Поговорить есть о чем.

— Ты зачем пришел сюда? Кто тебя звал?

— Не ты хозяин тайги, Леший!

— Может, ты? — отстраняясь от дохнувшего нестерпимым жаром костра, спросил Сыхда.

— Все мы одинаковые хозяева, пока живем.

— Так зачем же ты пришел?

— Покойный есаул, Иван Николаевич, намеревался стоять в Сарале вольным казачеством. И ежели нам не распыляться, то...

— С меня хватит! — грубо оборвал его Сыхда. — И какие мы вольные казаки! Оборванцы, бродяги. Я хочу жить сам по себе!

Туртанов медленно покачал головой:

— Так не пойдет, Леший. С нами ходить будешь! Уж не ты ли, когда шептался с Федором, выдал чекистам наши базы? Так вот они, — он кивнул на бандитов, сдержанно шевелившихся у костра, — они не хотят, чтобы все повторилось. Мы давно уже повязаны одной веревочкой.

— Не нужен я тебе, Туртанов. И ты мне тоже.

— Как сказать! Догадываюсь, что ты про соловьевское золотишко проведал, где прятал его Иван Николаевич.

— Вон что!

— Делить надобно по справедливости, — подбросив бересты в костер, угрюмо произнес Туртанов.

— Всем поровну! — не переставая жевать, сказал кто-то в тесной толпе.

Потом они пили чай. Туртанов снова завел тот же разговор.

— Я не слышал про золото! — сказал Сыхда.

— Так я тебе и поверил! — Туртанов потянулся к нагану, заткнутому за джутовый пояс.

По другую сторону костра клацнул затвор винтовки. Услышав этот устрашающий звук, Туртанов вздрогнул, сердито сплюнул и убрал руку с пояса:

— Пусть трахомный уйдет отсюда!

— Мы оба уйдем, — вспылил Сыхда. — А про золото узнай у Матыги. Может, он что разнюхал, а я ничего не знаю!

Вскоре разразилась низкая гроза. Гулкий треск и грохот долго метался в каменном мешке ущелья. Как свеча, пылало сухое дерево, подожженное молнией на острогрудой темной скале.

— Это место проклято богом, — сказал Сыхда Аднаку. — Надо уходить, но куда?

Утром в слоистом тумане еле угадывались зябкие фигуры лошадей и суетившихся на стане бандитов. По мокрой от ливня траве Аднак направился в низину за смородиновыми листьями для чая, Сыхда след в след пошел за ним. Когда они оказались в чаще одни, Аднак, палкой очищая сапоги от вязкой грязи, негромко произнес:

— Я слышал, как ты говорил с Федькой. И понял: вы оба — Чека. Почему, сюдак, боишься идти в улусы? Поедем ко мне в Кискач, скот пасти будем, охотиться будем.

Где-то глубоко в измученном сердце Сыхды еще теплилась смутная надежда, что чекисты только делают вид что относятся к нему, как к врагу, а на самом деле они по-прежнему верят, что он никакой не бандит, не предатель. Последнюю неделю он часто ловил себя на том, что слушает тайгу, с нетерпением ждет нового связного из Чека.

Но это было бы чудом. А Леший твердо знал, что чудес нет, и поэтому он решил остаться в тайге до тех пор, пока не будет уверен до конца, что чекисты поняли его. Нет, он не трусил, но и не хотел помирать глупо.

— В улусы, Аднак, нет мне пути.

Они долго подавленно молчали. В Сарале им оставаться было нельзя, но и идти назад, где, расставив капканы, чоновцы поджидали Сыхду, как самого коварного врага, они не могли.

— Кискач, — настаивал Аднак. — Там много зверя и птицы, есть ягода, есть грибы.

Бандиты хватились Сыхду. Туртанов уже послал людей по всем направлениям. Он боялся, что Леший может выдать чекистам место расположения банды, а, кроме того, все еще надеялся через Лешего выйти на соловьевское золото.

Когда Аднак и Сыхда вернулись к шалашу, туман поредел и пихтач расчертил косые лучи солнца, хлынувшего в ущелье. В густых кронах деревьев защелкали и засвистели птицы. От земли пошел пар.

Туртанов обрадовался Сыхде, обнял его за плечи и повел к костру, пахнувшему горелым смольем и онучами. Обстоятельства сложились так, что теперь признанным атаманом банды стал он, чернобородый казак Форпостовской станицы. Теперь он мог приказывать самому Лешему.

Но Сыхда и не думал хоть в чем-нибудь подчиняться Туртанову. Когда бандит сказал, что немало встревожился отсутствием его и Аднака, Сыхда ответил решительно, тоном, не допускавшим возражений:

— Сегодня я ухожу от вас. И если будешь искать меня, Туртанов, или преследовать, получишь пулю!

— Я разоружу и арестую тебя теперь!

Ствол Аднаковой винтовки качнулся и стал медленно подниматься. Туртанов ругнулся:

— А черт с тобой! Не пришлось бы тебе пожалеть!

18

В пустынных, покрытых льдом зимой и летом скалах берет начало шумливая и сердитая в паводок, но светлая и звонкая в остальное время лета и осени горная речка Кискачка. Течет она от гольцов, так зовутся эти скалы, в просторные долины, течет с удивительной быстротой, то петляя, то расширяясь и сужаясь на своем пути. И плещутся в холодной и чистой воде скорые, как молния, хариусы, и радужные ленки. И на всем течении речки в ямах и промоинах в изобилии водятся окуни, пескари, щуки.

Но не одной рыбой богат этот край. Чуть пониже гольцов растут заматерелые столетние кедры. В своих развесистых мохнатых лапах держат они смолистые шишки с орехами, на которые падко лесное зверье.

А человек, он может жить здесь хоть сто лет без хлеба и мяса — всю пищу даст ему кедр. Одной пригоршни на завтрак и другой на обед достаточно человеку для того, чтобы восстановить любую потерю сил. После такой еды шагай двадцать-тридцать километров — не устанешь. А к орехам можно добавить бруснику, голубику, калину, жимолость и другую ягоду, которой здесь полным-полно.

Вот в какие места привел Аднак своего друга. Почти на границе с гольцами срубили они в тайге избушку. К ручью шагов на десять прокопали глубокий тоннель. Случись что с избушкой — им все нипочем: уйдут в тоннель и будут жить в нем. Для вяленой маралятины и сохатины поделали под землей амбары. В общем, устроились пока что ладно.

Однажды, выслеживая потерявшего рога марала, Сыхда ушел далеко от избушки. От быстрой ходьбы по косогорам разгорячился и взмок. Прилег отдохнуть на траву под березой, выросшей среди кустов дикой малины и шиповника. А стояла уже поздняя сибирская осень, земля заметно похолодала, тронулась инеем.

Спал Сыхда крепко и долго. Когда же открыл глаза, то почувствовал, что не может пошевельнуться: весь как бы одубел, боль и ломота угнездились в пояснице. Попробовал было встать; ноги что вата — совсем не слушаются. Кое-как перевернулся на живот и развел под березой костер. Бросал в него завитую в кольца бересту, пожухлую траву, сухие ветки и с беспокойством думал: «Золы бы нажечь побольше, лечь на нее спиной — и отойдут ноги», — а боль становилась все забористей, все нестерпимей.

Где же взять столько дров? Вокруг голым-голо — на обширную, с гектар, поляну лишь одна береза. А мелкий кустарник, росший здесь, не в счет — что от него проку?

Но вверху, на самом бугре, березняк и осинник были погуще, там можно было что-то найти для костра. И, опираясь на локти и понемногу подтягивая свое, ставшее вдруг тяжелым, тело, Сыхда пополз к лесу. Ползти было бесконечно трудно и больно, нога нечаянно зацепилась за пенек — и Сыхду пронзило острым прострелом. Он замер и застонал мучительно и протяжно.

— Кто тут? — вдруг послышался позади тонкий, вроде бы мальчишеский голос.

Сыхда с трудом повернул тяжелую голову и удивился: перед ним стояла девушка с охотничьим ружьем наизготовку. Ей было не более восемнадцати. Лицо круглое, румяное, с необычно большими для хакасок черными, как уголь, глазами. На ней была изрядно заношенная нагольная шуба, отороченная снизу мерлушкой.

— Кто ты? — испуганно спросила она.

— Охотник Сыхда. Разве не видишь?

Она не спускала с него тревожных, внимательных глаз. Тогда он вяло улыбнулся ей и попросил:

— Помоги встать.

Девушка прислонила ружье к березе. Подошла к Сыхде, и на его груди сомкнулись две гибкие, тоненькие руки, они напружинились, но не смогли оторвать от земли непосильный груз. Девушка распрямилась, решая, что же ей теперь делать.

— А ты кто? — спросил Сыхда.

— Я Тайка, я живу в Кискаче. Ты обо мне не слышал?

— Нет, — искренне признался он.

У Тайки были чуть припухшие губы и ровный, слегка вздернутый нос. Она сразу поразила Сыхду своей красотой. И теперь чем больше он глядел на нее, тем легче и радостнее становилось ему.

— Ты хороший человек или плохой? — спросила она.

— Наверное, хороший.

— Тогда зачем у тебя короткое ружье? — она кивнула на маузер, выглядывавший у него из-за пазухи.

— Такие ружья сейчас у всех.

— Ты врешь! Может быть, это ты и убил моего брата? Ты?

— Я недавно в этих местах. Разве я похож на бандита?

Она еще пристальнее оглядела Сыхду, и, не доверяя ему, взялась за свое ружье:

— Попробуй обидеть меня!

— Что ж, стреляй, Тайка, — все еще любуясь ею, сказал он.

— Ты не боишься умереть?

— Не боюсь. Только ты, когда убьешь, похорони меня вот под этой березой. И приходи на могилу, да почаще, — снова чуть усмехнулся он.

— Зачем это?

— Мне хорошо, когда ты рядом.

— Я убивать тебя не стану, — решила она, поправляя висевшую у нее на ремне холщевую сумку с дичью. — Я позову людей, и они разберутся, кто ты такой.

Он ничему не противился, ни о чем не просил ее. Он только проводил Тайку долгим и теплым взглядом. Но когда, спустя несколько часов, к березе пришли посланные Тайкой охотники, они никого здесь уже не нашли.

19

Вскоре пришла зима. Снега выпали пухлые, сразу укрыли все дорожки и тропки. В глухом распадке совсем потерялась крохотная избушка: из сугроба торчал лишь один ее угол, а в отдушину клубами выходил негустой горьковатый дымок.

Сыхда и Аднак теперь редко выходили из своего жилья, а когда выходили, то недалеко, боясь, чтобы кто-нибудь не напал на их след. Иногда, заподозрив неладное, они проверяли, нет ли кого поблизости. Снежный покров рассказывал им обо всем. Однажды Сыхда, много думавший о Тайке, направился к той одинокой березе. Он с привычной ловкостью бежал по белой, податливой целине на своих самодельных, подбитых маральей кожей лыжах. День был ясный, ослепительно блестел хрупкий снег.

«Наверно, Тайка тоже вспоминает березу», — думал Сыхда, обегая трухлявые колоды, лежавшие на пути. Он свернул цигарку, закурил и снова подумал о Тайке, что хорошо бы иметь жену. Но разве Тайка согласится жить с ним в таежной избушке? Разве ей понравится жизнь с отверженным несчастным человеком. А жалко, что так. В улусах давно правит Советская власть, за которую воевал Сыхда еще у Щетинкина. Так почему же он, честный перед людьми и властью, должен скрываться?!

— Не забывай меня, Тайка, — вслух подумал он, и очевидно, услышав его голос, гукнули и снялись с кустов красногрудые снегири. Сдвинув на затылок шапку, он остановился на краю заветной поляны. И снова увидел березу: она стояла раздетая, еле приметная на снегу, свесив долу длинные тонкие ветви. И еще увидел Сыхда лыжный след, который стремился сюда со стороны степи и делал петли вокруг березы, след подходил и к самой березе, и там, где снег истолчен в пыль, на обледенелой ветке дерева подрагивал на легком ветру кусочек красного ситца. Сыхда осторожно дотронулся до него и понял, что здесь была Тайка, что она хочет новых встреч и в залог своей верности дарила ему этот талисман, что должен охранять Сыхду в тайге от лютого зверя, а еще больше — от людей.

И у Сыхды загорелись глаза, впервые за многие годы они засияли счастьем, и это было наградой за всю его прошлую совсем не радостную жизнь. И он сбросил в снег слезы, вдруг набежавшие на глаза, и размашисто зашагал назад, к Аднаку. Но, пройдя почти полпути до избушки, остановился, постоял с минуту в раздумье и решительно повернул к березе. Он забрал тот кусочек ситца и сунул его к себе за пазуху, к сердцу, которое то замирало, то гулко билось, стоило Сыхде лишь подумать о Тайке.

Синие тени в тайге стали гуще и заметно удлинились. Аднак встретил своего друга у лаза в избушку. В отсутствие Сыхды он не беспокоился — знал, что тот не собьется с пути, не растеряется при встрече со зверем, не ввяжется ни в какую сомнительную историю. Правда, Аднаку сейчас приходила мысль: не заболела ли снова у Сыхды поясница, как тогда, осенью, когда Аднаку пришлось тащить его на себе много километров.

— Где был, сюдак? — безо всякого интереса, просто для того, чтобы заговорить, спросил Аднак.

— Рябчиков попугал мал-мало, — улыбчиво ответил Сыхда.

— Хитер ты, как лиса. Почему же я не слышал выстрела?

— Я далеко ходил.

— Почему же у тебя шаг твердый?

Все понимал Аднак, и утаить от него что-нибудь было не так просто. Но Сыхда все-таки утаил талисман. Этот дорогой ему красный клочок он доставал из-за пазухи лишь по ночам, когда Аднак спал, доставал и прижимал его к своим пылающим обветренным губам.

Спустя два дня, Сыхда снова отправился к березе и на той же ветке нашел еще одну кумачовую ленточку. И ее бережно положил за пазуху. А потом так и повелось: Сыхда приходил к березе, и его там ожидал заветный клочок ситца. Только самой Тайки, а он был убежден, что сюда приходила именно она, Сыхда никак не мог встретить. И однажды он решил во что бы то ни стало дождаться ее у березы.

В это утро он поднялся затемно. Наскоро поел настроганной мерзлой сохатины, предупредил Аднака:

— К обеду не жди, брат. Приду не скоро.

Белесое солнце едва поднялось над холмами, Сыхда был уже на месте. Он не стал выходить на поляну, а в стороне от нее, в низинке, снял лыжи, развел слабенький костерок. Чтобы не было дыма, Сыхда бросал в костер бересту да сушняк, которого насобирал несколько охапок.

Если в низинке встать в полный рост, взору открывалась поляна с березой, на той березе сегодня еще краснел Тайкин талисман. Она придет, чтобы убедиться, взял ли Сыхда ситцевый лоскуток, а если взял, повесить новый.

Сыхда сжег весь принесенный им валежник, когда на другой стороне поляны показалась смутная черная тень. Она скользнула по крутому склону холма и потерялась в распадке, а потом появилась значительно ближе.

Как он и предполагал, это была Тайка. Все в той же рыжей шубке, с ружьем за спиной, она, прежде чем подойти к березе, остановилась и огляделась.

Сыхда, неотрыво наблюдавший за Тайкой, засвистел и залаял и снова засвистел и жалобно заплакал ребенком:

— Уа! Уа! Ай-ай! Уй-а! Угу! Угу!

— Господи, леший! — вскрикнула Тайка. Бросилась бежать к дому, да ноги у нее подкосились, и на лыже порвался ремень. Пугливо оглядываясь, дрожащими руками стала ладить лыжу, а визг и хохот донесся уже спереди:

— Ух-гу! У-а!

И совсем рядом послышалось:

— Напугалась?

Голос был тихий и ласковый. Еще не поднимая головы, Тайка знала, что это заговорил он, таежный охотник Сыхда.

— Я угнал лешего,— направляясь к ней, чтобы помочь, мягко сказал он.

Она рывком выпрямилась и потянулась рукой к ружью:

— Не подходи ко мне, незнакомый человек!

Следуя в некотором отдалении и более не заговаривая с нею, он проводил Тайку почти до самой кромки леса, ослепительно горевшей на солнце. На золотом снегу она оставила ему красную ленточку. Сыхда поднял ее и опять унес с собой.

Много было встреч у Тайки с Сыхдою, но она по-прежнему не подпускала его близко. И все-таки как-то раз Сыхда уговорил ее пройти с ним до его затерянной в сугробах избушки. Может, Тайка приготовит охотникам вкусный обед?

— Ладно, — покорно сказала она и пошла за ним.

Когда Аднак увидел ее, он так и присел от удивления, и лицо у него вытянулось, словно он разом изжевал целую горсть брусники:

— Тайка! — и быстрый взгляд на Сыхду. — Кого ты привел, сюдак?

Он знал Тайку и ее родителей. Они жили когда-то по соседству с Аднаком, и девчонка эта росла у него на глазах.

Она тоже необычайно удивилась Аднаку, в улусе давно уж все потеряли его. Люди говорят, что Аднака скосила злая болезнь, а он вот, перед Тайкой, живой и здоровый.

— Только молчи. Никому не говори про нас. И знай: мы с Сыхдой не бандиты, — сказал Аднак.

Конечно, кое-чего она не могла понять, кое-чему не поверила. Но ночевать в избушке все же осталась.

20

В самый разгар зимы у Аднака закровоточили десны, по телу пошли розовые пятаки. Это были страшные признаки — так всегда начинается цинга, валящая человека с ног и в конце концов сводящая его в могилу.

Кто из таежников не знает, что лечить цингу нужно ягодами и черемшой! Но небольшие запасы ягод были съедены, а черемшу собирают в начале лета — в это время в прошлом году Аднак и Сыхда были неблизко отсюда и не представляли себе, где им придется зимовать. И еще таежникам известно удивительное средство, которое способно поставить на ноги цинготного больного, это — свежая оленья кровь да парной костный мозг оленя. Одного глотка крови бывает достаточно, чтобы человек почувствовал заметное улучшение.

Аднак шел в гольцы на охоту. Правда, путь туда был труден и рискован: вдруг кто-нибудь нападет на след Аднака и доберется по следу до избушки.

Аднак вернулся с охоты сильно встревоженный. Оленей он убил, двух сразу, нужно теперь как-то притащить их с гольцов, сделать санки, что ли. Разве на лыжи навяжешь много мяса?

Встревожило Аднака присутствие в горах неизвестных. Эти люди — не охотники и не чоновцы, те не стали бы убивать десять маралов — зачем им столько сразу? Не иначе, как бандиты заготовили себе мяса и явятся за ним. И плохо, если они приметят след Аднака — им захочется выяснить, с чьей тропой пересеклась их тропа и что им делать, чтобы сбить с толку возможных преследователей.

— Сколько их? — спросил Сыхда.

Аднак долго считал. По его выходило, что бандитов на гольцах не меньше четырехсот. В переводе на обычный счет человек двадцать — тоже не мало.

Может, покинуть избушку на какое-то время? Нет, это была бы слишком большая уступка бандитам.

Обдумав все ладом, Сыхда решил напасть на бандитов. Они тронулись в путь с таким расчетом, чтобы к гольцам выйти на рассвете. Аднак нашел и показал бандитскую тропу на пологом склоне горы. По ней, буровя снег, лыжники успели протащить двух маралов. Стал Сыхда высматривать и считать людские следы на глянцевом, как лист тетрадной бумаги, снегу — насчитал, что было здесь человек двенадцать, это, пожалуй, слишком для них двоих с Аднаком. Но если встретить бандитов на открытом месте, то это не так уж много. И Сыхда повел за собой Аднака по бандитской тропе, вернее, рядом с нею, как ходят таежники по следу зверя. Вначале тропа шла по сравнительно ровной площадке, затем дважды ныряла в распадки и устремлялась вверх, к вершине хребта. Наконец они оказались на старой гари. Здесь было много крупного обуглившегося колодника, между которым кое-где щетинился мелкий березняк и малинник.

— Встань вот за этими соснами, — сказал Аднаку Сыхда. — Выйдут бандиты на гарь — бей в лоб. А я сперва пропущу их к тебе, потом ударю им в спину. Понял?

— Все понятно, сюдак.

— А если это не бандиты — ты сам увидишь, — незаметно отступай к вершине хребта, там встретимся.

— Ладно. Скоро они будут. Ишь как сосны гудят, скоро буран задует. Людям надо успеть взять мясо...

Едва Сыхда отошел от Аднака и пересек гарь, как услышал веселые голоса и смех. Сыхда кинулся в сосняк и, осторожно раздвинув колючие ветви, сыпнувшие на него снегом, стал наблюдать.

Банда шла цепочкой по глубокому, чуть ли не до пояса, снегу. За плечами у шагавших бородачей — винтовки и карабины. Один, тяжело тычась вправо и влево, нес ручной пулемет Гочкиса, такие пулеметы были на вооружении у Соловьева да и у чоновцев.

По мере того, как люди приближались, Сыхда внимательно разглядывал их обветренные волосатые лица. Все они были похожи одно на другое: долгое пребывание в тайге наложило на них отпечаток сумрачности и подозрительности. Все были незнакомыми — Сыхда мог бы поклясться, что он никогда не встречался с этими людьми.

Но вот из-за кряжистой сосны упругой походкой вышел дюжий человек в черненом полушубке, окладистая борода торчком. Он остановился, огляделся, коротко хохотнул какой-то шутке. И Сыхда узнал его: Туртанов, один из самых верных и самых кровавых подручных Соловьева и Матыги. Глядя на него, Сыхда вспомнил разведчика Федора, вспомнил поспешный приход Туртанова в Саралинскую тайгу. Вот когда нужно было пристрелить злобного бандита. Тайка рассказывала, что, начиная с осени, под тайгой прокатилась целая волна зверских убийств — убивали большевиков и крестьян-коммунаров. Выходит, это делала банда Туртанова.

Когда цепочка бандитов оказалась на гари, в сосняке раздался одиночный винтовочный выстрел. И ему, спустя всего несколько секунд, ответила трескотня наганов, карабинов, обрезов. Банда огрызалась. И снова Сыхда услышал резкий винтовочный выстрел. Отбросив лыжи, он кинулся на тропу, проложенную бандитами. Он достиг ее и, уже не прячась, с маузером, оттягивавшим руку, побежал к гари. Он не боялся, что Аднак может пристрелить его ненароком — об этом даже не успел подумать. Сыхда заметил гнилую колоду, лежавшую поперек тропы, и, взвихрив снег, грудью ударился об нее.

Неподалеку от себя он увидел залегшую цепь бандитов. Повел стволом маузера и выстрелил. Человек, в которого он целился, вскинул голову, словно хотел разглядеть, кто в него палит, и тут же ткнулся в снег.

Один из бандитов, намереваясь стремительным броском преодолеть гарь, выскочил из-за пня — и его тут же настигла меткая пуля Аднака. Подвернув под себя руку с зажатым в ней карабином, бандит дернулся и затих.

И тогда с другой стороны гари долетело:

— Рота, вперед!

Командовал Аднак. Он пугал банду, надеясь повернуть ее в сторону Сыхды. И он добился своего: бандиты, как бараны, сбились в кучу и бросились назад, в лесную чащу всей ватагой.

До Сыхды им оставалось каких-нибудь двадцать шагов. Сыхда рванул кольцо и бросил гранату. Сыхда увидел на снегу трупы.

21

— Я сделал ошибку и только через несколько месяцев исправил ее, — с достоинством сказал Сыхда, немигающе глядя на Казарина и Дятлова. — Так чего вам нужно?

Дятлов долго не отвечал, покашливая в кулак и, в свою очередь, выразительно посматривая на красноглазого и на второго спутника Сыхды. Дело было слишком секретное, чтобы о нем знали даже несколько человек. Сыхда понял командира чекистского отряда, но все рассудил по-своему:

— Людям должно быть известно, на что они идут. А это — верные люди, мои друзья Аднак и Кокча. Говори при них.

Было видно, что Дятлову нелегко начать откровенный и решительный разговор с Лешим. Как-то Леший отнесется к предложению чекистов, пойдет ли он на отчаянный, может быть, даже смертельный риск?

— Нам нужно обезглавить банду Турки. Атамана и его помощников убить, — странно горбатясь, вполголоса проговорил Дятлов. Да, это была вынужденная мера, самая крайняя изо всех мер, потому что Турка не сдается.

Наступило молчание. В первозданной лесной тишине слышалось лишь слабое потрескивание костра. Даже Алешка перестал бегать по пестрой от разнотравья поляне, озадаченно открыл рот.

Чекистам показалось, что слова Дятлова не произвели на Сыхду нужного впечатления. Он был спокоен, лишь вяло усмехнулся в себя и, обрывая молчание, по-хакасски заговорил с Кокчей и Аднаком. Те тоже чему-то усмехнулись, разведя руками.

— Так не пойдет, — отрывисто сказал он.

— Почему? — спросил Дятлов.

— Убивать нужно всех! А если только Турку и Кинзеновых, то идите и стреляйте их сами!

Ответ Сыхды поразил чекистов. Они ожидали от Лешего чего угодно, только не этого. Лишь рядом с Туркой сейчас не меньше сотни бандитов, как с ними справиться Сыхде? Ведь у него только двое помощников. На что рассчитывать еще? А если бандиты добровольно решат сдаться, то зачем их стрелять? Их вину перед народом и их ответственность установит суд.

— Суд должен прежде поймать бандитов, — резонно заметил Сыхда.

— И так нельзя, чтобы каждый из нас был судьею. Что ж тогда будет?

— Почему нельзя? — удивился Сыхда. — Разве кому запрещено стрелять бешеного волка?

Аднак и Кокча согласно склонили головы. Сыхда хмуро и недобро рассмеялся и сказал:

— Я — прокурор, Аднак — судья. Чем плохой суд? Ведь это мы судили бандитов и воров. Плохо судили?

— Этак ты решишь завтра, что и я бандит, и расстреляешь меня, — сказал Казарин, высвобождая отсиженную ногу.

Не удостоив Антона ответом, Сыхда снова заговорил:

— Турка совсем озверел. После Московского совхоза я сказал себе: хватит. Пора кончать. Вот почему я вышел на связь.

— Вы? — Дятлов невольно подвинулся к Лешему.

— Я. Разве вы не догадались, что с участковым я встретился совсем не случайно, да простит он мне тот нечаянный выстрел.

— Где Турка? — спросил Дятлов.

— Турка уехал на саралинские спецпоселения. Там у него знакомые и советчики среди ссыльных. Турка хочет на время увести банду за границу.

— Вон что! — привскочил Казарин.

— На обратном пути с Саралы Турку нужно встретить, — предложил Дятлов.

— Иди встречай, — упрямо возразил Сыхда.

На этот раз командир чекистского отряда уловил смутную, еле заметную улыбку в прищуре узких глаз Лешего и решил, что спорить лишне. Сыхда все сделает так, как надо.

Леший встал, показывая тем самым, что переговоры окончены, Антон легонько дотронулся до его локтя и сказал глухо:

— Будьте осторожны.

— Это мы умеем, — отмахнулся Сыхда.

— Умеем, сюдак, — подхватил вдруг повеселевший Аднак.

Попрощались. Было условлено, что Леший выйдет на связь ровно через неделю. Чекисты будут ждать его здесь же. Сыхда пощекотал Алешку под мышками и шепнул ему на ухо что-то для Тайки. Алешка с визгом подпрыгнул и поцеловал отца в колючую от синей щетины щеку.

Но в назначенный день Леший не появился. Напрасно рыскали по непролазным кустам Алешка и Петька, напрасно поздним вечером и ночью ходила на ту поляну Тайка. Вернулась она сникшая, вконец расстроенная, и, все же, трудно разговаривая с Казариным, заверила:

— Сыхда не обманывает. Значит, так надо.

Казарин верил Лешему. Во всем облике этого человека, во всех его словах и поступках чувствовалось врожденное благородство.

Один за другим шли бесконечные дни, а Леший не появлялся и не давал о себе знать. Чекистов злило буквально все. Тайка не поднималась с постели.

— Сходи-ка еще в тайгу, — попросил ее Антон.

На станции Уйбат срочно связались по телефону с Абаканом. В областном управлении ГПУ за ходом операции следил сам Капотов. Выслушав краткое донесение Дятлова, он сказал;

— Предали Сыхду помощники?

— Вряд ли.

— Ночью бойтесь налета.

Чекисты рассыпались по улусу, ложились спать в разных домах, на сеновалах и чердаках. Выставляли у околицы скрытые посты. Прислушивались к каждому ночному шороху. Ждали то бандитов, то Лешего. И так прошло целых пять суток. А росным прохладным утром шестого дня прибежавший из тайги Алешка с визгом бросился на шею Казарина:

— Отец зовет.

Чекисты издалека услышали в кустах заливистый плач и хохот. Кричал филин. Затем раздался треск веток и из чащобы на потном гнедом коне вылетел Сыхда. Его темное скуластое лицо выглядело угрюмым и усталым. Он спрыгнул с седла и церемонно расцеловался со всеми.

— Турка задержался в Сарале, — сказал Сыхда. — Пришлось ждать.

Подъехавший Аднак подал Сыхде три винтовки, маузер и наган, а тот тут же передал оружие Дятлову.

— Что это? — недоуменно спросил Дятлов.

— Аднак бьет без промаха. Но лишь четвертый выстрел уложил князя Турку. Правда Турка говорил, что пуля его не берет, — спокойно произнес Сыхда и добавил. — Оружие это атамана и братьев Кинзеновых. Возьмите на память.

— Теперь очередь за бандой. Хорошо бы уговорить сдаться.

— Попробуем, начальник, — не очень уверенно сказал Сыхда. — Через три дня приходите сюда же.

22

На этот раз чекисты были почти уверены в успехе. Банде ничего не оставалось, как подчиниться Сыхде, одному из признанных своих вожаков, которого побаивался сам Турка. Если даже произойдет раскол и какая-то часть банды не захочет выйти из тайги, все равно она не будет столь опасна, как прежде, и пока оправится от нанесенных ей ударов, чекисты покончат с нею. В решающие дни борьбы отряд Михаила Дятлова вошел в Кискач — неподалеку отсюда и должны были разыграться самые значительные события.

Казарин по всем правилам расставил посты наблюдения на высотах, прилегающих к Кискачу, на глухие таежные дороги послал дозоры. В тыл отряду, чтобы обезопасить себя от неожиданного нападения со стороны села — бандиты могли просочиться и сюда, — были посланы пятьдесят бойцов.

Большое горячее солнце, скользя по верхушкам деревьев, приближалось к полудню. Оседланные кони чекистов подремывали, уткнувшись мордами в кусты. Бойцы отряда лежали на пахучей мелколистой траве, вполголоса переговаривались, обсуждая свои каждодневные привычные заботы. Когда по поляне быстрым шагом проходил Казарин или Дятлов, к ним неизменно тянулись вопросительные взгляды людей, ожидавших развязки.

— Все будет в полном порядке, — успокаивал их Казарин.

Наконец — пыль столбом — прискакал дозорный, совсем молодой курносый боец, запыхавшийся, весь в поту и пыли:

— Идут, товарищ командир!

— Много? — встрепенулся Дятлов.

— Да разве их в тайге сосчитаешь! Человек сто, наверно. Кони с ними, коровы.

Антона подхлестнуло это сообщение. Он собрался навстречу банде, но едва поставил ногу в стремя, из леса выехал еще один дозорный, а следом за ним появился Сыхда на своем Гнедке. Впереди всадника на холке коня, сжавшись, сидела девочка лет семи, грязная с округленными от страха глазами, а из-за спины его выглядывал сопливый мальчуган лет пяти, хрупкими руками он цепко держался за потную рубашку Сыхды.

— Сиротки, дети Турки. Татьяну пришлось застрелить — схватилась за наган, язва, — устало сказал Сыхда и подал девочку Дятлову. — Ранена, в больницу надо.

Толпа тяжело вздохнула: что ни говори, а дети, беззащитные, ни в чем не повинные. И чтоб как-то заглушить в себе жалость и оправдать то, что произошло в тайге, Сыхда раздраженно произнес, обращаясь к перепутанной девочке:

— Зачем князь Турка дружил с баями? Зачем мучил людей?

Все одобрительно загудели.

На поляне показалась и стала подтягиваться молчаливая колонка бандитов. Растерянно поглядывая по сторонам, звероподобные оборванцы переминались с ноги на ногу — ждали приказа, что делать дальше.

— Складывайте на землю оружие, — распорядился Дятлов. Обедать будем. Проголодались, поди? Это что у вас в тороках?

— Корова захромала, пришлось прирезать, — хитро подмигнул Сыхда. Это он сам сказал, чтоб заготовили мяса, а то чекисты весь скот посчитают, тогда ничего не возьмешь.

«Вот и все, — подумал Антон. — Операция завершена».

И почувствовал он вдруг усталость, что копилась в нем многие месяцы. А как, должно быть, устал Сыхда!

Запылали костры. По лесу потянуло дымком и манящим запахом шашлыка и мясного варева. Бойцы отряда расстилали на траве попоны, брезент — готовили стол.

— Хочу спать, — сказал Сыхда и сладостно рухнул на зеленую мшанину. Через минуту он уже спал, тихонько похрапывая.

Изо всей банды, кроме Сыхды, не сложил отружия один Аднак, ему этого никто и не предлагал. Наблюдая за тем, что делалось на поляне, он, как всегда держал наперевес свою винтовку. Пока Сыхда спал, он считался среди людей, вышедших из тайги, главным, к нему сейчас и обратился Антон:

— Почему ребята заскучали? Пусть подойдут к костру.

Аднак отрицательно качнул головой:

— Они не подойдут. Вот откроет глаза Чыс айна — он скажет, что делать.

Через час Сыхда был на ногах. Скинул рубаху и, треща валежником, вприпрыжку побежал мыться к ручью.

Вернулся, зябко и озорно подергивая плечами. Он был свеж, усталость с лица как рукой сняло, глаза поблескивали радостью и задором:

— Эх, князь Турка, зачем не хотел жить? Зачем баев слушал? — сказал Сыхда, додумывая мысль, донимавшую его.

Пока обедали и переписывали небогатое имущество банды, Казарин с двадцатью бойцами, взяв проводником Кокчу, отправился к местам последних, трагических событий.

День был голубой, чистый. Млел в мареве нетронутый из веку лес. Пахло хвоей и сухими травами.

И Антону вдруг показалось до невероятности диким и жестоким то, что он увидел в распадке. Зачем это? У бандитской избушки, в кустах, на прогалинках — всюду в самых неестественных, пугающих позах лежали трупы, много окоченевших трупов. И вспомнилась Антону слышанная им где-то мудрость:

«Поднявший меч от меча да погибнет».

Эти пошли против народа. Их не жалел Антон, хотя его по-прежнему жгла непоправимость происшедшего.

На обратном пути, подъезжая к лагерю, Антон услышал плескавшуюся над тайгой песню:

Путь покрыт туманом,

Белой пеленой...

Антон резко потянул на себя повод и, зачарованный, замер. Песню вел высокий пронзительный голос. Он то жаворонком уходил в поднебесье и долго там трепетал, то журчал ручьем в каменистом лесном ущелье.

От песни Антону хотелось плакать. Как в детстве, уронить голову в ладони и рыдать, содрогаясь всем телом. Это была любимая песня Антона, которую нередко заводил он, оставаясь наедине с собою.

— Кто пел? — соскакивая с коня, спросил Казарин.

Дятлов показал на Сыхду.

— Ты? — удивился Антон.

— От тебя я услышал песню, — засмеялся довольный Сыхда. — А когда услышал — не скажу.

23

Так была закончена важная операция, одна из последних в борьбе с бандитами в Хакасии. Чекистский отряд возвратился в Абакан. Перед отъездом из Кискача Михаил Дятлов подозвал Сыхду. Он крепко пожал Сыхде руку и достал из матерчатой папки листки с фиолетовыми печатями:

— Обком партии и облисполком выдают тебе и Аднаку удостоверения, чтобы люди всюду знали, кто вы такие и что сделали для Советской власти.

Сыхда возбужденно захлопал себя по груди, словно пробуя ее на крепость. Он не сводил с Дятлова сияющего взгляда. И все-таки отстранил от себя желанные листки с печатями:

— Куда торопишься? Потом заполнишь, когда вернусь совсем.

Он должен был вместе с Аднаком снова уйти в тайгу, чтобы решить судьбу нескольких небольших бандитских групп, в отчаянии все еще рыскавших по тайге и Белогорью. Большого вреда эти группы пока что не причиняли, но со временем они могли объединиться и действовать сообща, тогда попробуй справиться с ними.

— Через двадцать дней приезжайте в Кискач. Я вернусь.

— Мы вернемся, сюдак...

Прошла всего неделя, и в областное управление ГПУ из подтаежных улусов стали присылать вестовых с сообщениями, что бандиты выходят к людям и разоружаются.

— Ну и Сыхда! — в радостном волнении говорил Капотов. — Вот это чекист!

В Кискач Сыхда попал на два дня раньше положенного срока. Спешил к Тайке, к ребятишкам, томимый жаждой новой для себя жизни. Он долго и радостно нацеловывал их, много шутил и смеялся. И было ему счастливо от сознания, что теперь он навсегда среди своих, что, не таясь, может выйти во двор и пройти по улусу. Разве не об этом всегда мечтал он? Правда, пока что люди в Кискаче не знают, что Сыхда чекист, но Дятлов привезет ему тот заветный листок из Абакана. И удивятся все, когда он покажет его и даст прочитать. Сыхду называли бандитом, а он такой, как все — свой, советский. И было ему еще светлее и сладостнее от того, что у него теперь такие друзья, как Дятлов, Чеменев и Казарин, что у него вообще много друзей — все чекисты.

К ночи небо заволокла черная туча. Пошел дождь, ровный шум которого иногда взрывался громовыми ударами. Впервые за много лет, развалившись на кровати, беззаботно уснул Сыхда. И слышала Тайка, как он тихонько чему-то посмеивался во сне.

И все-таки спал Сыхда чутко. Его разбудил слабый, вкрадчивый стук в окно. Незнакомый голос, ворвавшийся в шум дождя, окликнул по-хакасски.

— Выйди, Чыс айна. Тебя ждет Дятлов.

— Сейчас.

Сыхда обрадовался, вскочил с постели, на скрипучем столе нащупал спичечный коробок, чиркнул спичкой, чтобы засветить лампу. И, ослепив его, в окне полыхнула молния.

Вскрикнула, кинулась к распростертому на полу Сыхде, в голос запричитала Тайка. Проснулись и заплакали испуганные выстрелом дети.

Прижимая к груди карабин, тяжело дыша и поминутно оглядываясь, по мокрой траве, по лужам бежал к тайге связной атамана Турки. И пусть усиливавшаяся гроза с грохотом рвала небо в клочья — не она пугала убийцу Сыхды. Он боялся неотвратимой мести Аднака, бившего без промаха, под лопатку.

Content

Керин Анатолий и др Леший выходит на связь

Анатолий Керин, Анатолий Чмыхало Леший выходит на связь Повесть о чекистах

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23