Сергеев Дмитрий Гаврилович

След на лыжне

Дмитрий Сергеев

След на лыжне

Детективная повесть

I

Участкового разбудил стук по стеклу. Стучали не громко, но настойчиво. Иван отбросил одеяло. Крашеные половицы леденили босые ступни. Синие сугробы искрились под луной. Три мутных тени маячили у завалинки. За двойными рамами не было слышно голосов. Иван открыл форточку.

— Послухай, Ваня, Иван Ильич... — пьяным голосом бормотал старик Ступин.

Участковый знал: у Ступиных свадьба, младшую, Октябринку, выдают за Анкудинова. Вспомнили про него, пришли звать.

— Не, деда. Нельзя мне. Трезвость нужно блюсти. А то сегодня свадьба, завтра — крестины. Утречком... Когда поднимутся, забегу, поздравлю молодых.

— Да ты послухай, Ваня, — перебил его Ступин. — Жених-то, Кеха, пропал.

— Как пропал? Говори толком.

— Я и говорю. Ты двери отопри, а то много через форточку натолкуем.

Участковый натянул брюки, обулся на босу ногу и вышел в сени. Полуночники ввалились в избу. Со Ступиным пришли Кешины дружки. Говорил старик, они поддакивали и кивали. Строгая серьезность была на их захмелевших лицах. Парни понемногу начинали трезветь. Впрочем, участковый не приглядывался — так ему показалось: начали трезветь. И невозможно было разглядеть этого при умирающем свете огарка. Хоть дизелист накануне и посулил крутить движок всю ночь ради свадьбы — электрического света давно уже не было...

Иван зажег выручалку — десятилинейную лампу. За окнами стало черно.

— Седайте, — предложил Иван, указывая гостям на лавку.

На миг его взгляд задержался на одном из дружков. Изможденное лицо с запавшими глазами показалось незнакомым. Но уже в следующее мгновение участковый узнал парня — то был Юра Шиляк, леспромхозовский механик.

— Дело-то, вишь, особое, — начал объяснять Ступин, примащиваясь на лавку. — Кеха-жених, стало быть, он... этакий, — дед повертел растопыренными пальцами у себя над ухом. — Он завсегда был с вывертами. Мало ему по-людски на свадьбу явиться — вздумал на лыжах. Дескать, лыжи — по-современному, двадцатый век. Будто этот... олимпиец. Пока, мол, в объезд крутите, на сопку взбираетесь, я — прямиком через хребет, опережу вас. Это он имя говорил, — указал Ступин на молчаливых дружков. — Сам прийти поленился. Ты бы, Ваня, фортку захлопнул. Вона как сквозит — занавески полощет. Опять надует мне в ухо, как под Николу зимнего.

Иван подошел к окну, закрыл форточку. Просторные без портянок сапоги хлябали на ногах. По пути взглянул на Шиляка. Ничего примечательного, особенно сейчас, в лице механика не было — такой он всегда. Красавчик! Ему бы еще голос да в телевизор его пустить — девки бы вовсе с ума посходили. Вот только изможденный он, будто уработался. Небось успели подзаложить, хотя и без жениха свадьба.

— Ну и что дальше, деда? Кеха на лыжах побег, невтерпеж стало... Издалека?

— Из Петляево, от станции. Сам через сопку на лыжах, а их, — Ступин опять показал на дружков, — ко мне в кошевку. Костюм свой новый имя бросил, дескать, на месте переоболокусь.

— Думали, правда, опередит нас. Куда там. — Голос у Юры Шиляка совсем не песенный — с хрипотцой. Один только голос и подводит парня. Другой бы ему голос — и артист.

— Час-второй подождали, — подхватил Ступин. — Гости истомились. Без жениха какое застолье? В Петляево звонили, справлялись, может, беда какая: лыжи сломал — назад воротился или того хуже, ногу подвернул...

— Ну ты сказанешь, деда. Кеша Анкудинов ногу подвернул? — Иван потянулся, зевнул. — Явится. К Октябринке он и без ног приползет. Идите-ка вы, братцы, к себе — я досыпать лягу.

Неожиданная мысль пришла участковому: дед Ступин и Кешины дружки сговорились разыграть его, чтобы заманить на свадьбу. Гости сейчас ждут их, заранее хохочут над облапошенным участковым. Знают, что иначе его не заманишь на гулянку — будет отнекиваться.

— Ну ты, однако, и этот... как его — бюрократ, — рассердился Ступин.

«Нет, не разыгрывают», — решил Иван.

— Думаешь, полушубок тебе казенный дали, так и власть стал? Ты должен представить жениха в лучшем виде. Октябринка с ума сходит, взбрело ей: «Убили Кешу!» Ум у нее помутился. Шутка ли, жених пропал? Такое разве в спектакле бывает. А для нее какой спектакль? Свадьба, поди.

— Вот то-то и оно — не спектакль. Ладно уж, все равно теперь не уснуть.

Иван сбросил сапоги, начал обуваться заново. Гости вышли из дома, слышно было — топтались, разговаривали во дворе.

За перегородкой скрипнула койка — тетка Ира поднялась с постели. Полуночники разбудили и ее.

— Можно к тебе, Ваня? — заглянула она в дверь и вошла, не дожидаясь разрешения. — Ты, Ваня, хорошенько приглядись к механику,— зашептала она. — Он загубил Кеху, боле некому.

— Ладно, теть Ира, пригляжусь, — обещал Иван.

С прошлой весны, когда Юра Шиляк пристрелил ее шкодливого кота Тимошку, тетка склонна была подозревать леспромхозовского механика во всем, что было и чего не было.

— Ты бы и сам поостерегся, Ваня.

— Ладно, остерегусь. Вот он мой сторож, — хлопнул Иван по кобуре.

Тетка покачала головой, явно не довольная легкомыслием своего постояльца.

* * *

В доме Ступиных было не весело, будто не на свадьбу сошлись, а на поминки. Октябринка, измученная и заплаканная, все еще в свадебном платье, забилась в угол, продолжала реветь. Ее по-детски обиженное лицо выглядело некрасивым. Измятую фату она держала в руке вместо платка, вытирала ею слезы. Иван только взглянул на нее, расспрашивать не стал. Ничего не могла она прибавить к тому, что он уже знал: своего жениха Октябринка не видела со вчерашнего вечера.

Из гостей лишь самые бесцеремонные сидели еще за столом — им все равно было, с женихом или без жениха.

Мать невесты показала участковому ненадеванный Кешин костюм, купленный накануне. Никаких других вещественных доказательств, что жених был, в доме не нашлось.

Дед Ступин и дружки выжидающе смотрели на участкового. Иван притворился, что не понимает их. Ему хотелось, чтобы кто-то другой, не он, сказал: «В Петляево надо ехать — оттуда искать по следу».

— И гадать нечего — едем в Петляево, — сказал наконец Ступин.

— В Петляево так в Петляево, — принял Иван подсказку.

— Оттуда по следу искать надо.

— Нету его! Сердце мое чует — нету, — запричитала вдруг за стенкой Октябринка. И понесла несусветное: — Я его убила! Ой, какая я подлая! Под-ла-я!

Подружки утешали ее, уговаривали.

Пока Ступин распрягал коней, Октябринкина мать поднесла Ивану.

— Да ты че придумала, Фекла Андреевна. На службе я. Нельзя.

— А то я не понимаю — на службе. Так ведь пока до Петляево доберетесь, тверез будешь. Выпей для сугрева.

— Разве что для сугрева, — уступил Иван.

Но только пригубил, как вспомнил, куда они сейчас поедут и с кем он там увидится.

— Не, — решительно отставил он водку. — Ты, Фекла Андреевна, не обижайся. Вот разыщем Кешу, доставим на место, тогда....

Дед Ступин шумно распахнул дверь, запустил в избу холод.

— Готовы аспиды, — объявил он, хлопая руками в верхонках.

Кони у деда Ступина не свои — полагались ему как егерю. Больше-то в деревне почти не осталось лошадей. Вместо них завели мотоциклы, а кто и машину. Только сейчас, в морозы, редко у кого на ходу эта техника. Так что на конях они скорее прибудут в Петляево.

Иван сел в середку, с боков втиснулись дружки, оба в дохах. Дед устроился в передке. Медвежий тулуп на нем черной горой заслонил от участкового половину звездного неба.

Ельник начался сразу за поскотиной. Сквозь темную хвою мигали разноцветные звезды. Глухие пади утопали в заснеженной мгле. Лунный свет искрился, бежал по молчаливым сугробам. Тишина обступила проселок. Холод стремился навстречу кошевке из сумрака низин. Иван прятал лицо в поднятый воротник казенного полушубка. Дружки с обеих сторон привалились на него, захрапели. Он тоже было задремал под чистый звон одинокого колокольчика.

Внезапно встрепенулся, будто кто подтолкнул его в бок. Вспомнилось лицо Юры Шиляка, каким оно увиделось в первое мгновенье. Вернее, вспомнилось чувство, которое он испытал. Нечто странное и чуждое на одно лишь мгновение проглянуло тогда в знакомых чертах. Какая-то отрешенность, углубленность в себя. Таким Иван никогда прежде не видел Юру.

Впрочем, у него есть повод задуматься.

Сейчас сонный Юра Шиляк навалился на Ивана справа, тяжелая, безвольная голова давила на плечо. Иван плечом же отталкивал ее. Недолгое время Юра держался прямо, потом голова его снова начинала клониться.

Взбирались на гору. Лошади перешли на шаг, Ступин не понукал их. Впереди сквозь редеющий березняк из глубины синего неба пробивались мигающие огни — приносили на землю трепетный свет неведомых миров. В последнюю зиму Иван запоем читал фантастику. Не мирное ночное небо виделось ему над заснеженной тайгой, а чудный космический мираж.

Он встряхнулся. Нужно не об этом думать. Составить план, с чего начинать, когда приедут в Петляево. Сколько времени прошло с тех пор, как Анкудинов встал на лыжи? Часов семь-восемь! Март уже начался, а какой холодище. Все тридцать! Не меньше. Это днем десять-пятнадцать по сводке, а ночью... На Кеше свитер и лыжный костюм. За восемь-то часов можно в сосульку превратиться. Если с ним случилось что на лыжне, так только костер и может спасти. Да ведь сейчас в тайге и костер не вдруг разведешь. Было же в позапрошлом году — и не в марте, в мае — двое горе-охотников заблудились. Повалил снег, костер не смогли разжечь — все спички исчиркали впустую. Когда их нашли, они уже окоченели. Правда, то были не местные, приезжие, с запада. Кеша — коренной таежник. С ним такого не случится.

Подумав об этом, Иван начал поглядывать в сторону от проселка — не поблескивает ли где. Как раз здесь, на перевале, лыжня близко подходит к дороге. Но справа ничего не видно — одна темень. Зато слева начало светлеть. Снова посмотрел направо: березы и те кажутся черными. А чуть дальше в глубь леса — вовсе непроницаемо. Где-то в пади, на самом ее дне у наледи, сейчас клубится туман, ползет из низины воздух, пропитанный морозными иглами. Запросто можно окоченеть.

Нет! Что угодно, только не это. Не таков Кеша Анкудинов. Ивану тут же вообразился другой исход, куда более вероятный. Приедут в Петляево, а там их ждет новость — нашелся Кеха. Не снимая тулупов и полушубков, все четверо ввалятся в контору поссовета. На рабочем столе сидит Кеша Анкудинов. В одной руке — кружка с дымящимся горячим чаем, в другой — телефонная трубка. Кеша, не отрываясь от телефона, — весь поглощенный тем, что слышит в трубке, — кивает вошедшим, ставит кружку на стол, по очереди пожимает руки, продолжая изредка говорить что-нибудь невразумительное:

— Ну да... Так ведь... Ты должна понять... У меня...

А на другом конце провода, все еще не придя в себя, сотрясаясь от счастливых, облегчающих рыданий, никак не может совладать со своим голосом, что-то бессвязное, укоризненное наговаривает и наговаривает Октябринка.

— Ну вот, деда, принимай свою потерю, — скажет Иван.

И вдруг он заметит взгляд Юры Шиляка, кривую усмешку, скользнувшую по его губам. Сколько же воли и скрытой силы потребовалось тому, чтобы подавить свои чувства — обиду и ярость отверженного?

Еще два года назад кто бы мог предположить, что именно возле Октябринки будут увиваться двое таких парней. Да вокруг каждого из них сами девки могли табуниться. Девки не чета Октябринке. Будь на ее месте старшая сестра Светка — другое дело. Светка — красавица, под стать Юре Шиляку. А Октябринка... И смотреть не на что: ни ростом не удалась, ни лицом. А вот надо же — завлекла сразу двоих. А после, глядя на них, начали липнуть другие. Правда, у них шансов не было, все сознавали, что Октябринка выберет либо Юру Шиляка, либо Кешу Анкудинова. Большинство склонялось в пользу Шиляка. Анкудинов Кеша, хотя и бравый парень и умелец на все руки, но рядом с цыганисто кудрявым и чернобровым леспромхозовским механиком как-то тускнел. Но Октябринка предпочла Кешу.

Всего неделю назад состоялся между ними окончательный сговор, и свадьбу тогда же назначили скоропалительную. И в тот же вечер парни разодрались. За Иваном бабы прибегали, чтобы разнял. Жестоко дрались. Не из тех Юра Шиляк, кто может снести такую обиду. Бабы в деревне после такой драки так и поговаривали про Шиляка:

— Прикончит он Кеху. Из-за угла.

Почему-то все были убеждены: прикончит, и непременно из-за угла.

Но ничего не случилось. Буквально в канун свадьбы соперники помирились и вчера вместе ездили в райцентр. Юра Шиляк помогал жениху выбирать свадебный костюм и подарок невесте. Участковый все же задремал — укачало, когда кошевку покатило вниз по извивам длинного спуска. Открыл глаза внезапно — сани занесло на повороте, чуть не опрокинуло. Пробудились все трое. Дед Ступин, неповоротливо застывший в передке, оглянулся.

С косогора открылась низина, показались заспанные, придавленные снегом избы и немного поодаль за ними кривулина железнодорожной насыпи. Сквозь поредевшую темень красной головешкой светился огонь семафора. Откуда-то неразличимо приносило гул идущего товарняка.

Тишину нарушили собаки, забрехали все разом. Донесло сиплый гудок электровоза. Давно уже этот звук стал здесь обыденным, но все равно слуху таежника он чужд. Впрочем, это, может быть, потому, что Иван не привык к нему — в Усово хрип электровоза не слышно. Хоть напрямую от станции нет и десяти километров, но Кедровый увал надежно заслонил их от шума, обычного на железной дороге.

Подкатили к дому Парамона Анкудинова, Кешиного дяди. Хозяин спросонок удивленно глядел на ранних гостей. Стосвечовая лампочка, висевшая без абажура и плафона, обжигала глаза. Хорошо им тут, рядом со станцией: в любое время суток свет. Прежде Ивану в голову бы не пришло позавидовать петляевцам. Это теперь, когда он поступил в университет на юридический заочный, ему понадобился свет по ночам.

— Где Кеха, жених? — не поздоровавшись с хозяином, накинулся на него Ступин. — Шутки играть вздумали, над Октябринкой изгаляться!

Он озирал избу так, словно и впрямь рассчитывал найти потерянного жениха, который запрятался где-нибудь в углу.

— Где ему быть? — недоумевал Парамон. — На свадьбе. Нас со старухой звал. Собрались было... — Но не договорил, махнул рукой, указывая в сторону светелки, где за ситцевой занавеской стояла кровать и где сейчас, судя по этому жесту, была хворая жена Парамона.

— На свадьбе! — возмутился дед. — К вам разве из конторы не прибегали, не сказывали — потерялся жених?

— Прибегали. Так не поверили. Думали, шуткуют.

— Шуткуют! — вовсе взорвался Ступин. — Нету Кехи, потерялся! Какая свадьба без жениха?

— Ладно, деда, не кипятись, — остановил его Иван. — Начнем по порядку.

Собственно, с чего следует начинать, он не знал. Отправил дружков на станцию, чтобы позвонили оттуда в Усово. Он еще надеялся, что Кеша отыскался.

Лишь теперь, когда дружки ушли, их шаги затихли в отдалении, и дед Ступин угомонился, не наседал больше на Парамона, из светелки стал слышен тихий голос тетки Дарьи:

— Вань, а Вань, — звала она.

Участковый откинул занавеску, прошел в комнату. Голова тетки Дарьи была повязана платком.

— Чего с Кешей? — спросила она.

— Найдется, — заверил Иван.

— Боюсь я, Ваня, худо бы не было. Эта бесстыжая стравила парней — обоим подмигивала, завлекала. Говорили ей: не доведет это до добра.

Иван помялся, переступая с ноги на ногу. Вот и тетка Дарья во всем винит Октябринку — стравила парней. Про себя подивился: откуда жене Парамона известно все. Не ее же молчун-муж приносит новости. А сама Дарья уже полгода не выходит из дому. Подружки навещают... И тут же пришло в голову, что вот точно так же тетке Дарье перескажут все сплетни про них — про него, участкового, и про учительницу из интерната Галину Александровну, Галю. И сегодня он сам даст повод для сплетен. От здешних женских глаз ничего не скроешь: все видят, обо всем догадываются. И никого он не обманет, сделав вид, будто свиделись они случайно, так обстоятельства сложились.

— И куда он спешил, ровно кто гнался за ним, — продолжала Дарья. — Времени не нашел заглянуть. Этого черта нездешнего послал родную тетку на свадьбу пригласить.

Иван не сразу сообразил, кого назвала она чертом — Юру Шиляка.

Вернулись дружки. Нового ничего не принесли. В Усово Кеша Анкудинов не появился. Медлить нельзя — нужно идти по следу, искать его на лыжне.

Теперь Иван уже рассуждал по-другому. Про себя ругал Ступиных и всех свадебных гостей. Нужно было немедленно, как только дед с дружками приехал в Усово, бить тревогу. Дотянули за полночь. Он и себя корил: отнесся к известию о пропаже жениха несерьезно, думал, с ним шутки шутят. Сразу надо было из Усово выйти кому-то по лыжне. Неизвестно, на каком отрезке с Кешей случилась беда. Что случилась беда, он теперь не сомневался.

С трудом дозвонился до районной милиции. Рассказал обстановку. За полтора месяца, как он заступил участковым, это был первый случай, когда ему пришлось звонить в район по срочной надобности. Иван изо всех сил старался не быть многословным, изложил только самую суть, коротко и ясно. По крайней мере, самому так казалось — коротко и ясно.

— Что собираешься делать?

— Идти по следу.

На другом конце провода немного помедлили, что-то взвешивали в уме.

— Лады, — немного спустя произнес дежурный. — Держи нас в курсе. Будем ждать звонка.

Кому вместе с ним идти по следу, было ясно — Юре Шиляку. Второй дружок Вася Коряжин на лыжах не ходок. Снаряжение попросить в интернате — не должны отказать.

— В понятые пригласим Хворостову Галину Александровну.

— Да забери ты их обоих, — взмолился дед Ступин. — А то Галку Хворостову придумал... Глазами будете друг на дружку постреливать.

— Ты, деда, говори, да не заговаривайся. Не на прогулку пойдем.

— Да мне, хоть с кем иди. Коней жалко.

Ночь была на исходе, вышли из дома Анкудиновых. Почти всюду топились печи. Пахло непривычной для тайги гарью: в Петляево, пользуясь близостью станции, многие жгли уголь, дровами только растапливали. Старую русскую печь почти нигде не увидишь — поубирали, сложили плиты. Неприступным оборонительным валом возвышалась на задах деревни насыпь — железнодорожная ветка вела к лесопогрузочной платформе. Сейчас там громоздился черный остов брошенного склада.

Учительницу Хворостову, как и рассчитывал Иван, застали дома: было воскресенье. Она давно поднялась. На столе перед ней лежала кипа ученических тетрадей. Рядом пустая кружка с остатками парного молока и надкушенная горбушка. Галя была в вязаной кофте, толстой суконной юбке в крупную клетку и в пимах-обрубках на босу ногу. Увидев нежданных гостей, застеснялась, спрятала ноги под стол.

— Мы к вам, Га... — участковый на мгновенье замялся: при посторонних неудобно было называть ее просто по имени. — Мы к вам, Галина Александровна, — сказал он. — Кеша Анкудинов потерялся.

— Кеша Анкудинов?.. — недоуменно спросила учительница.

— Женится он, — объяснил Иван. — На свадьбу вчера вечером вышел, еще засветло... — Он обернулся за поддержкой к Юре Шиляку.

— Засветло, — подтвердил тот. Помедлив, поправился: — Смеркалось.

— Все равно, вечером вчера, — с нажимом произнес Иван. — Вышел от вас на лыжах прямиком через Кедровый. А в Усово не пришел.

— Это что же такое? — Она поглядела на окно, на синие наплывы инея. Забыла про свои обрубыши, вышла из-за стола. — Где же он? Ой, да вы присядьте. Хоть на скамью. А то стулья принесу, — метнулась было в другую комнату.

— Никаких стульев, — замахал участковый руками. — Некогда рассиживать. Если вы согласны быть понятой, собирайтесь с нами. Выйдем по следу на лыжах. Вы у нас лучшая лыжница. И занятий у вас сегодня нету.

— Ну уж и лучшая, — запротестовала Галина Александровна. — Повезло: шестаковские не выставили своих. — Собрала со стола тетради, унесла в другую комнату. — Мигом переоденусь, — сказала из-за перегородки. — Ой! Это я так и щеголяла перед вами в пимах! Ужас!

— Ничего ужасного, — успокоил ее Иван. — Вам в пимах личит.

— Ой, какая же я дура! Тут человек потерялся...

Участковый тоже смутился: не время для этого. Больше всего неуместность их легкомысленного поведения подчеркивало сосредоточенное, неулыбчивое лицо Юры Шиляка. Он как стал у порога, так и не шелохнулся.

Вскоре вышла Галя. Лыжный костюм и красная спортивная шапочка сделали ее похожей на подростка. Сознавая ответственность выпавшей ей роли, она держалась серьезно.

— Мама! — крикнула она. Присутствие Галиной матери в доме выдавал только шорох по ту сторону заборки. — Я ухожу. Надолго.

Мать что-то сказала ей негромко. Вышли в сени. Галины лыжи были здесь.

— Смазывать не буду. По сегодняшнему морозу на старой смазке покатит хорошо.

— Нам с Юрой нужно лыжи раздобыть. Кто у вас в интернате ведает инвентарем?

— Ключи у меня. Я захватила. Найдутся для вас лыжи.

— Честно говоря, я на это и рассчитывал, — признался Иван.

— Подберем ли ботинки по ноге? — усомнился Юра.

Голос прозвучал негромко, с потугой, будто ему что-то мешало в горле.

— Подберем, — заверила Галя. — Акселераты в старших классах ростом не меньше вас.

Вышли за ворота. Посреди деревни, возле дома Анкудиновых, все еще стояла кошевка. Дед Ступин и Вася только показались из калитки. Стало много светлей. Можно было различить масть коней: коренник серый, пристяжка буланая. Ночью оба коня казались одинаковыми.

— Я с ними вернусь. Не смогу на лыжах, — внезапно заявил Юра.

— Почему? — поразился Иван.

— Не смогу, — не захотел объяснять Юра.

Что-то непонятное творилось с ним: он не смотрел в лицо участковому, отводил глаза.

— Ты же лыжник! Крепления бы не подвели, так...

— Я вторую ночь не сплю.

— Вторую?!

— Накануне ночью все дрова у Настасьи переколол. Она пристала: «Уедешь, а мне избу топить надо. Кто дров наколет? Колотые все сжег». Неловко стало — переколол ей всю поленницу, — объяснил Юра.

— Зачем же сразу всю? Целую ночь хлестался?

— Почти до утра. А утром с Кешей в райцентр подались...

— Не можешь, так не можешь...

Вдвоем смотрели вслед Шиляку. Тот спешил, боялся как бы кошевка не уехала без него.

Надо было что-то придумывать. Иван вовсе не прочь был пойти вдвоем с Галей, но ведь после сплетен не оберешься. И порядок требует. Да и мало ли что ждет их на лыжне.

На крыльце дома, мимо которого шли, Иван увидел охотничьи лыжи, подбитые камысами.

— Может быть, здесь и найдем понятого, — сказал он, сворачивая к чужой калитке.

Ему нужно было хотя бы попытаться. После в деревне будут знать и об этой калитке.

Видно, уже недавно утром через деревню прошел грузовик — глубокие вмятины от протекторов остались на снегу. А немного в стороне колея вовсе изжевана машинными колесами — здесь грузовик и развернулся. Чей это был дом, Иван не знал. В Усово и в Ельниках бывал у всех, а здесь на станции хорошо знал только живущих на старой улице. В новых домах народ постоянно менялся.

Из темного чулана пахнуло чем-то знакомым. Иван не стал задерживать на этом внимание. Распахнул дверь в избу и увидел кладовщика Вялых. Вот, оказывается, к кому они нагрянули. Теперь участковый не сомневался, что идти по лыжне им предстоит вдвоем с Галей — Вялых не пойдет. Тот стоял лицом к вошедшим, квадратные плечи заслонили свечной огарок. Почему-то электрический свет не включили. Из-за этого невозможно было разглядеть лица Вялых.

— Здравствуйте, Филипп Иванович, — сказал Иван и машинально пошарил рукой справа от двери — выключатель был здесь.

Вспыхнула лампочка. Узнав участкового, кладовщик побледнел.

— Ночью спали? — спросил Иван.

— Спал, — помедлив, ответил Вялых. — Чего же еще ночью делать?

Он покосился в угол за печь. Галя кинула взгляд туда же и увидела поблескивающие вороненые стволы ружья, прислоненные к стене. То ли на охоту собрался, то ли с охоты вернулся. Здесь не принято держать ружье на виду. Это приезжие, городские могут для форса повесить на стену, как украшение, а местные прячут подальше с глаз.

— А я вот не выспался, — сказал Иван. — Среди ночи подняли. В понятые хотим пригласить вас, Филипп Иванович. На лыжах отправимся по следу.

— По какому следу? — насторожился кладовщик.

— Анкудинов Кеша, жених, потерялся... — начал рассказывать Иван.

Услыхав в чем дело, Вялых внезапно обрадовался.

— Коли надо — какой разговор, — засобирался он.

— Вы бы чего на дорогу пожевали, — встрепенулась хозяйка. — Долго ли сготовить...

Она внезапно осеклась, Иван мельком перехватил недобрый взгляд, каким наградил свою супругу кладовщик.

— Люди по этакому делу собрались, а ты пристаешь! — укорил он.

Чуть ли не силком выпроводил гостей на крыльцо. Сам на минуту вернулся в избу — назад вышел с ружьем.

— Не привык в тайгу без нее, — похлопал он рукавицей по двухстволке.

Расстаться со своими унтами, сменить их на лыжные ботинки он наотрез отказался. С трудом подобрали ему лыжи с мягкими креплениями.

* * *

Сиреневый утренний разлив плавал над сопками. Невидимое еще солнце осветило тайгу, заголубели снега. Лишь в глубине падей неясно, густыми смутными волнами темнели сугробы. Лыжня между соседними деревнями пробита хорошо: по ней всю зиму бегали старшеклассники, тренировались. След Кешиных лыж слегка запорошило.

Шли лыжа в лыжу: впереди участковый, за ним кладовщик, последней — Галя. Ей видно квадратную спину Вялых и копну беличьей шапки. Галя шла легко, свободно могла бы обогнать мужчин, поэтому палками не толкалась — несла их на весу. У нее, пока надевала лыжи, закоченели руки, кончики пальцев до сих пор пощипывало.

Ее обрадовало внезапное приключение. Жаль только, над тетрадями придется корпеть ночью. Что с Кешей Анкудиновым стряслась беда, она мысли не допускала. Придут в Усово, и все выяснится.

Раздражал ее только Вялых. Лучше, если бы третьим был кто-то другой, не он. Она с прошлого года невзлюбила его. До этого не сталкивалась близко. В интернате заболел завхоз, и ей поручили привезти продукты для столовой. Вялых сидел в сторожке при складе. Он встретил молоденькую учительницу прицельным взглядом своих дальнозорких глаз, с плотоядной ухмылкой уставился на ее коленки в капроновых чулках.

— Не холодно?

— Не холодно.

— Может, чайку горячего? Не побрезгаешь со стариком?

— Не за этим я. В столовой продукты ждут.

— Ничего. От них не убудет — дождутся. Почаюем, потом мигом отпущу. Можно и окромя чаю чего найти. Как пожелаете? Вино есть сладкое.

Галя тогда разозлилась, не солидно, не по-учительски хлобыстнула дверью. Потом ждала Вялых на осеннем ветру у склада.

Он долго копошился с амбарным замком. Накладную писал медленно, то и дело поправлял очки — одна дужка у них плохо держалась. Когда отпускал масло, сказал:

— Можно и не по строгости вешать, если любезность будет встречная. Дверью-то зря хлопнули. Недолго и с петель сорвать. С Филиппом Ивановичем лучше не ссориться — еще пригожусь. Не такой уж я старый, ежели приглядеться.

— Отпускайте быстрее — лошади ждут.

— А кони подождут. На то она и скотина, чтобы ждать.

Сейчас он шел впереди. На лыжных задниках можно было разглядеть заводское клеймо. Одно он верно сказал про себя: не такой он старый, если приглядеться. За пятьдесят ему уже давно, а шагает легко, без натуги.

Она не заметила, как согрелись руки. Стало совсем светло. Над спиной Вялых обозначились черные стволы, видно даже мушки. На ходу он нет-нет да и поправит приклад ружья.

Пересекали логотину. Из падей тянуло стужей. Галя обрадовалась, когда снова поднялись на гору: воздух здесь был заметно теплее. В безветрие всегда так. Лес стал мрачней, гуще. Теперь вокруг были не сосны и березы — большие кедры. Медвежья глухомань! Ей вообразилось, как вчера в сумерках здесь бежал Кеша. Один. Мог встретить медведя. Шатуна, поднятого из берлоги взрывами изыскателей. Они недавно бабахали где-то поблизости. Ей стало не по себе. Было ли у него ружье? Навряд ли.

Тут же она подумала: лучше, если бы у кладовщика не было двухстволки. С ружьем он казался ей опасным. Хватит того, что у Ивана пистолет.

Непонятно было, почему давеча, когда они нагрянули в избу, Вялых так переполошился? Он как будто стремился поскорее вытурить их из дома. Поэтому сразу и согласился идти с ними. Навряд ли он сделал это по охоте — была какая-то причина.

Опять спустились в низину. Лыжня пересекала осинник. Голые стволы зыбкими былинками тянулись вверх. Справа сквозь березовую чащу свежо голубело рассветное небо.

Снова подъем-спуск... Лыжи скользили хорошо, отдачи не было. На спуске она чуть приотстала; боялась — кладовщик упадет, и она наедет на него. Но Вялых держался на лыжах уверенно. Чуть только притормаживал палками на крутизне.

Начало весны никак еще не угадывалось в лесу. Нетронутые пласты сугробов лежали в падях. Лишь на пригорках немного осевший снег вокруг деревьев указывал места будущих проталин. Пересекли ложбину и с разгону влетели на взгорок. Здесь начался сплошной кедрач. Это было любимое Галино место. Теперь лыжня должна повернуть влево, пересечь несколько увалов, затем круто, как в прорву, оборваться в глубокую падь, на дне которой спряталось Усово.

Мужчины впереди нее остановились. Ей почудился удивленный возглас. Вскоре она настигла их. Оба дышали часто, напряженно, сизый пар поднимался над их ушанками.

В двух шагах впереди Ивана, на обочине лыжни, из сугроба торчали лыжи, воткнутые задниками в снег. Тут же между ними — палка. Вторая лежала на снегу поодаль. Вправо от лыжни по целику тянулась неровная цепочка следов. Кеша Анкудинов не то убегал от кого-то, не то гнался за кем-то. Непонятно было, зачем он бросил лыжи — на них ему легче было дойти до проселка. Видно, случилось что-то особенное — некогда было раздумывать.

— Медведь! — выдохнула Галя. — Медведь за ним гнался.

— Медведь, — усмехнулся кладовщик. — Где он, медведь, — по воздуху летел? Леший, поди, гнался.

Галя промолчала. Вялых прав: на снегу остались бы медвежьи следы. Но после этого кладовщик со своим здравомыслием стал еще больше неприятен ей. Он влез было лыжами на след, оставленный Кешей.

— Филипп Иванович, не затаптывайте! — потребовал Иван, и Вялых неохотно отступил в сугроб.

Из полевой сумки Иван достал фотоаппарат и линейку. Линейку бросил на снег рядом со следом. Сделал несколько снимков из разных положений.

Наверное, он долго мог изучать следы, но подстегивал мороз. На ходу они разогрелись, не замечали — другое дело без движения. Вышли к проселку, двигаясь вдоль цепочки Кешиных следов. Между лыжней и дорогой было чуть больше ста метров. Там, где снег был неглубоким, отчетливо виднелись вмятины от треугольных каблуков лыжных ботинок.

— Держитесь на обочине, — попросил Иван.

Собственно, не так уж много следов было на дороге: узкие — от полозьев кошевки, шлепки от лошадиных подков и поверх них, все перемяв и нарушив, — узор автомобильных протекторов. Грузовик прошел недавно. Куда исчезли Кешины следы, было непонятно. Удалось обнаружить еще отпечаток мотоциклетной шины. Там, где по нему не прошла кошевка и грузовик, видно было — след давний, присыпан порошей.

Прошли вдоль дороги в обе стороны — Кешиных следов нигде не нашли.

— Сел на попутную машину, — решил Иван.

— Г-мм, — произнес Вялых.

В его голосе Гале почудилась насмешка. Она взглянула на Ивана, но тот вроде бы и не слышал ничего. Брови и ресницы у него облепило инеем, и в этом голубоватом обводе ярче обычного светились его глаза. Она подумала, что и у нее должны быть такие же брови и ресницы и он тоже видит ее в этом морозном украшении.

Полушубок на спине Ивана вздыбился горбом, пряжка сместилась на бок. Он напрасно шарил рукой, хотел поправить кобуру — недотянулся. Вялых снял ружье. Приклад плотно лежал на его ладони. Темные западины стволов скользнули по затылку участкового. Галя едва не вскрикнула. Кладовщик повесил ружье стволами вниз. Наверное, в этом ничего особенного не было: просто так ему удобней. Галя не хотела быть мнительной. Ведь из того, что Вялых неприятен ей, еще не следует, что на уме у него дурные намерения. Но лучше, если бы у него не было ружья. Ее тревожило, что пистолет у Ивана не под рукой. Почему он не поправит кобуру?

Вялых достал кисет, набил трубку. Иван снял лыжи, обочиной направился вдоль дороги к развилке, узнать, куда повернула машина: в Усово или в Ельники. Галя тоже сбросила лыжи. Решила догнать его, подсказать про кобуру. Но и Вялых увязался следом за ними.

Послышался скрип полозьев.

— Едут, — сказал Вялых, дохнув табачным дымом в Галин затылок.

Иван сам услышал приближающуюся кошевку. Минут пять осталось им еще, чтобы подняться на хребет. И вчера вечером Кеша Анкудинов должен был опередить лошадей, раньше их выйти на дорогу. Почему седоки не видели его? Получалось нечто загадочное. Куда он исчез? Выходит, он почему-то отстал — кошевка проехала раньше. Только так. Но почему он, уже достигнув вершины — оставалось скатиться под гору, — вдруг сбросил лыжи и побежал на дорогу? Впрочем, побежал, не скажешь, скорее побрел. Может быть, он и верно повредил ногу и не захотел рисковать — спускаться по извилистой лыжне в потемках. И по этой же причине отстал от лошадей. Но ведь прошла целая ночь! Ползком можно было доползти до Усово. Да и попался бы он им навстречу, когда сюда ехали. Может, окоченел, свалился на обочине, не было сил голос подать, когда проезжала кошевка? Они трое спали. Дед Ступин тоже мог задремать. Проехали мимо, не заметили.

Или же его подобрал мотоцикл? До развилки осталось немного. Сзади теперь уже отчетливо слышалось повизгивание полозьев и заглушенный снегом цокот лошадиных копыт.

Несколько темных крапин на снегу привлекли внимание. Иван склонился над ними. Кровь! Он прошелся еще немного — посреди дороги алело пятно размером с верхонку.

Галя тоже увидела кровь, увидела, как алое пятно очутилось у Ивана в руках. Она в ужасе зажмурилась. А когда открыла глаза, ей всюду почудилась кровь: на снегу, на деревьях, на плечах милицейского полушубка. Кровяная лепеха все еще была в руках у Ивана. Это была газета, измятая и пропитанная кровью. Типографские строчки ясно проступали сквозь красное. Иван хотел распрямить газету, но она смерзлась, стала ломкой.

— Убили Кешу! — в ужасе выдохнула Галя.

— Кровь, так и убили? — бесчувственно и жестоко просмеял ее Вялых. Выпустил дым из ноздрей. Сейчас Галя впервые заметила, какие они у него широкие и волосатые. Как у лешего.

Иван аккуратно сложил газету, обернул ее носовым платком и спрятал в карман. Делал это медленно и совсем машинально. В уме рождалась догадка.

Подъехал Ступин. Заиндевелые морды лошадей дышали паром у самого плеча Гали. Лошади принесли с собой теплый запах пота и конюшни.

На месте, где лежала газета, остались пятна, просквозившие снег. Ступин и дружки вышли из саней. Юра Шиляк очумело смотрел на кровь. Его лицо изображало полное недоумение. Таким Галя еще никогда не видела его. Совершенно тупое, бесчувственное лицо. Он ни слова не слышал из того, что говорил Иван — тот рассказывал про лыжи, найденные в сугробе, про следы, увиденные на дороге.

— Откуда кровь?

Видно было, что кровавые пятна на дороге озадачили Юру, вышибли его из ума.

В самом деле, откуда кровь? Ближний из кедров хвойной тенью накрыл дорогу. Сколько же лет этому великану? Все сто! Возможно, это не первая кровь, пролитая под ним. В гражданскую войну здесь немало полегло. Могучий ствол в панцире огрубевшей коры недвижим. Немного выше человеческого роста дерево нещадно били колотом — старались шишкобои прошлой осенью. Израненная древесина загустела смолевой коростой. Клочок окровавленной бумаги прилип к ней.

— Глядите! — в ужасе воскликнула Галя.

На кедре приклеился обрывок той же газеты, которую подобрал Иван. Скорей всего ветром выдуло из кузова машины. Иначе, как еще бумага могла попасть на ствол.

Все вместе дошли до развилки. Машинный след отвернул в Ельники.

— Поезжайте в Усово, — решил Иван, обращаясь к дружкам.— Звоните в милицию: мол Белых, участковый, докладывает. Обскажите все, как есть. Мы идем в Ельники.

Он снял полушубок, бросил в кошевку. Ремень с кобурой подпоясал поверх форменного кителя.

— И вы бы, Филипп Иванович, сняли шубу — быстрей дойдем.

Вялых пыхнул дымом.

— Меня жареный петух не клевал. Вам торопно, так и бегите. Чего там не видели, в Ельниках? До Усово полтора километра осталось.

— Не полтора — три, — поправила Галя.

— Зато под гору. Вначале узнать: может, нашелся ваш жених.

Что-то он явно темнит. Хочет сбить Ивана со свежего следа. Подозрительный тип. С самого начала его поведение настораживает Галю.

— Вы хоть ружье отдайте им, — сказала она. — Мешает ведь,

— Мешает, — согласился Вялых. — Да только кто мне его из Усово обратно привезет.

Так он и не расстался с ружьем.

Вначале пристроились друг за другом в том же порядке, как шли раньше. Потом Вялых не стал поспевать за Иваном, и Галя обогнала его. Участковый торопился. Изредка оглядывался, убеждался, что она не отстала, и улыбался ей.

Что же все-таки случилось с Кешей Анкудиновым? Видно, ему сильно не терпелось увидеть Октябринку, коли помчался на свадьбу по лыжне — не захотел петлять по дороге. И чем только Октябринка взяла, непонятно? В том же Усово и в Петляево сколько угодно красивых девчат, а два таких парня пристали к ней. Решительно ничем она не выделяется: бесхитростной формы лягушачий рот, пуговичный нос, короткая шея, детская манера размахивать руками... Одно только и есть, что тяжелая льняная коса, свисающая почти до колен, да особенный, обжигающий взгляд. Но, может быть, это теперь и нужно парням? Приелись расписные телекрасавицы, похожие одна на другую. Рядом с ними Октябринка топорно груба. Зато ее ни с кем не спутаешь. Впрочем, не ей, Гале, судить о женской красоте, о том, что влечет парней. Вот Кеша Анкудинов открыл же в Октябринке что-то...

Гале представилось, как вчера в сумерках Кеша поднялся на Кедровый увал — оставалось спуститься вниз, и он в Усово. Но вдруг что-то произошло... Может быть, он услыхал гул мотора и подумал: машина идет в Усово?.. Нет. Не то. Вниз под гору он на лыжах опередил бы грузовик. Что-то другое...

Показались Ельники — тихая таежная деревня вдоль замерзшей речки. Дым над печными трубами всюду стоит прямыми столбиками. Все ее пахотные угодья видны отсюда как на ладони — клиньями заходят е тайгу по двум падям. Без малого два века назад пришли сюда первые поселенцы и облюбовали место. С тех пор и стоит деревня Ельники. Не столько землепашеством занимаются жители, сколько охотой и другим таежным промыслом.

Спуск был извилистый и крутой. Галя видела впереди себя темный китель Ивана, перехлестнутый желтым поясом. На крутом вираже она не совладала с лыжами — врезалась в сугроб. Пока поднялась, Иван уже был внизу. Ждал ее возле зарода. Его глаза светились. Галя поймала себя на том, что она улыбается, и сразу же прогнала с лица неуместную улыбку. Сейчас не время.

Вялых не появлялся. Чтобы не закоченеть, они с Иваном несколько раз пробежались вокруг зарода, промяли лыжню. Видимо, деревенские собаки услыхали их — затеяли дружный перебрех.

Наконец показался Вялых. Он катился медленно, тормозя палками. Втроем вышли на береговой откос. Отсюда видны зады всех дворов. Напротив места, куда они вышли, в чьей-то ограде стояла машина. Утреннее солнце вскользь отражалось от стекол кабины.

— Вроде бы у Поздеевых, — определил Иван.

Задами, через огород поднялись к дому Поздеевых. Никто не видел их. Иван сбросил лыжи, перемахнул через заплот — открыл калитку. Галя и Вялых вслед за участковым прошли во двор. Слышно было, в стайке дышит корова, хрумкает жвачку. Собаки во дворе нет, конура пуста.

Иван вскочил на колесо, заглянул в кузов. Поманил их к себе. Галя по его лицу догадалась: в кузове что-то есть. Иван помог ей взобраться на колесо. В машине лежал запасной баллон, старый брезент, измятое, замасленное ведро, ветошь и соломенная труха. Иван взял щепотку трухи, показал Гале. На соломе запеклась и заледенела кровь. Вялых тем временем взошел на крыльцо.

Иван спрыгнул, в два скачка опередил кладовщика. Почему-то он не захотел пустить его первым в избу.

Втроем вошли в сени. Иван постучал. Никто не ответил им. Сквозь обитую кошмой дверь смутно слышались возбужденные голоса и, похоже, тявкал щенок. Иван оглянулся. Затаенно сверкнули его глаза, особая настороженность и предчувствие было в них. Лицо кладовщика было озабоченно и встревоженно. Он хотел что-то сказать.

Иван рванул дверь и ступил на порог. Галя и Вялых остались за его спиной. Из-за гвалта, который стоял в избе, никто вначале не обратил на них внимания. Трое мужиков сидели за столом. Две поллитровых бутылки были перед ними — одна початая. Соблазнительно пахло жареной свежениной. Пахучий пар поднимался над огромной сковородой посредине стола. Все трое наперебой говорили, стараясь перекричать друг друга. Анна Поздеева, хозяйка дома, чем-то занялась возле печи — тоже не видела вошедших. За столом помимо хозяина Григория Поздеева сидели водитель грузовика, зять Поздеевых, Васька Ухожев, и счетовод Брусницкий. Разговаривали не зло, не ссорясь, только шумно и чересчур горячо. Гвалту прибавляли еще двое пацанов, затеявших возню, и большелапый щенок.

Кладовщик из-за спины участкового делал какие-то знаки, старался привлечь внимание мужиков. Он даже не таился от Гали.

Первым вошедших заметил щенок — затявкал, угрожая цапнуть за ногу.

— Цыц! — обернулся на него Григорий и увидел гостей.

Внезапная тишина установилась в избе. Щенок и тот смутился, перестал лаять.

Трое мужиков за столом переглянулись, испуг и смятение выражали их лица. Григорий Поздеев покосился в угол, и Галя увидела два ружья, прислоненные к стене. Они рядом — только протяни руку. Соотношение стволов не в пользу участкового и понятых. Да еще неизвестно, на чьей стороне будет двухстволка Вялых. Чувство опасности напружинило мышцы — Галя приготовилась напасть на кладовщика, если он вздумает угрожать Ивану с тыла.

Иван скинул с головы ушанку, пятерней причесал взмокшие волосы.

— Здравствуйте, хозяева. Чего затихли? Не рады гостям?

Галя на секунду отвлеклась, а Вялых как раз в это время ступил через порог, скинул с плеча ружье. Она чуть отпрянула — приготовилась толчком сбить его с ног. Но у кладовщика не было дурных намерений: двухстволку он повесил на гвоздь у порога.

— Свеженина, — сказал Иван, поведя носом.

— Мать! — скомандовал Григорий, и хозяйка поняла — засуетилась, достала из буфета рюмки, тарелки, вилки.

Мужики за столом потеснились, освобождая место гостям. Похоже, их больше всего озадачило появление Вялых: они кидали на него недоуменные взгляды. Он что-то маячил им, беззвучно шевеля ртом. Этот немой перегляд между кладовщиком и сидящими за столом видела только Галя.

— Да вы разболокайтесь, гостеньки любезные, — обретая привычную манеру, нараспев ублажала хозяйка. Явное недоумение проскользнуло на ее лице — сейчас лишь она увидела, что двоим не нужно и разболокаться, будто от соседей прибежали. — Уж и не помню, Ваня, когда ты наведывался к нам последний раз.

— Сколько лет, сколько зим, — подхватил Григорий.

— Минутку!

Иван мимо накрытого стола шагнул к двери в соседнюю половину избы. Собственно двери не было — один проем, занавешанный домотканым пологом.

Догадка озарила учительницу. Вот когда все выяснится. Кеша Анкудинов находится в соседней комнате. Раненый или просто пьяный лежит на кровати. А почему так вышло, почему он в чужом доме, вместо того, чтобы быть на свадьбе — сейчас они и узнают.

Иван откинул полог. В комнате, залитой утренним светом, было пусто. Стояли две кровати, обе опрятно застланные, с горами подушек в изголовье. Спрятаться человеку негде. Разве что под кроватью. Иван нагнулся, заглянул и туда. Вид у него был сконфуженный. Возвратились назад.

— Где он? — спросил участковый.

Тяжелое молчание воцарилось в доме. Мужики переглянулись. Брусницкий злобно покосился на Вялых. Тот напрасно пытался знаками что-то растолковать ему.

— Кто он? Чего пристал? — с напускной развязностью спросил зять Поздеевых Васька Ухожев.

— Куда девали его?

— Ты чего, Ваня? — вкрадчиво, стараясь смягчить гнев участкового, спросила хозяйка. — Было бы из-за чего шуметь? Кабы они первые. Сам же он на них и выскочил. Хотели пальнуть для острастки...

Кладовщик Вялых, совсем уже не таясь, делал ей знаки, чтобы молчала.

— А ты, чучел, какого хрена машешь на нее? Я вот те помашу! — взревел Васька Ухожев, вскакивая из-за стола. — Сам, падла, привел их...

— Тихо! — Иван положил руку на кобуру. — Показывайте, где спрятали убитого?

II

На полу лежал бледный прямоугольник лунного света с густыми тенями от крестовин оконной рамы. Иван прислушивался к невнятным ночным шорохам. До света еще далеко. Хотел было чиркнуть спичку, взглянуть на часы, но раздумал. Любой, самый ничтожный звук может разбудить тетку Ирину, а после она и сама не уснет, и ему не даст. Стоит ей услышать, что постоялец не спит, как она тут же засыплет его вопросами. К тому же Иван умел определять время среди ночи по гире на ходиках. У тетки Ирины многолетняя привычка подтягивать цепочку в одно и то же время. И даже в самую темень, когда невозможно разглядеть циферблата, теневой сгусток гири все равно заметен на фоне беленой стены. Нужно было только вносить поправку, учитывать день недели. Старые часы отставали. За неделю набегало четверть часа. Тетка Ирина всегда подводила стрелки в субботу. Завтра — понедельник, и поправку можно не делать. Был четвертый час. По летней поре так уже утро. Но на дворе март.

История ходиков доподлинно известна Ивану. Они висят здесь уже без малого тридцать лет. Появились в послевоенную пору, когда иных часов ни у кого еще и в помине не было — только ходики. У Ирины они висели, и, когда пришла мода на новые заводные часы, часы на батарейках, в деревнях начали стыдиться ходиков — выкидывать. Иринины ходики дождались поры, когда мода на них вернулась. Сюда, верно, еще не дошла, пока только городские начали гоняться за ходиками. Прошедшим летом заезжий геолог пристал к тетке — торговал ее часы, давал за них свои ручные. Только он зря старался, набивал цену. С ходиками тетка Ирина никогда не расстанется. У них особая цена.

Ходики ей подарил сын, Колька. Он учился еще в школе, и из первой своей поездки в город привез матери подарок. Часы тогда стоили немалых денег. Ирина так обрадовалась, что и не полюбопытствовала, где малолетний мальчишка раздобыл деньги. И напрасно не полюбопытствовала. Это был первый и единственный подарок, полученный ею от своего непутевого сына. Больше он никогда ничем не порадовал ее. Школу не кончил, связался с хулиганьем, влип на воровстве. Дальше — больше, пошло, завертело — вовсе сгинул. Ни писем, ни телеграмм не шлет. Иван, когда заступил на должность участкового, поселился в избе у Ирины — она приходилась ему дальней родней, — сам вызвался навести справку, отыскать след пропавшего без вести Николы, своего троюродного брата. И нашел. Но правду не стал говорить — пощадил тетку. Сочинил побасенку, будто ее блудный сын устроился в особо дальнюю экспедицию, откуда почта приходит раз в три года. Да и то писем нельзя писать. Даже и упоминать об экспедиции не разрешается. Врал, а сам краснел — думал, тетка с ходу разоблачит его: «Перестань брехать!» Но той его ложь и была нужна, лила бальзам на ее истосковавшееся сердце. Она с готовностью ухватилась за эту экспедицию, сама навыдумывала подробностей, какие Ивану и не снились. Теперь вот, в последний год, когда телевидение пришло и к ним в Усово, тетка часами просиживала у светящегося экрана. Ее влекли передачи, в которых показывали дальние края и страны. Ее Николка мог служить где угодно: хоть на Курилах, хоть на Галапагосских островах, хоть на Камчатке, хоть в Австралии. Тот самый геолог, который торговал у нее часы, которому она объявила, что и ее сын тоже работает в экспедиции, где-то за двумя полюсами — так и сказала «за двумя полюсами» — напрасно пытался растолковать ей, что такое земные полюса и что никак не возможно быть не только за двумя полюсами, но даже и за одним из них. Глобус принес от соседей. Но тетка и глобусу не поверила, осталась при своем — за двумя полюсами ее шалопай.

Ее, если что втемяшится в голову, никому не разубедить. Какие хочешь, доводы приводи. Вот и вчера:

— Юра Шиляк убил Кеху — больше некому.

И сколько Иван ни спорил, ни доказывал ей, что никак не мог механик убить Кешу Анкудинова, потому что был все время на виду у людей и находился не в том месте, откуда сгинул жених; предупреждал, чтобы не распускала ложных слухов, а то еще в деревне подумают, что это он, участковый, так говорит — тетка Ирина упрямо твердила свое: «Шиляк убил — больше некому!»

И не одна Ирина, другие женщины повторяли: «Шиляк убил». Хотя и неизвестно никому доподлинно, убит ли Кеша. Никто ведь не видел его ни живого, ни мертвого. Где его теперь искать, Иван терялся в догадках. Дело, которое вначале показалось ему пустяковым, простым, — вернее, он его и за дело не посчитал — вдруг обернулось серьезным и загадочным. Ничего похожего в его практике еще не было. Более всего его удивляло: куда мог исчезнуть человек?

Не хотелось вспоминать, как он сам оконфузился вчера. Да еще при Гале! Впрочем, Галя-то как раз не осудит его, не просмеет: и она вместе с ним попала впросак. Верно, она всего лишь понятая. А вот ему, участковому, непростительно. И ведь сколько до этого сам себе внушал: не увлекайся, взвешивай, анализируй... Черта с два... Как только коснулось дела, увидел кровь — сразу же связал одно с другим: пропавший Кешин след и кровь. Этак все гладко покатилось: вот они и убийцы — следы на них и вывели. Анкудинову больше и деваться некуда было. Не испарился же он, выйдя на дорогу? Стало быть, его подобрала машина. А если кровь — так убили. Может быть, случайно переехали, не заметив, а может быть, по злобе. Оставалось найти тело.

— Показывайте, куда спрятали убитого! — потребовал он, кладя руку на кобуру.

На мгновение встретился с испуганно-восторженным взглядом Галины Александровны — Галочки.

Решительно шагнул вперед, заслоняя ее собой, — вдруг они схватятся за ружья. Запоздало подумал: «Надо было забрать ружья, как вошли».

— Ваня, голубчик ты наш родимый, не погуби! Детишек пожалей,— слезно запричитала Поздеиха, указывая участковому на притихших внучат. — По дурости стреляли. У, изверги! — замахнулась она на своих зятя и мужа.

Щенок опять затявкал, озлобленно кидаясь на Ивана: почуял кто нарушил покой в доме. Поздеиха цыкнула на него, отпнула. Тот заскулил обиженно. Забазлали пацанята.

— Не губи, родимый!

— Но, но, — растерялся Иван: ему показалось, Поздеиха хочет бухнуться ему в ноги. Этого только и не хватало. — Человека убили — теперь не погуби?

— Какого человека?! Ты че наговариваешь?

Но он и сам почувствовал неладное. Окончательно картину прояснил Васька Ухожев, шалопутный зять Поздеевых: вскочил из-за стола, от ярости брызжа слюной, накинулся на Вялых:

— А ты, падла, какого хрена?.. А то сам не подначивал: стреляй, стреляй! Сам же после и добивал, вот из этой кочерги. — Васька схватил с гвоздя двухстволку кладовщика, замахнулся, будто хотел садануть прикладом. — Теперь сам же привел, их сюда! Да провались она, ваша сохатина! Я теперь че, на штраф должен горбатиться? Тама, в чулане, лежит — забирайте. А штраф вот с них, — указал на Вялых и Брусницкого. — Имя свеженины захотелось.

Искали одно — раскрыли другое. Все подробности восстановились сами собой. Брусницкий и Вялых понесли на Ваську, Васька на них — знай только слушай и вникай.

Еще с вечера втроем условились ехать на старый тракт, стрелять глухарей. С тех пор как проложили новую дорогу, большой отрезок старой, угадавшей между двумя заливами новозданного моря, стал никому не нужен. Дорога еще не заросла, а высокую насыпь даже зимой не везде заметало снегом. Глухари, у которых постоянная нужда наполнять зоб каменной крошкой, прилетают туда клевать гравий. Машине они позволяют приблизиться чуть ли не вплотную. Подобный варварский способ охоты на беззащитную птицу запрещен, но браконьеры потому и браконьеры, что у них совести нет и законы не для них. Выехали спозаранку. Не успели достигнуть заповедного места, только выбрались на старый тракт, как в рассветной мути увидели сохатого. За каким лешим его вынесло на дорогу, неизвестно. Зверь и не думал бежать, стоял поперек полотна, слушал. Васька нажал на тормоз, когда до сохатого осталось не больше сорока шагов. Азарт охватил браконьеров. Как же упустить такую добычу! Это же скольких глухарей надо перестрелять? Правда, риску больше. За глухарей-то, если и попадутся, ружья отберут да пристыдят, а за сохатого втроем не расплатиться. Но подсчеты некогда было вести. Что он, дурак, будет ждать их, пока они срядятся? Грянул залп из двух ружей, почти в упор стреляли Васька и Брусницкий. Вялых после добивал смертельно раненного лося.

Когда вошли в чулан, где лежала разделанная туша, Иван сразу вспомнил — точно так же пахло в сенях у кладовщика Вялых.

Вот почему тот не артачился, согласился идти в понятые. Хотел поскорей увести их из своей избы. Неровен час, участковый сунет нос в кладовку. И ружье прихватил с собой из страха — боялся, без него нагрянет в избу великовозрастный племянник, увидит двухстволку, почует, что из ружья недавно стреляли, и растрезвонит по деревне, что дядя опять браконьерствовал. А после этого кто-нибудь обнаружит в лесу следы крови — куда их денешь? — не в деревню же было везти тушу, разделывать...

Поэтому-то он так охотно пошел с участковым искать пропавшего жениха. Не мог же он предвидеть, что следы Кеши Анкудинова сделают такую коварную петлю — выведут участкового на дом, где пировали браконьеры.

Вышло так, что Иван нежданно-негаданно раскрыл преступление. Зато он окончательно сбился с нужного следа. К тому времени, когда они возвратились к месту, где нашли кровь, по проселочной дороге прошли леспромхозовские тяжеловесы — чуть не до земли распахали. Черти их принесли. Уже год, как забросили участок, не наведывались в Усово, а тут нагрянули, вспомнили про штабеля невывезенного леса на старой деляне.

С тех пор, как Иван пробудился, прошло больше часа. Погода на дворе менялась. Пластина лунного света на крашеных половицах тускнела, иногда пропадала вовсе, потом опять вспыхивала ярко и серебристо. Теперь вот сгинула и не появляется. Начало завывать в трубе. Этого только и не хватало — теперь заметет и Кешины следы на целике.

Все ли он, участковый, сделал, что требовалось? Не просмотрел ли чего, не оставил без внимания? Беспокоил его след мотоцикла: кто и откуда ехал? Попробуй теперь установи. Иван всех расспрашивал: не знает ли кто, не слышал — ничего не узнал.

Вдруг посреди завывания ветра послышался другой звук. Иван напряг слух — выла собака. Да так истошно, тоскливо, что стало не по себе — душу выворачивало. За перегородкой вздохнула тетка Ирина. Собачий вой подействовал и на нее. Иван знал, что она лежит сейчас с открытыми глазами, прислушивается к вою и думает о своем непутевом сыне.

Вот ведь еще чертовщина! Теперь под этот вой и вовсе не заснуть. Есть что-то особенное в собачьем вое. Не зря же с ним связана дурная примета. Чего только не придет на ум посреди ночи, когда и без того все смутно, таинственно. Да еще метель подвывает, подстраивается в лад тоскующему псу. Где-то недалеко воет, дома через два примерно, где Юра Шиляк снимает избу.

Тетка Ирина заворочалась на постели, негромко кашлянула. Стоит Ивану выдать себя, показать, что и он тоже не спит, как она тут же вступит в разговор. И тогда они проговорят до утра.

За окнами треснуло. Кто-то не вытерпел, пальнул из ружья — пугнул собаку. Вой оборвался. Послышался визг. Или это лишь почудилось Ивану? Он напряг слух, но ничего больше не было слышно, кроме завываний ветра. Потом показалось — на улице скрипит снег под чьими-то шагами. Иван вскочил с постели, прильнул к окну. Луны нету, на улице кромешная темень. И он не мог бы сказать, вообразилось ему или же он впрямь разглядел чью-то смутную фигуру — кто-то быстро прошмыгнул вдоль улицы и скрылся в заулке, что ведет к лесу.

Стараясь не скрипнуть половицами, возвратился на койку. Зря он велел тетке Ирине убрать половики из своей комнаты — дескать, пыль собирают. Откуда она, пыль, зимой?

— Ваня, никак из ружья бахнули? — подала голос тетка Ирина.

Слышала она, разумеется, его шаги. А коли квартирант ходит по избе, так не спит.

— Вроде стреляли.

— Кажись, собаку убил?

— Похоже, убили.

— Жалости никакой у него. Пугнул бы, а то убивать.

Ясно, кого она считает убийцей. На этот раз и он так же подумал: Юра Шиляк стрелял. Местный не убьет собаку. Здесь дворняг не держат — у всех лайки охотничьи. Пальнуть, пугнуть собаку может любой — не вой, чертяка, не выматывай душу, но, чтобы убить, подумают. После ведь придется с хозяином собаки разговаривать, а на свою и так рука не поднимется.

И, будто угадав его мысли, из-за перегородки голос Ирины:

— Шиляк убил, боле некому.

За прошедший день эти слова уже навязли у Ивана в ушах. Иван пытался пресечь слух, но ничего не мог поделать. Грозил, что за клевету можно привлечь, — стояли на своем. И хоть бы кто один говорил, вся деревня затвердила: «Шиляк убил — больше некому».

Неизвестно, кто первый пустил слух. Возможно, Октябринка. Хоть она кричала другое: «Я его убила!» — но все понимали, что она имела в виду: из-за нее убийство. Ее сколько предупреждали:

— Гляди, девка, доиграешься с огнем — порешат твои ухажеры один другого.

Она только посмеивалась. Теперь женщины судачат между собой — досмеялась.

Но, если слушать бабьи толки, так эта скороспелая свадьба и должна была кончиться худо. Советовали повременить, подождать до лета. Но Октябринка стояла на своем.

И завертелось, закрутилось. Не так это просто сыграть свадьбу без подготовки. Октябринкина родня не хотела ударить лицом в грязь, хотели справить свадьбу честь по чести, по-людски. Должно быть, предстоящая перемена в жизни повлияла на Октябринку — посерьезнела.

Лишь одно непременное условие поставила она своему избраннику — помириться с Шиляком.

— Боюсь его: убьет он кого-нибудь из нас.

Эти Октябринкины слова вспомнил дед Ступин, от него Иван услышал их. Уже после того, как участковый побывал в Ельниках, оконфузился там с браконьерами, он вернулся в Усово и начал расследование заново, с опроса всех и каждого, кто что-либо слышал, кто последним видел исчезнувшего жениха. Всех, верно, не успел еще повидать и опросить. Разговаривал с Октябринкой. Первый истеричный приступ горя у нее прошел. Рассуждала она здраво, отвечала на вопросы толково, не путалась. Особенно Иван не мучил ее, щадил. Ей и без него тошно. Каково-то слышать ото всех укоризну: «Доигралась!» Даже и те, кто не произносил вслух, думали так. А. что Октябринка умеет читать мысли, Иван не сомневался. Он и сейчас помнит ее глаза, как она посмотрела на него, когда он вторично явился в дом Ступиных. Словно пытала его: «И ты так считаешь: я виновата?» И по его ответному взгляду прочитала: он так не думает, не винит ее. Октябринка вздохнула было, но тут же ее лицо омрачилось. Участковый не винит, так сама она себя терзает: «Я убила!»

От нее Иван узнал одно: позавчера вечером, в канун свадьбы, Кеша обещал ей, что помирится с Шиляком, тот будет у них на свадьбе. И отправился к сопернику, мириться. Больше она не видела своего жениха.

— Страшно мне, — вырвалось у нее, и видел Иван, как всю ее передернуло, будто прошибло ознобом.

Что было дальше, после того как Анкудинов отправился к Шиляку мириться? Какой был между ними разговор? С Юрой участковый еще не беседовал. Знает только, что Кеша своего достиг: на другой день утром недавние соперники вместе отправились в райцентр выбирать жениху свадебный костюм и подарок для Октябринки. И костюм, и подарок — вот они, в доме у Ступиных. Подарок — магнитофон. Какой-то особенный, японский. Иван повертел его в руках, взглянул на квитанцию — дата совпадала.

Он все же спросил:

— Ты тоже думаешь — мог Шиляк убить?

Октябринка вздрогнула, судорога на миг свела ее губы. Не ответила, только кивнула — да она так считает: мог Шиляк убить.

Черт знает что, все убеждены — Шиляк. Тетка Ирина даже пристала к Ивану: почему он не арестует убийцу?

— Он убил. Ты погляди: на нем лица совсем нет, сам не свой ходит.

Это правда. Иван тоже заметил: не в себе Юра. Но ведь и то нужно принять в расчет: он же знает — все, как есть все, — подозревают его. Каково ему сознавать это? Поневоле будешь сам не свой. Пожалуй, если бы не факты, вот эти самые лыжи и палки, оставленные в сугробе, и то, что Юра в то время никак не мог находиться рядом с Кешей — сидел в кошевке, — так Иван поддался бы общему настроению и, чего доброго, арестовал бы невинного.

* * *

К утру метель затихла. Выглянуло солнце. День начинался ветреный и морозный. Снегу выпало немного, но все кругом перемело, и теперь уж точно никаких следов на лыжне и на дороге не осталось. Да и не ведал Иван, что еще можно извлечь из тех следов, уцелей они.

Сильно скрипело под ногами. Он направился в сельсовет связаться по телефону с районом, узнать, когда будет следователь.

Он уже миновал заулок, когда вспомнил ночное: собачий вой, выстрел и чью-то смутную тень. Кое-где следы, хотя и вылизанные ветром, сохранились. Сказать уверенно, что оставлены они этой ночью, а не раньше, нельзя. Проулок упирался в сосняк. Летом здесь полным полно бывает грибов. Местные ими брезгуют — уж больно тут все занавожено, — ходят за маслятами и рыжиками дальше, за старую лесосеку. Сейчас лежал снег чистый и ослепительно белый. Дальше следов не видно. Иван хотел повернуть назад, когда чуть в стороне, в рытвине, — из нее летом брали песок для домашних нужд — увидел выпирающий из сумета темный горб. Подошел ближе. В яме лежала дохлая собака. Иван сапогом отбросил снег и узнал Кешиного кобеля Буяна. На холке запеклась кровь. Вот, оказывается, кто пострадал сегодня ночью. На кобеле был ременный ошейник и обрывок веревки.

На этот раз Иван не сомневался — Шиляк пристрелил Буяна. Тем же путем он возвратился назад.

Бывая в Усово, Кеша Анкудинов всегда останавливался у своей вдовой бабки, Потапихи. Сам он родом из Шестаково, там и жил постоянно. Это в нынешнюю зиму, как начал ухлестывать за Октябринкой, Кеша зачастил сюда — больше в Усово ночевал, чем дома. Совсем перекочевал к Потапихе. Но. Буян оставался в Шестаково. Какая нелегкая пригнала его? Смерть свою искал?

Нужно еще наведаться к Потапихе. Кстати, вчера она первая и разнесла весть — Кеша и Шиляк помирились, вместе отправились на станцию, поедут в город за свадебными покупками. Попутно завернуть к Шиляку, спросить, не он ли стрелял ночью в кобеля.

По дороге встретил Настасью Сизиху, с неизменной подружкой Соней, тоже Сизых по фамилии, хотя и не родня Настасье. Женщины остановили участкового: им требовался свежий человек, которому вдвое приятней рассказать новость.

— Мой-то квартирант учудил — всю поленницу исколол.

Видать, это обстоятельство, что Юра Шиляк напоследок раздобрился, переколол ей все дрова, настолько ошарашило ее, что Настасья принялась рассказывать об этом вторично.

— Да ты уже говорила мне про дрова, — охолодил ее Иван.

— Это когда же?

— Вчера еще.

— Ой, правда, паря! Хотела сейчас во дворе прибрать, поленницу сложить — он не дал, сам, мол, сделаю. Полон чулан дров натаскал. Это, говорил, чтобы тебе в непогодь на улицу за растопкой не бегать.

Пока они разговаривали посреди улицы, из калитки вышел Шиляк с двумя пустыми канистрами. Что канистры пусты, видно было по тому, как он нес их. Головы не повернул — побежал куда-то, должно быть на склад. Не сегодня-завтра остатки их хозяйства вывезут на новое место, в Протасово. Это их машины вчера измяли проселок. Завтра утром уедет Шиляк. Делать ему здесь больше нечего. Сегодня же и надо решать с ним. Впрочем, если потребуется, найдут его и в Протасово — не за семью горами.

Иван хотел окликнуть его, но раздумал. Вернется со склада, тогда и зайти. Дошел до ограды. Поленницы не было на старом месте. Всегда она возвышалась над забором. Теперь, когда ее не стало, можно было, не заходя в калитку, сквозь просветы в досках видеть внутренность двора. Там протоптаны свежие — это уже после ночной метели — тропки. Шиляк наторил, таская дрова. Усердие на него нашло. Куча наколотых поленьев, пока еще не прибранных, нагромождена у задней стены дома.

Нужно было навестить Потапиху, но Иван вначале зашел в сельсовет. Без помех связался с милицией, узнал — следователь будет вечерней электричкой. Тут же подвернулась попутная машина на станцию. С нею Иван и решил поехать. А то неизвестно, будет ли еще попутная машина. Кстати, нужно допросить свидетелей тех, что вчера видели Кешу Анкудинова на вокзале и в электричке. Несколько имен Шиляк припомнил.

К Потапихе он так и не наведался.

III

Первым делом отправился в интернат повидать Галю. Предлог нашелся благовидный — нужна ее подпись на вчерашнем протоколе. Только кого этим проведешь? Да еще угораздило его заявиться в школу на перемене. Старшеклассницы, будто его и ждали, выстроились вдоль коридора. Пришлось идти сквозь этот строй. Он замечал их проницательные ухмылки, слышал шепоток за своей спиной. Может быть, ему не следовало приходить в школу? Не навредить бы Гале. Но и не поворачивать же теперь назад.

Его мучения с лихвой окупились одним лишь сиянием Галиной улыбки. Видно, не очень ее тревожили сплетни.

Разговаривали вполголоса.

— Если можно, после уроков зайду к вам?

— Конечно, можно.

Ее слова окрылили Ивана.

— Может, подскажете что-нибудь. Мне ничего в голову не приходит.

— Что же я могу подсказать? — заскромничала Галя.

— Другой взгляд. Я в тупик зашел. Не устала после вчерашнего?

— Это я? — изумилась Галя.

Он улыбнулся. В самом деле: не могла устать после десятикилометрового пробега лучшая лыжница района. Так и вышел на улицу, светясь улыбкой.

* * *

Его радость омрачилась встречей с Андреем Анкудиновым, старшим Кешиным братом. Тот, издали завидев участкового, начал кричать ему что-то сердитое.

— Это как понимать? Вся округа твердит — Кеха Анкудинов женится, а родной брат узнает последним, от людей. Даже на свадьбу не позвал.

Собственно, никаких претензий к участковому у Андрея не было — негодовал на своего брата: тот не известил о свадьбе.

— Будто мы ему чужие?

Об исчезновении жениха он ничего толком не знал. Думал, Кеша загулял уже на свадьбе и потерялся — забыл про невесту, празднует женитьбу с друзьями, последний раз гуляет холостым.

Это хорошо, что Андрей ничего особенного не заподозрил. А то нагрянул бы в Усово, наслушался сплетен, и тогда бы уж точно не миновать беды. Иван слушал его и мучился, придумывал, что бы такое соврать ему — только бы отговорить его от поездки в Усово. Но даже и врать не понадобилось. Андрей Анкудинов в Петляево был проездом — к вечеру должен вернуться домой. Он все же беспокоился.

— Бабы брешут, запил у кого-то, невеста его потеряла.

— Надейся, — заверил его Иван.

— Ну задам я ему! — пригрозил он и помчался на станцию, где на путях маневрировал порожний электровоз — на нем старший Анкудинов должен возвратиться домой.

Участковый облегченно вздохнул. И все же после этой встреча остался неприятный осадок. Что-то неладное почуял Иван. Как случилось, что Кеша не известил о женитьбе родного брата, не позвал на свадьбу? Октябринка упоминала, что Кеша едет в райцентр, навестить родню, позвать на свадьбу; сестре, которая живет теперь далеко, отбить молнию. Приедет та или нет — ее дело. Но поздравительную телеграмму должна прислать. Если телеграмма пришла, в Усово ее передали бы по телефону. Значит, на почте в Петляево о телеграмме известно.

Иван завернул на почту. Поздравительной телеграммы не было.

* * *

До конца уроков, когда Галя освободится, время еще было. Оставалось разыскать свидетелей, видевших Кешу Анкудинова на вокзале и в электричке. Особого проку от их показаний участковый не ждал. Ну и что из того, что они подтвердят — был Анкудинов в райцентре? И без того ясно: был. Не с луны же он свалился в Петляево позавчера вечером, чтобы встать на лыжню и побежать в Усово.

Как и полагал Иван, разговор со свидетелями ничего нового не дал. Всех, кого называл Юра, повидать не удалось, многие были на работе. Участковый беседовал лишь с тремя. Двое, молодожены Семеновы, подтвердили показания Шиляка. Они встретили его на перроне перед самым приходом электрички. Под мышкой Юра держал сверток — в нем Кешин свадебный костюм. Сам жених в это время был в стороне у киоска, пил газировку.

— Вон он, машет нам рукой, — показал Юра.

Перрон был заполнен пассажирами, ждущими электричку. Семеновы хотели подойти к Кеше, поздравить, но пришел поезд, и все кинулись к вагонам, занимать сидячие места. Семеновы хором крикнули жениху:

— Желаем счастья!

Неизвестно, расслышал ли их Кеша. Им-то его и видно не было. Шиляк тоже оставил их, побежал к Анкудинову. Но, видимо, они разминулись, попали в разные вагоны. Третий свидетель видел Шиляка одного, с тем же свертком под мышкой. Механик пробирался через вагоны и у всех спрашивал, не видел ли кто Анкудинова.

Вот и все, что удалось выяснить. Ничего не смогла подсказать и Галя. Они просидели с ней за столом больше часу, обсуждая подробности дела.

Галя припомнила лишь второстепенную деталь. Как-то еще зимой она слышала от Октябринки странное признание — та боялась одного из своих ухажеров.

— Когда он смеется — у него глаза недобрые. Ему не смешно, он о другом думает.

Но участковому нужны факты, а не эмоции. Мало ли кому что кажется? А фактов против механика никаких. А если и есть, так сомнительные и тоже все построенные на эмоциях: застрелил кошку, грозил убить... Мало ли что наплетет сгоряча парень, которому девушка предпочла другого?

Иван пытался вспомнить, как Шиляк смеется. Возможно, Октябринка права — сухо, не заразительно смеется механик. Как по принуждению. Но ведь к следственному делу его улыбку не пришьешь.

Единственное полезное, что он все-таки извлек из разговора с Галей, была мысль привести в порядок все известное ему, выстроить четко и последовательно. Это ему понадобится, когда он будет излагать дело следователю.

* * *

На платформе Иван был один. Вот-вот подойдет поезд. На первом пути уже зажегся зеленый семафор. Невидимая за поворотом электричка наполнила морозный воздух колесным гулом. Наконец краснополосое тупое рыло вынырнуло из-за каменистого среза сопки.

Сошло человек тридцать. Большинство ехали дальше, в Кухту. Кстати, несколько свидетелей, названных Шиляком, были оттуда. Опросить их Иван не мог. На это надо потратить целые сутки — ехать в Кухту.

Электричка ушла, платформа мгновенно опустела. Иван подумал, что следователь не приехал, что-то там в районе переиграли, но в это время его окликнули:

— Белых!

Это был Завозин. Иван немного знал его, встречался, бывая в районе, но работать вместе еще не приходилось. Завозин — коренной сибиряк, правда не местный — ленский, из-под Киренска. Но он так же, как Иван, вырос в тайге, таежные обычаи знает, бил шишку, белковал, случалось, и на крупного зверя ходил. Иван опасался, что пришлют кого-нибудь из западников. Среди них попадаются такие, что решительно ничего не знают о Сибири. Представляют ее такой, какой она не была даже в прошлом веке. Завозин лишних вопросов не станет задавать — только о деле. Внешне Завозин произвел впечатление человека нерасторопного, медлительного. Верно, этому противоречило выражение его лица — нетерпеливые быстрые глаза и мгновенная, проницательная улыбка. Иван доволен, что следователь не молодой, ему не меньше сорока. К нему участковый испытывал уважение, не принуждая себя. Не нужно будет притворяться. Не то, чтобы притворяться, но все же не совсем искренне высказывать почтительность по долгу службы. Особенно не хотелось делать этого при Гале. А в обращении к Завозину нотки почтительности будут неподдельными.

— Начнем сразу о деле, — предложил Завозин, как только они поздоровались и Иван сказал, что им удобнее всего пойти в дом к учительнице, которая накануне была понятой: она может дать необходимую справку, если у следователя возникнут вопросы. Согласие Гали он уже получил.

— Рассказывайте по порядку.

Хорошо, что Иван все продумал и обсудил с Галей подробности, теперь ему легче было выстроить историю по порядку.

Подошли к дому. Иван на время прервался.

— Проходите, проходите, — в два голоса приветили их.

— Самовар поставлю, — заторопилась Галина мать.

Сухая лучина занялась огнем, самоварная труба по-самолетному загудела. Иван продолжил рассказ. Он был доволен собой: не путался, не перескакивал с одного на другое. Видел, что следователь тоже доволен, не перебивает вопросами. Рассказ он построил не в той последовательности, как сам знакомился с обстоятельствами. Начал с истории ухажерства и соперничества Анкудинова и Шиляка, упомянул про драку, сказал, какое условие поставила Октябринка жениху — помириться с Шиляком. Подробностей, как состоялась мировая, он не знал, ему известен только результат — помирились, и вдвоем отправились в райцентр за покупками. Что поездка состоялась, подтверждали очевидцы, названные Шиляком. Затем уже здесь, в Петляево, их пути разминулись: Шиляк поехал в Усово с дедом Ступиным и Кешиным дружком — те приезжали на станцию за бабкой Ануфриевой, родной сестрой деда Ступина, пытались зазвать ее на гулянку, — а Кеша Анкудинов махнул на лыжах. Он и раньше частенько не ждал попутной машины.

Иван нарисовал схему: указал все три нужных пункта — Петляево, Усово, Ельники, начертил дорогу и лыжню, пометил место, где они почти пересекаются и где Анкудинов, невесть почему, сбросил лыжи и выбежал на дорогу. Здесь его следы пропали.

На дорогу он должен был выйти раньше, чем появилась кошевка, если, конечно, с ним не приключилось беды. Ступин и оба парня утверждали: они ничего не слышали, ничего особенного не приметили. Все трое были убеждены, что Кеша обгонит их, будет в Усово раньше. Будь в санях один Шиляк, тот мог бы и пропустить что-то. Но Ступин и Вася Коряжин местные — зимой в тайге любой посторонний звук насторожил бы их.

Затем Иван рассказал, как его подняли среди ночи, что он застал в доме Ступиных, в каком состоянии была невеста, как они поехали в Петляево. Признался, что поначалу не придал серьезного значения этой истории, забеспокоился лишь, когда приехали на станцию, позвонили в Усово и услышали, что Кеша все еще не появился. Оставалось идти по его следам. Не скрыл от Завозина и то, как он оконфузился с сохатым. Ожидал, что следователь посмеется над ним, но тот даже и не усмехнулся.

«Пощадил», — подумал Иван.

Больше ему нечего было добавить, ждал вопросов.

— Самовар готов, — объявила Галя, помогла матери накрыть на стол.

Появились домашние калачи, шаньги с творогом и соленый хариус. Завозин задержал взгляд на рыбе. Так и просилось: «К такой закуси...» Во всяком случае, именно это подумалось Ивану. Завозин молчал. Иван не выдержал, как бы за него сказал:

— К такой закуси...

— Найдется, — объявила Галина мать.

— Нет-нет, — запротестовал Иван: получалось неловко, будто напросился на выпивку. Если уж кто и должен был поставить, так это он сам.

— Спасибо. В другой раз, — поддержал Ивана Завозин.

И было ясно, что сказал не ради церемонии — вначале для приличия отказаться, а потом уступить на уговоры — в самом деле не время выпивать, дело ждет.

Домашние калачи — теперь они и в деревне редкость — были необыкновенно душисты и вкусны. Попробовали хариуса. Иван на вкус определил: августовского улова. Еще Галин отец рыбачил. Последний раз рыбачил. В сентябре его похоронили. На будущий год женщины останутся без рыбы. Если только... Глянул на учительницу. Ему показалось — та же самая мысль мелькнула и у Гали.

Завозин спросил:

— Что еще можешь добавить про Шиляка?

Вот и он тоже остановил внимание на леспромхозовском механике. Иван старался не обмолвиться о своих подозрениях: не видел для них серьезных оснований.

— Какого мнения о нем сам? Что говорят люди? — уточнил следователь.

Пришлось выложить все, о чем Иван наслышался за эти дни. Выводов только не стал делать. У самого не было твердой уверенности, причастен Шиляк или не причастен к делу.

— Он мог, — неожиданно вмешалась Галя.

Припомнила случай на последних соревнованиях. На пятнадцатикилометровой гонке первое место должен был занять Юра. Почти всю дистанцию он прошел отлично. Ему и номер выпал удачный — стартовал после основных соперников. И лыжня стала лучше: к полудню пригрело, накат был хорошим. Он так и шел на первое место — никто в этом не сомневался. И вдруг на последнем спуске, на повороте чуть расслабился — занесло в сугроб, крепления не удержали лыжу на ботинке. Наверное, и это не помешало бы ему занять первое место. Ну, потерял лишних пять секунд — в запасе-то у него было полминуты. Но он засуетился, занервничал, заступил лыжей на лыжу, упал вторично. И совсем уже выйдя из себя, неловко оперся рукой — обломил носок лыжи. Тут и до финиша оставалось всего-то ничего — полкилометра по ровному полю, можно было и на сломанной лыже дотянуть. Сам не вышел в призеры, так команду не подвел бы. Но не таков Шиляк: либо первое место, либо ничего. Сорвал лыжи и забросил. И не пошел к финишу, где ждали люди, — побрел по целику в другой конец деревни.

Случай с лыжами никакого отношения к настоящему делу не имел, но Завозин выслушал, не перебивая.

— Еще что-нибудь не замечали? Ничего странного в поведении Шиляка вчера, сегодня?

Странного... Все было странным. Да только как это изложить следователю, Иван не знал.

— Подавленный он какой-то, усталый... Но понять его можно. Все подозревают, что он убил. К тому же он две ночи подряд не спал.

— Две?

— Вчера...

— Что было вчера, ты рассказал, — остановил Завозин Ивана.

— Позавчера всю ночь дрова колол. Нашло на него, стыдно перед Настасьей, хозяйкой, стало.

Случай с дровами неожиданно заинтриговал следователя — захотел знать все подробности: где была поленница, где теперь сбросаны расколотые дрова. Пришлось начертить расположение двора и всех построек. Тут только Иван сам обратил внимание на одну особенность, прежде ускользнувшую от внимания. Беспорядочная куча расколотых дров была накидана возле задней стены дома, вровень с подоконником. Расстояние туда от забора метров пятнадцать. Выходило, что Юра Шиляк зачем-то сделал двойную перекидку. Проще было оставить поленья посреди ограды.

— Может, он не хотел загораживать въезд. Вдруг понадобится, — предположил Иван.

Завозин уперся в эти дрова. Выспрашивал, не ошибся ли Иван, хорошо ли помнит расстояние между забором и кухонным окном? Ивану пришлось вспомнить, сколько окошек в избе, сколько из них обращены в палисадник, сколько — во двор. Как расположены крыльцо, сени, чулан.

Видно было, в уме у Завозина зрела догадка.

Кстати, Иван вспомнил и все, что было прошедшей ночью: как истошно выла собака, потом послышался выстрел, померещилась чья-то тень и как утром он нашел убитого кобеля.

Завозин, как будто весь напружинился изнутри. Сейчас бы и в голову никому не пришло назвать его медлительным, неповоротливым. Энергия копилась в нем, он, похоже, готов был вот-вот сорваться с места. Его состояние передалось Ивану — руки зазуделись от ожидания. Ясно было: еще мгновение — Завозин решит что-то окончательно, они вместе сорвутся и помчатся куда-то, то ли по Кешиному следу, то ли сразу брать преступника.

Так и получилось. Только Иван упомянул о последней встрече с Шиляком, сказал, что видел его с двумя канистрами — Завозин вскочил.

— С канистрами... — повторил он.

Машинально направился к вешалке, снял полушубок. Иван, не спрашивая, куда и зачем они собираются, также стал одеваться.

* * *

Машину нашли быстро — сельповский газик. Пока водитель кипятил воду, заливал в радиатор и прогревал мотор, Завозин молчал, но заметно было — нервничал, малейшая проволочка раздражала его

— Как можно быстрей! — сказал он, едва тронулись.

Молоденький паренек, шофер, того и ждал — он и сам не переносил медленной езды. Правда, наизволок быстро не разгонишься. К тому времени, когда вылезли на перевал, вода в радиаторе начала клокотать. Но дальше спуск был и мотор получил передышку.

В самом начале, когда выехали со станции, Завозин собрался было посвятить участкового в свои мысли.

— Ну ловкач — красного петуха решил пустить! — Но тут же сам себе возразил. — Какой там ловкач? Подонок! Одного не понимаю...

Он так и не продолжил фразы — задумался. Иван не прерывал его мыслей. Пытался сам разгадать, зачем Шиляку потребовалось пустить красного петуха? Впрочем, зачем ясно, скрыть какие-то следы, улики... Но какие?

В ранних сумерках с горы открылась деревня. Всего в нескольких домах светились огни, пока еще чуть заметные. Как только увидели деревню, Завозин перевел дух, он все время чего-то опасался. Велел:

— К дому Шиляка.

Свернули на верхнюю улицу. Когда сворачивали и открылся вид на нижнюю улицу во всю ее длину, увидели две или три машины и людей, которые занимались погрузкой. Опоздай они немного, и механик мог уехать. Иван подсказал:

— Шиляк может быть там, возле машин.

— Едем к дому!

Иван показал шоферу, где остановиться. Во дворе было пусто и тихо. Пахло бензином. Иван подумал, что этот запах вынесло из машины. Дрова лежали на прежнем месте, сбросанные возле стены. Наверное, следователь хочет осмотреть место, проверить правильно ли участковый нарисовал схему и определил расстояние. Но Завозин направился в сени. Из сеней шибануло бензином. Теперь было ясно: пахнет не от машины и не от их одежды.

— Если дома — будем брать, — прошептал Завозин, сунул что-то в руки Ивану — наручники.

Открыли дверь — пусто. Тихо. Почему-то тишина казалась подозрительной. Молча постояли на пороге, вглядываясь в сумеречную глубину избы. Иван догадался, почему тишина была подозрительна. Откуда-то, точно из-под земли, доносился негромкий скрежет, словно под полом кто-то отдирал доски. Скрипнет — и снова тихо. Потом опять короткий скрип, и тишина. Следователь пошарил справа от двери — щелкнул выключатель, вспыхнула электрическая лампочка. В комнате никого не видно. Посреди кухни теменью зияло раскрытое подполье.

— Кто там? — глухо принесло оттуда — голос Иван сразу не узнал. — За мной, что ли?

— За тобой, — сказал Завозин.

— Говорил: приду, не опоздаю, — сердился Шиляк, приближаясь к лазу. — Черти вас притартали.

— Они — черти, — негромко сказал Завозин.

Всхлипнули ступени старой лестницы — из-под пола возникла черноволосая голова. Шиляк даже не обернулся, не взглянул на вошедших. Оперся на половицы и одним махом выпрыгнул наверх. Лишь теперь повернулся к ним. Внезапную растерянность изобразило его лицо. Взгляд панически заметался. Он держал электрический фонарик, все еще включенный.

— Руки! Руки, — потребовал Завозин, движением ствола показывая Шиляку: руки нужно поднять. — Без баловства — буду стрелять!

Иван надел Шиляку наручники. Рубашка на нем была мокрой. От нее разило бензином.

Следователь взял фонарик Шиляка.

— Посторожи его, — велел Ивану, скинул полушубок и полез в подполье.

Шиляк молча глядел в темную яму. Потом перевел взгляд на Ивана и тут же отвел глаза. Нечто новое появилось в его лице — тупое безразличие ко всему. Выглядел он изможденным. Рядом была скамья. Шиляк покосился на нее. Спросил:

— Можно?

— Садись, — разрешил Иван.

Механик устало опустился на лавку. Казалось, больше его ничто не интересовало. Он даже не прислушивался к звукам, какие доносились из подполья.

Появился Завозин, держа в руках консервную банку из-под тушенки. Из нее торчал тлеющий фитиль, укрепленный наверху самодельным зажимом.

— Ну вот и обезвредили, — улыбнулся Завозин участковому.

Неизвестно как случилось, но вся деревня уже знала, нагрянула милиция, арестовали Шиляка. На улице толпился народ, большей частью ребятня и старухи. Но были и мужики.

— Лишним во двор не входить! — потребовал следователь.

Впустил в калитку троих.

— Начинайте дрова раскидывать. Остальным делать нечего! Только мешать будете.

Завозин распахнул ворота, попросил водителя развернуть машину и осветить фарами двор.

— Отведи его куда-нибудь, — велел Ивану. — Одного не оставляй.

Как раз напротив Настасьиного дома — изба бобыля Михея. Иван направил Шиляка туда. Люди перед ними расступились. Молчали. Шиляк шагал быстро, торопился уйти с глаз.

Изба Михея кажется брошенной. Топчан, стол да кривоногая лавка — больше ничего нет. Шиляк сел на скамью в простенке между окнами так, что ни его с улицы нельзя увидеть и ему ничего не видно. Иван стал посреди избы, чтобы и Шиляк был перед глазами и в окно можно было наблюдать. Там, будто на сцене под открытым небом, сейчас разыгрывался какой-то странный спектакль. Трое мужиков споро, наперегонки раскидывали дрова. Зрители теснились возле распахнутых ворот. Завозин, видимо, бранился, кричал, не пускал посторонних в ограду. Мальчишки влезли на забор, сверху комментировали, что же творится во дворе, тем старушкам и женщинам, которые не могли протиснуться к воротам, наполовину заклиненным машиной.

Шиляк не шелохнулся, не сделал даже попытки взглянуть в окно.

* * *

Тело убитого нашли под дровами. Труп был затолкан в старую колоду, когда-то служившую корытом, — из него поили скотину. Дрова сверху были облиты бензином. От них и пахло во дворе. У Шиляка все было приготовлено. Из подпола через ветровой паз к дровам и колоде вела дорожка из пакли, смоченной бензином. Запальный фитиль он уже поджег. Оставалось замкнуть избу, сесть в леспромхозовскую машину и уехать. Спустя четверть часа Настасьин дом вспыхнул бы, как факел. Убийца полагал, что огонь уничтожит главную улику — труп. Шиляка могли обвинить в небрежности, на худой конец в умышленном поджоге — и только.

Так он надеялся.

* * *

Еще находясь в избе у Михея, Иван по внезапному людскому гулу за окном догадался, произошло что-то особенное. Это было, когда мужики раскидали дрова и увидели свисающую из колоды руку. Завозин не удержал толпу — прорвались во двор. С минуту длилось затишье.

Лишь в эту минуту Шиляк проявил беспокойство. Тишина за стенами насторожила его. Он повернул голову, глянул в окно.

Вдруг с улицы принесло рев, толпа хлынула к дому Михея. Следователь опередил всех, вбежал на крыльцо. Иван покосился на Шиляка, решал, как ему поступить: сторожить арестованного или спешить на подмогу Завозину — один тот вряд ли остановит разъяренных людей. Хорошо, среди них нет Кешиного брата — Андрея.

Завозин остановил толпу.

Когда страсти немного улеглись и большая половина народу разбрелась по домам, Иван и следователь вдвоем препроводили Шиляка в сельсовет. Завозин остался с ним, Ивана отправил домой, предупредил, что ночевать и ужинать придет к нему. А уже завтра утром повезут Шиляка в район.

Прошло больше трех часов. Мясо тушеное с картошкой — единственное блюдо, которое Иван умел готовить, — давно перепрело на шестке. Самовар стоял наготове, лучина и угли припасены. Иван шагал взад и вперед по избе, глотал слюнки, запах перепревшего жарева терзал его.

Наконец, звякнул засов калитки, послышались шаги на крыльце. Более всего участковый опасался сейчас, что следователь придет усталый, не расположенный к разговорам, и Иван до утра не узнает, что же все-таки произошло: почему следы Кеши Анкудинова оборвались у развилки дорог, а труп очутился возле дома, где квартировал Шиляк? Но его опасения были напрасны: в прищуре темных глаз Завозина вспыхнули искорки, которые говорили вовсе не об усталости. Ему не терпелось поговорить.

Оба были голодны, мгновенно опустошили латку, доскребли со дна пригоревшую картошку и лук. За чаем приступили к разговору.

— Тебе не показалось ничего странного в показаниях свидетелей, которых называл Шиляк, тех что видели его с Анкудиновым на вокзале и в поезде?

Иван задумался.

— А ведь там была зацепка, да еще какая, — вроде бы с укоризной подсказал Завозин.

Мысли Ивана путались. Что же он упустил? Следователь готовился уже подсказать, но Иван опередил. Догадка явилась внезапно.

— Так ведь никто же из них близко не видел Кешу — видели одного Шиляка со свертками под мышкой.

Как он мог не придать этому значения? А еще готовится стать юристом! Одним Шиляк показывал на Кешу Анкудинова, который будто бы пил газировку и махал им рукой, другим объяснял, что ищет жениха —будто он и Кеша заскочили в разные вагоны. Зачем нужно было вообще называть этих свидетелей? Ведь в конце концов он разыскал Кешу в поезде, и должны быть люди, которые видели их вместе. А он называл лишь тех, кто видел его одного. Но все равно многое оставалось непонятным. Ведь потом в Петляево они встретились, даже поспорили, кто раньше будет в Усово: Кеша — по лыжне или же они — по дороге. И Кешины лыжи, воткнутые в сугроб... Иван своими глазами видел их. И следы лыжных ботинок от лыжни к дороге. Кто их оставил?

— Не был Анкудинов на лыжне в тот вечер. Не мог он там быть. Никак не мог, — сказал Завозин. — Не было его в живых уже.

— Но...

Опять все спуталось. С одной стороны, Ивану и возразить нечего. Кешин труп лежал под дровами, переколотыми в ночь накануне. Следы на лыжне оставлены почти сутки спустя.

— А ты поинтересовался у Ступина и Коряжина, видели они в тот вечер Анкудинова?

— Так ведь... дед, сразу как они ввалились ко мне среди ночи, первым делом заявил: Кеха на лыжах к невесте побег — свадебный костюм и невестин подарок в кошевку бросил.

— Таки сам бросил? Дед говорил, что видел Анкудинова, как тот бросил свой костюм в сани?

— Нет. Не говорил.

— То-то и оно. Все со слов Шиляка. Это ему Анкудинов будто бы передал свой костюм и ему же сказал, что побежит на лыжах. Ни Ступин, ни Коряжин в глаза не видели Кешу.

— Кто же оставил лыжи в сугробе?

— Шиляк.

— Шиляк? Но... — Иван хотел напомнить Завозину, что в то время, когда Кеша будто бы шел по лыжне, Шиляк сидел в санях рядом с Васей Коряжиным. Не мог же он одновременно быть на лыжне — если это он оставил лыжи в сугробе — и ехать в кошевке. И Вася Коряжин и дед Ступин показали одно: дорогой не останавливались, никто из троих не выходил из саней,

— Ты хорошо смотрел следы в сугробе?

— Вроде...

— То-то, что вроде, — безобидно рассмеялся Завозин. — Если бы хорошо глядел, должен был увидеть — дважды прошли по одному следу. Либо двое прошли, либо...

Иван молчал. На ум ничего не приходило. Почему по следу прошли двое? Кто второй, откуда взялся?

— ...Либо дважды прошел один человек, — досказал Завозин. — Первый раз в запятки от дороги к лыжне, воткнул в сугроб лыжи и палки и вернулся назад по своему же следу. Не просто было разглядеть оба следа, — смилостивился Завозин. — По весне снег сыпучий. Опытный охотник может ничего не заподозрить. Простительно, — утешил он Ивана. — Но вот почему...

Он сделал паузу, давая Ивану возможность хоть сейчас, с запозданием, реабилитировать себя.

— Надо было выяснить, как Кешины лыжи попали в Петляево, — воскликнул Иван. — Ведь, если Шиляк и Кеша утром пришли туда из Усово, на день они у кого-то оставляли лыжи. Скорей всего у Парамона.

— Во-во!

— И, стало быть, лыжи Шиляка все еще находятся там.

— Во-во, — совсем уже благодушно заулыбался Завозин.

А у Ивана в голове начало запоздало раскручиваться: вопросы, какие ему полагалось выяснить, возникали один за другим: непременно следовало зайти к Потапихе — у нее в доме ночевал Кеша, и не могла она позавчера утром не слышать, как он собрался, встал на лыжи.

Зато следователь успел побывать у нее. Потапиха показала, что Кеша Анкудинов в ту ночь не ночевал дома. Ее это не обеспокоило: мало ли какие дела могли быть у жениха, запозднился у Ступиных, наконец. А утром, чуть свет, вернее, задолго еще до света к ней нагрянул Шиляк, сказал: Кеша послал его за лыжами — вдвоем спозаранку собрались в Петляево, чтобы успеть к электричке. Потапиха и разнесла по деревне новость — Шиляк и Кеша помирились.

Если бы вчера утром Иван завернул к ней, так он, пожалуй, о многом догадался. Наверняка заподозрил бы неладное.

Один заварник они опорожнили: Иван заварил вторично. Пока он доливал самовар, направлял его, Завозин, не дожидаясь расспросов, стал рассказывать, что он выведал от Шиляка. Тот ни в чем не запирался. Не нужно было хитрить, расставлять ловушки — Шиляк выложил все, как на духу.

Да, плохо сделал Кеша, что послушался Октябринку, пошел мириться с соперником. Возможно, думал: они опять подерутся, но у него будет оправдание перед невестой — он сделал попытку примирения. Только не таков был Шиляк, чтобы признать свое поражение да еще прийти на свадьбу — на торжество соперника. Когда под вечер к нему в избу с поллитровкой в кармане заявился Кеша, предложил распить мировую, Шиляка даже оторопь взяла. Ничего подобного он не ожидал. Первую вспышку ярости подавил, не показал виду. Вначале его намерение было сравнительно безобидным, хотел дождаться, когда Анкудинов разольет водку, предложит выпить, и тогда выплеснуть весь стакан в ненавистное лицо. Завязалась бы драка, может быть, жестокая, но вряд ли бы дошло до убийства.

Кеша ненамеренно проговорился, что никого не встретил дорогой. Эта случайная фраза запомнилась Шиляку — он выделил ее про себя, еще не зная, что следует из этого, какую пользу можно извлечь из того, что в деревне никто не видел, куда направился Анкудинов. Не будут знать, где его искать, если... если он вдруг исчезнет? Верно, останется Октябринка, она знает. Но мало ли что — пошел да раздумал. Кто видел?

— Хозяйка моя не попалась навстречу? — намеренно спросил Шиляк: хотелось, чтобы Кеша еще раз подтвердил — никто его не видел. — Недавно заходила. Сердится на меня. В ограде не прибираю.

— Да, к тебе, брат, не проберешься — через сугробы брести нужно. Нет, не видел твоей Настасьи. Ты бы все же исколол ей дрова. А то ходит по деревне, жалуется: обленился мой квартирант. Деревня как вымерла, — добавил Кеша.

Шиляк прислушался и подтвердил:

— Деревня как вымерла.

Будь Кеша повнимательней, он бы заметил, как дрогнул голос Шиляка — внезапный озноб прошиб его.

Шиляк признался следователю, что именно тогда и пришла ему мысль прикончить соперника. Чтобы тот не торжествовал, не праздновал победу. Полоснула обида и злость на Октябринку, которая ему, Шиляку, предпочла какого-то узкоглазого сморчка. В жилах всех Анкудиновых текла тунгусская кровь. Лет двести тому назад кто-то из первых пришельцев породнился с женщиной местного племени. С тех пор из поколения в поколение парни и девки в семье Анкудиновых рождались узкоглазыми — сильна местная кровь.

Остальное происходило будто по чьей-то подсказке. Шиляк действовал точно в бреду.

Пока Кеша откупоривал бутылку, разливал в стаканы, Шиляк выскользнул в сени.

— Сала мороженого принесу на закусь, — сказал.

Анкудинов не обернулся, не отозвался.

В сенях сам собою под руку попал топор. Сало Шиляк все же прихватил. Вернулся в полутемную клеть избы, держа в одной руке перед собой шматок сала, в другой, сзади на отлете, — топор. Кеша впотьмах склонился над столом.

— С одного удара, — сказал Шиляк на допросе, особенно напирая на это, «с одного удара», дескать, не мучился.

Это невольное признание убийцы поразило следователя. Сейчас, рассказывая, он взглянул на Ивана и повторил:

— С одного удара.

Иван отчетливо представил себе, каким тоном должен был произнести эти слова Шиляк. Невольно передернуло от смешанного чувства неприязни и жалости к убийце. Вспомнилось его лицо, каким оно было в ту ночь, когда Шиляк с дедом Ступиным и Васей Коряжиным заявились сюда. Непросто было Шиляку притворяться.

Завозин продолжал:

— Сначала он растерялся. Страх и ужас охватили. Хотел тут же покончить с собой — стал искать веревку. Потом его обуяло — бежать! Остановила трезвая мысль: далеко не убежишь. Спрятать тело. Но куда спрячешь? Не иголка.

Померещилось — кто-то клацнул задвижкой. Заметался, запаниковал. Немного спустя выглянул из сеней — никого. Обошел вокруг дома, следов не видно. Наткнулся на колоду.

Вот куда заховать...

Но даже и в темноте увидел свой след — сообразил, что утром и другие могут обратить на него внимание. Разыскал в сенях пихло, хотел разгрести снег. И опять раздумал: завтра кто-нибудь ненароком завернет в ограду и по расчищенному-то скорей доберется до колоды.

Вспомнил про половики, лежащие на полу. На них должны быть следы. Бегом в избу. Вынес половики в чулан. Здесь было немного поленьев, запасенных для растопки. Закидал ими половики — все не на виду.

И вот тут его осенило...

Было уже за полночь, а он все колол и колол дрова — со всей поленницей разделался. Зато такая гора получилась и во дворе весь снег утоптался, замусорился щепой.

Заранее продуманного плана у него не было, дельные мысли приходили одна за другой. Посмотрел на дрова — подумалось о пожаре. Представил себе, какой это будет кострище, какое пламя охватит стенку дома и гору поленьев... Только бы не успели затушить, дали хорошо разгореться. Если спохватятся сразу, могут залить огонь. Эта мысль — набегут люди, затушат пожар — и удержала его. А то бы поджег сразу. Нет, пожар нужно подготовить как следует. Такой огонь должен заняться, чтобы подступиться с ведрами было нельзя. Пока сообщат в Петляево, да оттуда пришлют пожарную машину — от избы останутся одни головешки.

И другое соображение удержало его. Если он сейчас пустит петуха, сразу заподозрят — неспроста. Хватятся, куда девался Анкудинов? Октябринка объявит: пошел к Шиляку мириться. И дураку станет ясно, что к чему.

Нужно что-то придумать, увести Кешин след подальше от дома, может быть, вообще из деревни — пусть ищут его в другом месте. А пожар случился сам по себе, никак не связанный с пропажей жениха. Пустить слух, что жених побежал на лыжах? Нелепость. Кто поверит? Куда и зачем он пойдет на лыжах в канун свадьбы?

Но эта зацепка, на лыжах, засела в уме. Куда и зачем? Да очень просто — в Петляево, съездить в райцентр за покупками к свадьбе. Не захотел ждать утра, искать попутную машину — побежал на лыжах. Он бывало и раньше поступал так. Поверят. Мысль работала лихорадочно.

Но как же поверят, если Кешины лыжи останутся в сенях у Потапихи, где он обыкновенно ночует?

Пришлось утром идти к старухе, от Кешиного имени просить лыжи, сочинить басню, будто они помирились. Не знал только, что сказать, если старуха спросит: почему это ее родственничек не ночевал дома и не явился за лыжами сам, отправил посредника? Сказать: побежал к невесте, предупредить, чтобы не потеряла его. Это правдоподобно. Верно, после установят, не был Анкудинов у невесты, не показывался там со вчерашнего вечера. К счастью, Потапиха ничего не заподозрила, не поинтересовалась, где Кеша, поверила Шиляку.

Что дальше делать? Вдруг сама собою увиделась картина: Кешины лыжи торчат из сугроба посреди леса. А куда он сам девался, неведомо. Там и станут искать его — в тайге.

Ну, и после уже продумал, домыслил остальное. В потемках, по спящей деревне вывел за поскотину мотоцикл, приторочил к нему Кешины лыжи. Не забыл — обул лыжные ботинки. Взобрался на перевал, к месту, где дорога близко подходит к лыжне. Торопился, не застали бы его. Но в этакую рань по дороге редко кто проезжает.

Хотел развернуться назад — раздумал. Хорошо, если бы Кеша исчез не из Усово, где его — со слов Октябринки будет известно — последним видел Шиляк, а пропал бы после, уже возвращаясь со станции.

По пути до Петляево обмозговал остальное. Мотоцикл зарыл в стожке сена невдалеке от дороги. Никто не должен видеть, на чем приехал на станцию.

Не стал дожидаться электрички, вскочил на попутный товарняк. Теперь нужно было в городе оставить Кешины следы. Зашел в контору, объявил о предстоящей свадьбе, сказал, будто приехал только что вместе с женихом — тот сейчас бегает по магазинам, делает покупки. Нужен был такой слух. Новость быстро разойдется по городку. После, когда захотят, так не вдруг установят, кто первый пустил слух.

Тут, кстати, Шиляка пригласили в бухгалтерию, выдали квартальную премию. На эти деньги купил свадебный костюм для Анкудинова и магнитофон для невесты. Эти вещественные доказательства тоже сыграли бы свою роль. Их заметят и запомнят. А кому придет в голову, что покупки делал не Анкудинов?

А в Петляево, как будто нарочно, встретился дед Ступин с лошадьми. Сам бог его послал. Вначале Шиляк замышлял дождаться темноты, извлечь свой мотоцикл, приехать на нем в Усово. Дома приодеться по-праздничному, заявиться к Ступиным на свадьбу, принести Кешин костюм и магнитофон. Разыграть изумление: куда это пропал жених? Сказать, что они расстались в Петляево: Кеша побежал на лыжах, а он на мотоцикле. Заверить: придет скоро.

Теперь и этого не нужно будет. Оставалось провести деда Ступина и Васю Коряжина, чтобы тем не взбрело в голову заподозрить. За день Шиляк совсем вошел в свою роль — Ступин и Вася все приняли за чистую монету.

Казалось, шло гладко, как было задумано. Осталось уничтожить труп. Пока он лежит в колоде под дровами, Шиляк не мог быть спокоен. Каждая минута могла стать роковой для него. Но и спешить опасно. Лучше будет, если пожар случится позднее. Кому тогда придет в голову связывать исчезновение жениха с пожаром?

Прошедшая ночь оказалась тревожной. Видно, Кешин кобель то ли почуял беду, то ли просто заскучал по хозяину — сорвался с привязи, прибежал в Усово. И уж он-то сразу напал на след. Уселся перед оградой, задрал нос кверху и завыл. Шиляк и так и этак на него — пробовал прогнать. Пришлось застрелить. Уволок собаку подальше от своего дома. Если назавтра пойдут разговоры, можно будет сказать, что ему надоело слушать вой — пальнул в темноту наугад, попал или нет, не знает. Собака завизжала и удрала. Потом и найдут труп, так не осудят же его за собаку.

— Какой же я болван! — искренне воскликнул Иван.

Завозин засмеялся.

— Шибко не огорчайся. Многие бы на твоем месте так же промахнулись. С кем угодно могло случиться.

— Но вы же сразу разобрались.

Завозин покачал головой.

— Куда там. Первое, что меня насторожило — свидетели. Липовые они все получались. Это одно и насторожило. А связать, что к чему, не видел возможности. Лыжи посреди сугроба и меня сбили с панталыку. С утра хотел начинать оттуда, от этого следа. Но когда ты про дрова рассказал, зародилось подозрение. Что-то тут не так. А уж когда упомянул про канистры, мелькнуло в уме — пожар! А зачем нужен пожар, известно. А как одно с другим связывалось — лыжи в сугробе и пожар — ничего не понимал.

— И меня эти лыжи сбили с толку.

— Так тебя сбить немного хитрости нужно, — послышался голос тетки Ирины (вот ведь старая, не спит!) — У тебя другое на уме было.

— Теть Ира... — пробормотал Иван.

— В краску не вводите человека, — рассмеялся Завозин.

— А ничего. Пущай покраснеет. Говорили же все ему: Шиляк убил. Так ему надо было в Петляево ехать — тама, в интернате искать.

Иван посмотрел на следователя: интересно, сказали ему что-нибудь слова про интернат? Если и сказали, так виду он не подал.

— Спать уже пора. Утро скоро, — сказал Завозин.

Content

Сергеев Дмитрий Гаврилович След на лыжне

Дмитрий Сергеев След на лыжне Детективная повесть

I

II

III