Галия Мавлютова

Моя еврейская бабушка

© Г.С. Мавлютова, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

Моя еврейская бабушка

А был ли мальчик то?

Эту историю мне рассказал один военспец, а ему в свою очередь поведал ее такой же военный специалист из Приморского края. Есть там небольшой городок, в котором однажды случилось изнасилование. Органы отреагировали незамедлительно, и, создав оперативно-следственную бригаду, всем скопом бросились искать мерзавца. Раньше изнасилование считалось тяжким преступлением, поэтому над раскрытием преступления работала вся милиция, кучно бегали по чердакам и подвалам, так же кучно сидели в засадах, караулили у подъездов. Любое преступление можно раскрыть, если по нему будет работать сотрудники всех служб и подразделений в одной, так сказать, упряжке. В оперативно-следственную бригаду входили следователь прокуратуры, оперативники, кинолог, участковые инспекторы, стажеры и отряд из местных активистов, что вроде добровольной народной дружины. Сотрудники бригады прочесывали квартал за кварталом, пока одна из вездесущих старушек не подсказала, что насильник прячется где-то совсем рядом.

Оперативники поспешили в указанный двор и увидели потрясающее зрелище! На земле полусидела, полулежала женщина-следователь в беспомощном состоянии. Пока бригада носилась по кварталу, преступник выскочил из кустов, быстренько изнасиловал следовательницу – и был таков!

Вид у юной следовательницы был довольно помятый и потрепанный, и к тому же несчастный. Оперативники бросились приводить в порядок обиженную женщину, оказав ей первую помощь и быстренько записав показания, они затем препроводили ее в больницу.

К сожалению, я забыла спросить военспеца, что же случилось потом – нашли преступника или нет? Прошло много лет, а я все думаю, а где насильник-то? Насильник-то где?

Санкт-Петербург, Россия, 2002 год

Живая мишень

Давно это было, лет пятнадцать назад. Много это или мало? Один господь знает. Вообще-то, пятнадцать лет – целая жизнь, эпоха, так сказать. За такой промежуток многое может измениться – строй, страна, нация. Только человек не меняется, он по-прежнему остается слабым и одиноким. В душе, разумеется…

В то время я работала в уголовном розыске простым оперативником в звании капитана милиции. Женщин в те годы в эту суровую службу не принимали и правильно делали, кстати. В связи с этим никаких послаблений по службе мне не полагалось, приходилось вкалывать в три раза больше, чем мужчинам-оперативникам. Я пробовала наравне с ними – не вышло, поэтому вынуждена была работать лучше, чем мужчины. Из-за этого моя жизнь напоминала вечные гонки, я все боялась куда-то не успеть, опоздать, куда-то торопилась, вид у меня был, как у взмыленной лошади. Если бы знать, что когда-нибудь настанет момент, и я все-таки обгоню жизнь, вероятно, не торопилась бы так, рискуя подчас не только своей, но и чужими жизнями.

Мой тайный осведомитель, надежный и верный, как маяк «Толбухин», как-то уведомил меня по телефону, что в одной из квартир в Московском районе находится преступник, несколько лет числившийся во всесоюзном розыске. Информация была достаточно ценной, осведомитель – проверенный, и я вышла в коридор, надеясь уговорить своего напарника «съездить в адресок». Напарник у меня был хороший, тоже проверенный, сейчас он работает то ли депутатом Сейма, то ли полицейским аж в самой Финляндии.

– Валера, выручи меня… – Я жалобно заныла, не забывая при этом жеманно хлопать глазками. В нашем деле отлично помогает.

– Сергевна, а чо надо? – поинтересовался Валера, озабоченный какими-то своими тревогами. Наивный, он даже не догадывался, на какую авантюру я его подбиваю.

– Да, подстраховать меня нужно «в адресе». Там прячется один мордоворот, он в розыске еще со времен царя Гороха. Сам понимаешь, квартал заканчивается, мне показатели нужны. А тут такая пруха пошла! Сидит в квартире, один, в депрессии, к тому же числится в розыске. Бери – не хочу! Сам в руки просится, поехали со мной, а?

Я встала на цыпочки, чтобы Валера увидел мольбу в моих глазах. Сработало!

– Сергевна, бандитов никогда мало не бывает! – наставительно произнес Валера, и мы помчались в Московский район.

С нами был водитель, кажется, его звали Сашей, молодой и шустрый паренек лет двадцати. Мы довольно быстро нашли нужный дом, подъезд, квартиру. Дом сталинской постройки, двери тогда еще умели делать, и даже доски со стройки не воровали. Я потрогала дверь: ничего такая дверь, явно дубовая, и нежно приникла к ней ухом, а там тишина, гробовая тишина!

– Сергевна, звони! – приказал Валера, нервно перебирая ногами, он явно куда-то спешил. – А то мы с женой едем за холодильником. Понимаешь, очередь подошла. Три года стояли, тесть-ветеран на очередь имеет право.

– Повезло-оо тебе с тестем-ветераном, – заныла я, – а мои родители давно умерли, хотя тоже были ветераны. Мне теперь что – без холодильника пропадать?

– Пропадай на здоровье, а у нас уже третий, – не преминул похвастать тестевыми достижениями напарник. – Звони, а то опоздаю за холодильником!

Я в сердцах утопила кнопку звонка. Упоминание о холодильнике окончательно испортило настроение, поэтому я давила кнопку, как таракана, заодно наслаждаясь оглушительной музыкой, там, за дубовой дверью.

Кроме оглушительной авангардной музыки из-за двери не доносилось никаких признаков жизни. Мы молчали, в такой момент лучше всем молчать, концентрация сил и нервов, так сказать. Даже шептаться нельзя, ни в коем случае, все монологи и диалоги ведутся путем эксплуатации органов зрения. В самый разгар дикой симфонии дверь неожиданно распахнулась, меня схватили и втащили в квартиру. За спиной раздался гулкий удар.

«Дверь захлопнулась», – запоздало догадалась я.

Через несколько мгновений я потрясла головой и пришла в себя. Мне удалось – с трудом – устоять на ногах, но то, что я увидела перед собой едва вновь не повлекло потерю самообладания и устойчивости. А увидела я вот что.

Передо мной стояли шестеро молодцев, этакие бравые ребята лет под тридцать, бритые, одетые в черные рубашки и черные джинсы. Кстати, в те времена эта униформа еще не имела хождения в бандитских кругах. Мода на «черное» пришла значительно позднее, черти бы ее побрали! От неожиданности и от большого количества бритых голов я несколько опешила и впала в ступор. Впрочем, ступор был каким-то диффузным, дело в том, что перед моим носом торчал ствол пистолета, и я умудрилась разглядеть блеск ствола. «А из пистолета не стреляли еще. Ствол чистый, как намытый!» Я подавила безнадежный вздох. Непристреляный пистолет не числится в милицейских учетах. Если они меня убьют, их не найдут никогда. Положение было паршивое. Выходной день, Валера на лестнице, я – в квартире под стволом пистолета. Ощущений никаких, кроме острого желания стать маленькой мышкой и юркнуть куда-нибудь в дырочку на полу или вообще дематериализоваться. Или сделать шаг в сторону, упасть, в конце концов, на пол, но ни того, ни другого, ни третьего сделать было невозможно. Когда мне рассказывают страшилки из области экстремальных ситуаций, и, брызжа набегающей слюной говорят, что, мол, вся жизнь, начиная от рождения промелькнула перед глазами. Я не верю! И вы не верьте! Не может вся жизнь промелькнуть в один миг! Это выдумки воспаленного воображения…

Я смотрела вглубь вычищенного до блеска ствола. «Где же бандиты взяли машинное масло для чистки пистолета»? Других мыслей у меня почему-то не было. Помню еще, что я довольно уныло переминалась с ноги на ногу, словно старалась освободиться от неприятного круглого оружейного глаза. Впервые я видела Макарова с той, с вражеской стороны, и потому милый и безобидный, почти родной пистолет превратился в смертельного врага. «Интересно бы знать, у Валеры есть оружие? Вряд ли, он же за холодильником собрался».

Я вновь подавила вздох и поглядела на парня, целившегося прямо мне в лоб, тут же поняла, что допускаю ошибку, медленно поползла взглядом по щеке парня и уставилась в простенок. В глазах парня было безумие, то самое безумие, заставляющее выстрелить в стоящего перед тобой. Тепло тела, передающееся через палец, плавно перетекающее в жесткий металл, трансформируется в спонтанное желание нажать на спусковой крючок. Ощущение силы, (ведь в руках смертоносное оружие, ты сильный и недосягаемый), заставляет убивать себе подобного, слабого и беззащитного. «Ружье должно выстрелить!» Вспомнилась сакраментальная фраза, произнесенная когда-то великим русским интеллигентом. И тогда я шагнула вперед и властно взялась за ствол. Пистолет не дрогнул.

– Сейчас от тебя живого места не останется, м…к!

Бранное слово произнесла смачно и со вкусом, словно со сцены БДТ.

Сквозь пелену эмоций я почувствовала, как ствол плавно поплыл вниз. Я сняла руку с пистолета и шагнула сквозь молодецкий ряд на кухню. Почему-то меня больше не волновало безумие в глазах бандита, его пистолет, смазанный машинным маслом ствол и прочие мелочи. Я увидела на кухонном столе целый ковшик с «марцефалем». Это такая наркотическая жидкость, горячо любимая когда-то питерскими наркоманами, она производилась ручным способом посредством перегонки из лекарства от кашля «солутан». Сначала из «солутана» получался эфедрин, а уже после эфедрон, тот самый знаменитый «джеф». Его потребляли для придания эмоциям наибольшей страстности, «марцефаль» придавал остроты в момент сексуальных утех. Ковшик на столе был девственно не тронут, бандиты еще не приступили к дегустации. Звонок в дверь вспугнул их. Авангардная музыка дверного звонка моего собственного сочинения помешала.

Я прижала ковшик к груди, как нечто бесценное и хрупкое, и вернулась в коридор; медленно, боясь расплескать содержимое посудинки, прошла мимо изумленных бандитов к дубовой двери и открыла защелку. Валера был не один, к нему на подмогу прибежал снизу водитель. Увидев меня, они с криками «банзай», «стоять», «милиция», «гады», ворвались в квартиру. Я успела прижаться к стене, опять-таки, боясь расплескать бесценное содержимое. Не знаю, как сейчас, но тогда для возбуждения уголовного дела требовался лишь крохотный миллилитр эфедрона, а в моем ковшике его было больше литра. Это была крупная удача, изъятие наркотических средств в крупных размерах. Валера и Саша успешно разделались с моими обидчиками, они надели наручники на бандитов, вышибли из рук «безумного» пистолет, положили всех на пол, а я в это время все прижимала к груди оловянный ковшик. Очнулась я от шепота Валеры:

– Сергевна, отдай ковшик-то, понятые пришли.

И мне пришлось расстаться с драгоценной ношей.

Валера и Саша скрыли от руководства детали задержания, посчитав их издержками профессии. Да и руководство особо не придиралось, ведь победителей не судят, но, тем не менее, слухи о моих способностях разошлись в определенных кругах. Среди преступников и милиционеров за мной навечно закрепилась репутация рискового оперативника и бесшабашного мента.

Смотрю сквозь эти пятнадцать лет, как в увеличительное стекло, и все размышляю, а что же было – мистика, наваждение, простое везение? Нас всего трое, а бандитов шестеро, они могли застрелить меня, ударить по голове, разлить «марцефаль» в конце концов. Да мало ли что могли сделать бандиты с хрупкой женщиной в кожаной курточке? Вспоминается ликование моих коллег по факту нашей победы и состояние шока, не оставляющее меня в течение целой недели. А потом жизнь и служба закрутили, завертели, закружили меня, и я забыла об этом случае. Работа сыщика, так или иначе, связана с мистикой. Иногда она может проявиться и в таком необычном виде…

Санкт-Петербург, Россия, май 2002 года

Мальцевский рынок

Однажды в нашей стране началась активная борьба с организованной преступностью. Преступность была всегда, но бороться с ней начали, когда создали специальное подразделение для борьбы с этим злом.

В то время я работала в уголовном розыске с мелкой уголовной сволочью, и организованная преступность меня ни с какой стороны не волновала. Зарплату я получала вовремя, за каждую задержанную группу уголовных элементов мне давали премию, работала сутки напролет, и как говаривали районные прокуроры, «мела воров, как дворник». Ходила, точнее, бегала по городу вся взмыленная, глаза, обведенные синими кругами, проваливались куда-то глубоко за скулы, от усталости боль подкатывала в виски и доводила почти до обморочного состояния. Мне приходилось скрывать усталость, накопившуюся во мне за долгие годы, чтобы не уволили, и я активно продолжала пополнять следственный изолятор под мистическим названием «Кресты» той самой уголовной сволочью.

Как-то вызвал меня генерал и в доверительной форме объяснил, что вынужден направить на ответственный участок работы. Я должна участвовать в важной операции, а проинструктируют меня на месте действия. Все держалось в строгом секрете, до начала операции оставалось немногим больше четверти часа…

Я села в промерзший автобус, и он куда-то покатил, весело подмигивая фарами и мигалками, затем остановился возле Мальцевского рынка, и мне приказали идти в кабинет директора. Мне досталось довольно щекотливое поручение – обыскать директора рынка. В тесном кабинетике, почти каморке, я приступила к производству следственных действий. Директором оказалась приветливая миловидная женщина, приятно пахнущая, хорошо и добротно одетая в дорогостоящие по тем временам вещи. Понятые покорно встали по бокам двери, и я приступила к исполнению служебных обязанностей.

Во-первых, я вежливо предложила женщине добровольно выдать валюту, оружие, ценности, имеющиеся при ней, а сама тем временем осматривала крокодилово-кожаную сумочку дамы. В сумочке лежала фотография пуделя с огромными грустными и печальными глазами. Пес выглядел таким же ухоженным и изящным, как и его хозяйка, казалось, что он тоже надушен хозяйкиными духами, по крайней мере фотография приятно пахла. Я поняла, что пудель – самое любимое существо на свете у этой женщины, не дай бог, что случится с псом, хозяйку хватит апоплексический удар. Пришлось напомнить еще раз о запрещенных предметах. В ответ молчание. Понятые покорно застыли у дверей. Я посмотрела женщине в глаза, они молили о пощаде и сострадании. Пронзительная жалость охватила меня, и я, поморщившись, не стала обыскивать женщину, ограничившись одной сумочкой. Женщина несказанно обрадовалась, поправила одежду, поглядела в зеркало и вдруг потеряла ко мне всяческий интерес. Вошедший оперативник спросил меня:

– Ну, что, нашла?

Я отрицательно помотала головой.

– Ничего нет, сумка пустая, в карманах пусто.

А потом началось главное. Началось ровно через девять минут. Теперь я знаю, что такое позор, причем настоящий, такое переживают редко. Вошедший оперативник включил фосфоресцирующую лампу, и я с ужасом увидела, что юбка, джемпер, сумка, даже волосы женщины и весь кабинетик светятся дивными лучами, особенно угол кабинета, куда директор рынка сбросила деньги. Даже на мне остались следы вещества. Это была взятка, причем, в крупных размерах, деньги заранее пометили специальным средством. Пока я любовалась фотографией пуделя с печальными глазами, директор рынка сбросила деньги, абсолютно не смущаясь присутствием сотрудника милиции в моем лице и двух понятых, тупо стоявших у двери.

Следы фиолетовых лучей красиво протянулись по низу юбки, длинными плетями протягиваясь в угол, где и красовались пачки денег, перетянутые аптечными резинками. Молча, чуть не плача, я принялась оформлять изъятие денег в крупных размерах, это была ежедневная дань от торговцев за место на рынке. Огромные деньги – как в те, так и в нынешние времена. Деньги не пахли, но светились и так красиво лежали в углу.

Мне стало стыдно. Так стыдно мне никогда не было. Я ощущала себя предателем системы. Я еще долго помнила это отвратительное ощущение, и долго корила себя, зачем поверила женщине? До сих пор мне грезится честный взгляд печальных глаз беззащитной женщины, он смотрит на меня из прошлого с немым укором.

Прошли годы. Иногда я бываю на приемах, и, видя ослепительных нарядных женщин, всегда вспоминаю ту, с Мальцевского рынка, с честным взглядом серых печальных глаз и фотографией пуделя в сумочке.

Санкт-Петербург, Россия, 2002 год

Ошибка природы

Иногда в прошлом можно спрятаться, иногда в него можно окунуться, как в прорубь. Ох уж, эти далекие восьмидесятые, кажется, что все было только вчера. Кому-то эти годы покажутся далекими, прошловековыми, мне же они видятся близкими и родными, ведь это были годы моей боевой молодости. В то время я работала детским инспектором в одном из центральных районов города Ленинграда.

Службу детских инспекторов создали в тридцать пятом году для работы с детьми, насильно лишенными родителей – политических заключенных, являвшихся «врагами народа». И таких детей нужно было определять в детские приемники-распределители, в детские дома и приюты. И не просто определять, а так «устроить» ребенка, чтобы он навеки забыл своих родителей, свою фамилию, имя и отчество, и даже собственный день рождения. Постепенно профессия прижилась, и, утратив политическое предназначение, стала принадлежностью правоохранительной системы со всеми вытекающими отсюда последствиями, а в восьмидесятые детский инспектор плавно трансформировался в инспектора по делам несовершеннолетних, словно кроме несовершеннолетних не существовало малолетних, грудных и других обездоленных детей. Дети ведь тоже могут являться потерпевшими, и защитить их гораздо сложнее, и судьба их трагичнее, чем у любого взрослого, будь то преступник или жертва преступления.

Много детских судеб прошло через мои руки и сердце в те годы, и каждому я старалась помочь, безжалостно расходуя собственные силы, время и здоровье. Судьба любого подростка становилась моей собственной болью, и я без всяких раздумий растрачивала себя, чтобы помочь обрести равновесие случайно оступившемуся ребенку. Случалось много казусов и курьезов, без которых никак было не обойтись в работе, тем более с детьми!

Однажды в мое дежурство постовые милиционеры доставили в детскую комнату правонарушителя. Правонарушение было довольно странным: подросток в Гостином дворе в отделе игрушек раздевал кукол. Никогда я не слышала о подобном правонарушении – ни до этого случая, ни после.

Что это: кража, хулиганство – или то и другое вместе? Я с любопытством разглядывала безумно красивого мальчика лет двенадцати и молчала, не зная, что сказать. Ни на хулигана, ни на вора мальчик не похож, скорее – на дорогую и редкую игрушку. После долгой беседы с ним мне стало ясно, что мальчишка не вор, и не хулиган. Правонарушение имело неясную природу своего происхождения. Картина не прояснилась и после того, как явился отец мальчика, оплывший и грузный прапорщик. Физиономия у него была круглая, румяная, вызывающе лупеточная, такая могла принадлежать только женщине. Глядя на грузную фигуру прапорщика, можно было представить его пышной и румяной бабой, бойкой и вздорной…

Почувствовав во мне заинтересованную сторону, посетитель стал изливать свою боль плачущим голосом.

– С малых лет любит переодеваться в девчоночьи платья. Таскает у двоюродной сестры, тайком переодевается, и никакими силами не снять с него платье.

– Когда это случилось в первый раз? – осторожно поинтересовалась я.

Мне казалось, что я касаюсь тонкой материи чувств, случайно вмешиваясь в недоработку самой природы. Почти что трогаю руками тайны мирозданья! Ничего не поделаешь, даже Всевышний имеет право на ошибку.

– В два года! – воскликнул прапорщик и всплеснул при этом руками. Получилось совсем по-бабьи…

– А сколько раз он надевал платья? – Я по-прежнему была осмотрительна.

– Да так все время и напяливает! – Прапорщик обреченно махнул рукой и облокотился на мой стол.

Мы с грустью посмотрели на мальчика. Женя, так звали красавчика, смотрел в окно, и желания разговаривать с нами у него не наблюдалось.

– И что нам делать? – обратилась я к несчастному папаше. – Продавцы Гостиного двора жаждут крови. Им ответ надо давать. Ну, в смысле, что я предприняла по отношению к вашему сыну, какие меры воспитательного воздействия… – терпеливо объясняла я.

– Да какие там меры, он же – ошибка природы, – вздохнул отец. – Может, убить его?

– Убивать не надо! – испугалась я. – Мы его перевоспитаем. С вашей помощью, конечно. И ваш сын нам поможет. Женя, ты согласен перевоспитываться?

Паренек злобно взглянул на меня, и от его взгляда меня передернуло. Слишком взрослый взгляд оказался у этого красивца. Я помрачнела и, собрав волю в кулак, произнесла «железным» голосом:

– Женя, если ты не согласишься на мое предложение, мне придется оформить твое правонарушение, как кражу. И до конца своих дней ты останешься вором. Судьба твоя пойдет наперекосяк. Согласен?

– Нет! – словно передразнивая меня, произнес «железным» голосом Женя.

– Значит, будем перевоспитываться! – обрадовалась я. – Будешь приходить ко мне на беседы раз в месяц. Или я сама тебя буду вызывать. Одного, без родителей. Согласен?

– Согласен. – Тяжелый вздох.

Я проводила их до дверей, мысленно желая мальчику и его отцу обрести равновесие в этом шатающемся мире. А затем в суете милицейских будней забыла про паренька со странными привычками.

Прошло два года. Как-то меня вызвали по рации в дежурную часть, нарушив мои личные планы, я только собралась улизнуть с работы пораньше. Не вышло! Мысленно чертыхнувшись, я помчалась в дежурку. Еще у двери меня оглушил хохот: смеялись все, постовые, дежурные и даже их помощники.

– Что у вас здесь? – разгневалась я. – Цирк приехал?

– Какой цирк, Сергеевна, тут нам подростка доставили.

– И что, в первый раз подростка видите?

Больше всего на свете мне хотелось домой. Разбираться в происходящем не было никакого желания.

– Да нет, не в первый, – Дежурный наконец прервал хохот. – Этот дикий какой-то. Он в баню подглядывал.

– И что? От женской бани их доставляют ежесуточно, а мне потом всех на учет ставить. Что тут смешного?

– Да он в мужскую баню подглядывал!

– Не может быть… – прошептала я, догадавшись, с кем опять меня свела судьба.

Весной и осенью детские инспекторы стонут от лавины подростков, подсматривающих в женские бани. Эти ранние пташки облепляют запотевшие окна питерских женских бань и торчат часами, разглядывая в расплывающемся тумане обнаженные женские тела. Но на сей раз случилось что-то из ряда вон выходящее. Не бывало такого случая, чтобы подросток подглядывал в мужскую баню! Да и что там может быть интересного?

Я прошла вглубь дежурной части и увидела съежившегося от страха Женю. Он подрос, вытянулся в длину и стал еще красивее, чем был два года назад. После знаменательного инцидента в Гостином дворе в течение года я проводила с ним душеспасительные беседы, а затем решив, что с мальчиком ничего подобного больше случиться не может, с профилактического учета его сняла. Почти что медаль вручила.

– Женя, ты зачем подглядывал в мужскую баню?

Дурацкий вопрос, тем более, что ответ я знала.

И снова начались душеспасительные разговоры. День за днем целых два года я наставляла на путь истинный малолетнего любителя голых мужских тел. Я потратила на него уйму времени, эмоций, нервов. Особенно я не щадила времени – тратила часы, дни, недели… Мне было жаль красивого мальчика. Красота у него была редкая, невиданная и в природе не часто встречающаяся. Дивные ресницы, густые, как опахала. Поражал взгляд синих бездонных глаз, которые напоминали море перед бурей, когда все еще тихо, но уже где-то в глубине зарождается шторм, и уже ощутимо дыхание тревоги.

Все в пареньке было красивым и изящным: губы правильной формы, в меру алые, трепетные, нежный румянец на щеках – кожа тонкая и просвечивает, будто кровь, пульсирующая внутри Жени сияет изнутри фосфоресцирующим светом, освещая его лицо, томное и надменное.

Сейчас я понимаю, что мой подопечный уже тогда осознавал свою красоту, и от этого осознания презирал все человечество в целом. В том числе и меня! Меня, кстати, он презирал больше всех. В конце концов, он надоел мне хуже горькой редьки. Его красота раздражала меня. Его презрение забавляло.

– Короче, Женя, если тебя доставят еще раз от бани, – сказала я однажды своим знаменитым металлическим голосом, – жди от меня гадости. Не прощу! Тебе нравится, что над тобой смеются одноклассники? Нет, тебе это не нравится. Поэтому, если хотя бы еще раз ты переоденешься в девчоночье платье, или будешь торчать у мужской бани, я опозорю тебя на всю округу. Давай заключим сделку: ты выполняешь мои условия, а я, в свою очередь, оберегаю твою неприкосновенность. От родителей, от одноклассников, и от всех остальных, разумеется!

Я попыталась убедить Женю, что его красота не принадлежит ему лично. Этот редкий дар природы он обязан передать его по наследству своему сыну. Мне казалось, именно этот довод возымел свое воспитательное воздействие на красивого мальчика. Он выполнил все мои условия, и я сняла Женю с учета, как водится у идеалистов, снова «с исправлением!». И я снова потеряла его из виду.

Прошло еще несколько лет, заканчивались бурные восьмидесятые годы, приближались лихие девяностые. В стране кипела перестроечная работа! Уже появились в продаже первые порнографические журналы, в видеосалонах крутили эротические фильмы. Словно кто-то запустил пробный шар: скушает ли советское население лакомый кусок сладкой отравы и проглотит или осудит искусителей нравственности. «Все еще только начиналось» – как любит сообщать нам с телеэкрана одна не очень талантливая певица.

Однажды я мчалась по летнему и душному городу по каким-то срочным делам. Муторно находиться летом в городе, все время хочется срочно отбыть на природу, чтобы понежиться на солнышке, повялить на траве косточки. Мимо меня прошли двое. Я встрепенулась и убавила шаг. Оглянулась. А могла бы спокойно пройти мимо!

Да, это был мой недоперевоспитанный красавчик. Боже, каким она стал красивым! Его красота ослепляла. Самые известные внешности мира не могут сравниться со столь редкой красотой. Ален Делон, Жан Марэ, Жерар Филипп… куда им всем до моего бывшего подопечного!

Женя и его спутник тоже оглянулись и тупо уставились на меня. Очевидно, Женя посвятил своего друга в тайны своей прошлой жизни. Это был мужчина лет тридцати, невысокого роста, надменный и красивый, но не той редкой красотой, что у Жени, а несколько по-иному. Так бывают красивы многие надменные мужчины, презирающие всем своим нутром женскую половину человечества – да и все человечество в целом.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Пустая улица. Я – несколько растерянная от встречи, ошеломленная. Они – уверенные в себе и надменные, весьма основательно стоящие на этой шатающейся земле. То, что они давние любовники, не было никаких сомнений.

Ему слегка за тридцать, Жене уже восемнадцать – какая красивая разница. Да и пара они красивая. Вот тебе и ошибка природы. Ради чего, собственно говоря, я так убивалась? Видимо, судьба у него такая.

Я уныло поплелась по душному и пыльному городу, забыв о своих срочных делах.

Санкт-Петербург, Россия, 2002 год

Утраченные иллюзии

В 1987 году я работала детским инспектором в одном из районов Ленинграда. Уже пять лет я носилась по территории района, изо всех моих слабых сил пытаясь искоренить навеки детскую преступность и безнадзорность. Повидала за это время много, пролила немало слез, видя бесчисленное количество обездоленных и беззащитных детей. Особенно запомнился случай, когда мне пришлось выехать на место происшествия в одну из многонаселенных коммунальных квартир. Соседи позвонили в милицию через двое суток, изнемогая от детского плача.

В комнате был закрыт двухлетний ребенок. Жестокосердые соседи терпели его скулеж до тех пор, пока ребенок не начал выть, тогда они позвонили в местное отделение милиции. Я прошла к комнате и услышала предсмертный хрип. Вместе с сержантом мы выбили дверь, у порога лежало неподвижное тельце.

Я наклонилась к крохотному существу. Все силы ребенка ушли на плач и мольбы о помощи. Он был весь измазан калом и мочой. Над плинтусами повисли клочки обоев – ребенок пытался их есть. Когда я наклонилась к нему, малыш рванулся вверх и крепко обхватил мою шею руками. По форменной рубашке и юбке потекли струи мочи и кала. Так и вышла я из страшной комнаты с ребенком на шее. Только в дежурной части смогли оторвать его от меня. Трудились сразу четверо: врач «скорой помощи», медсестра, дежурный отделения и сержант. Они с трудом справились, видимо, я стала для ребенка спасителем, интуитивно он не хотел отрываться от своего избавителя. И вложил в свои крохотные ручонки волчью хватку…

Много детского горя пришлось мне увидеть за пять лет службы на поприще детской преступности и безнадзорности. В моей душе укоренилась уверенность, что я спасаю детей от настоящей беды, от родителей-пьяниц, от нищеты, от одиночества, от вселенского непонимания. Я твердо знала, что дети – беспомощные существа, и я обязана защищать их права на нормальную человеческую жизнь. Эта мысль помогала мне работать и ощущать себя полезным человеком в обществе. Дети, в свою очередь, чувствовали мою искренность и доверяли мне свои беды и горести.

Но вскоре в моем правильном мироощущении появилась большая трещина. Однажды на прием в детскую комнату пришла старушка с семилетней внучкой. Старушка долго сморкалась в скомканный платочек, прятала от меня глаза, жевала губами, мыча что-то нечленораздельное. Внучка сидела рядом с бабушкой. Симпатичная девочка смотрела на меня честными голубыми глазами в ожидании развязки. Невинный ангелочек!

– Бабушка, – не выдержала я, – ну, говорите уже, что у вас стряслось? Говорите прямо, не стесняйтесь, мне можно все рассказывать, как доктору, даже самое сокровенное. Только честно!

– Голубушка… – Старушка перестала стесняться, но сбилась и молча кивнула в сторону внучки.

– Детка, расскажи мне, что у тебя случилось? – Я обратилась к девочке-ангелу.

И та рассказала, как она живет, что ее волнует, чем она интересуется. На протяжении двух лет ее систематически насилует отчим – «лицо кавказской национальности». И все бы ничего, но девочка сообщила мне такие подробности, что я округлила глаза до самых невероятных размеров, а затем, схватив старушку вместе с девочкой подмышку, со всех ног помчалась к начальнику отделения.

Начальником в то время был человек, несомненно, суровый, повидавший на своем милицейском веку небывалые события и потому относившийся к жизни весьма философски, но когда я появилась перед ним вместе с бабушкой и девочкой и, путаясь в словах, попыталась пересказать их историю, начальник побледнел и рявкнул:

– Срочно в судебно-медицинскую экспертизу! Срочно! Бери машину и мчись на Седова. А я вызову следователя прокуратуры. В машине возьмешь у девочки объяснение.

– В машине не получится, – робко заметила я, – тут вон сколько писать надо. Целая поэма получится.

– Тогда срочно бери объяснение с девочки, машина будет ждать. И бегом гони на экспертизу. А я пока в адрес оперов пошлю, пусть в засаде посидят, чтобы отчим никуда не смылся.

Я переписала живописный рассказ девочки аккуратным почерком, стараясь не перепутать подробности насилия и систематического сожительства, стараясь не вникать в интимные подробности половых актов, ужасаясь про себя, как это могло случиться. В то время мне было уже тридцать, но о подобных сексуальных откровениях я никогда не слышала, и нигде о них не читала, в кино не видела и даже не предполагала, что такое бывает на этом свете. Бабушка стыдливо отворачивалась, и все просилась выйти на улицу, но опрашивать ребенка разрешается только в присутствии родителей или других родственников. Пришлось прикрикнуть на старушку, чтобы она не мешала процессу расследования.

Чувства справедливого негодования за надругательство над ребенком переполняли меня. Рука затекла, ручка выплясывала в уставших пальцах. Глаза девочки блестели, щеки разрумянились, она как бы заново переживала произошедшее с ней.

Исписав пять страниц мелким почерком с обеих сторон, я усадила ребенка и бабушку в дежурный «уазик», и мы помчались на улицу Седова. Я заставила водителя включить «мигалку». Встречные машины послушно уступали нам дорогу.

Меня подгоняло чувство неправедно попранной справедливости. Я стремительно влетела в кабинет дежурного гинеколога и довольно эмоционально посвятила его в подробности происшедшего. Врач, сорокалетний мужчина, немногословный и сдержанный, мельком глянул в страницы объяснения, пробежал их глазами и нахмурился. «Наверное, у него дочери есть, – подумала я, – только отец, любящий своих родных дочерей может так искренне отнестись к беде, случившейся с чужой девочкой. Да и кто может спокойно относиться к надругательству над ребенком?»

Доктор начал осмотр. Я отвернулась к окну, стараясь абстрагироваться от ситуации. Не люблю я, знаете ли, всякие такие процедуры и манипуляции, вроде медицинских осмотров врачом-гинекологом. Особенно, если при мне осматривают маленькую девочку. Слишком у меня чувствительное сердце.

– Подойдите, пожалуйста. – Голос доктора показался мне подозрительным, лишенным всякого сострадания.

– Зачем? – пожала я плечами. – Я все равно ничего не понимаю в этом. Я нарисовала рукой овал, символизирующий пространство кабинета вместе с «курульным» креслом.

– Подойдите и посмотрите! – жестким тоном приказал доктор.

Я подчинилась и подошла, брезгливо сжимая губы. Ох, избави бог от подобных зрелищ.

– Вот, посмотрите, пожалуйста. – В голосе доктора звучало больше иронии, нежели сострадания. – Организм девочки все в полной сохранности. Гинекологически она сохранна.

– Не может быть!

Я потрясла пятью исписанными мелким и аккуратным почерком, страницами перед ироническим взором доктора.

– Я, пожалуй, приглашу своих коллег. Мы осмотрим девочку.

Он куда-то вышел и вернулся с тремя коллегами в белых халатах – мужчина и две женщины, все люди серьезные, годами составлявшие и подписывавшие серьезные экспертные заключения, осмотревшие на своем веку не одну жертву сексуального преступления… Сотни, тысячи жертв…

Я опять отвернулась к окну. Обманули, обвели, так сказать, вокруг пальца. Меня, тридцатилетнюю женщину, милиционера с пятилетним стажем обдурила маленькая семилетняя девочка!

Я вспомнила, что в засаде на отчима девочки сидят на лютой жаре опера, и решила действовать решительно:

– Вы подтверждаете заключение доктора? – спросила я членов комиссии.

– Да, – дружно кивнули они и стали объясняться со мной исключительно медицинскими терминами.

– …Да я ничего не понимаю, что вы мне говорите! – взмолилась я. – Можно объяснить по-человечески?

– Девственная плева не нарушена, с девочкой не никогда совершался половой акт.

– Никогда?

– Никогда!

– Но откуда вот это? – Я потрясла бумагами. – Вы понимаете, что она мне наговорила на тяжкий состав преступления для своего отчима. Расстрельная статья!

Члены комиссии удалились от греха подальше, а мягкосердечный доктор долго объяснял мне, почему у девочки возникли галлюцинации.

– …Но она не могла выдумать такие подробности! – наконец не выдержала я. – Вот, послушайте: «Он смазал мне влагалище вазелином, при этом ввел указательный палец в задний проход…». Такого ужаса даже зрелая женщина не придумает!

– Вполне возможно, что она наблюдала половой акт у взрослых. Так как девочка очень грязная, судя по всему, ее не мыли уже недели две, а может и больше, на почве грязи и зуда у нее возникли галлюцинации. Вполне определенные и обстоятельные.

– Но это же невозможно… – прошептала я, – меня до сих пор не смог обмануть ни подросток, ни вор, ни «побегушник». Я же ей поверила! Вот послушайте, – я опять поднесла объяснение к очкам доктора: «Он ввел мне половой член в задний проход, потом переместился во влагалище…» Семилетняя девочка не может такое сочинить!

– Как видите, может, – вздохнул доктор, – в медицине это явление называется «ранняя гиперсексуальность». А все от скотской жизни. Живут, наверное, в одной комнате все подряд, не моются – вот и результат. Не расстраивайтесь! Может, вам валидольчику? – спохватился доктор.

– Да какое там, – отмахнулась я, – оперативники отчима караулят на лестнице, вызвали следователя прокуратуры, ждут меня с заключением экспертизы. А вы мне – «валидольчик»…

– Ну, как знаете, – засмеялся доктор.

Он уже занимался своими докторскими делами и ко мне, к «моей» девочке, к пяти исписанным мелким почерком листам, утратил интерес. Да и рабочий день был на исходе…

В «уазике» я молчала, стараясь вновь обрести веру в человечество, чтобы заново поверить, что любая маленькая девочка прежде всего Золушка, Русалочка, Машенька, ну, и, вообще, маленький и беззащитный ребенок, но сидящая рядом девочка вызывала во мне брезгливую обиду и отвращение. С нехорошим чувством я не справилась, чтобы избавиться от него, задала вопрос бабушке:

– Вы вместе с дочерью живете?

– Нет, голубушка, от них я отдельно живу, – Старушка не поднимала глаз от стыда.

– Дочь давно замужем за этим…? – Я покрутила головой, изображая нечто.

– Да недавно, с год. У нее еще трое детей.

– И все в одной комнате живут?

– В одной, в одной, – тяжело вздохнула старушка.

– И почему она детей не моет?

– Не знаю… – Старушка выглядела как типичная опрятная ленинградская бабушка, чистенькая такая, аккуратненькая.

– Вы слышали, что сказал доктор? – строго спросила я.

– Слышала голубушка, слышала, – покивала головой старушка, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Девочка сама вам рассказала?

– Да она мне уж давно все рассказывает, я сперва хотела с дочкой поговорить, выяснить, что да как, а потом подумала, что надо в милицию пойти, – сокрушалась старушка, – уж больно внучка-то правдиво все рассказывает!

– Куда уж правдивей, черт! – В сердцах выругалась я.

Я доложила начальнику отделения результаты осмотра, предъявила заключение комиссии и жалобно заглянула ему в глаза. Он смачно выматерился и пошел объясняться со следователем прокуратуры, капризной и надменной женщиной. «Улещивать пошел, – выдохнула я, – сейчас ему жарко станет». А сама отправилась собирать документы и справки на лишение родительских прав нерадивой мамаши, занимающейся любовью с «лицом кавказской национальности» в присутствии малолетних детей.

Не знаю, лишили ее родительских прав или нет – в том же году я отправилась служить в уголовный розыск. Вера в человечество ко мне так и не вернулась. Всегда жаль расставаться с идеалами.

Несколько лет мне пришлось отслужить в так называемой «полиции нравов». По долгу службы часто приходилось начитывать определенное количество порнографической литературы, чтобы уметь отличить порнографию от эротики и привлекать преступников к уголовной ответственности за распространение порнографии. И никогда в порнографических книгах я не встречала столь подробных и смачных описаний, так изумивших меня в далеком 1987 году.

Санкт-Петербург, Россия, апрель 2002 года

Золотая зажигалка

В одном прекрасном городе жил-был страшный разбойник. Вообще-то, выглядел он не очень страшным, вблизи и даже издалека смотрелся вполне привлекательным. Разбойник чрезвычайно гордился своей красотой и часто любовался собственным отражением. В зеркале он тоже выглядел здорово. Но разбойник был ужасно ленивым. Слишком уж любил женский пол, не мог даме отказать, по этой причине вечно сидел без денег.

Однажды у разбойника совсем закончились какие-либо средства. Он посмотрел на себя в зеркало. Отражение не порадовало. Грустные глаза, звериный оскал. Голод не тетка! Разбойник испугался страшного отражения и отправился на работу.

Вышел на улицу и стал ждать. Притаился зачем-то в кустах. Наконец услышал торопливые шаги. По аллее трусила дамочка, как водится, с сумочкой через плечо. Разбойник выскочил из-за кустов, хвать сумочку – и был таков, а дамочку оставил в бесчувственном состоянии. Когда стихли крики прохожих, разбойник осмотрел сумочку, вытащил оттуда 2000 рублей, золотую зажигалку и пачку сигарет. Пустую сумочку выбросил в мусорный бак. В общем разбойник был доволен добычей.

После тяжелого трудового дня он решил немного отдохнуть и переодеться. Передовик тяжелой индустрии проживал рядом с работой. Он зашел домой и быстро снял с себя черные джинсы, черную куртку, черную шапочку и черные очки. Надел все белое: белые джинсы, белую куртку и белую шапочку. Только белых очков у него почему-то не было. Весь в белом, но без очков разбойник вышел из дома.

На улице царила суматоха. Все искали неизвестного разбойника в черной одежде, хватая всех подряд, кто хоть немножко был в черном. Разбойник раздобрился и помог задержать еще одного, в черной лыжной шапочке. И тут к разбойнику подошла девушка с пистолетом, она мило улыбнулась разбойнику, похвалила его за храбрость и попросила составить ей компанию в качестве понятого. Разбойник очень любил дамское общество и не смог отказать девушке с пистолетом, он охотно последовал за ней. Он втайне смеялся, когда ограбленная дамочка пыталась опознать троих мужчин в черных шапочках. Ограбленная осмотрела мужчин и спереди, и сзади, долго прыгала перед их физиономиями, но, в конце концов, сдалась. Никого не опознала и не признала, а тайный разбойник прыскал в кулак, ведь дамочка утверждала, что видела страшного разбойника только со спины, дескать, она отлично познакомилась с его бегущим задом. Все требовала предъявить ей разбойничий зад, лишь тогда она сможет опознать бандита. Девушка с пистолетом молча кивала в ответ, а затем отпустила троих ни в чем неповинных мужчин восвояси.

Зацепив зубами тонкую сигарету, пострадавшая вежливо обратилась к красивому понятому:

– Угостите даму спичкой.

И неузнанный разбойник не смог отказать даме, угодливо и галантно чиркнул перед ней изящной зажигалкой. В этот момент ограбленная дамочка по-лисьи тонко и пронзительно взвыла и крепко вцепилась зубами в разбойничий нос. Она опознала свою зажигалку! А девушка с пистолетом спокойно и уверенно защелкнула наручники на руках наглого разбойника. Так бесславно закончилась успешная и удачливая карьера красивого, но страшного разбойника.

Санкт-Петербург, Россия, 2005 год

Диван

Сколько на свете существует мебели? Много. Мебели на планете гораздо больше, чем людей, способных ее не только купить, но и достойно эксплуатировать. Всякий день на мебельных фабриках тачают и стучат, грохочут и прибивают, приклеивают и ошкуривают. Во все стороны разлетается древесная стружка, мелкая труха, опилки. Сладко пахнет клеем и деревом. Вкусно! Готовая мебель гордо высится на переднем плане, готовясь в дальний путь. Столы, стулья и диваны еще не знают, где они будут жить, кто на них усядется, облокотится и уляжется. Место жительства и регистрации мебели пока неизвестно. Сначала изготовленные предметы повезут на склады, затем отправят в магазины, представят на ярмарках. Покупатель долго будет щупать, трогать и гладить бока и шпон, фанеру и настоящее дерево, выбирая по себе и под себя удобную и комфортную мебель. А мебель прихорашивается, подчепуривается, собираясь предстать перед будущим хозяином во всей красе. «Выбери меня, выбери меня, выбери меня». Любой предмет обихода хочет заполучить себе доброго господина, чистоплотного, аккуратного, хозяйственного, ведь только с подобным субъектом можно прямиком попасть в двадцать второй век, чтобы стать музейным раритетом. На этом диване спала Жорж Санд. В этом кресле сидел Поль Элюар. За этим столом писал «Идиота» Федор Михайлович Достоевский. Каждая деревянная поделка мечтает о далеком будущем, хочет, чтобы на нем сидели и лежали только великие люди, смелые, храбрые, бесстрашные. Герои и мечтатели, тихони и гении.

Мне сразу понравился именно он. Это была любовь с первого взгляда. Увидела его в магазине на улице Пестеля. Тогда с мебелью было туго. Впрочем, тогда со всем было не только туго, но и худо. С хлебом, мясом, стиральным порошком и, естественно, с мебелью. Магазины пустовали. И вдруг на подиуме стоит диван, такой красавец, стройный, пропорциональный, стильный. Я почти обезумела. Представила красавца в своей квартире: вот он стоит, достойный и солидный, на самом видном месте, будто приглашает к себе в гости, дескать, усаживайтесь, хотите – ложитесь, отдыхайте, и пусть весь мир подождет. Уютный и домашний. Собственный. Родной.

С горящими глазами, возбужденная азартом, я обежала всех знакомых на предмет сбора денег в пользу развития мебельного производства. И никто не отказал. Деньги мне дали, но частями. Беготни было много. Затем была долгая история с доставкой и погрузкой, но все обошлось благополучно. В двенадцать ночи диван прибыл на место дислокации. И сразу стал родным и близким. На нем прекрасно спалось. Чудесно отдыхалось. Но это еще не все… Он не был просто спальным местом, диван сделал из меня писателя. До него я и не помышляла о сочинительстве. Жила себе и жила. Лавры Ельфриды Елинек меня не волновали. Диван вдохновил меня. На нем зарождались новые сюжеты, слагались стихи, сочинялись рассказы. Предмет обихода располагал к творчеству. На нем можно было предаваться красивому страданию. Пребывать в нирване. Медитировать. И это было прекрасно. Мои книги благополучно издавались, гонорары поступали на счет в банке с исключительным педантизмом.

И вот родился новый сюжет. Естественно, на нем, на диване. Нужно сделать ремонт и поменять обстановку. В сущности, ничего экстремального, ремонт в квартире – признак благополучия и процветания. Значит, дела у конкретного человека и целиком в стране идут отлично. Если люди делают ремонт, покупают мебель, избавляясь от старой рухляди, значит, страна спешит в будущее, у страны есть товарооборот, отсутствует инфляция, растет уровень ВВП.

Когда наступил исторический момент публичного показа писательского благополучия, я выяснила, что мебелью, вполне доступной по ценам и добротной по качеству завалены все магазины. В старой мебели никто не нуждается. Даже на дачу покупают новую, а мне нужно было избавиться от своего, хотелось чего-то нового. С превеликим трудом я нашла покупателя на мой эксклюзивный диван. Покупатель расположился во дворе нашего дома в бывшей дворницкой. Он долго слушал мои удивительные рассказы об уникальном диване, все время смотрел куда-то вбок, угрюмо и свирепо молчал, тяжело, с присвистом дышал, затем приподнял грузное туловище и взмахнул рукой: дескать, пошли отсюда, я на все согласен. И даже отдал мне деньги. Целых полторы тысячи рублей. На выходе брезгливо сунул скомканные бумажки в мою руку. Позже ко мне домой пришли его приятели, такие же грузные и молчаливые и, взвалив диван на плечи, уволокли мое сокровище в дворницкую. Я тихо всплакнула, прощаясь, но быстро успокоилась. Впереди уже брезжила новая жизнь, и не какая-нибудь, а в модном хайтеке, с прозрачными шторами и жидкокристаллическим телевизором. Совсем как в модном журнале. Пустая комната и огромный экран. Не квартира, окно в большой мир.

Быстро промелькнули трудные дни, поглощенные войной со строителями, электриками, антеннщиками, малярами, столярами и плиточниками. Каждый был строг и требователен. И каждый жаждал власти. Все хотели видеть мою квартиру на свой лад. По-своему. И лишь одна я видела ее иначе.

Но все проходит на этом свете. Ремонт закончился. Началась новая жизнь. Хайтек прочно поселился в моей квартире. В пустом пространстве сверкало и бурлило жидкокристаллическое окно в огромный мир, но оно напоминало котел с кипятком, и я откровенно заскучала. Сначала мне нравилась пустота, затем я ощутила, что мне чего-то не хватает. Наверное, страданий, но красиво страдать можно и в хайтеке, это не запрещено действующим законодательством. И вдруг я поняла. Мне плохо потому, что книги отвернулись от меня, нет во мне ни одной умной мысли. У меня и во мне ничего нет. Пустая комната. Пустая голова. Пустая душа.

И я побрела в дворницкую. Я не надеялась на благополучный исход, но случилось настоящее чудо, мой родной диван стоял на видном месте. Я уселась на него и почувствовала энергию. Мой! Родной. Душевный.

– Продай диван, – вежливо предложила я. – Пожалуйста!

– Двести баксов, – сразу согласился сидевший за столом мужчина, даже не подняв головы. Ему было скучно на меня смотреть.

– Ты что, очумел! Ты же у меня купил его за пятьдесят! – завопила я, забыв, что являюсь видным литератором всех времен и народов.

– Двести. И точка.

Не сказал, но отрезал. Мужчина решительно провел ладонью по столу, словно подтверждая сказанное. И правильно. Дураков учить надо. Нечего диванами расшвыриваться. Это же не мусор.

– Грабеж в чистом виде! – Уверенности у меня поубавилось.

– Не грабеж, а жестокие законы бизнеса – оскалился грабитель.

– Звериный оскал капитализма, вот что это такое! – рявкнула я и промаршировала к выходу.

Внутри у меня все кипело, пылало и бурлило, но отвечать на чужую наглость было нечем. И мне пришлось смириться. Жизнь продолжалась, но творческая муза больше не приходила в хай-тек. Что я только не делала! И виски пила, и сигары курила, в ночной клуб сбегала, все было бесполезно. Я съездила за город, обошла с визитами всех знакомых, прочитала уйму книг, просмотрела десяток фильмов. Никакого толку. Голова звенела от пустоты.

И я снова пошла в дворницкую. Все располагалось на своих местах. Диван в углу, мужчина – за столом. Словно не прошло несколько недель, не сменился сезон, не зазеленели листья на деревьях.

– Продай диван, согласна на двести баксов, – миролюбивым тоном начала я, присаживаясь на свою роднулечку. Сразу стало тепло на душе. Хорошая энергетика у моего дивана!

– Не могу, – усмехнулся мужчина, по обыкновению, он даже не посмотрел на меня.

– Почему?

У меня даже колени задрожали, и сердце застучало. Видимо, прошлые стрессы сказывались, неотмщенные обиды взыграли.

– Теща купила, – еще больше ощерился мужчина. – Представляешь, встретил ее с поезда, мосты уже развели, я привез ее сюда. Она переночевала на твоем диване, а утром говорит мне, дескать, подари диван, а я ни в какую. Тогда она пристала с ножом к горлу, мол, продай, раз подарить не хочешь. Вот, продал. За триста баксов.

– Так это ты родной теще продал мой диван за триста баксов? – изумилась я. Сердце почти стучать перестало от такой наглости.

– Так она прямо влюбилась в него! Говорит, и сны ей сладкие снились, и бока не намяла, и отдохнула, будто морскими водорослями обертывалась. А такая процедура стоит в салонах больше ста баксов. Я прикинул, сколько она сэкономит, и предложил ей купить за триста, она обрадовалась, и побежала за грузчиками. Уже прийти должны, она давненько убежала.

– Продай за триста!

Я подступила к мужчине и встала на цыпочки, пытаясь заглянуть в его глаза, но глаз у него не было. Одни набрякшие веки, как у Вия. Страшно, аж жуть!

– Пятьсот! – Мужчина подался назад всем туловищем, пошатнулся, но удержался. – Пятьсот. И забирай. Надоела ты мне со своим диваном. Тоже мне, Жорж Санд нашлась на мою голову. Местного розлива.

И что тут началось! В дворницкой вдруг образовался настоящий торг с упоминанием имен матерей всех абсолютно национальностей и народов, с перечислением заслуг и подвигов каждого из оппонентов, с упоминанием связей и родственников, разных мастей, могущественных и с уголовным уклоном, при этом в атмосфере витал пряный аромат легкого шантажа и провокации. Звенящая трель разорвала кипучий торг в самом разгаре. Звонил телефон. Это была теща. Мы узнали ее, не сговариваясь.

– Я согласна. За пятьсот, – прошептала я, словно меня мог кто-то услышать.

И диван несказанно обрадовался, он мгновенно переместился на три этажа выше и встал на прежнее место. Будто хозяин вернулся. А в моей голове мигом наступила ясность. Звенящая пустота заполнилась мыслями. В квартире стало меньше пустого пространства. А на следующий день я приступила к работе над новым романом под названием «Хайтек по-русски».

Санкт-Петербург, Россия, май 2006 года

Дамские шалости

Салон головных уборов. Полдень. Жарко. На улице оттепель, слякоть, в магазине тихо и душно. Кондиционеры натужно подвывают, разгоняя по стенам струи горячего воздуха, отчего кажется, что весь мир погрузился в мертвый сон. За барьером скучают продавщицы, они смотрят пустыми глазами в шляпное пространство, в глазах невыносимая тоска. В кружочках зрачков отражается страшная драма.

Две дамы примеряют шляпки. Они незнакомы, в магазине вместе оказались случайно. Наманикюренные пальчики ловко перебирают коварный товар. Женщины исподволь бросают жгучие взгляды одна на другую, но прямо не смотрят, каждая делает вид, что в магазине только одна покупательница. Брезгливо поджатые губы говорят сами за себя, безмолвно, но страстно: «А вам, женщина, шляпы вообще не к лицу, и нечего в рабочее время по бутикам болтаться».

В салоне много зеркал, но дамы-упрямицы выбрали одно и толкутся возле него уже битый час. С манекенов и болванок сдернуты все головные уборы, остался всего один, но он сидит высоко, на самой верхотуре, не достать. Дамы подпрыгивают, подскакивают, но за помощью к продавцам не обращаются, ведь тогда уловка раскроется, выяснится, что в магазине две дамы, а каждой хочется быть штучной, индивидуальностью, до смертных судорог хочется. Шляпка сидит высоко и в руки не дается, двадцать пальцев беспомощно вибрируют в воздухе. Молчание достигает высшего пика напряженности, комар пролетит, не пискнет, но будет слышно, как у него дрожат крылья. Наконец, решение найдено. Рядом стоит специально приспособленный для подобных манипуляций шест с крючком, женщины хватают его в четыре руки – и шляпка падает прямо в растопыренные пальцы, все двадцать коготков в один миг превращаются в капкан. Мертвая хватка, вот куда попала злополучная шляпка.

Женщинам уже не разжать пальцы, они переминаются на крохотном пятачке у зеркала, пыхтят, сопят, но шляпку на свободу выпустить не могут – силы иссякли.

Продавщицы еще больше скучнеют, но взглядов не отводят, наоборот, стараются не упустить лишний мазок в шляпной феерии, ведь картина с каждым движением становится живее и образнее, а спектакль разгорается. Драма явно набирает обороты.

Дамы сошлись в кровавом поединке, они еще крепче сжимают пальцы, а безучастная ко всему шляпка предательски трещит от зверского с ней обращения. Хрясь-хрясь, и на пол упали две половинки былого вожделения. Шляпка не упала, скорее, она опала на мозаичный пол, как последний осенний лист с дряхлого дерева, сорванный бешеным северным ветром, прилетевшим к людям прямо из ледникового периода. Наступила последняя фаза в звуковой напряженности. Маломощные кондиционеры виновато крякнули и затихли. Казалось, вот-вот будет нанесен еще один штрих в драматической картине, уже последний, завершающий. Но, увы, картина осталась незаконченной.

– Дамы-дамы, не ссорьтесь! – фальшиво-радостно восклицает хозяйка салона и подлетает к разъяренным женщинам.

Она возникла из ничего, из ниоткуда, опытным жестом развела развоевавшихся женщин по разным зеркалам, всучив каждой по диковинной шапке и бестолково затараторила, разряжая наэлектризованную атмосферу.

– Генеральный директор должен ходить в шляпе с перьями, а депутату муниципального округа нужна кокарда в виде брошки!

Тишина нерешительно потопталась возле манекенов и покинула насиженное место. В магазине стало шумно. Но страусиные перья и блестящая кокарда не радовали душу, не возбуждали вялые эмоции, бушующие страсти уже покинули тела. Покупательницы, как по команде, взглянули на часы.

– У меня же совещание через пятнадцать минут, – сказала одна, словно бы обращаясь к себе.

– А у меня ведь заседание! – ахнула другая, будто бы напоминая самой себе о не сданных в ремонт сапожках.

Дамы встряхнулись, встрепенулись, одернули юбки, поцокали каблучками и плавно выплыли из салона, пытаясь сохранять чувство собственного достоинства.

Хозяйка вздохнула, вытащила иголку и сшила две половинки разодранной шляпки. Спрятав иголку, посмотрела на свою работу, покачала головой, прогоняя сомнения, и с помощью шеста водрузила шляпку на самую высокую витрину, почти у потолка. От греха подальше. Головной убор ехидно прищурился одним стразом, он сиял наверху всеми бликами, привлекая к себе внимание смятенных женских чувств. Хозяйка погрозила пальцем ему и продавщицам и удалилась в подсобное помещение. Недовольно взвыли кондиционеры, они словно очнулись после недолгого обеденного сна, продавщицы скучали. И вдруг все оживились.

В салон, словно заранее сговорившись, вошли две женщины, друг за дружкой, они явно были не знакомы между собой, бестолково потоптавшись в зеркальном пространстве, обе столкнулись на боевом пятачке. Жадные глаза забегали по сторонам и невольно выхватили огненный блеск, злополучная шляпка будто посылала вниз воинственные флюиды.

Начинался второй раунд. Продавщицы переглянулись, едва заметно усмехнулись, тоска сменилась любопытством. Сквозь шум кондиционеров послышался шелестящий шепот:

– Член правозащитной организации, член международной ассамблеи…

Но женщины ничего не слышали и никого не видели, они смотрели наверх, пожирая четырьмя глазами предмет раздора. И каждой хотелось быть единственной покупательницей. Первой и последней на планете. И неплохо бы во всей Вселенной. А головной убор мерзко ухмылялся им сверху.

В салоне сгустился воздух, он стал плотным и осязаемым. Ленивые кондиционеры выли и гудели изо всех сил, пытаясь разрезать душную атмосферу на части. Но все было тщетно, шляпный салон превратился в пустыню. Женщины огляделись по сторонам и увидели шест. Ненасытные глаза вспыхнули фосфоресцирующим блеском.

Камера! Дубль два! На-ча-ли!

Санкт-Петербург, Россия, 15 декабря 2007 года

Золотое колечко

Давно это было, в пору моего студенчества. Однажды перед Рождеством вышла из общежития – в этот день был очередной экзамен, – и вдруг передо мной метнулось что-то огромное и мрачное. На мгновение заслонив собой свет, это «что-то» затем бесследно скрылось. Страшное видение было похоже на огромную черную кошку. Меня даже передернуло от отвращения. Это был мой однокурсник, ненавистный и мерзкий, наши отношения не заладились с первого взгляда. Я смачно поплевала в левую сторону и, отмахнувшись от привидения, побежала на экзамен.

Шла сессия – тяжелая страдная пора для студента. Зато потом мы вволю отыгрывались за пережитые страхи. После экзаменов собирали по кругу монетки, покупали вина и сыра и оглушали местную округу куплетами из «Гаудеамус игитур». И вот очередной экзамен благополучно сдан. Я птицей полетела в общежитие в предвкушении праздника, но в комнате почему-то стояла тишина. Какой-то кладбищенский покой, пляшущие на стенах тени, на столе горят свечи. Пряно и остро пахнет сгоревшим воском. Моя соседка по комнате Наташка Пискунова сидит перед зеркалом и что-то тихо нашептывает.

Зловещая обстановка встревожила меня. На мой вопрос, а где вино, сыр, народ и все остальное, Наташка сердито фыркнула, дескать, никаких глупостей, а затем молча кивнула, приглашая сесть рядом и не задавать лишних вопросов.

Я плюхнулась перед зеркалом и стала рассматривать мрачный натюрморт, привыкая к экстремальной обстановке. Перед зеркалом стояла миска с водой, на дне сверкало золотое колечко. На самом деле оно никакое не золотое, обычная бижутерия, но блестело, как настоящее. Мы по очереди надевали его, бегая по многочисленным свиданиям.

– Повторяй за мной, – прошептала Наташка, – суженый-ряженый, приди ко мне наряженный.

– Ты что? – прошипела я в ответ. – Я экзамен сдала, где народ, вино и сыр? И зачем все это?..

– Как зачем? – в свою очередь удивилась Наташка. – Хочешь увидеть своего жениха, вот и повторяй за мной заклинание.

И мне очень-очень захотелось увидеть собственного жениха, то есть, того самого суженого и ряженого. И я послушно стала повторять за Наташкой дурацкие слова. То ли от запаха сгоревшего воска, то ли от темноты и экзаменационного стресса, то ли от отсутствия вина и студенческого братства, в общем, не знаю, отчего, но у меня слегка закружилась голова.

– У меня глаза слезятся, ничего не вижу!

Я попыталась дотянуться до выключателя, но Наташка с силой хлопнула меня по рукам. Выключатель уныло пискнул и вновь погрузил двух образованных подружек в средневековый мрак.

– А ты прикрой глаза, только в колечко смотри, в самую середину, а суженый покажется тебе в зеркале, – сердито прошипела новоявленная колдунья Пискунова. Я покорно подчинилась чужой воле. Прикрыла глаза и зашептала:

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный…

И вот по зеркалу пробежала легкая рябь, в миске появилась незримая зыбь, будто откуда-то повеяло сквозняком, хотя окна были закрыты. В то время зима еще оставалась зимой, потепления климата никто не предрекал, и нашей планете ничто не угрожало, ни с небес, не из преисподней. И вдруг внутри зеркала скользнула тень, сначала, как на фотопленке проявился неясный силуэт, и он медленно стал набирать вес и габариты. Мне стало страшно, но я тщательно вглядывалась в призрак – суженый все-таки. Лицо из колечка медленно приблизилось ко мне, наши взгляды встретились – и я вмиг узнала его. Тот самый ненавистный однокурсник, ненавидимый мной всеми фибрами моей юной души! Он не мог быть моим суженым по определению. И я благополучно хлопнулась в обморок.

Очнулась я только к середине ночи. Видимо, мерзкий однокурсник нечаянно напугал меня ранним зимним утром, страх глубоко засел во мне, а во время гадания ненавистный образ вылез из моего подсознания прямо на поверхность зеркала. Но это я сейчас такая умная и многое могу объяснить, а тогда, в юные годы, никто мне не подсказал, что нельзя вмешиваться в потусторонний мир. Людям нельзя посещать его даже изредка, пытаясь скоротать время. Нельзя этого делать и в тот момент, когда в комнате нет вина и сыра.

После этого случая я никогда не гадала. И теперь не гадаю. А очень хочется. Вдруг на закате жизни еще встречу прекрасного принца?

Санкт-Петербург, Россия, январь 2007 года

Назвался груздем? Полезай в кузов

По приглашению американских коллег-полицейских я приехала в город Феникс штат Аризона. Кроме того, что в Фениксе проходят матчи НХЛ, больше ничего об этом городе до поездки я не знала.

Оказалось, что Феникс расположен в самой настоящей пустыне, с кактусами и колючками, сыпучими песками и ветром. В городе растут апельсиновые деревья, апельсины валяются прямо под ногами, и это все – в апреле! После долгой питерской зимы мне было нелегко адаптироваться в новом незнакомом климате (я никогда не путешествовала по пустыням), в Аризоне в апреле уже свирепствует жара под шестьдесят градусов по Цельсию, а по Фаренгейту градусник показывает все сто двадцать.

План моего пребывания американские полицейские составили довольно жестко, ни минуты отдыха. Тренировки, стрельбы, занятия в классах, совместная работа по задержанию преступников. Если учесть, что с английским языком я не дружу с детства, мне пришлось тяжко, со мной постоянно присутствовала переводчица, иногда ей надоедало переводить, и она оставляла меня в полном погружении в англоязычной среде. Дескать, разговаривай руками и ногами. Ее слова звучали, как приказ. Без комментариев. А приказ не обсуждается.

Что касается Лены-переводчицы, то когда-то ее увезли в Америку, она стала настоящей американкой, но ностальгия не отпускала ее, и она часто задумывалась, вспоминая покинутую не по своей воле родину.

Сначала я с раздражением поглядывая на спокойную и невозмутимую переводчицу, потом успокоилась и погрузилась в новую обстановку, забыв о палящем солнце, отсутствии языковых данных и прочей лабуде. Мент всегда поймет мента! Это аксиома. Ментам всего мира вообще не нужно знать никаких иностранных языков. Полицейские всех стран понимают друг друга с полунамека, с первого взгляда. Эта профессия не нуждается в переводчиках. И я бегала по полигону, влетала в американские притоны наравне с зарубежными коллегами, забывая о своей переводчице.

Американские мужчины так же, как и русские, не лишены некоторого садизма по отношению к женщинам. Это я поняла, когда рано утром они отвезли нас с Леной на стрельбище в пустыню. Набросали кучу автоматов прямо посередине полигона и предложили устроить состязание: дескать, кто лучше стреляет, американские мужчины-полицейские или русская женщина-милиционер. Переводчица побледнела и спросила меня:

– Ты умеешь стрелять из этих автоматов?

– Ни разу в руках не держала. Это какая-то новая конструкция, я даже названия не знаю, – пробормотала я, несколько смущенная сложившейся ситуацией.

После моих слов Лена ушла под навес, скрываясь от палящего солнца и заодно от предстоящего позора. Она открыла мою сумочку, достала мои сигареты и нервно закурила. Когда я увидела курящую переводчицу, я поняла, что мои дела плохи: Лена вообще не курит, в Америке немодно заниматься саморазрушением.

Я умею стрелять из отечественных пистолетов (Макаров, ПСМ и Стечкин), несколько раз на стрельбище доставался мне Калашников. Естественно, из американских автоматов мне не приходилось стрелять, а что такое стрелять из неопробованного оружия, знают лишь специалисты. Обстановка осложнялось тем, что передо мной красовались мишени, изображающие преступника с жертвой, и жертва при этом почти полностью закрывала преступника.

«Если я попаду в жертву, изображенную на мишени, то опозорюсь!» Впрочем, внешне я ничем не проявляла своего внутреннего беспокойства.

Я выбрала самый маленький автомат и, приладив его к плечу, прицелилась. Американцы весело засмеялись за спиной. Солнце нещадно палило над моей головой, но меня бил холодный озноб, ледяной пот заливал лоб и щеки.

Я еще раз оглянулась на переводчицу, угрюмо курившую в гордом одиночестве, Лена сидела спиной к происходящему, ее не интересовали мои стрелковые приготовления. Итак, помощи ждать неоткуда, надо расправляться с мишенями. Вскинув автомат и на всякий случай закрыв оба глаза, я принялась палить по мишеням. Очевидно, мой воинственный вид устрашил веселых американцев, потому что, начав стрелять, я уже ничего не слышала, ни смеха за спиной, ни голосов.

Расстреляв все патроны, я опустила автомат и медленно направилась к мишеням вместе с группой коллег-полисменов, пропустив их вперед в надежде, что позор, грозивший опуститься на мою голову, пройдет многоступенчатую пирамиду: сначала посмеются заокеанские коллеги, затем подключусь я, чтобы поддержать общее веселье. Сделаю вид, что мне не бывает страшно, дескать, ничего не боюсь, ни позора, ни славы. Я искоса взглянула на мишени.

Все пули ушли в шею, голову и грудь преступника! На всех мишенях! Изображения жертв остались в целости и сохранности! На них – ни единой дырочки! Я улыбнулась, скрывая за улыбкой нахлынувшее счастье, и бросилась под навес к переводчице. Выхватила из ее рук сигарету и выбросила в урну. Лена улыбалась. Она была счастлива, как никогда в жизни.

Я до сих пор не знаю, какой мне бог помог; русский, татарский или советский. Думаю, что это был простой ментовский бог – дескать, знай наших!

А может быть, в трудную минуту к человеку ниспосылаются небесные силы, помогающие выдержать испытание. Но я не опозорила питерскую милицию, страну и главное, не опозорилась сама. Я поглядывала на американских полицейских и надменно улыбалась. Мне захотелось еще пострелять, но я сдержала свои эмоции. Боялась промахнуться. У меня остались фотографии, запечатлевшие столь знаменательное событие. Иногда я их рассматриваю.

Вот такая история приключилась со мной однажды в Америке…

Санкт-Петербург, Россия, февраль 2007 года

Русская рулетка

Как хочется сказать, слегка прикрывая ленивый зевок: «Это было недавно, это было давно…»

Удивительная история приключилась со мной в Америке. Ах, Америка, страна удачи, я люблю ее с детства. Она всегда казалась мне недосягаемой мечтой. Я родилась и выросла во времена «железного занавеса», когда все «закордонное» казалось заманчивым и увлекательным. Но судьба благосклонна ко мне. Она подарила мне мою мечту, принесла страну удачи прямо на блюдечке. В течение многих лет я свободно посещала различные штаты самой богатой страны в мире, выбирая города и провинции по своему вкусу.

Однажды мне довелось побывать в Лас-Вегасе. Я приехала в этот порочный город по полицейскому обмену. Когда самолет вылетал из России, в Петербурге был промозглый, сырой и зябкий апрель, все три удовольствия сразу. А в Неваде плюс шестьдесят по Цельсию, а уж по Фаренгейту совсем зашкаливало за черту разумных пределов. Кругом пустыня, пески и кактусы. Прозрачная вода Колорадо. В реке наливается жиром тучная рыба, сверху она напоминает откормленных поросят. На улицах апельсины бочками и россыпью. Золотой край. Если бы не знала, то ни за что не догадалась, что неподалеку проходят испытания ядерного и всякого другого оружия. Отсюда же взлетают космические корабли.

Но Лас-Вегасу явно наплевать на разные катаклизмы. Огромный город переливается разноцветными огнями, кругом реклама, реклама и еще раз реклама. Взгляд постоянно натыкается на обнаженные женские торсы, груди и задницы. И повсюду казино-казино-казино. И еще раз казино. До поездки я видела бегущий по полю шарик лишь в кинематографе, и знала, что сумма всех чисел в рулетке равняется апокаптическому 666. И до жжения в затылке мне хотелось потрогать апокалипсис за ощутимые места, но увы… Весь жаркий, пылающий солнцем день мне пришлось работать с полицейскими Лас-Вегаса. Я работала в группе отдела по борьбе с наркотиками. Мы выезжали на происшествия и задержания. День выдался трудный. Я на равных трудилась в группе по отлову мексиканских преступников. Поздно вечером злоумышленников задержали, изъяли у них наркотики и оружие. Двое мексиканцев оказались беспаспортными. Кстати, наркотики у преступников обнаружила именно я благодаря моему натасканному российскому чутью.

Когда рабочий день закончился, полицейские в довольно вежливой форме предложили мне развлечься. Я всегда страдала богатым воображением. И оно срочно нарисовало мне жуткую картинку. Полицейские Лас-Вегаса ведут меня в притон, заставляют изобразить стриптиз, а я не умею. Позор! Но американцы лишь предложили мне поиграть в рулетку.

Я перепугалась до смерти. Сначала побледнела, затем покраснела, чуть позже покрылась испариной. Да как это можно предлагать мне западные пороки? На десерт, что ли? Ведь я – российский офицер, хотя и в юбке. Точнее, в шортах. Желтого цвета. Да и денег у меня с собой не было. В тот период российские милиционеры получали – если в долларах – семьдесят пять в месяц. А взяток мне почему-то не давали. За годы службы даже ни разу не предложили. Видимо, физиономией не вышла.

Стою я под палящим вечерним зноем и леденею от ужаса. В Лас-Вегасе знойно до глубокой ночи. А сама готова в обморок упасть, ну, как я скажу американским коллегам, что у меня нет денег на игру в рулетку. Никак до апокалипсиса не добраться. Не с чем потому что… Но полисмены похихикали, сбросились прямо при мне и собрали целых сто долларов. Мне за эти деньги на родине полтора месяца нужно было работать.

Отвезли меня в отель, снарядили мне охрану из двух бойцов на всякий случай, как бы чего не случилось, и я засела за игру. Вокруг декольтированные дамы, галантные джентльмены, смокинги, бабочки, варьете, бокалы с шампанским. А я в шортах, несчастная, в потном кулаке зажата коллективная стодолларовая купюра. Для начала разменяла десять долларов. Рулетка со свистом проехалась мимо моего гнезда. Число оказалось несчастливым. И тогда я выбрала себе однорукого бандита и присела на высокий стул. Охрана стояла неподалеку. Начальник полицейского участка строго-настрого приказала не спускать с меня глаз, видимо, боялся международного скандала.

Жетоны с грохотом скатывались на дно металлического ящика, оглушающе звенели, но все они сыпались мимо моего кармана. Пришлось разменять еще десятку. Дрожащей рукой я сжала плотно упакованные тюбики с жетонами и вновь попыталась поймать удачу за хвост. Мне принесли шампанского – видимо, за счет заведения. Хозяин казино уже знал, что у него в гостях русская полицейская. Но и шампанское мне не помогло. Я спустила в дьявольскую бездну еще один американский червонец.

И в этот момент меня настигло мое пролетарское прошлое. Накрыло с головой. Не апокалипсис, вовсе нет, именно рабоче-крестьянское происхождение меня доконало. Мне вдруг стало стыдно. Моя чистая душа бурно запротестовала. Всю жизнь меня воспитывали в строгих канонах: дескать, сгнивший дотла Запад любит заманивать в свои сети неокрепшие души. Я чуть не свалилась со стула, как в пропасть, но удержалась, подошла к западным коллегам и на ломаном английском попросила проводить меня в номер. Что они благополучно и с удовольствие исполнили, ведь срок дежурства давно истек.

С тех пор я не пытаю удачу за игорным столом. И меня не пробирает до костей карточный азарт. Мне наплевать на апокалипсис. Наверное, в самый ответственный момент перед выигрышем меня всегда будет обуревать стыдливое чувство забытого советского прошлого. Именно поэтому я никогда не играю в рулетку. И не тянет. Зачем тратить деньги попусту?

Санкт-Петербург, Россия, 22 июня 2007 года

Выхода нет

Пегая старушка, высохшая за долгую жизнь до состояния сморщенного яблока, воровато озираясь, вышла из ветхого домика и быстро-быстро засеменила по заросшей тропинке, держа в руках грязный клеенчатый пакет. Ноша явно была не по силам ей, пакет вырывался из слабых рук, бился по ногам, болтался в разные стороны и тянул старушку к земле. С трудом переведя дыхание, она остановилась, закрыла за собой калитку и замерла, словно раздумывая, куда бы повернуть свои стопы.

На дороге никого не было, лишь неопрятная собака явно «дворянского» происхождения, валявшаяся в канаве неподалеку, брезгливо потянула мокрым носом, принюхиваясь к дурному запаху, доносившемуся из пакета, но не вынесла, тоскливо заскулила и, вскочив, резво затрусила вдоль дороги. Старушка презрительно сплюнула ей вслед и злобно прошипела что-то неразборчивое из серии «раньше у нас был порядок, а теперь что?». Вопрос вопросов застыл в воздухе. И не было на него никакого ответа. Последний свидетель исчез.

Когда собачий силуэт растаял в боковой улочке, старуха высоко подпрыгнула, по-бойцовски взмахнула рукой и забросила пакет с мусором на соседний садовый участок. В этот миг она казалась со стороны и самой себе юной и бесстрашной разведчицей, швыряющей гранату в железнодорожный состав, битком набитый вражеским элементом.

Старушке не давал покоя ухоженный сад с юными и тонкими яблоньками, появившийся по соседству совсем недавно. Новый, только что отстроенный дом был надежно укрыт от посторонних взглядов крепким забором с узкими просветами. Сквозь них можно было разглядеть много любопытного: ровно подстриженный газон сиял изумрудной зеленью, повсюду цвели цветы, лениво и важно вздувался гамак, словно бы приглашая прилечь на него любого желающего. За забором пышным цветом расцветала другая жизнь. И не то чтобы бабку снедала зависть… Нет, она не завидовала, ей было хорошо в своем ветхом домике, но с недавних пор местная администрация обязала всех жителей поселка платить за вывоз мусора. А где денег на все набраться? Тут на жизнь не хватает, а им еще за мусор плати! Хорошо, сосед богатый завелся, у него денег много, вон каким забором укрылся от народа.

Бабка притопнула ногой, обутой в стоптанный башмак, ей хотелось сплясать комарийского, настолько она была довольна собой, но еще не знала, что за ней наблюдает чей-то пытливый взгляд, пусть и затянутый застарелой хмельной пленкой.

– Трофимовна, ты чегой-то тут делаешь?

Вопрос донесся словно из небытия (а точнее – из-за спины), застав старуху врасплох, в один миг превращая ее из юной партизанки в старую развалину. Она нервно засуетилась, замельтешила, приобретая привычный обветшалый вид, словно на нее нечаянно плеснули соляной кислотой. И даже зашипела от ярости.

– Ааашшш, тебе какое дело?

И было от чего суетиться и шипеть, ведь ее застукали на месте преступления. В поселке разговоры пойдут, то да се, участковый уполномоченный по прозвищу «Гришка-рыжий» заставит объяснительную писать, зачем, дескать, свой старушечий мусор швыряешь на соседние участки? Не любит он копаться в склочных «кастрюлькиных» делах, ой, как не любит, да и живет участковый далеко, ведь на целых пять деревень поставлен властью, чтобы следить, как люди закон соблюдают.

– А скажи мне, Трофимовна, откуда мусору у тебя столько взялось, неуж разбогатела?

Следующий вопрос довел воинственную бабку до белого каления. Она набросилась на свидетеля преступления – невысокого сухощавого мужичка с кулаками, но он ловко увернулся от костлявых тумаков, хотя и выглядел изрядно пьяненьким.

– Ты иди, давай, иди, своей дорогой!

Совсем разъярилась бабка, все наскакивала на мужичка, норовя ущипнуть его за плечо, но он подпрыгивал на одной ноге, а второй ловко вытанцовывал сложные пируэты, пытаясь удержать равновесие. Ему не терпелось промочить пересохшее горло.

– А и пойду, чего мне с тобой стоять да лясы точить, только ты мне подкинь маленько на бедность из закромов-то своих, а то я малость занедужил. – Мужичок хитро ухмыльнулся и кивнул на узорчатый забор, дескать, все видел, знаю, и уже взял на заметочку.

Старуха громко охнула, опустила руки по швам и застыла, как солдат на посту.

– Да, Трофимовна, за удовольствие платить надо, ведь как бы до народа не дошло, что ты тут хулиганишь. – Он потер пальцы друг о друга, будто бы счищая пыль с подушечек.

– Иди ты, черт пьяный, вишь, занедужил он, проклятый, – буркнула бабка, продолжая стоять в позе часового.

– Не скупись, Трофимовна, а то я сейчас на весь поселок заору, люди сбегутся, узнают, чем ты тут занимаешься, и донесут участковому, – не унимался мужичок, явно издеваясь над убогой старостью.

Бабка жалобно всхлипнула, соглашаясь. Донесут. Они такие. С них станется. Сразу позвонят Гришке-рыжему. И тогда поминай, как звали, праздничное довольствие от муниципального совета ко Дню победы. А в нем пакет крупы, две пачки чаю да банка растворимого кофе. В последний раз на «Нескафе» не поскупились. А оно на дороге не валяется. Последний довод оказался самым решающим.

– Держи, гад ползучий, – она сунула в заскорузлые руки пьяницы мятый полтинник.

– Ты, Трофимовна, совсем оборзела! – взвился «ползучий гад». – Еще обзываешься. Я и сам тебя обозвать могу. Скряга старая.

– А я не старая! – подбоченилась Трофимовна. – С чего это я старая?

– Молодая, что ли? – не вполне галантно возразил вымогатель. – Совсем из ума выжила, лучше гони еще сто рублей. Глядишь, мне на «Путинку» хватит. Опохмелиться надо бы. Со вчерашнего голова горит.

И он с укором посверлил тусклым взглядом неугомонную старушку, а она в ответ сверкнула ему почти девичьим взором.

Все всколыхнулось в ее путаной душе. Любитель «Путинки» напомнил ей былые времена, давно прошедшие, когда еще зимы были настоящими, а солнце светило ярче, чем нынче. Совместная жизнь у них не удалась. Оба давно жили бобылями. Когда-то он любил Трофимовну за ее напористость и непримиримость, а сейчас ему хотелось постоять вместе с бывшей возлюбленной рядом еще некоторое время, ведь своим присутствием она дарила ему ощущение былой полноты жизни. Но в нем свербело жестокое похмелье, ноги дрожали от нестерпимой ломоты, а внутренний жар стал еще нестерпимее.

– Чтоб она у тебя с концами сгорела, – угрюмо пожелала Трофимовна, нехотя гася свет в глазах, также нехотя присоединила еще одну купюру, затем смачно выругалась и ящерицей юркнула за калитку, бормоча по пути что-то бессвязное, беспрерывно сплевывая, видимо, давая себе зарок, что больше никогда и ни под каким предлогом не забросит мусор за соседскую ограду.

Ведь у «гада» не только глазки смотрючие, у него и глотка луженая. От этих глазок не спрячешься, они везде высмотрят, где что плохо лежит, а на его глотку никаких денег не напасешься, а пенсия у Трофимовны всего три тысячи рубликов, не разбежишься.

И вновь наступило июльское прохладное утро, вкусно пахнущее свежестью, каким оно бывает в пригороде в середине лета после ночного дождя.

И непримиримая Трофимовна вновь вышла на тропу войны. Не совладала с собой, нарушила клятву. А из-за угла за ней наблюдал зоркий глаз бывшего сожителя. Он прочищал похмельную сухотку глухим надсадным кашлем и подрагивал от нетерпения, желая быстрее припасть к живительному родничку под названием «Путинка». Ему не понаслышке был знаком боевой характер Трофимовны. Так и будет она каждый день свой мусор за чужой забор кидать. Гришка-участковый поймает бабку за руку, наругает ее, и даже протокол составит для отвода глаз, так она другой забор найдет. Мусора у Трофимовны много. Своего не будет, на улице подберет. И так по кругу. До бесконечности. Выхода нет…

Санкт-Петербург, Россия, июль 2009 года

Новогод

Перед Новогодьем всегда бывает немного грустно. Еще один год миновал, а каким будет следующий – неизвестно. В разгар разыгравшейся печали позвонила подруга:

– Слушай, мне надоело, что ты живешь одна!

Вот это заявление! Ей-то какое дело до моего одиночества? Но ссориться с подругой себе дороже. У женщин обиды растягиваются на годы, нечто что-то вроде войны Алой и Белой Роз.

– А что ты предлагаешь? – спросила я вполне индифферентным тоном.

– Предлагаю вот что: в Новый год я возьму у мужа машину, он все равно уснет в половине первого ночи, и мы поедем ловить тебе жениха.

– Зачем его ловить, он, что, бабочка? Я имею в виду жениха, – уточнила я после затянувшейся паузы.

– Нет, конечно, зачем тебе жених-бабочка, просто я прикинула, что в новогоднюю ночь на улицах не будет такси. Кто-нибудь выйдет из дома, чтобы поехать куда-нибудь в компанию, и тут-то мы его и подловим.

Телефонная трубка растекалась красноречием наподобие медовой лужицы. Подруга у меня классная. У меня, вообще, все классное – жизнь, работа, карьера, одежда, квартира. И подруга в том числе. Только с женихами закавыка получается.

– Он что, дурак что ли, ехать с нами? Он же собирался куда-нибудь в компанию.

Надежда, что мы избежим ссоры, пока еще не покинула меня.

– Так мы же его подвезем, а по дороге соблазнять будем, улыбаться, хохотать… – не унималась подруга.

Кажется, она завелась, как двигатель в «Запоре», а слово «хохотать» произнесла сардоническим тоном, в эту минуту она походила на Раневскую ранней молодости.

– Лично я хохотать отказываюсь.

Ага. Нашла дуру. Пусть сама хохочет по ночам.

– Я уже с мужем договорилась, он мне машину доверил, а она для него дороже всего. Никому ее не доверяет. Так что, поздно пить боржоми. Мы едем!

Трубка смачно чвакнула и заткнулась. Господи, за что мне такое наказание?

Но впереди мне светила горькая одинокая новогодняя ночь: я за столом и президент в телевизоре. Тоска смертная. Пришлось выбираться из дома 31 декабря.

Подруга задорно улыбалась. Ей мерещились женихи в пиджаках от Кардена, вылетающие из теплых квартир на мороз в новогоднюю ночь.

Мы сели в машину и стали ждать. Где-то оглушительно взрывались петарды, на разные лады звучала музыка, вразнобой слышался хор дурных женских голосов.

– Поедем домой, а? – жалобно заныла я. – Мне надоело ловить женихов. Не хочу. Мне нравится жить одной.

Подруга была неумолима. Она была настроена больше чем решительно.

– Какая ты капризная! жить одной – это неприлично. Успешная женщина вроде тебя должна быть замужем. Любой мужчина будет счастлив рядом с тобой.

Все это проговаривалось безапелляционным тоном, не терпящим возражений. Я не возражала. Хотя были некоторые сомнения по поводу совместного счастья.

Вдруг подруга истошно закричала:

– Вот он, вот он, вот он!

– Кто он? Черт, что ли? – испугалась я. – Не кричи ты так, у меня уши заложило. Не забывай, что я одинокая, привыкла к тишине.

– Да не черт, а ладан, вон сидит твой жених и смотрит на нас, хорошенький, тепленький…

Подруга даже взвизгнула от удовольствия, словно это она замуж собиралась при живом муже.

– Хочешь сказать – чуть тепленький? – Я внимательно вглядывалась в темноту.

На заснеженной скамейке и впрямь сидел объект пристального наблюдения. Ничего себе мужичок, такой ладненький, симпатичный, но это сквозь затуманенное окно, вблизи, наверное, ничего хорошего – пьянь среднего пошиба.

– Какая разница, он давно сидит, скоро протрезвеет, – рассердилась подруга и скомандовала: – Подкрась губы, а то у тебя весь макияж смазался.

– Это на нервной почве, – кивнула я, доставая пудреницу и помаду.

Но накрашенные губы еще долго оставались невостребованными. Мужичок пялился на нас, но оставался без движения.

– Может, он окочурился на морозе? – наконец прервала я томительное молчание.

– Ничего не окочурился, смотри, он закурил! – Подруга разглядела в темноте тлеющую звездочку сигареты.

– Поехали к тебе, – предложила я, – посидим, прекрасно проведем время.

– Поздно! – Подруга посмотрела на часы. – Муж спит уже семь с половиной минут. Будить бесполезно. До пяти утра не проснется. У него режим. Смотри, он к нам идет!

Меня затормошили, тыча кулачком в окно. И впрямь к машине направлялся субъект со скамейки. Подруга принялась открывать окно, но что-то там заклинило, и мужичок приложил физиономию к стеклу. Мне стало дурно. Так дурно, что я возненавидела все новогодние праздники, как прошлые, так и будущие. В мужичке я опознала своего коллегу по работе.

Окно, наконец, открылось.

– Галь, привет!

Мужичок сунулся в окно и, минуя подругу, протянул мне руку. Я сердито отвернулась.

– А вы что, знакомы? – спросила подруга, делая круглые глаза. При этом она не поленилась слегка скосить их в сторону, что означало демонстрацию процесса кокетства.

– Да уж… – вздохнула я.

– Галь, ты что, не рада? – изумился мужичок. – А я давно наблюдаю за вами, думаю, куда это вы собрались. Девчонки, все равно без дела сидите, пошли ко мне, от меня жена сбежала.

Я отрицательно замотала головой. Никуда не пойду. Ни за что! В коллективе коллега прославился тем, что всю жизнь занимается поисками жены. Она от него постоянно убегает, а он ее ловит.

– Идем! – Подруга повернулась ко мне и увидела в моих глазах ужас.

– Галь, идем, ты же знаешь, Катя скоро явится. У нее обиды быстро проходят. Она думает, что я пропаду без нее, придет домой, а я с двумя барышнями веселюсь. Она же праздничный стол готовила, не я, представляешь, каково ей будет?

Я представила. Подруга тоже. Мы задумались. Потом, не сговариваясь, согласились. В разгар веселья явилась жена коллеги. Она мигом исправилась и подключилась к нашему застолью.

С тех пор она не убегает от мужа. Боится, что он приведет полный дом разных женщин. А жениха я до сих пор не поймала. Но в этом году мы снова поедем искать – не жениха, так приключений!

Санкт-Петербург, Россия, 14 декабря 2009 года

Секреты Агеевны, или как отвадить от дома разлучницу

Женский палец с острым лакированным коготком нерешительно замер перед дверным звонком, пребывая в глубокой задумчивости. Тонкая рука нервно вздрагивала. Миловидная блондинка неопределенного возраста то приближала палец к кнопке, то испуганно отдергивала. Вдруг там за дверью притаилась опасность, страшно…

Так и не нажав на кнопку, женщина в бежевой юбке модного фасона «тюльпан» опустила руку и судорожно всхлипнула. Опять неудача! Слишком долго собиралась, наконец, набралась смелости, пришла… а позвонить боязно. Она вытащила из сумочки газету и внимательно прочитала короткое объявление: «Агеевна снимет порчу, сглаз, присуху, отвадит от дома разлучницу, нивелирует приворот». Больше всего привлекало в объявлении особенное слово «нивелирует», казавшееся каким-то странным, случайно забредшим на страницы рекламной газетенки, но именно оно первым бросалось в глаза читателю. В любом деле требуется креатив, у продвинутой колдуньи должно быть нет отбоя от клиентов.

Блондинка сердито взмахнула газетой, словно решив отбиться от кого-то неведомого, но в разгар битвы с виртуальным врагом дверь распахнулась. Еще не старушка, но уже не женщина в пестром широком платье пытливо воззрилась на газету, затем на напуганную обладательницу наманикюренных пальцев.

– Ты чего под дверью ошиваешься? – спросила она басом.

– Я?.. А что, нельзя? По объявлению… у вас тут присуха, приворот, вот… – запинаясь, бормотала заплаканная посетительница.

– Проходи! – скомандовала еще-не-старушка и вышла на площадку, видимо, для того, чтобы визитерша не сбежала. Они зашли в квартиру друг за дружкой, как привязанные, хозяйка была замыкающей.

– Проходи, не бойся, я не кусаюсь. – Жесткий бас немного помягчел, словно изнутри его подогревали на электроплитке.

В неопрятной квартире пахло затхлым бельем, выношенной одеждой и старческой неопрятностью. Газета, скомканная в тугой рулон, шумно скользнула на пол, видимо, от избытка чувств.

– Вы Агг-ее-вна?

У посетительницы дрожало все: поджилки, желудок, голос, колени, пальцы и прочие части тела, как внутренние, так и внешние.

– Да Агеевна я, Агеевна, – миролюбиво поддакнул бас, в тон ему тонко взвизгнули стеклянные висюльки на люстре, через некоторое время что-то пискнуло из кухни. Все в этой квартире ходило ходуном, но в разные стороны, не сообщаясь друг с другом, как если бы однажды отменили все расписания и поезда вдруг стали ходить самостоятельно. Кто куда захочет, тот туда и едет. И неважно, в какую сторону.

– Милочка, я ведь и гадаю, и приворот снимаю, и разлучниц отваживаю, будь они неладны, но, учти, это денег стоит… А ты пятьсот рубликов-то приготовила? – Агеевна посмотрела на блондинку тяжелым взглядом, со страху той показалось, что еще-не-старуха не просто посмотрела – дробью выстрелила. Женщина молча кивнула, дескать, да, принесла кое-что в клювике.

Агеевна заметно подобрела. В комнате вкусно запахло деньгами.

– Садись, рассказывай, чо случилось у тебя, милочка. – Хозяйка подвинула расшатанный стул, нервная гостья покосилась на замызганное сиденье, перевела взгляд на свои блестящие лайкровые ноги в колготках, и осторожно присела на краешек, будто боялась свариться заживо.

– Да не знаю, как сказать… вроде ничего не случилось, все хорошо у меня…

Несмотря на оптимистичное утверждение, клиентка заметно пригорюнилась.

– С мужем что? Или как? – Агеевна грозно сдвинула брови.

– Или как, – согласилась женщина.

Она осторожно подобрала газету с полу и принялась медленными движениями разглаживать мятые страницы. Ее лоб покрылся испариной, женщина боялась даже взглянуть на хозяйку, сидящая напротив Агеевна казалась ей настоящей ведьмой. Со сдвинутыми бровями и неразбавленными густым басом старая кикимора будто нарочно прячется в полумраке, временами густо басит, сопит и хмурится. Ведьма, что ни на есть ведьма, без прикрас.

– Да брось ты эту дрянь! – строго приказала старая ведьма. – Говори быстрее, а то мне в магазин надо. Некогда тут с тобой возиться!

Алые ноготки послушно скомкали газету, хотели бросить ее на пол, но передумали, осторожно положили на край стола.

– К моему мужу подруга повадилась… – Женщина запнулась.

– Домой ходит, что ли? – подзадорила ее гадалка. Она притопывала ногой от нетерпения. Голод – не тетка.

– Нет, не домой, на дачу, она в этом же поселке снимает комнату, весь день мается от безделья, делать-то ей нечего, она одинокая, ни денег, ни участка, и вот повадилась, каждый день к нам приходит, и сидит, и сидит, и сидит. – Алые ногти выбивали на столе барабанную дробь. Обе стучали в такт: одна ногой, вторая – ногтями, и вдруг осознали, что стучат одновременно, как два барабана, недоуменно переглянулись и замерли.

– Да ты успокойся, успокойся, – приказным тоном велела Агеевна, – тебя звать-то как?

– Аллой… Алла я, – жалобно всхлипнула обладательница экстравагантного маникюра.

– Аллочка, все поправим, все снимем, отвадим, нивелируем!

От необычного слова посетительницу снова передернуло.

Ведьма брезгливо покосилась на нее, но промолчала, лишь подергала крючковатым носом, будто поторапливала: дескать, выкладывай все «по чесноку», как есть, так и говори.

– Мы случайно оказались соседями по даче, она его сослуживица, – всхлипывала Алла, – бывшая… они раньше вместе работали, а теперь ходит и ходит. Спасу нет. Каждый день является, без выходных. То есть, по выходным как раз и приходит, мы же все на даче…

Женщина уставилась в потолок, удерживая в глазах слезы, тяжелые, блестящие, выстраданные, издали они напоминали спелые виноградины.

– А ты что? – рявкнула Агеевна, и от тяжелых трубных звуков старческого баса две слезы-виноградины обрушились на стол, растекаясь по корявой клеенке мокрой лужицей.

– А я ничего… сижу в комнате, плачу, аппетита никакого, жить не хочется, а они о чем-то разговаривают. Я один раз подслушала, но ничего не поняла. Все одно и то же талдычат. Она ему, а он ей. И смеются. А я вот слезами обливаюсь.

Кровавые ногти напряглись, неловко зацепили клеенку и потянули вниз, но Агеевна вовремя перехватила ее, поправила и сказала, тайком взглядывая на часы:

– Вижу, что обливаешься, вижу.

Обе вновь замолчали, в тишине слышались глухие всхлипы посетительницы, кряхтенье грудной клетки еще-не-старушки и тонкое повизгивание стекла в допотопной люстре.

– Красивая хоть? – скривилась Агеевна, ее словно стошнило от чужой воображаемой красоты, но блондинка пожала плечами: мол, так себе. Ни то ни се. Ни рыба ни мясо. Красоты кот наплакал.

– А что говорит? Над чем смеются-то? – Она собралась с силами и надела на себя роль бойкой следовательницы прокуратуры. Словно шалью укуталась. Теперь Анна Ковальчук и Елена Яковлева могут спать спокойно.

– Что говорит? Да ерунду всякую, вроде «держись от начальства подальше, к кухне поближе», в общем, муть одна. А мужу нравится, как она смеется.

– Значит, красоты мало, а покушать любит, это хорошо, ты, милочка, вот что сделай…

Агеевна наклонилась к женщине и что-то тихо прошептала. Сначала у клиентки вспыхнуло маковым цветом одно ухо, затем второе, после загорелись лицо и брови, а когда она слилась целиком в один тон с ногтями, то раздался громкий крик:

– И это всееее!

– Все, а ты чего ждала?

Хозяйка сердито расправила клеенку, она явно злилась на блондинку: «Недаром все хают их за глупость». В желудке давно извивался голодный червяк, Агеевна с нетерпением ждала заработанных денег, чтобы быстрее добраться до магазина, но несчастная Алла не спешила с расчетами. Непунятая жена пыталась справиться с шоком: сначала она вытаращила глаза от удивления, затем похватала ртом воздух, подергалась, в завершение всех манипуляций схватила газету и звонко шлепнула ею по столу.

– А где все эти кресты, магия и свечи? Где ваша обещанная ворожба? Гдееее?

В квартире черной вороной заметался женский истошный крик. Агеевна поморщилась. Еще одна скандалистка попалась. С такой греха не оберешься. Начнешь с нее требовать свой законный заработок, она тут же в налоговую поскачет кляузничать.

– Какие тебе свечи? Иди уже, иди с богом, – с плохо прикрытой грустью произнесла ворожейка, елозя заскорузлой ладонью по грязной клеенке. Заветные деньги уплыли в неизвестном направлении, видимо, нужные фарватеры затопило. Никак до магазина не добраться. Придется ждать следующую дурочку. Тяжелый это бизнес – гадание на кофейной гуще.

– И пойду! Нечего мне здесь делать! – Блондинка стремительно бросилась к дверям.

– Постой, а где деньги-то? Мне же в магазин надо! – завопила Агеевна, переходя с обычного баса на бас-профундо. Она понапрасну надеялась получить честно заработанный гонорар и понапрасну торопилась, спешка была излишней. В магазин идти не с чем. Алые коготки отказались оплачивать оказанную услугу.

– Какие еще деньги? За что платить? Я и без вас обойдусь, мой муж любит меня! – донеслось из прихожей, затем яростно громыхнула входная дверь. И сразу все стихло, только стекляшки на люстре еще долго позванивали, будто прощались со странной визитершей навсегда.

Предпоследнее воскресенье июля выдалось солнечным и жарким. «Еще утро, а такая жара! Сейчас эта дрянь припрется, господи, и когда мои мучения закончатся?» – Алла глядела на прихорашивающегося мужа, гоняя злобные мысли по кругу, они прыгали и скакали, как теннисные шарики по корту.

Она проснулась рано и принялась мучительно искать выход из создавшейся семейной ситуации, но ничего не придумала, и от безысходности совсем измучилась, даже мигрень себе нажила. Но муж ничего не знал о тайных мучениях супруги, он тщательно брился, упирая изнутри языком намыленную щеку. «Как на любовное свидание собирается. Когда ее не было, не брился по утрам. Что мне делать, что?..» В этих мучениях было что-то сладкое и гнойное одновременно. Алла явно наслаждалась процессом: можно жалеть себя, несчастную страдалицу, столько, сколько душе пожелается… но вот беда, никто об этом не догадывается. Даже родной муж. Но он давно стал неродным. Его приручила подруга Галя.

– Эй, ты что, уснула? – Голос мужа вывел ее из ступора.

– Чего тебе? – сердито буркнула она, разглядывая алые ногти на руках. Все в ней было ярким и пестрым, но муж не замечал красочных пятен. Сказал-замолчал. Не ответила-не обратил внимания. Надоело. Семейная рутина заела обоих, но они редко ругались, все больше отмалчивались. Тоска смертная, и когда все это кончится?

– Сегодня к нам Галя придет, приготовь что-нибудь вкусненькое, ты же умеешь, – подсластил горькую пилюлю муж, заканчивая утомительное бритье.

– Умею-умею, – фыркнула Алла.

– Вот и приготовься, она уже выехала из города, приедет голодная, ты же знаешь, что Галя живет одна, без семьи, – последние слова муж бросил из-за двери, и вскоре послышался стук топора.

«Хочет свеженьким быть перед подругой, вместо утренней зарядки дрова пошел колоть. Дружба с Галей держит его в форме. А кто виноват в том, что у нее нет семьи? Я здесь при чем?» И вдруг Аллино лицо засветилось. «Что говорила Агеевна? Кажется, есть выход, надо провести эксперимент по методу старой мошенницы, вдруг получится? Надо хоть что-то делать, чем слезы ведрами лить». Ей казалось, что она прыгает в пропасть, но с парашютом. А если не раскроется? Тогда семейной жизни наступит конец. Вместо Аллы в доме станет хозяйничать подруга Галя.

Незаметно утро переросло в знойный полдень. Алла торчала на кухне, голодная Галя болталась на участке, шутливо отнимая у Аллиного мужа топор и рукавицы.

– Гена, хватит глупостями заниматься, не переходи в первобытное состояние, ты же цивилизованный человек, – доносилось в открытое окно. В кухне было жарко, как в доменной печи. Алла переворачивая на раскаленной жаровне злобно шипящие и плюющиеся жиром бараньи котлеты и поглядывала в окно на «сладкую парочку». От ярости – или от жары темнело в глазах. «Милуются и меня не стесняются. Убила бы обоих, разом, одним ударом!»

– Галя, я не могу бездельничать, за домом нужно следить! – Гена громко рассмеялся, разгоряченный притворной борьбой. Алла едва не задохнулась от гнева, глядя на все это безобразие. Муж и Галя стояли рядом и о чем-то тихо шептались. «Мне не вынести этого! Что из того, что они не любовники, все равно это издевательство надо мной… Крупные и ледяные от нестерпимой злобы слезы ручьем полились на огненные котлеты. «Ничего, пусть, зато обед будет вкуснее!». Пока готовилось субботнее пиршество, Алла наплакалась вволю.

Обеденный стол поставили во дворе. Целую неделю стояли роскошные погоды, позволяя дачникам чревоугодничать на воздухе. Клещи и комары притихли, наверное, задремали: говорят, в жару на них сон нападает. Стол убивал наповал своим великолепием: томатный суп с зеленью, котлеты, ледяной квас, кислый морс из прошлогодней клюквы, свежее сало, нарезанное тонюсенькими ломтиками; огромная головка чеснока с фиолетовыми прожилками, его выдернули утром, еще на росе; трепещущая на легком ветру петрушка, благоухающие кустики укропа, а под ними безвольно развалился красавец-шпинат, и на десерт пироги с зеленым луком и яйцами. Все вместе издавало приятный аромат обжорства и лени; сидеть бы за этим столом, полным вкусной снеди, до скончания следующего века, чтобы не задумываться о кризисе в частности и исторических катаклизмах в целом, и лишь бы не вспоминать о работе. В такие минуты хочется обнять все человечество.

– …Хочется обнять все человечество, – с набитым ртом произнес Гена, жадно поглощая румяные пирожки.

«Ест, будто семечки: один-другой-третий-четвертый…» Алла уже сбилась со счета, хотя исподтишка зорко наблюдала за вражьим станом. Блюдо опустело, и хозяйка быстро подкинула новую порцию. Только бы не проглядеть удобный момент! Ни минуты передышки.

– Эти с капустой, – будто невзначай сообщила она. Теннисные шарики в голове прыгали в разные стороны: «Я семью спасаю, меня бог простит. Этой карьеристке Гале мой дурак-муж не нужен, она же от скуки наши пороги обивает, а он и рад, слюнтяй несчастный! Лишь бы чужая юбка была под боком. У него всегда наготове оправдание, дескать, у нас с Галей нет ничего такого, за что ты могла бы меня упрекнуть. А мне просто обидно! Почему он со мной слова не скажет, никогда не улыбнется, только ухмыляется, а с ней и смеется, и чепуху городит, и весь светится от счастья. Я устрою им счастье! Они меня надолго запомнят!»

Алла наготовила целую гору угощения и теперь затягивала кольцо осады. Она спасала свою семью, так как больше всего на свете боялась, что Гена ее бросит. Муж был обычным, как у всех, ничего экстраординарного, но когда он разменял пятый десяток, почему-то сразу изменился, став настолько привлекательным, что все женщины на улице оборачивались, завороженные обаянием зрелого мужчины. А кто помогал ему преодолеть кризис среднего возраста? Разумеется, жена. И ладно бы, если рядом с Геной крутилась молоденькая, а то ведь нашел себе под стать, Галька тоже из возрастных дамочек, но выглядит… Хорошо выглядит, чего уж там. Старается женщина, из последних сил выбивается, но держит себя в узде.

Тонкая и изящная Галя, измученная в долгих и продолжительных боях за стройную фигуру, явно маялась и изнывала, борясь со слюной и горячим желанием проглотить все и разом, но ничего не ела, жеманничала. Короче говоря, держалась достойно, как партизан на допросе. Алла решила ударить по тонкой талии разлучницы очередным секретом Агеевны. Пушки заряжены, артиллеристы наготове, огонь, пли-и!

– Гена, а ты почему чесночок не ешь? Ты же его так любишь, – проворковала заботливая хозяйка, подвигая между тем Гале тарелку с салом. – И ты, Галочка, попробуй. Хорошее сало, поросеночек был молоденький, я сама солила, ломтики тоненькие. Возьми кусочек, он тоненький, аж светится, о-о-о-о, как вкусноооо!

И вечная диетчица Галя сломалась, не выдержав испытания (да и кто в состоянии вынести эту пытку салом, вряд ли есть такой человек на белом свете), положила на язык кусочек прозрачного нежно-розового лакомства и немного пососала, проверяя на вкус, затем ее рука невольно потянулась ко второму, третьему – и понеслось. Артиллеристы окончательно выбились из сил, устав бить по врагу. Можно немного передохнуть. «Понравилось сало, ишь, как лопает, сейчас вместе с тарелкой умнет», – злорадно усмехнулась про себя Алла, ставя рядом с Галей еще одну тарелку, но побольше. Вроде как запасной вариант.

Затем на столе появилось жаркое, бефстроганов и много-много всяких других яств. И все это великолепие искрило, пылало и сочилось! Гена и Галя с аппетитом уписывали огненную баранину, заливая пожар в желудках ледяным квасом.

– Ешь-ешь, Галь, не стесняйся, – уговаривал Гена свою изголодавшую от разнообразных диет боевую подругу.

– Дорогие мои, одинокая женщина – не бездомная кошечка, хватит меня кормить! – взмолилась боевая подруга, изрядно посоловевшая от обильной трапезы, но ее никто не слышал.

– Галочка, а вот еще пирожки… Генусичек, смотри, что я припасла! – Алла вытащила из сумки-холодильника на свет божий запотевшую бутылку «беленькой». Какой мужчина устоит против заветной «путинки»!

– Господи, я не верю своему счастью! В кои-то веки жена мне предлагает выпить! – обрадовался Гена. – Давай сюда рюмки. Галя, а ты что будешь?

– Вина чуть-чуть, – снова принялась жеманничать Галя.

«Воображуля, ломака, сама налопалась от пуза сала с чесноком, бараниной залакировала, потом догналась пирожками, и надо же, сидит, придуривает, вина ей подавай!» Алла хоть и злорадствовала, но у нее стало полегче на душе. Она с удовлетворением отметила, что Галин жантильный животик от обильной еды налился спелым арбузом. Генино отвисшее пузо мало волновало жену. «Пусть трескает все, что хочет и сколько в него влезет, я позже выколочу из него весь жир».

День незаметно перевалил за вторую половину, близился вечер. Застолье продолжалось. Алла еле стояла на ногах, но ее мысли-скакуны летели в одном направлении, не раздрыгиваясь по сторонам: «Агеевна все правильно насоветовала, дескать, прикормить надо разлучницу, упоить ее, ублажить, чтобы юбка у нее по швам полезла. Отличная бабка Агеевна, зря я на нее наехала, зря! Хоть научила меня уму-разуму».

Так и повелось отныне: Алла – у плиты, Галя с Геной – за столом.

– Алла, ну присядь на минутку, с нами интересно, – умоляла Галя, хватаясь за Аллин фартук.

«Ишь, как запела, дескать, интересно с нами, а вот шиш тебе, мне нельзя с вами рассиживаться, Агеевна велела, чтобы я с ног сбилась вас ублажаючи, вот я и ношусь, как умалишенная», – мысленно свирепствовала Алла, нежными движениями высвобождая фартук из Галиных рук, а вслух продолжала гнуть свою линию:

– Ешьте-ешьте, а ты, Генусик, рюмки-то освежай! – И спешила к плите.

Вся кухня была заставлена кастрюлями, сковородами, латочками, жаровнями и противнями. Повсюду высились горы продуктов. Алла завела на даче два холодильника (лишь бы отвадить соперницу), которые громко урчали и кряхтели, замораживая и сохраняя продукты впрок.

К середине августа муж с подругой заметно округлились. Оба лениво сидели в шезлонгах и вяло переговаривались. Ушли в никуда разговоры о философии и литературе, закончились стихи, сошли на нет дискуссии и споры. Недоколотые дрова безнадежно валялись у ворот, прохожие сельчане тихонько прихватывали по полешку «на ход ноги», не догадываясь, что за ними зорко следит хозяйкин взгляд. «Всех достану, гады проклятые, все дрова обратно принесете, а этих красавцев, как свиней откормлю!» – вихрем проносилось в Аллиной голове, когда она с подносами выбегала на летнюю веранду.

Незаметно прошло лето. Потихоньку стали накрапывать дожди, обещая, что совсем скоро начнутся затяжные, осенние. В конце августа безнадежно растолстевшая Галя бесследно исчезла. Она не звонила, сотовый не отвечал. Гена продолжал обжираться в одиночку. Алла уже подумывала, как бы поубавить ему рацион: «А то еще заболеет, диабет какой-нибудь подхватит, возись с ним потом. Экий боров жирный! Пора переводить его в другой режим».

– Ген, а почему к нам Галя перестала ездить? – сказала Алла, подливая водку в опустевшую рюмку.

– А она домик себе купила, в Карташевской, совсем недорого, и кредит не понадобился, – сообщил муж и вновь погрузился в поглощение пиши.

Алла внутренне возликовала и тут же вылила водку обратно в бутылку. «Все жалобилась, что средств у нее нет, дескать, одинокая, на жизнь не хватает… сразу денежки нашлись. Все, кончились мои мучения. Полный каюк разлучнице! Пусть диетничает в своей Карташевской».

– Хватит пить, иди-ка с дровами разберись, вон они, до сих пор у дороги валяются. Люди половину уже по домам разнесли, – ее голос звучал сухо и неприязненно, глаза завострились, как концы у лыжных палок. Гена встрепенулся, посмотрел на жену…

Он поднялся, послушно сходил в сарай, взял топор, и вскоре из-за забора раздался методичный стук. «Агеевна была права, напрасно я ей тогда денег пожалела, старушка, голодает, наверное», – деловито размышляла Алла, убирая стол с веранды. Кастрюли и сковороды надолго залегли на дно кухонного шкафа. Оставшиеся продукты Алла спрятала в морозилку, отключила второй холодильник и легла в гамак.

– Ген, а здесь есть почта? – крикнула она, лениво приподняв голову.

Муж тупо и методично стучал топором по суковатому пню. Тот не поддавался.

– Есть, – наконец отозвался он.

– Вот вам адрес, вот деньги, отправьте срочный перевод! – Алла протянула в окошечко старую газету с адресом и деньги.

– А кому отправить? – спросила девушка из «окошечка», растерянно теребя пятисотенную купюру.

– Как это кому? Агеевне, кому же еще…

С умиротворенным сердцем возвращалась Алла на дачный участок. Отвадила-отвадила-отвадила. Спасла семью. Спасибо Агеевне, научила уму-разуму. Старуха рекомендовала кормить и поить подругу Галю до отвала, чтобы у разлучницы брюхо выросло. Хорошо, что послушалась старуху, в итоге разлучница вместе с брюхом отвалила по другую сторону от железной дороги. Нам с боевыми подругами не по пути!

Женщина-победительница шла по улице, размахивая натруженными руками с алыми ногтями. Издалека казалось, что руки у нее в крови.

Санкт-Петербург-Карташевская, 22 июля 2009 года

Странная свадьба

Она взяла его лицо в полукольцо ладоней. Они стояли на лестнице, женщина – на ступеньку выше. У нее утонченное лицо, подчеркнутое легким макияжем, завитки волос на щеках, высокие скулы овеяны ароматом любви. Бежевые перчатки до локтей, платье кофе с молоком, высокая прическа. Он высокий, сутулится, слегка смущен.

На парадной лестнице Дворца бракосочетаний сегодня много народу. Все-таки сочетаться браком удобнее в выходной день. Несколько свадеб выходит одновременно из трех дверей. Организаторы точны в действиях, толпы гостей и приглашенных проходят строго по расписанию: пока одна свадьба направляется по лестнице, вторая уже скрывается за высокими дверями, а третья скромно ожидает окончания церемонии предыдущей, выглядывая десятками глаз из-за полуоткрытых дверей. Юные пары раскованны и открыты чувствам, на возбужденных лицах пляшет радость: наконец-то они обрели законные права друг на друга. Гости спешат за молодыми, стараясь соблюсти необходимую для этих случаев торжественность.

А двое на лестнице застыли на ступеньках, ничего не замечая вокруг, будто невзначай переместились в другое измерение, где никого рядом нет, только они, ведь мир существует для влюбленных, а их всегда только двое. Рядом кипит предсвадебная сумятица, но они выше суеты. Все происходящее в зоне действия плавно обтекает мужчину и женщину, изо всех сил пытающихся задержать в вечности сладкое мгновение.

Она все еще держит его лицо в полукольце своих ладоней. Фотограф суетливо поправляет ей прядь волос, чтобы сделать удачный снимок, но она не обращает внимания, будто это не ее касаются чужие пальцы. Словно вокруг никого нет. Дворец пуст. Ни одного живого человека в ближайшем окружении. Только она и он. Он и она. Руки в длинных перчатках, сложенные в изящный замок, нежно и крепко удерживают краткий миг.

Они смотрят друг на друга испытующими взглядами, будто спрашивают самих себя: правы ли они, вступив на одну ковровую дорожку наравне с юными и наивными, ведь любое начинающее поколение всегда остается юным и невинным, несмотря на неуклюжую «продвинутость».

Она без слов спрашивает его, застыв в ожидании ответа, а он словно прислушивается к себе, ведь в ней он не сомневается. И у него сомнений больше нет. Он мысленно говорит ей об этом. Они разговаривают глазами. Когда-то они уже проходили все это. У них были свадьбы и поцелуи, радость на лицах и восторги, невинность и наивность, но все это было в прошлом, давным-давно. Они уже забыли об этом, будто все происходило не с ними. Сейчас у них другая свадьба. В красивом дворце, с нарядной лестницей.

Этот дом принадлежал когда-то очень знатному человеку. Никита Всеволодович Всеволожский, хозяин дворца, был другом Пушкина, они вместе служили в Коллегии иностранных дел. Она тоже здесь, неподалеку, через два дома, под номером тридцать четвертым по Английской набережной. В этом доме бывал юный Пушкин. Здесь танцевали и влюблялись, страдали и любили. Под высокими потолками до сих пор витает дух людей из прошлого, они позаботились о будущем, оставив свои нетленные чувства благодарным потомкам в качестве свадебного подарка.

А сейчас во дворце рождается новое чудо. Великая любовь должна скрепиться узами законного брака. Она смотрит ему в глаза, она клянется ему в любви, она благодарит его за любовь, пытаясь без слов сказать всему миру, что, наконец, обрела свою мечту.

– Мама-мама-мама!

Людской шум вдруг заглушает звонкий детский голосок. К паре, застывшей перед объективом фотографа на парадной лестнице Дворца бракосочетаний на Английской набережной, бежит маленькая девочка. Свадебные церемонии вежливо расступаются, а девочка ловко скользит между ног гостей, нетерпеливо отталкивая руки взрослых, спешащих поймать бегунью. Дама в бежевых перчатках словно нехотя отняла руки от лица избранника. Детский голос вернул невесту в привычное измерение.

– Лелька, зачем ты сбежала от няни? – спросила дама, опускаясь на колени перед девочкой.

– Мама-мама-мама, я потерялась, хорошо, что я тебя нашла! – воскликнула девочка и крепко прижалась к матери, обнимая ее за шею.

– Леля, не шуми, – сказал жених, поправляя галстук. Мужчина явно смущен, он никак не освоится в непривычной обстановке. Слишком много народу, много гостей, чересчур торжественная обстановка. Хорошо, что взяли на церемонию маленькую дочь.

– Пора-пора! – хором загалдели распорядители, подталкивая жениха с невестой к дверям.

Оттуда уже выглядывают гости, которые успели пройти в зал раньше. Жених с невестой торжественно вошли в распахнутые двери, держа дочь за руки. Ее присутствие придало свадебной процедуре естественности, превращая формальную церемонию в акт высокого торжества любви. Гости умиленно взирают на необычную семью: не часто во Дворце бракосочетаний можно встретить молодоженов средних лет. Фотографы защелкали камерами, норовя отработать заказ, частые вспышки солнечными бликами заплясали по стенам и лицам гостей и приглашенных. Девочка присмирела, с любопытством озираясь по сторонам. Когда торжественная часть была окончена и гости бросились с поздравлениями, новобрачная сказала, обращаясь ко всем:

– Все, что я делала, делаю, и буду делать, все ради нее, из-за нее, для нее! Это смысл моей жизни, моя любовь и моя мечта. Все в ней, она – моя жизнь и судьба! – Она подняла дочку на руки, демонстрируя миру материализовавшуюся мечту.

И снова легкий шум волнами перекатился по нарядным стенам зала бракосочетаний. Слова, произнесенные красавицей, отозвались в каждом присутствующем, легким эхом прокатились по стенам, пробежались по потолку и повисли в хрустальных фигурках многоярусной люстры, чтобы быстрее освоиться и поселиться в этом доме навеки. Теперь они останутся здесь жить, а потом, после свадьбы, еще долго будут бродить по залам и коридорам роскошного особняка гулкими отголосками.

Закончив работу, фотограф устало прислонился к стене. За много лет он нащелкал километры пленки, стремясь зафиксировать в вечности волшебный миг зарождения новой семьи. Иногда ему казалось, что перед его глазами и камерой прошли миллионы женихов и невест, но эту пару он не мог сравнить ни с какой другой. Таких больше не было и никогда не будет. И какая прелестная у них девочка! Он поймал на себе взгляд ребенка: девочка внимательно смотрела на него, словно пыталась подсказать ему разгадку. Фотограф улыбнулся ей и вскинул на плечо тяжелую камеру. У девочки проницательные глаза, совсем как у взрослой, нужно сделать еще один снимок. Скоро выставка в Манеже, может, эта малышка принесет ему долгожданный успех?

Санкт-Петербург, Россия,μ июль, 2010 год

Дежавю без криминала

«Мне сорок лет. Позади одни руины. Да что там руины, за моей спиной сплошная атомная помойка. Как не крути, жизнь не сложилась. Ничего у меня нет, ни семьи, ни карьеры. А впереди светит скудная пенсия да одинокая старость…» Примерно с такими мыслями я распахнула дверь кабинета. Валера Петров – мой верный товарищ и напарник в одном лице – в угрюмом одиночестве коротал остаток трудного оперативного дня. Это только в сериалах показывают, какая у оперов романтически насыщенная и безумно увлекательная жизнь, а в действительности все обстоит совершенно иначе, сплошная рутина на фоне однообразно-серых будней. Кражи, грабежи, разбои, убийства давно превратились для нас в монотонную череду чрезвычайных происшествий. Будь они неладны, эти чрезвычайные происшествия. Если между ними случаются долгие перерывы, что бывает крайне редко, всегда кажется, что скоро случится что-нибудь и впрямь страшное и небывалое. Какая-нибудь сверхвселенская бойня с богиней Иштар во главе.

Пусть уж лучше все идет своим чередом, постоянно и без перерывов, а то безделье тоску нагоняет. Видимо, по этой причине Петров сегодня затосковал, не может без работы, бедный. «Нам хлеба не надо, работы давай!» – его любимый слоган. Рабская психология, что и говорить. «Одержимый холопским недугом» даже не поздоровался со мной, а мог бы кивнуть в знак приветствия. Я все-таки дама, хоть и с пистолетом.

Я скосила глаза на стол, как раз в то место, куда несчастный и угрюмый Петров, подперев рукой щеку, грустно таращился. Ну конечно, напарник с упорством семинариста изучал утреннюю сводку.

– Где болталась? – не поднимая головы, поинтересовался Валера. «Здороваться не собирается, – мысленно констатировала я, – главное, не повестись на грубость. Все мужчины, в сущности, хамы». Мы вместе уже полгода, для оперативника средней руки полгода – это целая жизнь, для нас работа давно стала выше брака. На этой грустной ноте я укрылась в своем девичьем закутке.

– Валерик, отчего такое уныние? – крикнула я, предварительно включив чайник. Ради покоя в доме буду делать вид, что ничего не случилось.

– У тебя на территории труп, а ты где-то болтаешься, – буркнул Валера и затих.

– Я не болтаюсь, я летаю, – крикнула я из своего укрытия.

– На помеле?

– Угу, я его в дежурке оставила, чтобы тебя не расстраивать… – Я деланно засмеялась, чтобы разрядить обстановку, и, плеснув кипяток в чашку, добавила: – А что за труп-то? Лежалый, наверное?

– Не лежалый, а женский, а тебе какой нужен? Мужской, что ли? – не унимался Петров.

Вполне симпатичный парень, добродушный, отзывчивый, надежный, но его окончательно и бесповоротно заел быт. Неработающая жена, двое детишек, дачный участок шесть соток – все это хозяйство Валера содержит на скромную оперативную зарплату. Содержать сложно, жена и дети постоянно просят кушать, а дача непрерывно требует дополнительных вливаний в виде досок и цемента. Характер моего напарника претерпевает изменения в прямой зависимости от денежных поступлений. В день получки он просто прелесть, а дальше его благодушное настроение заметно портится, причем с каждым днем все сильней, все заметней. «До получки еще два дня, он же меня заживо съест! А еще говорят, что в органах нет дискриминации, как же нет, людоедство сплошное». Поморщившись, я решила внести ясность:

– Мне лично никакой не нужен: ни мужской, ни женский, у меня и так полно работы. Вон все ноги сносила, а толку нет, день прошел вхолостую. Никакого кэпэдэ.

Определенно, отвратительное Валерино настроение передается воздушно-капельным путем.

– Кэпэдэ-кэпэдэ, – раздраженно передразнил меня Петров. – Только что шеф заходил, про тебя спрашивал, кстати, грозился навешать за отсутствие оного.

«Кэпэдэ» – проще говоря, коэффициент полезного действия, этим словом шеф обозначает плановые показатели. Есть раскрытие – есть план, нет раскрытия, далее по смыслу.

– Не злись, Валер… – вежливо перебила я обозленного напарника, – мне самой тошно. Вот пусть шеф сам займется женским трупом. Раз у меня полное наличие всякого отсутствия кэпэдэ.

Моя тирада окончательно разозлила Петрова.

– Вот что ты сказала? Что, а? Абракадабру какую-то!..

– А ты на меня голос не повышай, дома на жену ори, хоть заорись, – ледяным тоном посоветовала я, с трудом сдерживая гнев.

В кабинете повисла тяжелая и черная пауза. За полгода паузы у нас бывали всякими, но непременно цветными. Особенно мне нравились ярко-красные, лучистые, но сегодня пауза имела черно-квадратную окраску. Тяжко!

Я подошла к Петрову и выдернула из-под его руки сводку, пробежала глазами текст и швырнула распечатку обратно на стол.

– Так это какой труп? Она совсем не труп. Тетка умерла у себя дома, самой доброй смертью, какая бывает на свете! – Я смотрела на Петрова с нескрываемой ненавистью. – В присутствии законного мужа, между прочим. Да и не молоденькая она уже. Пора и на покой! Судя по сводке, муж покойной вел себя прилично, жену не бил, не топил ее в ванне, не рубил топором и не травил ядом. Что ты ко мне прицепился, Петров, с этим твоим женским трупом? Мне и без вас с трупом работы хватает. Я еле на ногах стою. Скоро в обморок упаду. И не ори на меня, у меня тоже деньги закончились. А есть хочется!

Петров медленно приподнялся над столом. У меня похолодело внутри. Перед получкой с напарником лучше не связываться. Нельзя напоминать о безденежье. Все намеки и разговоры о пустом кармане действуют на него как красная тряпка на разъяренного быка.

– Между прочим, муж покойной женат в восьмой раз. И все его жены умирают в его присутствии, оставляя ему свои квартиры вкупе с мебелью в безвозмездное, как ты понимаешь, пользование, – провозгласил Петров, грозно нависая над столом.

– Откуда ты знаешь? – невинным тоном поинтересовалась я, с трудом унимая бушующие эмоции.

– Шеф сказал.

– Ну ладно, раз шеф сказал, давай сходим, поговорим с мужем, раз ты на этом настаиваешь, только не злись, – выдавила я из себя вполне миролюбивым тоном.

Петров кивнул, неразборчиво пробормотал что-то вроде: «сходим-сходим» и плюхнулся на стул. Наступила сиреневая тишина. Этот цвет означал у нас примирение, пусть временное, зато на душе спокойнее стало. Я позвенела пустыми баночками из-под сахара, перетрясла пакеты, скопившиеся в ящиках стола, но ничего съестного в них не обнаружила.

– Валер, я сбегаю в следствие, одолжу деньжат, а ты выходи через двадцать минут, вместе сходим к безутешному вдовцу, потом я в магазин сбегаю, у нас же шаром покати, – сказала я, выглянув из-за закутка.

Он кивнул в ответ. Я накинула куртку и выскочила за дверь. Мне уже сорок лет, но я давно разучилась ходить. Я все время куда-то бегу. Иногда хочется остановиться и подумать. О чем? Хотя бы о незадавшемся замужестве, но… Мне некогда думать о себе. Что там о себе, о судьбах человечества нет времени задуматься! Вот почему люди изо дня в день время стремятся друг друга убить? Хотят извести один другого чем угодно – словом, делом, руками и разными тупыми и острыми предметами… Живут вместе, улыбаются друг другу, спят на одной кровати, а я потом трупы оформляй.

В следствии на меня посмотрели слегка брезгливо, хотя зарплаты у нас одинаковые, они почему-то богаче оперов, денег у них всегда больше, чем у нас, им до зарплаты хватает, а нам нет. Отчего бы это? Но я не додумала важную мысль о явном несоответствии зарплат сотрудников одного ведомства и снова перешла на несостоявшуюся семейную жизнь. Мысли у меня обычно сбиваются на личные рельсы в преддверии зарплаты, дескать, была бы замужем, муж бы прокормил, ведь я ем, как птичка и так далее, но мысли о замужестве пришлось отбросить.

Заметно похолодало. Мороз сухо потрескивал, пытаясь пролезть за ворот тонкого свитера. Петров, ты где? Обманул, а ведь он ни разу еще не подвел меня. Надежный, как кусок железа. Я покрутилась возле табачного киоска, но курить расхотелось, наверное, от злости, отошла подальше от соблазна и посмотрела на часы. Валера опаздывал на полчаса. Ждать больше не было смысла. Я снова подошла к киоску, надеясь растянуть время, вдруг противный Петров все-таки нарисуется, но на горизонте было чисто и морозно – ни облачка, ни Валеры. «Наверное, он нарочно все подстроил. Разумеется, нарочно!»

Я прокрутила в голове наш разговор. «Да он и не собирался подстраховывать меня, ему надо было выполнить поручение шефа, что он и сделал с честью. За дуру меня держат. Все мужчины одинаковы. Придется одной идти». И вдруг что-то заныло внутри, как будто все происходящее когда-то уже было со мной. Я так же мерзла, стоя у табачного киоска, так же сухо потрескивал мороз, залезая за ворот свитера, мне так же было страшно и одиноко. Даже свитер был тот же самый, что сейчас на мне. Дежавю! А Валера обманул. Так и не пришел на встречу.

Я набрала номер, но женский голос посоветовал мне позвонить немного позже. Петрову отключили телефон за неуплату. Этого и требовалось ожидать. Я встряхнулась, сбрасывая оцепенение, и резво потрусила в сторону дома, где проливал слезы над покойной супругой безутешный вдовец. Сама себе я напоминала гончую, бегущую по путаному следу. А как же иначе? Сам шеф просил разобраться с тривиальным случаем. Ему нравятся происшествия с эротическим уклоном. Надо же такое придумать! Шеф отправил одинокую женщину распутывать темные тайники души Синей Бороды. Мне было очень жаль себя. А когда я себя жалею, то мигом забываю, что я оперативник со стажем и ношу пистолет под мышкой уже лет десять. Никто не должен знать, что внутри у меня. А снаружи я вооружена и очень опасна.

Состояние дежавю почему-то не проходило. Когда-то в юности я пошла проверять заявление, но квартира была заперта, пришлось позвонить в соседнюю, чтобы навести справки. Дверь мне открыли, в передней было темно, не задумываясь о последствиях, я влетела в квартиру. В темноте просматривался мужчина невысокого роста, плюгавенький, с длинными почти до пола, руками, но я почему-то была не в состоянии затормозить. В юности все делаешь на лету.

Сзади послышался лязг замка. «Кажется, я попала в нехорошую квартиру». Настоящая ловушка. Вдоль коридора тянулись комнаты, все двери огромной коммунальной квартиры на Зверинской улице были широко распахнуты. В комнатах было пусто, только в одной, самой последней, на полу лежал матрац, полосатый, затертый, с кусками вывалившейся ваты. С независимым видом «мне ничего не страшно» я зашла в комнату и присела на колченогий стул, одиноко притулившийся в углу, и быстро-быстро заговорила о чем-то постороннем, стараясь победить в себе страх. Мужчина стал медленно приближаться ко мне, но я вскочила со стула и, плавно обогнув его, ракетой понеслась по коридору, на ходу оглушительно тараторя разную ерунду, лишь бы не выдать свой страх. В кармане куртки мои пальцы нервно сжимали ригельный ключ от собственной квартиры, им можно было воспользоваться вместо заточки. Как только он дотронется до меня, ему не жить. Впотьмах отыскала защелку и цепочку, и лишь на улице поняла, что мужчина умудрился закрыть дверь на цепь.

Я неслась по Петроградке с шумом и свистом, мне казалось, что мужчина из пустой квартиры преследует меня по пятам. Он так же летит вихрем, разметав по сторонам взмокшие от похоти волосики, лишь бы не упустить свою добычу.

Страх прошел лишь тогда, когда я влетела в дежурную часть. Свалилась на стул возле дежурного и горько заплакала. Та история закончилась для меня благополучно, если не считать насмешек и колкостей коллег, но я больше не ходила проверять заявления в одиночку. Да что вспоминать прошлое! Ведь тогда я была юной девочкой, только что нацепившей погоны лейтенанта милиции, а сейчас я почти полковник, меня уважают коллеги, боятся преступники, а пустой страх внутри себя я давно уничтожила. Даже старости не боюсь. Но сегодня состояние дежавю почему-то не проходило. Наверное, от будущей встречи с Синей Бородой.

Я позвонила в домофон. В нем что-то щелкнуло, зазвенело, дверь тонко запищала, мне открыли без вопросов. Может, где-нибудь спряталась видеокамера? Я повертела головой, но никаких посторонних предметов наверху не обнаружила. Козырек, крыльцо, повсюду иней и наледь.

На улице подморозило, зато в подъезде было тепло и сухо, в старых петербургских домах иногда бывает вполне уютно. Я посмотрела в пролет лестницы, третий этаж отлично просматривался. В подъезде ни души. Я неслышно поднялась по лестнице. Дверь в квартиру оказалась открытой. Опять подкралось знакомое нытье давно забытого страха. Проклятое дежавю, но деваться некуда, отступать от намеченных планов не в моих правилах. Я вспомнила угрюмую физиономию Петрова и смело шагнула через порог. Там было темно, как в преисподней. Ни звука, ни шороха. В мозгу вспыхивали обрывки забытой сказки про старого женоненавистника, но я старалась отогнать от себя ненужные мысли. Не до того теперь, нужно быстро разобраться, в чем дело и вернуться в отдел, там много работы, гора бумаг, заявлений и нерассмотренных материалов.

И вдруг воссиял свет. Он вспыхнул неожиданно, я даже зажмурилась. Мне показалось, что я взошла на эшафот, вокруг толпа любопытных, а рядом притаился палач. Прошло несколько секунд, я рискнула приоткрыть глаза. Никакой Синей бороды в прихожей не наблюдалось. В дверях стоял мужчина, чуть выше среднего, с кривоватой полуулыбкой и очень симпатичный. Слегка небрит, небрежно одет, в уголках губ застыла надменность, но не явная, а так, для порядку, дескать, вы мне мешаете, в чем дело? Мужчина внимательно разглядывал меня и молчал. Пауза затянулась, из чего я сделала вывод, что он не заговорит первым. Придется начинать мне.

– Вы кто? – хрипло выдавила я.

– А вы? – довольно вежливо откликнулся он, впрочем, не меняя позы и выражения лица.

– Я? А-а, я… Из милиции. – Пришлось протянуть ему свое удостоверение.

– Вы по поводу смерти моей жены?

С мужчинами такое случается в трудных житейских ситуациях, они застывают, как студни, стараясь сохранить себя изнутри. Хотя, какое у него горе? Восьмая жена по счету коньки отбросила. Привык уже, наверное. Оскомину набил. Я старалась выработать в себе отвращение к мужчине, но, сознаюсь, у меня это плохо получилось. Симпатичный он, даже в глаза посмотреть стыдно. Вдруг он догадается, что понравился мне.

– Да… вот… по поводу… – забормотала я, пытаясь вытащить из себя хотя бы один корректный вопрос, но внутри меня что-то сломалось. Профессиональный механизм заклинило. В голове вскипала густая каша из старой сказки и дежавю без криминала.

– Моя супруга умерла естественной смертью, есть заключение эксперта, могу предъявить, но, вероятно, вы уже ознакомились с ним? – Он смотрел на меня, брезгливо оттопырив нижнюю губу.

«Под Майкла Дугласа косит. На женщин такая улыбка действует неотразимо. На меня, кстати, тоже. Совсем дар речи потеряла. Увидел бы меня шеф, убил бы на месте. И был бы прав. Действую непрофессионально, реагирую на бабников и изращенцев, а все от одиночества». Чего уж там, очень симпатичный вдовец. И на убийцу совсем не похож.

– Чем могу быть полезен? – Мужчина и скрестил руки на груди, отчего приобрел еще более надменный вид. И стал вдвойне привлекательнее. Я чуть сознание не потеряла.

– Лично мне ничем, а вот органам еще пригодитесь. Объясните, пожалуйста, как так получилось, что вы свели в могилу восемь жен, и все они из одного района, и каждая из умерших завещала вам свое имущество. Между прочим, не хилое имущество. Вы являетесь счастливым обладателем семи квартир в Центральном районе, и как мне кажется, прихватите одну в Адмиралтейском, ту самую, восьмую, в которой мы имеем счастье с вами мило беседовать.

Я говорила резко, отрывистыми фразами, словно бросала в мужчину камни, небольшие, но острые и тяжелые. При этом я успевала заглянуть в распечатку, заготовленную Валерой Петровым, он любит заниматься подготовительным трудом, хлебом его не корми, дай покопаться в личном мусоре подозреваемого.

Мужчина в дверях удивился столь резкому переходу, но стойку держал: руки крест-накрест, глаза в упор, ноги почти на ширине плеч. Я замолчала, весь запал иссяк. После долгой и утомительной паузы мужчина вдруг расхохотался. Самое странное, что по его смеху можно было определить, что он чист. Ну не убивал он своих старушек. Не убивал и все тут! Но это все эмоции, некогда мне с ним тут возиться. Я набрала в легкие воздуха и добавила, перебивая жизнерадостный смех безутешного вдовца:

– Все ваши жены были значительно старше вас. Каждая умирала в строгой последовательности, соблюдая очередность. Вы работаете по какой-то сложной системе. Объяснитесь, пожалуйста!

Он замолчал, немного подумал и снова рассмеялся. Несчастный вдовец смеялся, как мальчишка. Я давно не видела смеющихся мужчин. На работе и в гражданской жизни все озабочены поисками дензнаков, кругом видишь одни унылые физиономии. Никто никогда не улыбнется, даже глазами, люди давно разучились красиво и сочно смеяться. Мужчина провел ладонью в воздухе, словно стирая с лица веселье – видимо устал от смеха, – и сказал, обращаясь, впрочем, не ко мне, а ко всем женщинам мира:

– Если бы вы видели себя со стороны!

– А что со мной? – Я слегка испугалась. Что это со мной, если посмотреть со стороны? Обычная женщина, на днях сорок лет стукнуло.

– Как только вы заговорили об органах, то мгновенно превратились из мокрой курицы в горную орлицу. Посмотрите в зеркало: глаз горит, изо рта пар, из ушей смола фонтаном. Не женщина – смерч!

Мужчина откровенно издевался надо мной, а у меня не было сил на отпор. Да и в его глазах застыла смертельная усталость. И еще одно приметила, пока мужчина смеялся, уголки его рта жестоко страдали, несмотря на перемену эмоций. Категорически не переношу мужчин с надменным изгибом губ, мне всегда казалось, что на дне души носителя жесткого взгляда и волевой носогубной складки прячется что-то звериное, то, что мужчина пытается скрыть от нас, женщин. Приятное обхождение, милая улыбка, лишь твердый оскал тонких и капризных губ указывает на притаившуюся опасность. По всем параметрам хозяин квартиры подпадал под расхожий портрет преступника, но я знала, что он ни в чем не виноват, и лично мне он абсолютно не опасен.

– Да будет вам, – Я поморщилась.

Все они упрекают нас в избытке эмоций, но при этом бурно взрываются сами, взрывают других, часто убивая окружающих без нужды и повода. Можно, разумеется, согласиться с социологами, что мужчина перестал быть мужчиной, но я не доверяю социологам. Они смотрят со своей колокольни, я со своей, девичьей.

Мужчина жестом пригласил меня в комнату. Его лицо оставалось беспристрастным, но уголки губ по-прежнему играли в страдание. Хотя причин для страдания у него не было, он прекрасно устроился: шикарная гостиная обставлена в стиле минимализм, повсюду кресла, напоминавшие квадратные тумбы, прямоугольные диваны… Все белоснежное, мягкое, новомодное. Я присела на диван, и тут же потеряла равновесие, мягкая обивка поехала вниз, провалившись почти до пола, мои ноги взлетели вверх, а голова уткнулась в угол. «Лежак ненадежный». Некоторое время я барахталась на дне дивана, злясь на собственную неуклюжесть, наконец, встала и распрямилась. Во мне проснулась злость, та самая настоящая, женская.

– Бросьте ваши штучки, со мной эти номера не пройдут. Именно таким образом вы убили всех ваших жен! – заявила я, абсолютно уверенная в своей правоте. – Придумали разные приспособления, диваны, лежаки, стульчаки. Сядешь на такой и никогда не поднимешься. С такого кресла прямой путь на труповозку. Через сорок минут эксперт констатирует естественную смерть. Признавайтесь по-хорошему! А то я и по-плохому могу…

Я остановилась, задумавшись. Как это «по-плохому»? Не знаю. Не бить его же его, в конце концов. А пистолета он не боится. Это по его ухмылке видно. Ишь, как его разбирает. На лице улыбка застыла, в глазах насмешка, носогубная ехидно изогнулась…

– О-о, нет! Только не это. Я никого не убивал. Поверьте, они умирали сами, – рассмеялся мужчина мне прямо в лицо, приглашая при этом жестом присесть на другой диван, более устойчивый, нежели прежний.

– Но как? Каким образом все эти женщины ушли на тот свет в зрелом, но еще цветущем возрасте? Объясните мне, пожалуйста! И чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее я уйду отсюда, – добавила я менее запальчивым тоном.

– Все мои женщины были милыми и интеллигентными, однако есть одно но…

Он замолчал и глубоко задумался, настолько глубоко, что складка на лице стала четкой и пронзительной, словно ее прорубили топором. Во мне забилось нетерпение; не знаю, у кого как это бывает, но в состоянии ожидания все мои эмоции начинают вибрировать. Мужчина молчал, но я знала, что он чувствует мою внутреннюю вибрацию. Он испытывал меня на прочность. Мы молчали, мысленно продолжая диалог. В спешке я забыла, как его имя, а в распечатке, которую всучил мне Петров, были только имена и фамилии покойных жен мужчины.

– Какое такое «но»?

Надоела затянувшаяся пауза. В горле пересохло, хотелось пить, есть, спать и думать о судьбах человечества.

– Мои женщины… как бы это сказать… – Он замялся и вильнул взглядом от моих пытливых глаз.

– Да говорите же! – потребовала я.

– Все мои жены любили секс! – торжественно провозгласил вдовец и посмотрел мне прямо в глаза. Теперь мне пришлось увильнуть в сторону. Разговор не из легких.

– Да кто же его не любит! Тоже мне, Казанова нашелся, – буркнула я, невольно копируя интонацию Валеры Петрова.

– Секс любят все, согласен, – покорно кивнул мужчина, – но мои жены любили непревзойденный секс, изысканный, такой, чтобы дух захватывало.

– Так вы извращенец! – воскликнула я, чувствуя, как меня вновь накрывает состояние дежавю. Да было это уже когда-то, было!

– Нет-нет, что вы, ничего запретного, просто я не люблю обыденность, и мои женщины тоже.

Я усмехнулась: он не обиделся на меня за извращенца, но упрекнул за горячность. Неужели он такой мастер сексуальных дел, что восемь женщин положили на кон имущество и жизнь ради сомнительных удовольствий? И вдруг из глубин памяти всплыл сюжет забытого рассказа. Полицейский комиссар приходит к женщине, у которой один за другим в жесткой последовательности умирают мужья, долго ее пытает, пока она не признается в содеянном. Она их не убивала, она их закармливала до смерти. Готовила так, что мужья обжирались и в результате умирали. В конце рассказа комиссар просит руки безутешной вдовы, так и говорит, дескать, ухожу в отставку, мадам, только возьмите меня на кошт. И смерть мне не страшна. Ради хорошей жрачки готов отойти на тот свет. Вот оно, дежавю! Только здесь все немного наоборот. Мужчина предоставлял своим женам небывалый секс, а они оказались физически не готовы к удовольствиям. Теперь по всем законам жанра я должна попроситься к нему в жены. Ни за что! Пусть ищет себе другую охотницу до вольных развлечений. Мне еще жизнь не надоела!

– И напрасно! – сказал мужчина, явно прочитав мои мысли.

– Мне лучше знать, – сухо откликнулась я и помчалась к двери, совсем, как в юности, когда я случайно оказалась в квартире бывалого извращенца.

Петров ждал меня. Тоже садист. Знает, где наследил, теперь вину свою замаливает. Валера где-то добыл денег, наверное, все в том же следствии, и сбегал в магазин. На столике дымились чашки с чаем, стояла вазочка с печеньем. «Даже чашки помыл, хозяйственный ты наш». Я устало села за свой стол. Ничего не хотелось – ни есть, ни пить, ни спать, даже думать о судьбах человечества было лень. Перед глазами стоял образ симпатичного мужчины с надменным изломом губ. Что-то притягательное было в этом образе. Что-то демоническое…

Санкт-Петербург, Россия, 02.01.2011 г.

Золотая трубочка

Курю давно. Сначала курила, следуя модным веяниям, потом увлечение молодости стало вредной привычкой. Капля никотина убивает лошадь, а мне хоть бы что. Но жаба душит. Ведь денег море потрачено. Как-то подсчитала, сколько я выкурила за всю жизнь, получилось много, если опоясать выкуренными сигаретами земной шар, можно больше 15 раз обернуться. Это же стоимость трех «Мерседесов» и одной яхты! Но вредная привычка на то она и вредная – прочно въелась!

В этот Новый год пошла за праздничной едой с тысячей в кошельке, у входа в супермаркет чуть не споткнулась, краем глаза узрев что-то необыкновенное. Подошла поближе. Это же электронные сигареты! Я наслышана об этой чудинке, но мало ли что придумают предприимчивые китайцы. В душе боролись сомнения, я задумчиво вертела в руках красивую эбонитовую палочку, похожую на пахитоску. Табачный продавец, словно списанный со старорежимного коробейника, буквально вцепился в меня, почуяв во мне заинтересованное лицо, дескать, не упускайте возможность, берите, хватайте свою добычу, не прогадаете. Очень выгодно! Бросьте на кон вашу тысячу и дальше никаких трат. Уговорил-таки, соблазнил, я повелась на его уговоры. Вместо праздничной еды обзавелась электронными сигаретами. До полуночи оставалось время, отправилась на поиски адаптера – обегала всю Сенную в поисках более дешевого, обошелся в 280 рублей, зато всю новогоднюю ночь прыгала и скакала перед зеркалом с модной игрушкой. Нарядилась в крепдешиновое платье, надела туфли, вместо шампанского пила морс, а на стол поставила остатки недельного шопинга, чтобы умилостивить домашних богов.

Так началась моя новая жизнь, по всем параметрам, абсолютно безвредная и экономная. Но уже на третий день сигарета дала течь, а потом и вовсе поломалась. Я прибежала к коробейнику, при моем появлении он почему-то жутко обрадовался и убедил меня приобрести дополнительно жидкость и пару коробочек картриджей (один раз по 860 рублей и два раза по 500). Вернулась домой, включила – не работает. Матерно кроя женскую слабость и вредные привычки вместе взятые, я бросилась к жулику-коробейнику, а он только руками развел: мол, помочь ничем не могу, порченый товар не принимаю. И, чтобы избавиться от меня, подсказал, что на втором этаже есть еще одна табачная лавка. Проклиная весь белый свет и тот ясный солнечный летний день, когда впервые закурила, я побежала на второй этаж. В лавке торчали трое парней восточной наружности, они искренне удивились моей просьбе, попытались починить сигарету, но ничего у них не вышло. Тогда парни пообещали принести из дома электронную сигарету, бывшую в употреблении. У меня на душе стало легче, все-таки не надо тратиться лишний раз.

За «бэушной» ходила в лавку три дня подряд – у восточных было плохо с памятью. Наверное, я изрядно им надоела, но они терпеливо улыбались. Наконец, свершилось. Принесли. Не обманули. Я почти насильно всучила 200 рублей в знак благодарности. Пришла домой, а сигарета не работает, видимо, адаптер не подходит. Я мысленно выругалась и снова поплелась на Сенной рынок. Побродила, подумала и купила привычную марку сигарет. Блок обошелся в 400 рублей, раньше он шел за 300, но с Нового года акцизы на табак высоко взлетели. Я возвращалась домой и плакала, все жалела себя. Мне даже курить расхотелось. И чем больше я плакала, тем больше жалела себя. Потом поменяла местами жалость и слезы, а на улице мороз больше 20 градусов, при такой температуре слезы к щекам примерзают.

Больше всего жалела себя не за слабость и привязанность к вредной привычке, а за тот солнечный летний день, когда я еще была легкомысленной. А потом уже все остальное в ход пошло. Вспомнилась первая любовь неудачная, потом – как экзамен в институте не сдала, пришлось пересдавать, еще один начальник крепко обидел 18 лет назад, и жених женился, не помню сколько лет прошло уже… а на прошлой неделе туфли купила на размер меньше, во всем мире национальные конфликты разгораются, вчера суп пересолила, в общем, все в кучу собрала. Когда к дому подошла, список неприятностей иссяк, а слезы высохли. И вдруг в голове игриво промелькнуло: «Три «Мерседеса» прошляпила, яхта уплыла далеко за горизонт, и замуж так и не вышла, а на электронные сигареты всю зарплату ухнула, что уж тут…. Нечего печалиться! А не закурить ли мне трубочку? Завтра же куплю, и непременно золотую…». На этом сердце успокоилось.

Санкт-Петербург, Россия, 23 февраля 2011 года

Золотой унитаз

У всех людей сантехники как сантехники, пьяненькие такие, чумазые и дерут втридорога, а в моем микрорайоне завелся настоящий аристократ, даже прическа у него под олигарха. Стриженый, в коротеньком полупальто от Кардена, чистенький.

Принимая от него пальто, я незаметно пощупала ткань – дорогая, наверняка от Кардена. Сантехник явился по вызову, чтобы заменить унитаз. Моя квартира сияла, как пасхальное яйцо, ведь у меня только что закончился ремонт. Сантехник долго осматривал старый, ползая на коленях, а когда досконально изучил, произнес уверенным тоном, не принимающим возражений:

– Надо заменить привод.

– Что заменить? – спросила я, мысленно подсчитывая оставшиеся после ремонта деньги. Новый унитаз стоит триста долларов, у меня в кошельке всего двести пятьдесят.

– Привод. У вас же отличный унитаз, он еще сто лет прослужит. – Сантехник взялся за вешалку.

– А сколько стоит этот привод? – Я с силой вцепилась в лацкан модного полупальто.

– Всего семьсот рублей, и это вместе с работой, а новый унитаз вам обойдется в триста баксов! – Сантехник отобрал из моих рук вешалку и ловко влез в свою шикарную одежку.

– Вы какой-то необычный сантехник, – пробормотала я, внутренне ликуя. «Какое счастье! Да мне его сам бог послал, прямиком на мое безденежье».

Божий сантехник пришел через два дня, мигом поменял привод, брезгливо сунул в карман семьсот рублей и ушел. Я очарованно покачала головой, бывает же такое! Но радость была преждевременной. Как только модник-сантехник ушел, унитаз прекратил функционировать. Пришлось звонить сантехнику. Все повторилось, он пришел, снял пальто, долго осматривал унитаз, ползал на коленях. Наконец, поднялся и сказал, снимая с вешалки своего Кардена:

– Надо заменить деталь!

– Может, все-таки новый унитаз купить? – не глядя на него, пробормотала я, раздираемая противоречиями: мне хотелось придушить сантехника, а потом сбегать в хозяйственный за новым унитазом.

– Новый стоит триста баксов, а деталь – всего тысячу пятьсот рублей. Есть разница? – воскликнул сантехник и, не дождавшись моего ответа, помог себе сам. – Есть!

Пришел через два дня, поставил новую деталь. А после визиты к моему унитазу вошли у него в привычку. После вживления очередной детали, напрочь вылетала следующая, а несчастный унитаз отказывался работать.

Ужас продолжался до весны следующего года. Я потратила уйму времени и денег, проклиная тот день, когда впервые увидела роскошного сантехника, ведь на деньги, потраченные на замену деталей, можно было купить два новых фирменных унитаза.

– Зачем вы меня уговорили заменить привод? – со слезами упрекала я сантехника, когда видела его в дверях с какой-нибудь очередной новой загогулинкой.

– Во-первых, я вас не уговаривал, я вам рекомендовал. А во-вторых, у вас же было туго с деньгами? – И уже по сложившейся привычке, сам себе отвечал. – Было туго!

Он не хотел меня грабить. Это я точно знаю. Свое шикарное полупальто он заработал, обслуживая богатых, а меня пожалел. Не хотел моего разорения.

До сих я не могу решиться на покупку нового унитаза, жаль вложенных средств, а когда ко мне приходят гости, я предлагаю им экскурсию в туалет, дескать, полюбуйтесь, любезные гости, на редкий экспонат. В моей квартире настоящий золотой унитаз. Всем богачам мира даже во сне не снилась такая экзотика.

Санкт-Петербург, Россия, февраль 2011 года

Крыть нечем

Многовековая борьба за права женщин закончилась полным поражением последних. Прав добились, но радости от победы мало, ведь бывшие кормильцы такую ношу с плеч свалили! Теперь женщинам самим приходится думать о куске хлеба, а вокруг все только дорожает. Тот же набор продуктов стоит уже в два раза больше, чем в предыдущий месяц. А дальше что же будет? И по врачам ходить накладно стало, а зубы так и вовсе в бриллиантовые превратились.

Примерно с такими мыслями я уселась в зубоврачебное кресло. И хотя процедура предстояла небольшая, все равно муторно на душе было. А тут еще доктор долго возится с бумагами, и что она там пишет? Стихи, наверное… Наконец справилась с бумагами, подсела ко мне, что лечить, дескать, будем? В ответ просится нечто скабрезное, но я молчу, терплю изо всех сил, нельзя же говорить под руку. Боюсь здоровью навредить. Как всегда, отвечаю, зубы ремонтируем, но, только, не забудьте, у меня аллергия. Жестокое заболевание! Ах, ах, засмеялась доктор, ох уж эта аллергия. Симпатичная такая докторша, веселая, ей-то что, сейчас мне пломбу поставит, деньги в карман сунет, и за следующего примется, там за дверью целый взвод выстроился. А доктор все веселится, видимо, желая меня растормошить, мол, недавно в гостях была, там точно такая же была, тоже с аллергией. Шестьдесят лет, высокая, дородная, статная. И это я не ем, и это я не пью, а это уберите от меня подальше. Типа вырвет меня сейчас. Мы все прыскаем в кулаки, но виду не подаем. Она еще с часок посидела, поманежилась, и убежала, не прощаясь, а мы только этого и ждали, и выпили и закусили, чем бог послал. В общем, славно погуляли.

Я не сдержалась, повернула перекошенное ожиданием лицо и спросила, мол, вы это к чему рассказываете? Лечите давайте, соловья баснями не кормят, мне на работу бежать надо, денежки зарабатывать. В том числе и на лечение зубов. Я – женщина эмансипированная! На зубы, хлеб и сапоги сама зарабатываю. А доктор, милая такая, симпатичная, только ухмыляется, и явно не спешит мне пасть выворачивать. И все-то про дородную женщину вспоминает, дескать, снова пришла она недавно, что-то в зубе подправить надо было. Прямо не узнать женщину, вся из себя высокая, только вроде еще выше ростом стала, статная, румяная, полна жизни. Спрашиваю ее насчет того и этого, что можно, что нельзя, а она знай рукой машет, никакой такой аллергии нету. Быльем поросла.

– Так что же с ней произошло? – Я невольно заинтересовалась, но еще ежусь от страха, все ерзаю в кресле, никак не могу удобную позу выбрать.

– А она влюбилась! В молодого! – торжествующим тоном произнесла доктор и посмотрела на меня почему-то вызывающе. Это как в подкидного играть: она мне валета, а я ей немедленно даму, да козырную, хлесть-хлесть, чтобы неповадно было.

– Эк ее разобрало, в шестьдесят-то лет! То-то у нее зубы все выпали! – громко выплеснулось из меня, и от возмущения я прямо таки вросла в кресло.

Лечила бы уже скорее, а то время идет, а она мне какие-то шутки шутит. Про великовозрастных дамочек разные ужасы рассказывает. Да они еще и не такое сотворить могут!

– Да, она просто взяла и влюбилась. – Доктор перетирала какие-то блестящие штучки, не торопясь приступать к лечению. – А зубы у нее, между прочим, не выпали, женщина в Египет собралась, решила перед отъездом подправить пломбу.

Сижу в кресле, а внутри прямо всю выворачивает, злобой истекаю, как змея ядом в период сезонной линьки Я вся такая крутая, молодая и красивая, и вынуждена биться за лучшую долю в одиночку, а хорошие мужики достаются шестидесятилетним теткам.

– О-ох уж эти шестидесятилетние, – притворно вздохнула я, – им бы о душе да о здоровье подумать, а они на свою шею молодых мужиков сажают.

– Ничего на шею она не посадила, – горячо запротестовала доктор, – он военный летчик, всего на десять лет ее моложе, но уже на пенсии. А у военных пенсия большая!

– Да уж… – Я сбросила следом за дамой важного короля (играть – так по-крупному). – Пенсия явно не больше его аппетита. Всю прожрет, да еще добавки попросит. Не было у бабы заботы, так купила порося.

– А он еще молодой пенсионер, он вдобавок к пенсии где-то там служит, у него и зарплата имеется.

Доктор сбросила туза прямо под ноги моего короля, видимо, она его в рукаве форменного халата прятала до поры до времени, но я крепкий орешек. Меня просто так не проймешь. Мне факты нужны! У меня еще есть карты в загашнике. И козырей хватает.

– Значит, сбитому летчику квартира ее понравилась. Свою жене оставит, а жить-то где-то надо, вот он и приткнулся к дородной и статной. Думает, помрет скоро женщина, зачем квартире пустовать. И размер нашел подходящий: чем больше баба, тем сытнее за ее пазухой! – едко хмыкнула я.

Лечить зубы расхотелось. Во мне не на шутку разыгралась вековая женская ненависть к примакам и альфонсам всех фасонов и мастей, а заодно к их великовозрастным нянечкам.

– А он вдовец! У него своя квартира есть!

Перед моим носом лязгнули металлические подставки. Да, это будет покруче моего козырного туза…

– Тогда он оставит свою любимой дочери! Или сыну! – Я едва увернула голову от мелькающих и сверкающих стоматологических предметов.

– А у него дети обеспеченные! И все фирмачи!

Лязг, лязг металлом прямо у меня над ухом. Ну, все, убила меня! Морально, разумеется.

– Тогда… тогда… – Чего бы половчее накрутить на военного летчика, ну не мог он влюбиться в престарелую тетку! – Тогда он просто алкаш! Военные – они все такие. Пьют, как лошади. Исключительно все алкаши эти военные пенсионеры…

– Да он вообще не пьет! Хоть пенсионер, а ведет здоровый образ жизни, и все свободное время проводит на собственном дачном участке! – И доктор впихнула в мой рот большой рубец ваты.

Все, сдаюсь! Может, он и впрямь по-настоящему влюбился. Тошно одному на свете, вдовец все-таки, вот и влюбился. Нет, сдаваться нельзя, а то у меня снова аллергия разыграется.

– Тогда… тогда… тогда… этот военный пенсионер на деньги влюбленной бабоньки в Египет поедет, а свои в банк отнесет, чтобы на старость накопить, – прошамкала я набитым ртом.

Никаких сомнений в своей правоте я не испытывала. Разумеется, будет копить, ведь свои денежки счет любят, а на чужие отчего ж не прокатиться в теплые страны? После переворота там дешевле дешевого отдых обойдется.

– И Египет он сам оплатил! Она не соглашалась, но он настоял.

Я растеряна и подавлена. Ватный тампон залег глубоко под нёбо. Доктор влезла в мой рот и растянула его пошире. Все, карты сброшены. Крыть нечем!

Санкт-Петербург, Россия, 13 марта 2011 года

Малахитовая пепельница

Каждый из нас мечтает о чуде. Несмотря на социальное предназначение, будь ты хоть президент, или преступник, или актриса, или прачка, неважно. Все хотят получить свою личную порцию чуда. И всякий человек уверен, что именно он заслужил хотя бы малую толику божественного благословения. В обычные дни эта вера тускнеет, покрываясь пылью и тленом в пелене бестолковой суеты, но в конце каждого года детская и наивная мечта вновь вспыхивает ярким факелом, не дает покоя днем, будоража нервную систему, снится по ночам, навевая романтические грезы. Кто-то жаждет получить личный самолет, кто-то – роскошный лимузин, а те, кто попроще и поприземленнее, не отказались бы и от копеечной кофточки. Любой россиянин знает наизусть и до конца всего одну песенку: «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино…», а вот гимн страны на бис никто не сможет спеть, даже те люди, кто имел отношение к его созданию. Они ни одного слова не помнят из благолепного текста. Уж поверьте мне.

Блажен тот, кто получает мечту при жизни. И блажен тот, кто гонится за ней во всю мочь, но она все ускользает от него, лишь маня обещаниями. Но и те, и другие одинаково немножко сходят с ума в преддверии очередного новогоднего праздника. Наравне с маленькими детьми взрослые готовятся к встрече с чудом, особенно не задумываясь о том, что любое изменение даты является всего лишь условным обозначением. На исходе декабря ожидание чуда пляшет в умах и снах, напрочь отбивая всякую охоту к размышлениям. В магазинах – очереди, на тротуарах – толпы прохожих, на проезжей части – автомобильные пробки. И все вокруг топчется, толчется, пыхтит и дышит… да чем попало дышит.

И сама жизнь остановилась в ожидании. Наверное, она тоже размечталась о чуде, что она хуже всех, что ли?

Однажды на Новый год один знакомый подарил мне стильный и изящный подарок. Кстати, человек очень гордился собой в момент дарения. Нос задрал, глаза прикрыл, руки раскинул – типа сам черт ему не брат. Чуть позже я поняла, как он ловко избавился от ненужной вещи. Но в первый момент мне все понравилось. И широкий жест знакомого, и вещь, и та многозначительность, с которой было обставлено вручение подарка.

Это была малахитовая пепельница. Туманно-зеленоватая, таинственно мерцающая, как при дневном свете, так и в ночной полутьме. Даже смотреть на нее было приятно. Я долго любовалась овальной формой, прикидывая, сколько же окурков в нее войдет, не разобьется ли дорогой подарок в обиходе. В конце концов, спрятала пепельницу подальше. Не заслужила еще, обойдусь пока хрустальными, авось когда-нибудь и до малахитовой очередь дойдет.

Жизнь покатилась по накатанной колее, и я забыла про дорогой подарок. Время шло. Так бы и провалялась пепельница в шкафу еще лет сто, пока я не вспомнила о ней. Через месяц после Нового года мне пришлось идти на званый ужин. То ли юбилей, то ли получение ордена, то ли новую должность обмывали, точно не помню. По законам жанра на такие торжества приходят с подарками, под рукой ничего не оказалось, и я полезла в шкаф, отыскала малахитовую пепельницу и тожественно вручила ее юбилярше. Мой подарок пришелся по душе виновнице торжества. Она вся заалела, зарделась, повинилась перед обществом за невинный порок, дескать, изо всех сил борюсь с курением, но люблю красивые безделушки, на том дело и кончилось. Я ушла с торжества победительницей, все-таки в грязь лицом не ударила, мой подарок был не хуже, чем у других. И дорогой, и стильный, и, что уж тут греха таить, немного порочный, но в наш современный век пороками никого не удивишь, все библейские грехи давно признаны добродетелями.

Прошел еще месяц, но мне казалось, что позади уже целый век, дел в новом году навалилось столько – просто не продохнуть. Позвонила приятельница, не зайду ли я к ней на день рождения, по-свойски, дескать, чайку попить, покурить, поболтать, в общем, без экивоков. Делать нечего, пришлось пойти, старыми подругами не бросаются. Если не пойдешь – обидится, и тогда конец хрупкой женской дружбе.

При встрече начался обмен достижениями. Я все больше напирала про успехи на службе, а она мне про рост материального благосостояния. Потом она стала демонстрировать многочисленные подарки, полученные на день рождения, предъявляя их как фактическое доказательство жизненного благополучия.

Среди кучи коробок, коробочек, пакетов и свертков лежала моя малахитовая пепельница. Я едва не вскрикнула, но сдержалась. Это была точно она, та самая, я ее как родную узнала. На небольшой этикетке была небольшая пометка с хвостиком, оставленная рукой упаковщицы. Подруге я ничего не сказала, только сделала вид, что немного позавидовала изобилию. Подруге стало приятно. На том и расстались.

Я встречалась с малахитовой «подружкой» в апреле, в мае, в середине лета и осенью. Она приветливо кивала мне маленьким хвостиком с закорючкой на этикетке. Мы безмолвно здоровались при встречах.

Время текло-текло и утекло. Прошел год. Декабрь был мучительным и нервным. Снова начались поиски подарков, время сгорало в судорожных подсчетах финансовых возможностей, борьбой со страхом, как бы не ошибиться в расчетах. Составлялись длинные списки одариваемых, одному нельзя дарить «Паркер», (один уже был подарен в прошлом году), второму не подойдет портмоне, третьей категорически запрещены поднос или брошь. Разумеется, можно все перемешать: подарить подруге «Паркер», а тому, кому нельзя портмоне, вручить брошь (пусть жене передарит или любовнице, на крайний случай – секретарше), а первому подарить что-нибудь из старых запасов. После долгих и мучительных размышлений и вычислений опять все перемешивается и расписывается по заслугам. Коробочки с ручками, брошками, портмоне и записными книжками меняются рядами, открытки пересматриваются и всовываются в нужные пакетики, (не дай бог перепутать адресатов).

На календаре остались три дня старого года, успеть бы всех объехать и поздравить. И снова завертелось колесо, началась беготня, я кого-то все время догоняю, в суете доделываю отчеты, отвечаю на звонки и принимаю подарки. Меня ведь тоже поздравляют. Я тоже числюсь где-то в списках одариваемых, и меня тоже делят на коробочки и пакеты. И все не давала мне покоя беспокойная мысль, где и у кого на сей раз я встречусь с лягушкой-путешественницей с завитушкой на ярлычке? В этот раз малахитовая подружка нашла меня на работе. Начальник сунул мне ее в руки со словами: «Курить надо бросать!» Я долго смотрела на старую знакомую, ставшую почти родственницей, мучительно размышляя, стоит ли мне ее вновь запускать по кругу. Ведь она все равно вернется ко мне.

Санкт-Петербург, Россия, 03.01.2011 г.

Невстреча

В одиночестве есть упоение – особенное, тонкое, сладкое. Но иногда от одиночества можно умереть. И тогда я молюсь. Молюсь-молюсь-молюсь, дескать, пошли мне, Всевышний, кривого-горбатого-слепо-глухо-немого, всякого-разного, с любым жить стану. Согласна есть любое дерьмо, лишь бы не быть одной.

Женщина вполне способна обходиться одна, если у нее все в порядке с головой. Иными словами, если бабе вмочь в одиночку тянуть житейскую лямку, значит, тетка в порядке. Однажды мне стало совсем невмоготу, и тогда я взмолилась, горько жалуясь богу на мою одинокую жизнь. И все представляла в молитвах, какого мужичка мне пошлет Всевышний. И так ясно представила себе хромого и слепого, с суковатой палкой в руках, горбатого, но не испугалась – женщины и не с такими страшилами живут. Небось, и я смогу, что я хуже других, что ли? Потом успокоилась, всю дурь из головы выбросила и снова зажила прежней жизнью. А тут намедни возвращаюсь из спортивного клуба, этак в десятом часу вечера, и решила забежать по делу к соседу-художнику. Он недавно у нас поселился, выкупил внизу помещение и устроил там мастерскую. Думаю, может, он мне по-соседски обложку на книгу бесплатно соорудит?..

Звоню, на добрый исход не надеюсь – поздно уже. Но дверь открыл, приглашает, а там и угощение на столе, хотя я случайно забежала. Присела за столик, а сама вынашиваю коварные планы, как бы охмурить дяденьку и выманить из него обещание нарисовать мне что-нибудь этакое неповторимое, да чтобы он денег не попросил с меня. Сижу, мучаюсь, не знаю, как приступить к обольщению. А у самой сил никаких, устала к вечеру, чай, не молоденькая уже, целый день в офисе провела, после работы тренировка, массаж, солярий, троллейбус, голова трещит, аж мочи нет. Домой хочется, приду и сразу в кровать!

А сосед тем временем распинается, рассказывает мне о чудесах компьютерных технологий, да так забирает, что до самого Гуттенберга дошел, дельный мужчина, в самый корень смотрит, а я слушаю про первый печатный станок и знай, уминаю фруктики, печеньице и все это великолепие запиваю вишневым ликером. После спортивной тренировки категорически запрещено есть и пить, но так ведь запрещено дома, а в гостях – что ж не угоститься, это же не из собственного холодильника фрукты таскать, а с чужого стола.

И вдруг меня как будто кольнуло. Я даже жевать перестала, глаза во всю ширь распахнула от удивления. Пока я потихоньку выпивала, мой сосед увлекся, руки в стороны раскинул, глаза сверкают, в голосе флейты разливаются. «Это же он передо мной стелется! Хочет мне понравиться! Это Господь услышал мои молитвы и дал мне не кривого и косого, горбатого и немощного, а свободного и успешного, обеспеченного и умного. Кстати, он гораздо умнее меня… в компьютерах сечет». Я поспешно отодвинула недоеденные фрукты и печенье, поблагодарила за хлеб-соль, с перепугу даже пообещала забежать еще разок на будущей неделе. Больше всего было жаль недопитого ликера, про обложку для сборника я так и не вспомнила. Суетливо оделась, вышла, лишь за дверью опомнилась.

В лицо с силой хлестнуло пригоршней ледяной воды, в Петербурге штормило. Я словно очнулась. И не кривой, и не горбатый, с ушами и глазами, и говорить красно умеет, но мне он не понравился. А нечего просить у Всевышнего то, что тебе не надобно.

Я еще постояла во дворе, подумала, к кому бы обратиться за обложкой для книги и побежала домой. Утром я даже не вспомнила о вчерашнем приключении.

Санкт-Петербург, Россия, 08.03.2011 г.

Перламутровые сапоги

Они сияли легкой фиолетовинкой, блестящие, выше колена, супермодные, даже держать в руках их было приятно. Внутри мех, легкий, искристый, в сапогах тепло, как у Христа за пазухой. Я смотрела на модную обувку и думала, что в таких сапогах по петербургской слякоти шлепать просто грешно. Наши улицы и проспекты щедро усыпаны солью и реагентами, способными отравить весь окружающий мир вкупе с небесами.

И кто придумал эти реагенты? Если бы я встретила этих людей, я бы не знаю, что сделала с ними. Так и представляю их: крепкие дядьки, с низкими лбами и расширенными ноздрями, сидят в каком-нибудь темном закутке какого-нибудь мерзопакостного научно-исследовательского института и только и делают, что придумывают разные пакости для российских девушек. Потом с чувством исполненного долга, дескать, мы уже достаточно порадели на пользу отечества, шлепают по зловонной жиже пешком и радуются, как дети. Подъехать бы к ним на танке…

Раньше было принято ходить в калошах, в непогоду люди надевали на добротную обувь калоши и шлепали, сколько им было угодно по уличной жиже и слякоти, но гламурная мода не желает вводить в моду резиновые предохранители. Современная мода рассчитана на стройные ножки, дорогие автомобили и сухой асфальт. Вот почему в перламутровых сапогах на улицу не выйдешь. Сапоги не выдержат.

Опять-таки и на работу нельзя надеть. Женщины в коллективе не поймут. Дескать, живет одна, всю зарплату на сапоги тратит, нечего ей премии выписывать, люди вон по трое детей имеют, и всех кормить и обувать надо.

И в гостях не покажешься, хозяева скажут или подумают, не суть важно: мол, такие сапоги по слякоти треплет, явно богатенькая, нечего ее тут раскармливать, мы ей лучший кусок отложили, сами не съели, а она вон какими деньжищами ворочает!

И на свидание не сходить, кавалер увидит такую красоту и подумает, что напрасно связался с завзятой модницей. Если женщина форсит в красивых сапожках, она и борщ сварить не сумеет, только деньги транжирить станет при совместном проживании.

Куда же мне в них ходить? В театр? Там в туфли положено переодеваться.

Да, сапоги сапогам рознь! То ли дело, мои старые, в них на работу придешь, тетки из бухгалтерии только пожалеют, а мысленно порадуются, глядючи на сбитые подметки. Кавалер тоже пожалеет, может и на подарок подбросит. А в гостях накормят и с собой кусок пирога завернут. И в театре вперед пропустят, ошалевая от страха, что на ногу им наступлю ненароком. Получается, что от старых сапог кругом одна выгода, а для новых нужно целую жизнь поменять. Надень их, они сразу запросят новую шубу, да не простую, а норковую, в другой раз шляпку поменять заставят, и не какую-нибудь шапочку, а от гламурной модистки, о перчатках и говорить нечего. Подавай лайковые, прежние уж устарели, и заодно шарфик на шею за пятьсот долларов ручной работы. Да многое что нужно будет поменять к новым сапогам.

А в новой шубе и да в сапожках не придешь же в старую квартиру, придется ремонт делать. Не какой-то там косметический, а настоящий, с размахом. С ремонтом управишься, придется мебель менять, кровать, постельное белье. Да что там мебель, постель – город придется сменить! В новых черевичках лучше в Москву, да не куда-нибудь, а прямиком на Арбат, и чтобы квартирка там была по уму, и мебелишка итальянская.

О, Господи, я уже почти на миллион долларов попала!.. С другой стороны, на фига мне столица, это ж почти деревня Разгуляево Ленинградской области, ну, или, там Разметелево. Все той же области… Надо сразу страну менять.

В этих сапожках можно красиво цокать в международных аэропортах, по трапу, да в самолет, сумочка от Гуччи под мышкой. Надо сразу в Нью-Йорк лететь… нет, зачем мне Нью-Йорк, говорят, это одна большая помойка, лучше уж в Лондон. Прямой наводкой шпарить. Там и асфальт почище, каждый день шампунем моют, и люди посытее, не такие злые, как у нас.

В Лондоне все собираются, кто когда-то сапожки новые приобрели по случаю. Не смогли после этого жить на родине. Недаром говорят, по Сеньке шапка. Хочешь быть патриотом, не покупай новых сапог, топай себе в старых, и удобно, и люди не позавидуют. Не сглазят. Мда, сапожный какой-то патриотизм получился… Да и зачем в Лондон ехать, там и дожди идут, и слякоть английская. Российские олигархи в очередях стоят. Ну его к бесу, этот Лондон!

Я повертела сапогом, поднесла его к свету. Сияет. Одиннадцатого января каникулы закончатся, хочется пойти на работу в обновке, но как пойдешь? Вся измучаюсь, исстрадаюсь. Буду, как по ножам ходить, чем не андерсеновская русалочка? Нет, не выброшу старые, похожу еще. Колоритные сапоги, они служат фоном моей жизни. В них и на Сенной рынок можно сходить, и на работу, и на свидание, и в театр. И никто не обратит внимания. Еще послужат верой и правдой. А новые пусть пока полежат в коробке. Не менять же страну ради красивой обуви!

Санкт-Петербург, Россия, январь 2011 года

Рафаэль и Маргарита

Мне нравилось быть лейтенантом. Это было круто. Юбочка, рубашечка, погоны со звездочками, коса до пояса. До сих пор помню то состояние невесомости и легкости. Иду по Петроградской, точнее, не иду – бегу, лечу, мчусь, а навстречу мне несется целая жизнь. Я тогда еще не боялась жизни, страх появился позже. Все тогда было интересно, люди, встречи, первые успехи. Служба не надоедала, напротив, мне хотелось как можно больше вобрать в себя и людей и впечатлений. В редкие свободные минуты читала Гоголя, иногда – Булгакова. Прекрасное и благословенное время! Это сейчас можно поскрипеть: ездили на мне, заставляли, понукали, понуждали, и еще много разных терминов употребить, но не буду, слишком уж люблю свою молодость.

Однажды ко мне в отдел (я тогда в детской комнате милиции работала) зашел молодой мужчина. Было уже поздно, дежурство вот-вот закончится, я взглянула на часы и недовольно поморщилась. На дворе лето, белые ночи, с Невы ночной прохладой потянуло, а тут посетитель, почти что на ночь глядя. Он долго и бестолково усаживался на стуле, а я рассматривала его из-под света настольной лампы. Сухощавый, среднего роста, интеллигентный, глаза прикрыты, наверное, чтобы не смотреть на людей. «Наверное, с женой разводиться надумал, а ко мне за консультацией приперся», – злилась я, с тоской глядя на его руки. Если нельзя посмотреть человеку в глаза, всегда нужно внимательно рассмотреть его руки. Но они молчали. Тонкие, нежные, пальцы длинные, не дрожат. Ничего инфернального в облике, явно не пьющий, и жену не бьет, тогда что ему от меня нужно? В моей картотеке только неблагополучные дети и родители, а молодые мужчины мне без надобности. Своих хватает.

– Что-то случилось?

Жалость все-таки победила. Уж больно я сердобольная, но снаружи, в душе злюсь, а внешне сплошное долготерпение и милосердие.

– Да.

Он коротко кивнул и, отведя в сторону свет настольной лампы, внимательно посмотрел на меня. Глаза чистые, ясные, не сумасшедшие. Я успокоилась. Сейчас выговорится и уйдет. На мужчин иногда нападает нечто, им хочется выговориться с кем угодно, кто только под руку попадет. Вот я и попалась. Сижу в пристройке, отдел милиции на Мончегорской, а ко мне вход со двора, любой желающий может спокойно войти, когда ему вздумается.

– Да, случилось, – повторил он. Немного напрягся и добавил, слегка волнуясь: – Я жену убил.

Холодок ужаса тихо пополз по моей спине и стал распространяться по всему телу, а когда ужас заполнил весь мой организм и постепенно переполз на окружающее пространство, я очнулась.

– Не верю… Вы, наверное, выпивши? – Я нарочно использовала устаревшее слово, чтобы его привести в чувство. Интеллигент непременно выдаст реакцию на необычное слово. Он и выдал.

– Я вообще не пью. Нисколько. И не курю. – Он говорил и смотрел мне прямо в глаза.

Чертовщина какая-то. Мне захотелось спрятать взгляд куда-нибудь в угол. Что я и сделала. Посмотрела в ящик стола: вдруг он подумает, что у меня там пистолет, полистала журнал, пощелкала кончиком ручки, надеясь, что механические действия помогут мне обрести уверенность. Но ничего не обрелось, ни в журнале, ни в ящике стола никакой уверенности не обреталось. Пришлось включать скрытые резервы организма.

– Уже поздно, – напомнила я, чуть выставив левое запястье, только что пальцем по часам не постучала. – У меня дежурство заканчивается.

Мужчина всхлипнул, или мне показалось, что всхлипнул, но с места не сдвинулся.

– Да послушайте вы меня, мне ведь никто не верит! – взмолился он и сцепил кисти рук в замок.

Глаза у мужчины слегка повлажнели. О, Господи, не плакать ли он собрался? Наверное, он все-таки сумасшедший.

Я нащупала ладонью кнопку вызова. Посетитель проследил взглядом за моей рукой, так что пришлось поменять намерения. Я пробежала пальцами по столу, будто бы играю на рояле. Если сумасшедший догадается, что я его боюсь, мне крышка. Пока дежурный прибежит, меня уже не будет на этом свете. Ничего, как-нибудь справлюсь с ним своими силами.

– Уговорили, рассказывайте, только без предисловий!

В моем голосе зазвучал металл. Я уже не говорю, я приказываю, а приказной тон для сумасшедших подобен душу Шарко. Они сразу становятся тихими и покорными.

За окном безумствовала белая ночь, впереди романтическое свидание, меня ждет любимый мужчина. Даже короткая задержка перед свиданием кажется страшной пыткой. А тут такая катавасия… Нежданно-негаданно нагрянула явка с повинной! И почему его развезло на раскаяние к полуночи? Нет, чтобы с утра, чтобы все чин по чину, когда и следователь под рукой, и оперативная машина на бензине. А сейчас что? Ни машины, ни бензина, ни следователя, ни опергруппы. Все разбежались, как тараканы.

Я вздохнула и приготовилась слушать исповедь интеллигента. Наверное, начнет с тонких изломов души. Будет морочить мне голову рассказами о моральном убийстве, дескать, одним словом убил великую и единственную любовь… и далее по тексту. Ничего преступного в лице мужчины я не разглядела. Тонкое, немного женственное, кстати, из таких самые оголтелые гомосексуалисты получаются. Надо бы записать его имя. На всякий случай.

– Ваше имя? Надо записать, таков порядок. – Я достала журнал, щелкнула ручкой.

– Рафаэль, – сообщил он и улыбнулся.

Улыбка вышла милой и естественной, она очень шла ему, улыбающийся, он стал похож на десятилетнего мальчика, тонкого и загадочного.

– Вам идет ваше имя, вы и впрямь похожи на Рафаэля. – Я тоже улыбнулась, все еще надеясь, что все само собой рассосется. Но ничего не рассосалось.

– Вообще-то, меня зовут иначе. – Он снова подарил мне свою мягкую улыбку. – Но мое имя не имеет отношения к делу.

И снова холодок пробежал по моему телу. Имя для него ничего не значит. Меня кавалер ждет, а я тут с чужой душой в потемки играю. Лучше помолчу. Может, он быстрее выговорится.

– Я ее убил. Вот. – Он посмотрел на меня честными глазами. И больше не улыбался.

– Идемте к дежурному, там напишите заявление. – Металл в моем голосе исчез, я старалась говорить как можно мягче.

– Не надо к дежурному. Он мне не поверит. – Рафаэль испуганно всплеснул руками. – Я уже был там.

Он кивнул в сторону дежурной части. Час от часу не легче. Дежурный его послал, а Рафаэль, не долго думая, притащился в мою каморку.

За окном становилось все светлее. Белая ночь отвоевывала свое право на жизнь. С улицы доносились приглушенные крики, слышался лязг трамвайных рельсов, где-то на Рыбацкой плакал ребенок.

Я выключила настольную лампу, но ощущение безысходности не прошло. Мы молча сидели по разные стороны стола. Он смотрел на меня, а я старательно делала вид, что сочувствую одинокой тоскующей душе. Но я не верила ему. Врет он. Никого он не убивал. ТАКИЕ НЕ УБИВАЮТ. Такие могут сидеть и молча смотреть, не в силах встать и уйти. У него нет воли. Нет самолюбия. Форма души у него аморфная. Лишь бы время у людей отнять. Его самого убить мало за то, что он чужое время ворует.

– Как вы ее убили? Каким образом? Где труп? – начала я расспрашивать, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Не знаю…

Он явно растерялся от моего вопроса. И затих, сгорбился, стал меньше ростом.

– Ну вот что, сейчас я запишу ваше имя, раз уж вы пришли ко мне, а завтра приходите, поговорим. – Я решительно ткнула ручкой в страницу журнала.

Он покорно кивнул, словно извинялся за свое бестолковое поведение.

– Дима. Дмитрий Шулькин, – спохватился он, предупреждая мой следующий вопрос.

Я не выдержала, возвела глаза наверх, взывая к Господу, заодно покрутила головой от отчаяния.

– Несерьезная у вас фамилия, нет, чтобы Шулин, или там Щукин, а то Шулькин, надо же… – Я уже строчила ручкой, пытаясь скорее закончить с неприятным делом.

– Мне нравится моя фамилия, – Рафаэль сделал мне замечание, но в вежливой форме. Я поморщилась.

– Да это я так, не обращайте внимания. – И помахала ручкой в воздухе. – Так придете завтра?

– Не знаю…

Он еще больше испугался, его как-то странно передернуло; мужчина посмотрел в окно, затем огляделся, словно только что увидел, где находится.

И вдруг – вскочил и испарился, словно растаял в белом сумраке июньской ночи. А я так сидела с поднятой ручкой, будто дирижировала невидимым хором. Я взялась за трубку прямой связи с дежурной частью, но, после недолгого размышления, не стала ее поднимать. Покидала журналы в сейф, закрыла ящики стола, взяла сумочку, но что-то мучило меня, не давало покоя.

Я набрала номер убойного отдела на Литейном, пусть там решают, что делать с Рафаэлем. После моего путаного рассказа о странном посетителе, дежурный оперативник разразился долгой нецензурной тирадой в мой адрес. Чего я только не услышала! И почему это я звоню в первый час ночи, и почему он должен переться на Петроградку, и почему именно ко мне являются всякие странные субъекты. Ни к кому не являются, а ко мне вот так запросто, с явкой с повинной. Я терпеливо слушала.

– Я знаю, почему ты мне звонишь! – Разрывался на части несчастный опер с Литейного. – Ты хочешь снять с себя ответственность. Вдруг он все-таки убил свою жену. А ты боишься, что тебя взгреют за халатность.

– Боюсь, что же мне не бояться-то, разумеется, боюсь. – Я покивала головой в знак согласия с собеседником. – Но я не верю, что он мог убить. Такой мухи не обидит.

– Тогда не поеду! – заявил дежурный оперативник. – Раз он вызывает у тебя высокое доверие – не поеду.

– Как знаешь… – Я снова покивала головой, как будто он мог видеть меня в эту минуту. – Тебе видней.

– А как его фамилия? Шулькин, говоришь? Подожди минутку…

Оперативник исчез из эфира. В телефонной трубке на всю ивановскую голосом Киркорова разливался телевизор. Я смотрела в белую ночь, расчерченную квадратами окна, и мне хотелось плакать. На что я трачу свою бесценную молодость? О чем я буду вспоминать долгими бессонными ночами в глубокой старости? Мне надоело выслушивать мат от коллег по службе. Даже по телефону.

– Этот твой Рафаэль Шулькин не числится по учетам. Ранее не судим, в ПНД не лечился, значит, не псих, но самое важное, что я хочу тебе сказать, этот твой Дима Шулькин абсолютно неженатый мужчина. Он не был там ни разу! А ты мне морочишь голову!

– Где он не был? – Я даже развеселилась от приятной новости.

– Женатым никогда не был. Он холост и свободен, как невинная девица. Так что, закрывай свою детскую комнату и иди баиньки. Не мешай мне работать.

На этом мы оба положили трубки, одновременно и не прощаясь. И оба остались недовольны друг другом. Настроение было испорчено. Но после романтического свидания все лишнее выветрилось из моей головы.

Лишнее, но не Рафаэль. Что-то мешало мне выкинуть его из служебной памяти. Я написала рапорт и отнесла начальнику. Тот тоже выругался, но побоялся выбросить мое донесение. Вызвал оперативников и велел проверить. Я проводила их спины укоризненным взглядом. Я-то знаю, как они проверят! Позвонят по телефону, напишут в заключение, дескать, «установить не представилось возможным» – и дело с концами, спишут мой рапорт в архив. И ладно, пусть, зато моя совесть останется чистой. На том я успокоилась.

Через неделю ко мне в каморку пришел опер с Литейного. Сел на стул и уставился на меня, внимательно разглядывая. Я терпеливо ждала, когда он разразится бранью. Но он не разразился.

– А ты молодец! Настоящий мент! – заявил он, словно приговаривал меня к пожизненному предназначению.

Я молчала, ожидая объяснений.

– Я проверил твоего Шулькина, съездил в район, навестил его, разговорил, – сказал оперативник, посмеиваясь, – он сказал тебе правду. У него не было жены, он замочил свою сожительницу. Я только что нашел ее попу в трусах.

– А почему в трусах? – Я округлила глаза. Такого я еще не слышала. Что-то новенькое в криминальной хронике.

– Так он же интеллигент. Он все делает с оттопыренным мизинцем. Такой не может расчленить голый труп. Это дурной тон. Ему неловко свежевать голую женщину. В одежде как-то сподручнее.

Коллегу явно зашкаливало от профессионального цинизма, но он разговаривал не с девушкой, он разговаривал с лейтенантом.

– Тебе тоже премия положена, – небрежно бросил опер, – это ведь с твоей подачи мы раскрыли «глухарь».

Меня затошнило. Я с трудом сдерживала спазмы. Сейчас вырвет. Я набрала как можно больше воздуху и перестала его выдыхать. Вдруг поможет. Во все глаза я смотрела на оперативника со стажем из отдела по раскрытию убийств. Он ведь каждый день с убийцами дело имеет. Даже во мне девушки не видит. Он заработал себе право на вольности в беседах с юными лейтенантами.

Оперативник, не услышав от меня слов благодарности, легко поднялся и испарился из каморки, совсем как Рафаэль накануне.

Премию я получила, деньги потратила быстро: купила себе модный сарафан и щеголяла в нем все лето.

Но я хотела знать истину. Мне было интересно, что же произошло на самом деле. И я пошла к Шулькину в изолятор, намереваясь влезть в его душу, чтобы понять первопричину.

Жил-был на свете интеллигентный юноша по имени Дима. Родился в приличной еврейской семье с академическими корнями. Однажды на свою беду встретил уникальную женщину, она была немного старше его. Год-два, не более. Он возьми да и полюби ее на всю жизнь. Отдался ей всей душой без остатка. А она, почувствовав силу его любви, пустила ее по ветру, и что она только не вытворяла! Пьянствовала, на его глазах приводила других мужчин, да не по одному, а сразу по несколько, он все терпел. Родители Шулькина выгнали ее из дома, Дима отказался от них. Он отправился следом за ней. Сначала они вместе скитались по углам, а потом он устроил ее работать в жилконтору, там ей дали ведомственное жилье, и уже на новом месте она вновь пустилась во все тяжкие. Она не отпускала его от себя, хотела, чтобы он видел ее такой, какой она была в действительности. Сначала выпивала, потом стала пить все больше и больше. Шулькин тоже пробовал пить вместе с ней, но у него ничего не вышло. Она кричала на него, позорила его: «Ты не мужчина, не человек, гнилой интеллигент, слишком мелкий для меня, мне нужны настоящие мужчины!» Ее собутыльники смеялись над ним. Все деньги, которые ему втайне от отца привозила мать, он тратил на нее.

Однажды он не выдержал, схватил нож и нанес ей несколько ударов. Она весело рассмеялась в ответ. Она была еще жива, но продолжала смеяться над ним. Он стал наносить ей удары, а она смеялась. Когда он понял, что она мертва, испугался. Разрезал ее на части, разложил по пакетам и закопал в нескольких местах. Из них запомнил только одно, именно то, где лежала задняя часть ее тела.

Никто не мог поверить, что он мог это сделать. Да и сам он долго не мог осознать, что произошло с ним и с ней. Его никто не заподозрил. Пропала гулящая женщина, даже не спохватились. Никто о ней не горевал. И никто и никогда не смог бы докопаться до истины, если бы однажды она не пришла к нему. Она пришла целая и невредимая, чистая и невинная. Он знал, что она не такая, поэтому не поверил, а она мучила его своей чистотой. Она стала его наваждением. Сначала приходила по ночам, потом стала являться днем. И настолько она измучила его, что жизнь ему опостылела. Позже он признается мне, что даже покончить с собой не мог, пока не расскажет всем, какой она была настоящей. Именно тогда его ноги привели в мою каморку.

Она называла его Рафаэлем. Они вместе учились в университете на филологическом. Она приехала откуда-то из тьмутаракани. Ее исключили из университета еще на первом курсе за то, что она сошлась со студентом-эфиопом за деньги. Ее звали Маргарита.

Санкт-Петербург, Россия, 05.01.2011 г.

Сибирский характер

Великое дело – Интернет! И как только мы без него обходились? Почитай вся жизнь прошла впустую. Я не являюсь любителем часами просиживать в Сети, глаза жалею, но иногда заглядываю, так, новости посмотреть, собственный рейтинг взвесить. Меня в Интернете много, мне нравится видеть свою фамилию на разных сайтах, количество упоминаний обо мне тешит мое самолюбие. Как-то ткнула мышкой в одну строчку и замерла… Бакшеевская средняя школа. Я окончила школу в 1973 году. И всколыхнулась память, словно в озеро бросили камешек, и пошли круги один за другим, наматывая волны воспоминаний.

Бакшеево – небольшое село на Иртыше в Западной Сибири. Моя малая родина имеет для меня двойное значение. Это земля моих предков. Когда-то на благодатных землях Омской области процветал мой прадедушка, но при советской власти его раскулачили, весь клан уничтожили, а маму выслали на север, отправили прямиком в ад, на Васюганские болота. Она тогда еще ребенком была, и без вины виноватая с малолетства попала под жернова политических распрей. Никого не щадили коммунисты, всех под одну гребенку стригли, но моя мама оказалась крепкой, она выжила в ссылке, выросла, несмотря на тяготы, а после нарожала детей, а когда мне было двенадцать лет, вернулась на родину, туда, откуда ее когда-то насильно вывезли. Я ничего этого не понимала, уже после стала немного соображать, что к чему, а в двенадцать мне мечталось о другой жизни, красивой, блестящей, всей душой я рвалась наверх, к звездам, лишь бы куда-нибудь подальше от тех страшных мест, где людей ни за что могут лишить родного дома.

Ничего мне было не мило в тех краях, я рассматривала село и школу как временное и несправедливое пребывание в страшном и обреченном месте. Примерно с такими настроениями я благополучно доползла до аттестата. Училась неровно, то блистала, то уходила в глухую оппозицию, в итоге классный журнал пестрел моими пятерками вперемешку с двойками.

В десятом классе меня определили на одну парту с отличником, словно в ссылку сослали. Моего одноклассника звали Ваней. Мне он категорически не нравился, правильный такой, отличник, пример всему классу, а я не то чтобы совсем уж сорви-голова, но девушка с характером. Сидеть с Ванькой я не хотела, но делать было нечего, класс выпускной, и мне пришлось смириться с решением педсовета. Сосед мой отнесся к моему переселению вполне корректно, недаром ведь отличник, обладая характером терпеливым, он ни в чем мне не перечил. Что я только ни вытворяла над ним, как же я измывалась и что только ни придумывала, чтобы вызвать его на конфликт! Но ничего не помогало, отличник Ваня не поддавался на мои провокации. Крепкий орешек! И чем больше он терпел, тем больше я входила в раж. Однажды я прочертила границу на парте, чтобы он, не дай бог, не залез локтем на мой край, а если он все-таки залезал, я довольно больно пихала его на другую сторону. Ваня поспешно убирал руку, словно его уличили в чем-то нехорошем. Дальше-больше… Тогда детей в школу пускали только в форме, но девчонки ловко вывернулись из рамок суровой действительности. Ведь нам так хотелось быть непохожими друг на друга! Все выпускницы укоротили подолы до невозможных пределов. В таком платье нельзя было писать мелом на доске, только поднимешь руку, как сзади раздается громкий смех – трусики торчат.

Мы умудрялись что-то изображать, выжимая из себя невозможное, легкими штрихами черкали мелом где-то внизу доски, выкручивая телом немыслимые зигзаги. Моя юбка, разумеется, была короче, чем у других девчонок, мне нравилось шокировать окружающих.

Уборщицы в нашей школе не было по каким-то непонятным нам причинам, и нас заставляли убирать класс, но я не могла возиться со шваброй и ведром по причине короткой юбки, больше того, я не могла даже слегка наклониться, мне и пошевелиться-то было невмочь. Разумеется, пол в классе мыл отличник Ваня Чуланов. Вместо меня. Я приказывала, а он исполнял приказы, причем абсолютно безропотно, по первому моему требованию. Но и на этом я не остановилась. Я пошла еще дальше в своих экспериментах. Ваня стал решать вместо меня все контрольные по математике, физике, химии и географии. Сначала он делал мой вариант, а потом уж свой, я же подгоняла его, боясь, что за столь непристойным занятием меня застукает учитель физики, он же учитель математики, географии и так далее. В сельской школе один преподаватель учил сразу нескольким дисциплинам. Благодаря Ване Чуланову я до сих пор не знаю географии, именно он разбаловал меня своими знаниями. Зато я блистала по всем гуманитарным предметам.

Мы славно дополняли друг друга, но уже к весне я потеряла всяческий интерес к Чуланову, а перед выпуском перестала его третировать. С ним все было ясно, он влюблен в меня, он на все согласен, но он тюфяк, с ним скучно и неинтересно. Безмолвный и безропотный влюбленный, но с таким не видать мне звездной жизни. После школы я напрочь выбросила его из памяти и никогда о нем не вспоминала. Он не оставил в моем сердце никакого следа. Ваня ничем не смог меня удивить, а его терпение и бессловесность вызывали во мне лишь легкую брезгливость. Единственное, что забавляло меня в этой ситуации – наши тонкие и высокие отношения ни разу не вышли за пределы парты. Они остались нашим секретом на двоих. Ваня словно очертил невидимый круг, и я была благодарна ему за умение закрыть женщину своим надежным плечом. В том, что у него крепкое и надежное плечо, я ни секунды не сомневалась даже в то далекое время.

Интернет здорово заставил меня поволноваться. Мне захотелось все бросить и помчаться в Бакшеево, ведь там осталась моя прекрасная юность, но поездку пришлось отложить. Какие-то срочные дела помешали. А потом пошло-поехало, то одно, то другое, и все причины были уважительные: то книгу надо срочно сдать в издательство, то загородный дом ремонта потребовал, то здоровье забарахлило, уж лучше на море съездить, а родина пусть подождет. Никуда мое Бакшеево не денется. Там еще лет сто ничего не изменится.

Но иногда я заглядывала на сайт Омской области. И вдруг снова кольнуло, но больно, до крови, прямо в сердце. Как-то на глаза попалась одна публикация. Мой одноклассник Иван Чуланов погиб. Бедный, так и не дождался нашей встречи! На пятидесятом году жизни попал в дорожную аварию. Я пробежала глазами некролог, заранее приготовившись к хвалебному панегирику. И вдруг меня пронзило, словно мою душу на электрический стул швырнули. Отличник Ваня Чуланов все-таки удивил меня. И пусть после смерти, и пусть не дождался нашей встречи. Я читала скупые электронные строчки и плакала. Было от чего слезы лить. Оказывается, Иван Чуланов родился в одном году со мной, опередив меня всего лишь на несколько месяцев. С малых лет ухаживал за отцом-фронтовиком, израненным на войне. После смерти отца остался единственным кормильцем в семье, с ранних лет работал в колхозе. А ведь я этого ничего не знала! Я ничегошеньки о нем не знала! После окончания школы поступил в Омский университет, окончил, как водится, с отличием. Отслужил в армии, вернулся в Бакшеево, сначала работал учителем, потом вырос до председателя колхоза. Поднял разоренное хозяйство до невиданных высот, его заметили, повысили, он уехал в областной центр, но, узнав, что хозяйство без него гибнет, снова вернулся в село, видимо, сильно любил родное Бакшеево. К работе относился творчески, себя и времени не жалел. Очень переживал, видя, как гибнут в пьяном угаре односельчане. Однажды решил прославить деревенских пьяниц. Повесил на видном месте доску почета, а на ней поместил список всех местных лодырей и алкоголиков, дескать, молодцы ребята, так держать. И ведь подействовало! Многие отказались от дурных привычек. Честное слово, я целую жизнь прожила, но нигде не слышала, чтобы пьяниц на селе прославляли и чествовали с сугубо воспитательной целью. И снова поднял отличник Ваня Чуланов упадшее хозяйство, и снова его повысили. В этот раз он стал главой районной администрации, но его семья осталась жить в Бакшеево, никак не мог Иван Иванович Чуланов бросить родные края, тянуло его туда, не жилось ему на чужбине. И погиб он по дороге домой, спешил к семье. Жаль, не дожил Иван Иванович даже до пятидесяти, почему-то ему был отмерен слишком короткий срок. Зато он смог удивить меня. Нет, не смертью он меня потряс, а своим отношением к жизни. Иван Иванович Чуланов прожил яркую жизнь. Я плакала, разматывая слезами долгую нить наших судеб, тесно связанную школьной партой, но разошедшуюся в разные стороны в самом начале жизненной дороги. То, что для меня когда-то виделось скучным и монотонным, оказалось звездным и щедрым. Я была слепой в юности, я не видела очевидного, и, чтобы докопаться до истины, мне нужно было выпить бездонную чашу страданий и горя. Лишь на пороге зрелости я смогла понять его.

Иван Чуланов в самой малости был отличником, в самой крохотной капле суетного бытия оставался великим и сильным. Иван родился богатырем. Именно такие войну выиграли. А я считала его тряпкой…

Санкт-Петербург, Россия, февраль, 2011 г.

Таискина любовь

Мне ее всучили почти насильно. Появилась нужда в ведущем специалисте, я хотела подыскать толкового человека на новое направление, но начальница, немного смущаясь, предложила мне свою кандидатуру, дескать, девочка от хороших знакомых, посмотришь, если не подойдет, то никаких обязательств. Можешь сама подыскать другую, если эта не понравится. Я пожала плечами, что, мол, поделаешь. Обычно я настаиваю на своих принципах, подыскиваю рабочую силу самостоятельно, не люблю «блатных». Органически не перевариваю. Работать они не любят, только и думают, на кого бы свалить свои обязанности. Но с начальством не поспоришь, себе дороже.

На следующий день «кандидатура от хороших знакомых» позвонила по телефону, голосок приятный, слегка запыхавшийся. Долго искала местонахождение конторы (а нас довольно трудно найти, мы аж на Новочеркасской), не один раз звонила, задавала вопросы. Я внутренне порадовалась, девчонка настырная, другая бы рукой махнула, а этой, видимо, сильно работа понадобилась. Пришла, застряла в дверях. Этакая стройная длинноногая дылда, глазищи огромные, василькового цвета, шея лебединая. Я обмерла: «Это что за явление?»

Настоящая фотомодель! Наталья Водянова с ней рядом не стояла, или не лежала, не знаю, как правильно сказать. Волосы – натуральный блонд, длинные, рассыпаны по плечам. Узкие бедра, осиная талия, ну что тут скажешь, красота неописуемая.

Долго разговариваем. Я пугаю ее, стращаю, предостерегаю, но она на все согласна. Жизнь тупиковая, говорит. Живет с парнем на съемной квартире, он не работает, сезонный рабочий. Все понятно, она его кормит. Поиздержались без работы.

– У меня характер стальной! – Я грозно сдвигаю брови и превращаю себя в страшилку.

– Зато у вас глаза добрые.

Сне и крыть нечем.

– Не люблю лодырей! – Стараюсь насупиться, но не получается, и я невольно улыбаюсь. Жду, что скажет в ответ.

– Я тоже не люблю ленивых, – говорит тихо, но твердо.

Я долго думаю, чем бы еще запугать симпатичную деточку. В голову ничего не лезет. Слишком уж она красивая. А у нас в отделе работа кипит: людей собери, прими, накорми, научи. Мы проводим семинары и конференции. С людьми трудно работать, надо быть всегда начеку. Сможет ли такая красавица? Будет себя видеть в работе, таким людские заботы нипочем. Наконец, придумала, чем запугать.

– Понимаешь, когда на тебя люди смотрят, все думают, что у тебя одна извилина в мозгу. Ты же блондинка, ну, знаешь, эти анекдоты из серии про блондинок: блондинка долго выясняла отношения с лежачим полицейским, и, в конце концов, подралась с ним. Таких, как ты берут на работу с другими условиями. Сама знаешь, с какими. Даже говорить не хочется, с какими другими, но я готова пойти на эксперимент. Могу сделать из тебя отличного специалиста. Все будут думать, что ты обычная блондинка с длинными ногами, а ты им кинешь другие карты на стол. Вместо легкомысленной девицы окажешься классным специалистом. Мы примем тебя с испытательным сроком на три месяца, хочешь так?

Она согласно кивнула, в глазах восторг, видимо, ей до чертиков не хочется быть обычной блондинкой.

Я ее стала звать Тасей. Она мягко поправила, дескать, Тая я, но я упрямо называла ее по-своему. Пусть привыкает к трудностям. У меня же стальной характер.

Время пошло. В первый месяц никаких хлопот с ней не было. Как ни странно, но с обязанностями она справлялась: бегает с бумажками, приказы выполняет, не ленится. Я все жду, когда она ошибку сделает, чтобы поправить, но она старается. Меня боится, бежит по первому зову.

– Таиска! – Кричу громко, голос зычный.

Смотрю, бежит лепесточек мой беленький, вся запыхалась, в глазах радость. Мне даже стыдно стало, что муштрую ребенка, но, скрепя сердце, продолжаю строить Таисию в одну шеренгу. Однажды сделала выговор, дескать, не то печенье купила для участников семинара, она сразу в слезы. Я вскипела.

– Ты мне эти слезы брось! – категорически заявила я, с трудом сдерживая гнев. – Ты же на работе! Слезы оставляй дома. Плакать на работе неэтично!

Она сразу повеселела, наверное, самой особо плакать не хотелось.

Однажды пришла ко мне утром рано и села на стул. Молчит. Ладошками вертит в разные стороны.

– Что ты мнешься, как на приеме у гинеколога? Говори, не мучайся!

Тон суровый. Вид грозный. По утрам у меня бывает не самое лучшее настроение.

– Я решила с Толей расстаться…

Глаза у Таси влажные, но уже не плачет. Я навек отучила плакать на рабочем месте и на глазах у начальства.

– А что так?

Я поморгала, чтобы въехать в суть ньюса, но нет, не въезжаю. Это не мой стиль. Мне ведь ни к чему разводы и расставания подчиненных. В беседах с молодыми я по обыкновению декларирую свободу выбора.

– Надоело, приходит поздно, выпивши, я сижу весь вечер дома и жду его, а он… – Она замолчала, как я понимаю, снова плакать собралась.

– Если ты в свои двадцать два года выбираешь пьющего парня, это не есть гут, – говорю я, чтоб хоть что-нибудь сказать. Я не знаю, что нужно говорить в таких случаях. Утешать девочку? Жалеть? Не знаю…

– Он не пьющий, он только пиво… – робко замечает Тася.

– Пиво еще хуже, – глубокомысленно парирую я, – и если в ваши годы вы начинаете жизнь с этого, то, что будет с вами в сорок два, в пятьдесят два? Ты не имеешь право уродовать свою красоту. С жизнью поступай, как хочешь, а красоту свою береги. Твоя красота – это Божий дар! Ты совершаешь великий грех против Всевышнего.

– Вот я и решила расстаться, – она трясет белокурой головой в такт моим словам. Вылитая Марина Влади! Марина Влади в юности, разумеется.

– Красивая ты, Таисия, вот в чем беда, с одной стороны, на тебе каждый готов жениться, а с другой, запросто может такое случиться, что никто и не женится. Бог дал тебе красоту просто так, как подарок, ты ее не заслужила, так береги ее, не живи, с кем попало. – В моем тоне назидание и мораль.

В конце концов, мне самой противно стало от моего тона, а барышня моя вот-вот заскулит от отчаяния. Мне ее жаль, но что поделаешь, любовь зла.

– Ты хоть любишь его?

Нелепый вопрос. В офисе гудят мониторы, звонят телефоны, как буйнопомешанный шумит закипающий чайник, за стенкой вяло переругиваются программисты. А мы с утра про любовь толкуем. Всем бы так. В мире давно бы закончились все войны и конфликты.

– Н-не знаю… – Она смотрит вроде бы на меня, а сама всматривается в себя. По-моему, видит там своего Толю.

– Ты сначала узнай, – как можно мягче рекомендую я, и, спохватываясь, добавляю, – а сейчас за работу. Обработай звонки, прими заявки, сбегай в бухгалтерию.

Она спешит выполнить поручения. В обед снова подсаживается на стул возле меня. Молчит, теребит ладошки.

– Оставь руки в покое, они ни в чем не виноваты.

Понятное дело, девчонка хочет про любовь поговорить. Я тоже когда-то живо интересовалась этим вопросом. Придется поделиться опытом, видимо, пришло время.

– Тебе бы парня посерьезнее, посильнее, чтобы он заботился о тебе, – говорю, чтобы утешить и тут же встряхиваюсь. Где же нынче такого встретишь?

– Да был такой у меня в институте, Сашей зовут, он и сейчас влюблен в меня, – говорит, а в глазах сомнение, девчонка не может справиться с проблемой выбора. С выбором всегда сложно. Не знаешь, куда вступишь, если не тот вариант подберешь.

– Так и дружи с этим Сашей, если, конечно, он пивом не балуется! – Я даже развеселилась. Новый прикол – несмышленых девчонок можно пугать пивом.

– Не-ет, он вообще не пьет, и пива ни-ни, и не курит.

Она говорит со мной, а у самой глаза вовнутрь повернуты, видимо, ударилась в воспоминания, вдруг Саша был замечен в пьянстве, но нет, Сашино прошлое прозрачно и безупречно. Таисия улыбается светло и нежно. Сашина репутация ей подходит.

– Ну и бросай своего недотепу Толю, а то он не работает, живет за твой счет, пьянствует, зачем тебе такой парень? – В моем тоне много категоричности. Рублю, что называется, с плеча.

– Саша мне эсэмэску прислал, пишет, мол, моя любименькая девочка, хочу кататься с тобой на лыжах и целоваться. – Тасин голосок дрожит от умиления.

– О, ты еще сомневаешься, вот твой Толя не напишет тебе такой эсэмэски. А у Саши и машина, и квартира, и образование – все есть. Целеустремленный парень, вот за таких надо замуж выходить. Всю жизнь будет заботиться о тебе. Твоя красота будет его согревать. Давай, решайся, выбирай, только помни главное: твои любовные приключения не должны мешать работе. Иди, занимайся делом, обед уже закончился! – Последние слова я кричу вдогонку.

Слышала бы меня моя начальница! Она бы мне точно премию выписала под второе десятилетие.

До Нового года остается три дня. Тася собирается на каникулы к маме в Моршанск. В эти дни она стала еще красивее, каждую минуту живет любовными перипетиями, вздыхает, вслух мечтает о красивой жизни, норковом полушубке и умных детях.

– Вот-вот, твой-то Толя тебе полушубок не купит, будешь до пятидесяти лет бегать в поддергайке из плащевки, – поддразниваю я, – всю красоту растеряешь на морозе. Все органы застудишь. Будешь такой же, как тетки из бухгалтерии. Толстая и сварливая. Хочешь такой стать?

– Н-не-ет! – Она даже подскочила от страха. – Нет, не хочу! Хочу жить красиво.

– Правильно, вот поедешь на вокзал, сядешь в «субарочку» на правое сиденье, Саша тебе дверцу распахнет, а ты как королева сядешь на законный трон. Это и будет твое место в жизни. Кстати, ты мне хоть эсэмэску пришли, как он тебя проводит. А Толе ничего не говори. Молча уходи. Не ссорься с ним, мало ли что он может выкинуть. Он у тебя неадекватный.

За день до Нового года она уехала. Вечером убежала с работы, спеша на поезд, вся счастливая, возбужденная, влюбленная. Тридцать первого я не получила эсэмэски, но не обиделась. Были бы счастливы молодые…

Когда начальница погнала нас с работы на встречу Нового года, ко мне подошла Тасина подружка, и, запинаясь, сказала:

– Тая просила передать, что на вокзал ее повез Толя. Он опередил Сашу.

Что-то оборвалось у меня внутри. Я даже растерялась немного. Как же так? Ведь она не любит Толю, сама твердила мне, что живет с нелюбимым, переживала, страдала.

Вот ведь как бывает у молодых…

Санкт-Петербург, Россия, 07.02.2011 г.

Моя еврейская бабушка

Тишина оглушала. В доме ни звука. Меня охватил ужас. Я оцепенела. Обычно день начинался с побудки. Мать стояла надо мной и ругалась, а я делала вид, что ничего не слышу, и куталась в одеяло. Ночью я засыпала за книгой, а утром не могла проснуться. Пробуждение расценивала как поражение. И вдруг тишина…

Никто не ругается. Печка остыла. Мама не может проспать. Она всегда встает рано. У нее такой закон – кто рано встает, тому бог дает. Каждое утро начиналось с этих слов. Мать хотела научить меня жить по своему укладу.

Именно так я впервые встретилась со смертью. Она пришла в виде оглушающей тишины, и привычный мир рухнул. Потом мне пришлось встать, тревожить соседей, заниматься похоронами, а было мне тогда шестнадцать. Вроде бы немало, но и немного.

Смерть матери потрясла меня. До сих пор не примирилась со смертью. Не понимаю, что это такое. Все знаю, многое могу объяснить, а что такое смерть – не по-ни-ма-ю. Даже себе объяснить не могу. Никогда не ходила на похороны. Принципиально. Ни на чьи. Увиливала от поминок под любым предлогом. Часто врала. Иногда говорила правду. В общем, делала все, даже шла на сделку с совестью, лишь бы не натолкнуться на хладный труп любимых прежде людей. Мне хотелось, чтобы они остались в моей памяти живыми, веселыми, молодыми. Окружающие меня не понимали, осуждали, упрекали, многие отворачивались, но я стояла на своем.

А недавно я переступила через собственные принципы и мужественно отправилась хоронить мою еврейскую бабушку, ведь мои кровные татарские погибли молодыми по дороге в ссылку. Моей бабушке Софье было всего тридцать, когда она умерла на барже от дизентерии. Говорят, была удивительной красавицей. Меня тогда и в помине не было, а моя мать была еще ребенком. Это случилось в далеких тридцатых прошлого века.

Но в моей жизни все же была бабушка, да не простая, а еврейская. Еще студенткой я познакомилась с Симой. Разумеется, по паспорту ее звали иначе. По-еврейски – Сима Абовна, на русский лад – Серафима Абрамовна. В те годы она была взрослой, но еще не старой женщиной. Мы не знали, что пойдем по долгой жизненной дороге в одной упряжке, не связанные кровным родством, национальностью, языком и даже интеллектом. Мы были разными. Слишком разными. Сначала принюхивались друг к другу, присматривались, а потом привыкли. И уже не смогли обходиться друг без друга. Когда Сима состарилась, она стала утомительной, но по-прежнему оставалась сильной и властной. Сколько народу с ней нянчилось, каких людей она заставила танцевать вокруг себя, со счету можно сбиться. Но ведь и нянчились, и танцевали, и прихоти исполняли, и терпели.

Она казалась вечной. Мы были готовы к тому, что нас всех не будет, а она останется. Но ничего вечного не бывает. Все проходит. На днях она умерла. Я часто привожу ее в пример молодым: дескать, Симе было всего двадцать три года, а она вывозила мертвых людей из промерзших блокадных квартир. В отряде по вывозу трупов их было несколько молоденьких девчонок. Она не любила вспоминать про блокадные дни. Расскажет что-нибудь, нахмурится, заругается и замолчит. Клещами слово не вытащишь.

Я впервые в крематории. Здесь чисто. Обычный запах рядового казенного учреждения. Вполне приличное кафе, гдк предлагают хороший кофе со сливками. Ничего скорбного.

Перед смертью у Симы «поехала крыша». Хорошо, что это состояние длилось недолго. Рассказала дочери, что к ней приходила красивая женщина в красном платье, мол, пришла и сидит. Молодая, красивая. Это ей привиделось. Я сказала, что это Симина смерть приходила. Так и вышло.

Симу классно обрядили в последний путь. Надели на нее праздничное платье, сделали прическу, элегантно повязали шарф. Она ведь неверующая была. Сима не верила ни в бога, ни в черта. Наряжала ее бабушка в больнице Джанелидзе, сказала, что она одна из последних, кто моет покойников, как положено – руками и с мылом. Всех остальных теперь просто поливают из шланга. «Последняя из могикан» постаралась, Сима выглядела красавицей. Спокойная, величественная, красивая старуха. Вся в цветах, в руки ей положили третью часть материнского шарфа, это единственное, что осталось у Симы от еврейской матери. Когда ее мать умерла, Симе было всего тринадцать лет. Отец на следующий день привел новую жену, а всех детей выгнал из дома. Это было в тех же далеких тридцатых, в Староконстантинове Хмельницкой области. Кстати, Симина мать была одной из первых женщин-врачей. Умерла от рака. Тогда его совсем не умели лечить. Старшая сестра успела вынести из дома материнский шарф. Она разрезала его на три части и раздала сестрам. Все давно умерли. От большой родни Шенфилдов оставалась одна Сима.

Она была смешной, часто нелепой, но всех и вся держала на привязи. Она умела дергать за невидимые ниточки, а мы все подпрыгивали и бегали на задних лапках, лишь бы Сима не капризничала. Она часто выпрашивала у меня полюбившуюся ей вещь, а я с легким сердцем отдавала ей все свои модные шапочки и шарфики. Она хотела жить. Хотела ощущать себя модной и красивой. Мылась по два раза в день, борясь со старушечьим запахом. Если дочь не успевала прибежать к назначенному сроку, Сима звонила всем подряд и требовала, чтобы ее срочно помыли: мол, родной дочери некогда, так хоть вы, люди добрые, придите и помогите старому человеку.

Сима была разной, но она никогда не была узконациональной. Пожалуй, так. Она была человеком своего времени. А это звание значительно выше национального вопроса. Я не знаю, какими бы были мои татарские бабушки. Даже моя мать не дожила до преклонных лет. И я не знаю, какой старушкой я стану. Мне не дано этого узнать до поры до времени. Но жизнь всегда оставляет человеку запасной вариант. Забирая одно, она преподносит что-то другое. И я могу сказать, что, несмотря ни на что, у меня была бабушка, она многому меня научила и незаметно, по крупицам передала мне свой огромный житейский опыт.

Меня часто называют «специалистом по еврейской тематике», и многие не понимают, откуда у меня обширные познания, касающиеся этой национальности – дескать, занималась бы лучше татарской историей. Все, разумеется, от Симы Абовны. Интерес к еврейской теме возник не сам по себе, он прирастал понемногу, по дням, по минутам общения с этой незаурядной женщиной. Сима прожила яркую жизнь, достойную по всем общечеловеческим стандартам. В тринадцать лет она приехала в Ленинград, поступила в ФЗУ, а потом всю жизнь работала на «Красном треугольнике» на резиновом производстве. Когда «Треугольник» развалился, Сима стала болеть. Вся ее жизнь была связана с ним.

Сима любила меня. А я любила Симу. Теперь мне ее не будет хватать. Я больше не чувствую себя бедной студенткой. Еще долго будет тревожить пустота внутри. Со временем боль утраты утихнет, но пустота останется. Близкого человека ничем и никем не заменишь. Просто привыкнется жить без Симы. Но она будет всегда в моей памяти. Своими словами, поступками, делами, образом жизни. Стремлением к красоте до последней минуты. Еще с ее смертью ушло мое ощущение молодости. Пока была жива Сима, я была юной. Теперь мне нужно занять ее место.

Она еще не отпустила меня. Не успокоилась. А я желаю ей покоя. Она его заслужила. Мы все равны перед смертью и Господом, татары и евреи, русские и чеченцы. Когда-нибудь мы все встретимся на том свете. Надеюсь, что там не делят людей по национальному признаку. И каждый из нас обретет свою мечту, уродливый станет красивым, обездоленный – богатым, больной – здоровым, одинокий вольется в большую семью. Наверное, там не будет зависти. В таком случае Сима снова нас всех перехитрила. Упокой, Господь, ее мятущуюся душу!

Санкт-Петербург, Россия, 02.01.2012 г.

Печка

Всю жизнь меня тянуло к ярмарочной пестроте. Почему-то мне нравится все яркое и балаганное. Хлебом не корми, дай прикоснуться к чему-нибудь экстравагантному.

Как-то пригласили меня на выставку в Союз художников, что на Большой Морской. Художник весь из себя модный-размодный и тема у него на злобу дня, тоже модная-размодная. В общем, космическая тема. Дань моде. Народ по космосу тоскует, время нынче такое, видимо, на земле людям тесно стало.

Одной скучно болтаться по выставкам, взяла с собой девчонок, целых пять штук. Хорошая получилась компания, мне за пятьдесят, девчонкам – слегка за двадцать. Не хотели идти, так я соблазнила женихами: на выставке мужики все богатые, с тугими кошельками. Вдруг кому-нибудь приглянетесь, может, замуж возьмут, портреты ваши напишут, прославитесь, как Сальвадоро-далиевская Гала.

Нарядились в пух и прах, пришли на выставку, а там толпа, бомонд, высокопоставленные лица из Союза художников, режиссеры, издатели и просто тусовщики. Простых художников маловато, зато на столе много выпивки, водка «Стандарт» в литровых бутылках, вино в двухлитровых бумажных пакетах, пластиковые стаканчики, а на закуску – солнечные мандарины, наверное, для придания колорита.

Бомонд в сторону выпивки поглядывает. Искусственный космос всем по барабану. Антураж бедненький, картины страшненькие, я вмиг заскучала. Девчонкам тоже не понравилось. Творческая публика не заинтересовалась девичьей красотой. И моя, зрелая, никого не прельстила. Понятное дело, чтобы оценить зрелость, требуется тонкий ценитель. А то и любитель экзотики. Да что там говорить, красота и молодость в современном мире утратили свою актуальность, да и зрелость не в почете.

Разобиженные, мы улизнули в соседний зал, шепотом поругали модного-размодного художника, втихомолку посмеялись над незамысловатым угощением и бомондом, и принялись рассматривать картины, посвященные Михайле Ломоносову.

Увлеклись. Забыли про суету. У дверей висела небольшая картиночка. А на ней печка. Светлая такая, теплая. Несколько раз я застывала перед ней. Как магнитом притягивает к себе картиночка. На всякий случай взяла у администратора номер телефона художника. Тот обрадовался: видимо, я была первой на выставке, кто заинтересовался искусством по-настоящему.

Мы еще немного побродили по залам и, не прощаясь, тихо испарились. На следующий день я позвонила по номеру. Разумеется, художник заломил непомерную для меня цену.

– Пять тысяч!

– Неееет, слишком дорого для меня, – протянула я, – лучше обойдусь без искусства.

– Ну, три! – сразу сбавил автор печки.

– Ладно, потом созвонимся.

Я все-таки решилась купить картиночку. Три тысячи – не деньги по нынешним временам. Больше прокуриваю.

Время шло, дела кружились водоворотом, а я все надеялась, что картина выветрится из моей памяти, заплывет, затянет ее ряской, но прошел месяц, затем второй, а уже ближе к Новогодью я поняла, что жить не могу без печки. Снова позвонила. Художник настороженно поинтересовался, не от меня ли ему звонили двое мужчин.

– Нет, не от меня, – горячо заверила я. До мелких интриг я еще не опустилась, но на своем стояла твердо. – Сбавьте цену!

– Да вы что! И без того даром отдаю! – возмутились на другом конце провода. – Это же настоящая монастырская печка! Не сбавлю!

Четыре восклицания в один присест. Не всякой женщине под силу такое испытание выдержать.

– Какая же это печка? Это картина, причем, небольшого размера, – возразила я, – а печка под сто тысяч стоит. Даже самая маленькая.

– Нет, это не картина, это печка из монастыря! Настоящая! – стоял на своем художник.

Вот упертый. Все равно при встрече заставлю сбавить цену. Не уступлю! Хоть бы на пятьсот рублей. Я на них блок сигарет куплю. У меня табак дорогой.

Встретились на Сенной. Высокий такой, симпатичный, внешне непьющий. И даже не сумасшедший. Я снова жалобно заныла.

– Сбавьте цену, я пенсионерка, у меня пенсия шесть тысяч рублей, хоть на пятьсот рубликов…

Но по его глазам поняла, что не сбавит. Ни за что не сбавит. Стоит на своем, и все тут.

– Это же настоящая монастырская печка! Холст, масло! – сказал, как отрезал.

Он же уверен, что продает мне печку. Не картину, нет. Для него это печь, которую он когда-то увидел. Она осталась у него в голове. И теперь он продает мне свою голову. Кусочек своего мозга. Кажется, этот кусочек называется гиппокамп. Он преобразовывает краткосрочную информацию в долгосрочную. Гиппокамп бесценен. Его невозможно оценить в рублях, долларах и даже еврознаках.

Я молча протянула деньги. Он – картину. Сделал отчаянную попытку навязать мне свои рекомендации по поводу рамы, но я даже слушать не стала. Никак не может расстаться со своим гиппокампом.

Я хотела повесить картину на даче, но передумала. Она висит у меня в городской квартире. Светлая такая картиночка. На первый взгляд ничего особенного. Печка и печка. Но от нее веет теплом. За окном солнце и мороз, хотя окна не видно. Чувствуется, что на улице зима, самая настоящая. Без выкрутасов и потепления, без январских гроз и ливней. Заслонка закрыта, но печка топится. Она ощутимо пышет жаром.

Когда я возвращаюсь домой из петербургской слякоти, из промозглого морока, первым делом смотрю на картину. Нет. Это не картина. Передо мной настоящая монастырская печка. Она согревает меня высоким теплом настоящего чуда.

Санкт-Петербург, Россия, 06.01.2012 г.

Одна маленькая еврейская жизнь

Часть первая. Вокрещенный в кресты

По Арсенальной не проехать, даже припарковаться негде, набережная плотно забита автотранспортом. В этих краях дешевым автомобилям и простым пешеходам нет места. Пространство от Невы до Крестов забито дорогими иномарками. «Адвокаты понаехали, – разозлилась Наташа, выглядывая из окна машины. – Опять придется в очереди задыхаться». В это утро она поставила будильник на половину шестого. Осенью трудно просыпаться, но сегодня сложный день, хотелось встать пораньше, чтобы опередить всех. Но не успела, вездесущие адвокаты обогнали. В приемной следственного изолятора шумной сворой толпились полусонные защитники конституционных прав граждан. Их можно было разделить на две группы. Одну составляли солидные граждане в возрасте, преимущественно женщины, во второй народ был поменьше, потоньше и помоложе, но тоже в основном девушки. Из этого проистекали печальные выводы: адвокат сугубо женская профессия и по этой причине можно в любую минуту ожидать скандала. Женское сословие предпочитает поспать подольше, а сегодня оно явно недобрало добрую порцию сна, и по этой причине выглядело весьма мрачно и бледно. У противоположной стены к окошечку выстроилась другая очередь, состоявшая из разновозрастных мужчин, застывших в странных позах. Но бодрости и там не наблюдалось. Какое безрадостное и унылое зрелище! Угораздило же попасть в компанию хмурых людей промозглым ранним утром – даже обратиться к ним боязно, они явно не поймут вопроса. У следователей и оперативников в изоляторе свои резоны, да и очереди у них поменьше, чем у адвокатов, но приемная тесная, народу набилось много, дышать нечем, а кондиционеры в Крестах не предусмотрены. Наташа подошла к мужчине в форме капитана милиции. Он выглядел приветливее остальных. Хотя тоже не подарок.

– Вы последний? – сказала она, с трудом скрывая легкий зевок.

Мужчина, глядя на нее, сначала сладко зевнул, затем молча кивнул, но Наташа не обиделась, понятное дело, сработал эффект подражания. Капитана завел Наташин зевок, он не способен выговорить слово «да», у него случились проблемы с речью. Придется потерпеть великое стояние. Наташа старалась думать о чем угодно, только не о работе. Непрерывно вздыхая, она пыталась забыть о предстоящем допросе. «Отличную работу выбрала, то зеваю от недосыпания, то вздыхаю от безысходности», – подумала она.

Наташа Коренева ездила в Кресты уже третий месяц, как на службу. Поездки были мучительными и выматывающими. Уголовное дело, находившееся в производстве Кореневой, числилось в ведомстве добротным «глухарем». В столице такие дела обзывают «висяками», в Петербурге же им присвоили прозвище из мира птиц. «Глухарь» – он и есть «глухарь», вечный, то есть. В следственном изоляторе Наташу ждал обвиняемый по уголовному делу. При воспоминании о предстоящем допросе ее слегка затошнило. На завтрак мама приготовила ей кашу из заваренной овсянки, пытаясь спасти нежный желудок дочери от предстоящей язвы. Заботливая родительница считает язву желудка профессиональным заболеванием следователей. И вполне справедливо считает, но овсянка, даже заваренная, не в состоянии скрасить печальную действительность. Любая еда в Крестах превращается в яд.

– Ваши документы! – неожиданно резко прозвучал окрик. Наташа нервно вздрогнула: слишком оглушительно прозвучал крик, будто Кресты взорвались.

Коренева и не заметила, как подошла ее очередь. Сонный капитан куда-то испарился. Она обернулась, сзади никого. Оказывается, бесконечная очередь уже рассосалась. Так всю жизнь можно проспать и никуда не успеть. Наташа протянула в окошечко удостоверение с российским гербом на обложке. Упитанная молодая прапорщица в зеленом форменном платье недовольно поджала пухлые губы. Это были всем губам губы, чрезмерно пухлые, они словно перекисшее тесто, вылезали изо всех щелей, им явно было тесно в природной посудине. Наташа покраснела. Прапорщица открыто выражала утреннее недовольство: выражение лица зверское, а глаза извергают молнии. Это дурной знак. Злая женщина опаснее бомбы: внезапно рассердившись, она непременно соорудит какую-нибудь гадость, например, назначив время допроса на вторую половину дня. В результате целый день будет убит неизвестно на что. И на работу не добраться, дорога туда забита пробками, и в Крестах не насидишься – там и присесть-то негде. Придется в машине торчать, ждать у моря погоды, покуда прапорщица сменит гнев на милость. А все-таки губы у нее не от природы такие, явно в них что-то закачали. Вот откуда у бедной прапорщицы деньги на роскошный биогель? С этой риторической мысли Наташу сбил новый вопрос: «К кому идете?». Было в этом окрике что-то двусмысленное, скабрезное, будто Наташа просила следственную комнату для любовного свидания.

– К Сырцу, Сырец его фамилия, – ответила Наташа на окрик, еще больше краснея от неловкости ответа.

Снова комплексы разыгрались. Нет, она не имеет права работать следователем. «Завтра же подам рапорт на увольнение, сначала напишу, а после, чтобы дотла сжечь все корабли, зарегистрирую в канцелярии – и на стол начальнику РУВД. Нет, не завтра. Зачем ждать еще одну ночь? Снова мучиться бессонницей, ворочаться с боку на бок, изводиться мыслями… Не буду откладывать на завтра. Сегодня же, как только вернусь из Крестов, сразу напишу рапорт. А лучше сделаю это прямо в машине», – подумала Наташа. От предстоящей перспективы стало легко на душе, словно она сладко выспалась, как когда-то давно в беззаботной юности, без навязчивых кошмаров и страшных сновидений. Рапорт подразумевал свободу во всех отношениях, включая свободу выбора. На прощанье Наташа решила устроить разъяренной женщине за барьером маленький скандал. Мило улыбаясь, она кивнула прапорщице на пухлые губы. Дескать, зачем ты, бедная, гель туда закачала, совершенно напрасно вбухав в такое неблагородное дело большие деньги – даст Бог, в последний раз такой кошмар вижу. Больше я в Кресты ни ногой, никакого бензина на вас не напасешься.

– Иди-иди, милая, – злобно хихикнула прапорщица, и в это момент мерзко лязгнул старинный засов. Тюремные двери распахнулись. Наташа вздрогнула. За три месяца так и не привыкла к этому звуку – он страшный, какой-то потусторонний. От него сердце колотится и нервно бьется, как птичка в клетке.

В помещении, где оформлялись передачи, стояла густая, длинная очередь, над которой сгущалась атмосфера глухого, невыразимого горя. Весь двор был окутан дымкой тоскливого ожидания. Наташу передернуло. Лучше за версту обойти людскую беду – глаза бы не видели, уши бы не слышали. Но здесь на каждом шагу столько горя, что оно вползает в душу ядовитой змеей. Подальше от чужого несчастья, подальше: сейчас небольшой путь по двору, затем подъем по крутой лестнице, проверка, еще раз проверка, третья проверка, наконец, последнее испытание перед Голгофой. Молодой прапорщик приветливо кивнул Наташе (видимо, запомнил ее с прошлого раза) и провел ее в самый конец длинного коридора. Ровный ряд дверей, в каждой торчит ключ, в следственных комнатах уже сидят старательные следователи и вездесущие адвокаты. Прапорщик остановился, вставил ключ, повернул его, вновь послышался вынимающий душу лязг замка, и дверь распахнулась. В Крестах двери не открываются. Они всегда распахиваются.

Наташа прошла в комнату. Сейчас приведут обвиняемого. У нее еще осталось время на подготовку к допросу, но ей не нужно было готовиться, Наташа привыкла к этой комнате. В течение трех месяцев подследственный не ответил ни на один вопрос в рамках дела. Он слишком высокомерен, а взгляд у него пронзительный, переполнен презрением, – но он прячет свое отношение к юной следовательнице за маской деланного равнодушия. Скорее всего, он не доверяет Наташе из-за ее возраста. Коренева достала зеркальце, поправила помаду, челку, вгляделась, раздумывая, нужно ли и можно ли поправить что-то еще, но не нашла. Вид безупречный. Да, слегка сонный, но это вполне нормально для поздней осени. Вот скоро переведут стрелки часов на целое деление назад – и жить станет легче, хотя бы не так муторно будет просыпаться по утрам. О, Господи, о чем она думает? Сейчас приведут Семена, а у нее нет наготове ни одного вопроса. Наташа достала папку с бумагами, и в этот момент нервно взвизгнул замок. От неожиданности Наташа вздрогнула и уронила папку, по полу в разные стороны разлетелись листы бумаги, фирменные бланки, скрепки, ручки. Пришлось на четвереньках собирать рассыпанное следовательское хозяйство.

– Коренева, принимай! – весело крикнул прапорщик.

Наташа снизу покосилась на дверь. Семен Сырец стоял впереди конвоира, слегка расставив ноги, чуть покачиваясь на носках. Краешек правой губы слегка вздернут. Он улыбался. То ли радуется свиданию, то ли издевается. Скорее всего, издевается. Наташа примерила роль жертвы, ей понравилось. Пусть издевается. Ему же хуже, он не выйдет отсюда, если она этого не захочет. А она пока не знала, хочет ли, чтобы Семен Сырец вышел из Крестов. Поднимаясь с колен, Наташа еле заметно кивнула. Дескать, располагайтесь, присаживайтесь, куда посадят.

– Коренева, вам часа хватит? – вполне нормальный вопрос для следственного изолятора, но Наташе вновь почудилось что-то неприличное. Эта тюрьма – гнилое место. Все здесь кажется ненормальным, нетипичным, нечеловеческим. Обычные слова приобретают двоякий смысл, люди превращаются в привидения, а красивые мужчины – в арестантов.

– Да, хватит, спасибо, – еле слышно сказала Коренева, боясь встретиться взглядом с Семеном. Обвиняемый сразу догадается, что творится в ее душе, стоит ему посмотреть ей в глаза. Лишь мельком взглянет – сразу все девичьи тайны узнает. Прапорщик закрыл дверь. Злобно клацнул металл. Наконец, все стихло.

– Наталья Валентиновна, позволите? – сказал Семен, покачиваясь на носках. «Обвиняемому не позволяется качаться на носках. Есть специальная инструкция», – подумала Наташа, но вслух ничего не сказала, только молча кивнула, – дескать, садитесь, Семен Сырец. Вам приготовлен специальный стул. Он намертво привинчен к полу. Наташа решила не сдаваться: как он, так и она. Правую губу наверх, чуть вздернуть, на лицо нацепить брезгливую мину, в глаза обвиняемому не смотреть. Она боялась, что он прочитает все, что творится в ее душе. Коренева принялась точить себя изнутри. В таком состоянии может помочь только аутотренинг: осталось отсидеть в Крестах ровно один час. Один час. Один час. Один час. И все, конец дежурству. Всего лишь через шестьдесят минут можно будет сдать Семена Сырца конвоиру. А после наступит свобода. Нужно быстро выскочить из Крестов, мысленно затыкая уши, чтобы не слышать ненавистный лязг замков, затем молнией выбраться из тесного пространства Арсенальной набережной и приткнуться где-нибудь в сторонке, чтобы пустить наедине две-три скупых слезинки. Наташа с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься от обиды на себя. С первого дня расследования она была безнадежно влюблена в обвиняемого, но не хотела признавать очевидного факта, отказываясь верить даже самой себе.

– Наталья Валентиновна, вы что, не выспались? – сказал Семен. – Неважно выглядите.

– Д-да, рано встала… А вы, вы-то хорошо спали? – не удержалась Наташа.

Нужно уметь держать удар. Как он, так и она. Он ерничает, а она не уступит. В последний раз Семен жаловался, что в камеру добавили людей. Сейчас их двадцать человек на восемь мест. Ему точно поспать не удалось, разве что стоя уснул, как лошадь в конюшне.

– А я всегда рано встаю, Наталья Валентиновна, привык уже, – улыбнулся Семен. – Ну что, продолжим наше расследование?

– Продолжим, продолжим, – раздраженно буркнула Наташа.

Она не смогла даже сформулировать первый вопрос. В его присутствии она менялась. Ее речь становилась бессвязной, слова безнадежно проглатывались, простые фразы рассыпались горохом. Во рту будто камешки, а все мысли вразброд. И внутри все разболталось, не собрать, не связать в один узел ощущения и чувства.

– Нервничаете? – усмехнулся Семен, наблюдая, как Наташа судорожно роется в сумке.

– Да нет, я не нервничаю, ручку не могу найти. Это же не сумка, это помойка, – тонко вскрикнула Наташа, углубившись в раскопки на дне сумки. Она никак не могла сосредоточиться.

– Да вот же ручка, – он кивнул на стол. Руки у него за спиной. Когда придет пора подписывать протокол, нужно будет вызвать прапорщика. Тот откроет замок на наручниках, после этого Семен Сырец сможет расписаться. Но пока никакого протокола нет. Обвиняемый ведет себя вызывающе, не желая отвечать на вопросы следователя. А вопросов-то у следователя и нет. Ничего пока нет. Сплошная сумятица в голове.

– О чем сегодня пойдет речь? – сказал он, укладываясь грудью на стол. Наташа отвернулась. Еще одно его движение – и она нажмет на кнопку вызова. По звонку прибегут конвоиры и отведут Семена в штрафной изолятор. Он наверняка этого и добивается. В камере их двадцать, а в ШИЗо он будет один. Там темно и страшно, зато нет такой скученности. Кажется, у него аллергия на человеческие запахи.

– Послушайте, Сырец, я безмерно устала от вас, вы не ответили ни на один мой вопрос, бесконечно изводите меня своими шуточками, рассказываете разные байки, а ведь на вас висит труп. Вы должны мне помочь, чтобы я помогла вам – выбраться отсюда, – она кивнула на стены, выкрашенные густо-синей масляной краской. – Я же вижу, что вам здесь плохо. У вас ведь аллергия?

– У меня аллергия, и мне плохо, – согласился Семен, – мне здесь очень плохо. Но, дорогая Наташа, я никого не убивал. Поверьте мне. Поэтому у меня и нет ответов на ваши вопросы. Прикалываться я люблю. Это моя вторая натура. А байки рассказывать – мое хобби. Я вас удовлетворил?

«Удовлетворил… Нашел тоже слово. Взрослый мужик, а приколы как у школьника. А может, это я реагирую как школьница? Это работа, работа. И никаких двусмысленностей», – Наташа взяла себя в руки. Надо перехватить инициативу.

– Я вам не «дорогая», хватит прикалываться, – раздраженно поморщилась она. – И я устала слушать россказни про корни ваших предков. Мне кажется, я всю подноготную вашей семьи изучила, начиная с еврейского местечка Сиротино. Кажется, именно оттуда приехал ваш дед?

– О, йес, именно оттуда. Мой дедушка Соломон прикатил в город Ленинград прямиком из Сиротино Витебского уезда. Старинное еврейское местечко. Между прочим, он плохо говорил по-русски, и хотя всю сознательную жизнь прожил в Ленинграде, изъяснялся исключительно на идиш.

– А как же на войне? – удивилась Наташа.

– И даже на двух войнах, – уточнил Сырец, – на финской и отечественной. Но до Берлина не дошел. Под Шосткой ноги лишился. Там целый взвод полег, одним взрывом – всех всмятку, а дед живой остался. Но без ноги. Как мог, так и разговаривал. Кому надо было – понимали. А кому не надо, так он и родного брата не сможет понять.

– Суровый мужик. А еще он почему-то не радовался, когда ваш отец родился, – скривилась Наташа, негодуя, что вновь ситуацией овладел Семен. Наташа у него на поводке. Он ведет разговор, расставляет акценты, а она не в состоянии парировать удары. Видимо, хороший фехтовальщик этот наглец Семен Сырец.

– Дед, видимо, боялся, что не прокормит большую семью, он же из бедного еврейского местечка, из очень голодного места. Но, знаете, после он полюбил отца. Кстати, мой дед тоже был заядлым хулиганом. У меня же, получается, наследственность плохая, Наталья Валентиновна, – засмеялся Семен, заглядывая ей в лицо.

– Наследственность тут ни при чем, – она отвернулась от его пристального взгляда и мрачно напомнила ему про состав преступления. – Вы не хулиган, у вас сто пятая.

– Я к вашей сто пятой не имею отношения, а она ко мне, так что не шейте мне состав, Наталья Валентиновна, – небрежно отмахнулся Семен. – Так вот, представляете, когда мой дед Соломон был маленьким, он придумал, как можно заработать, чтобы одним махом накормить всю нашу многочисленную родню. В местечке было много бедноты. Мы из них, из бедных.

Наташа молча рассматривала пятно на столе. Паста размазалась. Кто-то подписывал протокол, ручка потекла, и подписи остались на столе. Можно разобрать фамилии, если приглядеться. Господи, какое счастье! Совсем скоро она выйдет на свободу. Напишет рапорт – и на стол начальнику. И прощай, Кресты! Но пока придется послушать про эту местечковую дребедень.

– Однажды дед подговорил двоюродного брата, и тот регулярно стал бить стекла в магазинах. А дед их вставлял. Он хороший был стекольщик. Тем и промышляли, тем и всю родню кормили, – донеслось до нее, словно сквозь вату.

– Это не хулиганство, это статья… статья… – она на миг задумалась, подыскивая подходящую статью для битья витрин с последующим их остеклением.

– Дались вам эти статьи, Наталья Валентиновна, – Семен откинулся на спинку стула. – Успокойтесь, не думайте о плохом, вам не к лицу переживания. От чрезмерного знания уголовного Кодекса у девушек ранние морщины появляются. Кстати, а у вас есть бойфренд?

– Что вы себе позволяете? – вспылила Наташа, вскакивая со стула. Она забыла, что под правой рукой у нее кнопка вызова.

– А вам к лицу гнев, вы становитесь просто великолепной, когда беситесь, – вполне миролюбиво сказал Семен. – Между прочим, мой отец тоже сидел.

– И впрямь дурная наследственность. Видимо, сидеть – это у вас семейное, – не удержалась от колкости Наташа, усаживаясь поудобнее.

В блокноте были заготовки к допросу, но Наташа никак не могла выдавить из себя ни одного слова по существу дела. Можно было тупо зачитать вопросы из блокнота, но Сырец поднимет ее на смех. Лучше молча переждать опасную ситуацию. Осталось сорок восемь минут. Скоро спектакль закончится. И Семен останется один на один со своими байками. В камере много обитателей. Среди двадцати сокамерников всегда найдутся слушатели. Им всем нужно убить время. Наташа представила, как сидельцы Крестов убивают время. На секунду ей стало смешно, она улыбнулась и сразу успокоилась. Нацелилась ручкой в бланк протокола. Пусть Семен говорит, она будет записывать, что бы он ни сказал.

– Мой отец сидел за форс. Знаете, что такое форс? Нет, не знаете, – сказал Семен, положив ногу на ногу, – и напрасно. Наташа, зачем вы пошли в следователи? Вам бы замуж поскорее…

– Мне нравится моя работа, Семен Владимирович, а замуж я пока не собираюсь, – огрызнулась Наташа, нервно покусывая губы. – Вы бы лучше о себе подумали, Сырец. Сидите здесь со своей аллергией, мучаетесь, страдаете, предков вот вспомнили, а ведь, небось, пока вы были на свободе, о них и не думали?

Семен поморщился, эти ее слова были неприятны. Значит, она попала в яблочко. Все-таки не даром она пошла в следователи, напрасно Сырец ее дразнит.

Допрос не клеился. Наташа откровенно злилась, негодование переполняло ее, причем злилась она на самое себя. Но она знала, что неумение справляться с эмоциями – признак непрофессионализма. В университете Наташе казалось, что первое дело, которое она будет расследовать, сделает ее знаменитой. По ночам ей грезились репортеры и газетчики, телевизионные камеры и овации. Почему-то тогда не думалось о коридорах РУВД, а ведь именно они оказались чрезмерно крутыми, гораздо круче, чем ступени на вершину успеха. С таких ступеней легко скатиться прямиком в адвокаты. А у них и очереди длиннее, и забот побольше. Зато они считаются независимыми. Коренева с трудом подавила зевок и отвела взгляд в сторону. Спать хочется. Лучше не смотреть ему в глаза. Пусть выговорится. Это его исповедь. Исповедь уголовника. А ей терять нечего. Ее жизнь еще толком не началась, а игра уже безнадежно проиграна. Университет давно позади. Первое уголовное дело оказалось вечным «глухарем», да вот на беду угораздило бездарно влюбиться в красавца-обвиняемого. И вдобавок ко всему жутко хочется спать. Наташа искоса взглянула на мобильный телефон. Злополучный допрос должен закончиться через сорок пять минут.

* * *

Внезапно сдавило горло, да так сдавило, что Володя задохнулся и обмер, наполняясь страхом от безмерности ужаса и теряя привычную уверенность в своих силах. Кто-то тяжело навалился сзади, да еще двое топтались рядом и методичными тычками пытались сбить Володю Сырца на землю. Они били тупо и тяжело, один из троицы особенно старался: в такт тяжелому ботинку монотонно и равномерно стучал ребром ладони по загривку Сырца. Острое у него ребро, натренированное, вроде заточки. Сырец задыхался от ударов, он сперва не понял, что случилось. Сначала его попытались оглушить, но от удара по голове он не утратил связи с реальностью. Сознание еще оставалось, но Сырец ощущал, как оно стремительно прокатилось по позвоночнику, уплыло вниз, куда-то к ногам, затем сырой тоской поднялось наверх, и она будто острой бритвой полоснула по сердцу, безжалостно развалив его пополам. Прошлая жизнь Сырца вновь распалась на две части.

Блеклое утро ничего плохого не предвещало. Обычное, серенькое, среднее, рядовое петербургское утро. Но день неожиданно выдался веселеньким, солнечным, каким-то радостным, совсем как в детстве. Володя Сырец спешил, хотя торопиться было некуда. Он решил до полудня попариться с веником, чтобы в запасе остался день целиком. Можно было отложить поездку до вечера, но он спешил не в баню, он спешил жить. Его с рождения мучила жажда жизни. И ничем он не мог ее утолить.

А последние месяцы Сырец стал особенно тороплив, он метался, изнутри его подстегивала тревога. Она поселилась в нем исподволь, он даже не сразу ее заметил, а когда спохватился, было уже поздно. С тех пор все чего-то ждал плохого, ему повсюду мерещился ужас, иногда даже казалось, будто кто-то неведомый подводит незримую черту, а вокруг медленно сходятся круги, еще немного – и они подойдут к нему вплотную, и задавят, закружат, стиснув намертво в своих сужающихся очертаниях. Уже с весны Володя Сырец настороженно ожидал беды. Он выглядывал врагов в своих партнерах, друзьях, соседях, часто они мелькали призраками в окнах домов, в бликах проезжающих мимо машин. Даже в редких прохожих Сырец чуял оборотней. Именно это слово больше всего подходило для обозначения страха. И все-таки он верил, что узнает врага в лицо. Всей своей кожей, нервными окончаниями, мельчайшими капиллярчиками крови угадает день и час нападения. Но звериное чутье подвело его. Опасность пришла мгновенно, напав на него сзади, она замертво сдавила ему горло, не давая возможности сказать хотя бы одно слово. Из Сырца выходил лишь свистящий храп. Так храпят издыхающие старые лошади, пока сердобольный коновал не удосужится прикончить больную клячу. Послышался тяжелый стук. Сырец с шумом обрушился на каменный пол гаража. Он услышал звук падения собственного тела как будто со стороны. «Больно, как больно, – успел подумать он, – и какая невыносимая тоска! Острая, колючая, как игла дьявола». Откуда-то сверху грохнулся оземь огромный радужный шар, рваными лучами он пробежался по стенам и низкому потолку, на миг повис в воздухе, словно кто-то держал его на ниточке и юркнул в расширенные от ужаса глаза Сырца, на мгновение задержался в зрачках, немного повеселился бликами и наконец уполз вовнутрь. И свет исчез. Наступила кромешная тьма. Ни звука, ни шороха. Как в преисподней. Вдруг во мраке, искрясь и пропадая, вновь забилась мысль: «Не хочу умирать. Не буду. Пусть будет тоска. Пусть. Я согласен. Но я безумно хочу жить». Мысль мелькнула и исчезла. И Володя Сырец снова провалился в преисподнюю.

– Живой? – бухнуло где-то рядом. Обычное слово прогремело, как взрыв, даже земля за гаражом задрожала. Сырец попытался глотнуть воздуха, но вдохнуть не удалось, в голове сильно зашумело, и сознание вновь покатилось вниз. Нужно было удержать его любыми способами, ведь в беспамятстве нет жизни. Но глотка была перехвачена чем-то крепким. Не вдохнуть, не выдохнуть. Еще один миг, и преисподняя примет в свои объятия очередного постояльца.

– Живучий, гад! – снова прогремело наверху. От грохота чужих слов турбулентный поток сознания плавно трансформировался в ламинарный. Хоть бы петлю ослабили. Сырец едва заметно дернул головой, пытаясь протолкнуть в сдавленное горло каплю живительного воздуха.

– Ослабь, ослабь его, смотри, как бы не остыл, – едва слышно приказал кто-то.

Гараж тесный, кругом металл, слышимость здесь отличная. Наверное, это от удара слух отшибло. Голоса звучат неравномерно, двое грохочут, словно перфоратором бетон скалывают, а третий еле шепчет. В пробуждающемся сознании всплыл стоп-кадр: их было трое. Все в черных вязаных масках, в омоновских ботинках. Подковки металлические, видимо, специально ковали. Как же тщательно они готовились к нападению. Петля медленно разъезжалась из тугого узла, высвобождая дорогу жизни. Сырец почувствовал, как легкие нервно вздрогнули и забились от неровных толчков, еще вдох – и радужный шар, опалив на миг кипящие внутренности, окончательно вернул утраченное сознание на место. Сырец открыл глаза. Темно. Ничего не видно. Он снова зажмурился, плотно стиснул веки и покрутил белками, прогоняя из поля зрения крохотные радужные шарики. Их было много, очень много – казалось, там, под веками, мириады мелких оранжевых мошек. Не только слух повредили, еще что-то с глазами случилось. Сырец посмотрел на себя изнутри. Валяется на холодном полу. Как бурдюк с кумысом. Избитый, полумертвый. И снова сосущая безысходная тоска развалила сердце пополам. Но вдруг в нем забилась радость. Живой! Несмотря ни на что, он на этом свете. В сознании, и, хоть плохо, но слышит. И не только слышит. Он чувствует. Даже может смотреть на себя изнутри. Нужно заставить себя видеть. Необходимо посмотреть им в лицо, чтобы увидеть их глаза. И он приоткрыл воспаленные веки. Трое сквозь прорези внимательно рассматривали его. Шесть недобрых глаз расположились полукругом. Сквозь черные маски прочитывались равнодушные лица. Скорбные усмешки прорезей вытянулись узкими полосками. Никогда раньше Сырец не встречался с этими людьми. Никогда. Это он знал наверное.

– Живу-у-учий! – просипел крайний слева. Коренастый, наглый, пальцы веером. Кисти в татуировках, синие, с взбухшими венами. Но на зоне не бывал. Сразу видно. Там таких мигом обламывают.

– Приподними его! – приказал второй. Сырца схватили сзади под мышки и резко рванули вверх. Снова закружило, завертелось, затрепетало все внутри, не понять, где он, что с ним.

– Эк его колбасит, – снова послышался шепот слева. Голоса у него нет, что ли. Сырец попытался утихомирить бушующую внутри метель. Он знал, как это сделать: стоит лишь задержать дыхание на несколько секунд, затем отпустить его, вдохнуть как можно больше сырого воздуха, и тогда пьяная метель утихнет, а сознание вновь станет ясным и ровным, как нынешний солнечный день за дверью гаража. Его снова бросили на пол и лениво пнули в бок. Кто они? Что им нужно?

– Осмотри гараж, сейчас он очухается, а мы пока в адрес сходим, – прошелестело с левой стороны. Сырец насторожился. Это не бандиты, те иначе разговаривают. Они не говорят, дескать, давай-ка, наведаемся в адрес. Это слово из другого мира. В адрес прохаживаются преимущественно участковые уполномоченные. Неужели менты нагрянули? Любопытная деталь. Пока Сырец пытался уточнить законное место дислокации людей в масках, послышался жесткий грохот – это с полок, намертво привинченных к стенкам гаража, полетели на пол инструменты, жестяные банки, шурупы, гвозди. Сырец силился вспомнить, кто из соседей собирался сегодня на выезд, но память не выбрасывала на поверхность ничего: ни обрывков слов, ни прогнозов, ни обещаний. Ничего. Пустота. И вдруг его озарило. Сейчас придет Зоя.

Зойка-Зоя-Зоенька. Последняя любовь Володи Сырца. Последняя утеха в жизни. А дальше – гори оно все синим пламенем. Так думал Сырец, когда сходился с Зойкой. Думал, что сходится на время. Оказалось, надолго. Она быстро прибрала его к рукам, обложив со всех сторон крепкими запретами. Туда не ходи, с этой не разговаривай. Сырцу нравилась Зойкина ревность. Ревнует, значит, любит. Они жили легко, не задумываясь, пока тупой удар в гараже не свалил Сырца с ног. С минуты на минуту Зойка примчится в гараж. Она всегда прибегает немного позже. Пока накрасится-намажется, разные тени-веки, помады-румяна, эдак-то лишних полчаса и проторчит перед зеркалом. Сырцу почудились легкие шаги за стенкой гаража, но нет, пронесло. Хоть бы догадалась, глупая, крикнуть ему издали, ведь слышит же, что машина молчит, не заводится.

– Сейчас к нему сожительница придет, – бухнуло откуда-то справа. Володя повернул голову и встретился взглядом с парой глаз – один из парней равнодушным темным оком рассматривал его. Высокий, крепкий, весь в татуировках, но видно, что не из канавы, в приличном доме живет. Ухоженный, домашний, явно женская рука за ним прибирает. На «ранее судимого» не похож. У тех профили острые, будто сколотые, а у этого мягкий овал лица, и сам он весь опавший, как осенний лист, безжалостно изъеденный древесным жучком до основания. Они молча смотрели друг на друга. Басовитый достал из-за пазухи нож, выкидной, острый, как бритва. Немного помедлив, наклонился и приставил нож к горлу Сырца.

– А сейчас он нам скажет, где деньги лежат, – прошептал первый голос. Вежливые какие, держат на лезвие, а приказывают шепотом. Как бы еще не добавил волшебное слово «пожалуйста», с них станется. Сырец раздраженно шевельнул плечом: дескать, какие тут деньги, нет у меня никаких денег.

– Где бабло прячешь, жидок? – бабахнуло над ухом, а лезвие ножа ткнулось прямо в сонную артерию. Одно неловкое движение – и яркой горячей струей на пол хлынет кровь. Эх, успеть бы попрощаться с жизнью. Сонная артерия жестко пульсировала. Самое тонкое место выбрали. Хотя в человеке все тонко. Человек – слишком хрупкая материя.

– Нет у меня бабла, нету, – дребезжащим клекотом отозвался Сырец. Говорить было трудно и больно, ему казалось, что лезвие ножа острой иголкой медленно входит в его тело. Странное ощущение: вроде это ты, но уже давно и не ты, будто кто-то другой лежит на полу, раздавленный и униженный. Полчаса назад в гараж входил уверенный в собственных силах мужчина средних лет, он был здоров, силен и напорист, и он верил, что сумеет отбить любое нападение. Но судьба распорядилась иначе. Она свалила его с ног и приставила к его горлу острый нож, заставив клекотать хриплым голосом. Судьба сама заказывает музыку. Человек предполагает уехать за город, чтобы отдохнуть, от души попариться в баньке, хорошенько расслабиться после трудовой недели, но вместо неги и отдыха ему уготовано небом валяться на каменном полу в холодном гараже, находясь в полном неведении относительно даже недалекого будущего.

– Врешь ты все, – каждое слово вонзалось в кожу острием ножа и больно кололо артерию. Сырец попытался отодвинуться от лезвия, но оно настигало его, шло за ним: куда он, туда и оно.

– Обыщи машину, – коротко бросил безголосый.

Осень нынче выдалась пронзительно-холодная. Многих уже в простуду загнала, а некоторых – так до смерти доконала. И этот простужен: сипит, хрипит, голоса у него совсем нет, он отдает приказы шепотом. И с каким-то особым озорством разбрасывает по сторонам вещи и инструменты.

– Ничего нет в машине, – доложился самый старательный, тот, у кого ребро ладони наподобие заточки, – бабло у него в доме. Слышь, вон сожительница бежит, торопится, милая. Она-то нам быстро все его денежки сдаст.

Парень в серых брюках приоткрыл дверь и впустил в гараж ни о чем не подозревающую Зою. Она влетела в полумрак, сияющая и счастливая, уверенная, что Сырец поддразнивает ее, прячась за дверью. Бесхитростная любовная игра забавляла девушку.

– Ты где, Вован, я тебя не вижу, – закричала она, раскинув руки в радостном возбуждении. Сырец хотел крикнуть, чтобы она заткнулась, но задохнулся и затих: он так и не смог выдавить из себя ни звука. Парень в серых брюках стукнул чем-то Зойку по голове. Сделал он это просто, словно стряхнул пыль с полки, но стукнул тяжело и основательно. Пышное Зоино тело грузно осело на пол. Она широко распахнула глаза и приготовилась зайтись в крике, но кто-то из троих предусмотрительно затолкал в открытый, рвущийся криком, женский рот какую-то грязную тряпку. Самый немногословный из троицы нагнулся, порылся в карманах Зойкиной шубы, вытащил связку ключей, погремел, побренчал, и, выбрав нужный, кивком подозвал напарника. Вскоре они вдвоем вышли из гаража. С Сырцом и Зойкой остался безголосый и простуженный, в серых брюках. «Отлично подготовились ребята», – подумал Сырец, провожая взглядом уходящую полоску света. Двери в гараже сделаны на совесть. Ни одной щели. В гараже темно, только слабо мигает тусклая лампочка над дверью. В углу есть еще выключатель, но сейчас свет не нужен. Позже он скажет ребятам, чтобы добавили освещения. Он запомнит их лица до мельчайших подробностей, до родимых пятнышек, до самых мелких веснушек. Но это случится потом. Когда все маски будут сняты. Сырец усмехнулся: вчера в подъезде установили кодовый замок с хитроумной комбинацией. Вряд ли они смогут открыть замок – им ни за что не догадаться, какой шифр используется при входе.

Тут он заметил на серых брюках хрипатого алую полоску. И впрямь, парень родом из милицейского братства. Нагнулся, поднял с пола Зойкину сумочку, покопался в женских штучках, нашел стодолларовую ассигнацию и небрежно сунул ее в карман куртки. «Ничем не брезгует, все у него к рукам липнет», – подумал Сырец и тяжело заворочался на полу. Послышались чьи-то скорые шаги. Караульный приложил ухо к дверной щели. Дверь с шумом распахнулась, и в гараж не вошли, не ворвались, а скорее, влетели обозленные напарники – оба действовали смело, даже нахально, не соблюдая мер предосторожности. «Ничего не боятся, на дворе день в разгаре, у гаражей люди, а они словно к себе домой явились», – мелькнула мысль в воспаленном мозгу Сырца. Мелькнула и тут же улетучилась. Над ним склонилась чья-то тень.

– Там новый замок, какой-то импортный, нам дверь не открыть, – пожаловался один из них, злобно пнув ногой лежащего Сырца.

– Эй, ты, говори, как открыть замок! – прошептала тень. – Не скажешь – чиркану!

От этого невыносимого «чиркану» Сырцу стало невмоготу. Он снова почувствовал на коже влажный холод лезвия. Ему стало жарко, но внутри его била лихорадка.

– Там легко открывается, комбинация простая – «579 зоя». Только «Зоя» с маленькой буквы. В этом весь секрет, – попытался пошутить Сырец, но шутку явно не оценили, припечатав его к полу двумя звучными ударами свинцовых набоек.

– Покарауль, я сам схожу! – сказал парень в милицейских брюках неожиданно звучным и сочным голосом. Сырец растянул рот в улыбке. Лучше отнестись к ситуации с юмором. Так легче вынести весь этот ужас. Но тоска не уходила, припав вплотную к душе, она высасывала из нее последнюю надежду. Тогда Сырец еще шире растянул рот. Если ему суждено умереть, он уйдет в иной мир с улыбкой. От этой мысли ему стало легче.

– Как бы вы мне мебель не повредили, – прохрипел он, обращая разбитое лицо к охраннику.

– Какую мебель? – нахмурился тот, поигрывая пульверизатором с автомобильной краской.

– Да мебель у меня дорогая, из Италии выписывал, два года ждал, пока нужный колер подберут, – сказал Сырец, выговаривая слова почти по слогам. Говорить было трудно, язык не помещался во рту, но ему казалось, если он установит контакт хотя бы с одним из троих, ему будет проще выбраться из западни.

– А-а, да хрен с ней, с мебелью, кому она нужна, – небрежно отмахнулся сторож.

– Брат, а тебя как звать-то? – свойским тоном осведомился Сырец. Он решил предпринять попытку к освобождению. Нужно поскорее подняться с пола, пока Зоя еще в обмороке: женщина не должна видеть его раздавленным, он же мужчина, а не гусеница.

– Вася, – неохотно отозвался парень и швырнул пульверизатор в угол. Безыскусное имя придало криминальной ситуации вполне невинный колорит.

– Василий, а ты дай мне попить, что ли, – сказал Сырец, радуясь тому обстоятельству, что парень не рассмотрел надпись на этикетке пульверизатора. Краска самопальная, на местном химзаводе рабочие промышляют втайне от администрации. Средство дешевое, но опасное для жизни. Сосед по знакомству достал. Велел никому не показывать, дескать, крась машину в гордом одиночестве. Да не забудь надеть противогаз. Опасно для жизни. Этой краской можно уложить целый квартал – проще простого, надо лишь сбрызнуть струйку-другую в каждую квартиру, и готово – через два часа можно оформлять документы на пустующую собственность.

– Да тут же ничего нет, – буркнул Вася, явно не желая опускаться до милосердия.

– Есть, Вася, есть, – попытался хохотнуть Сырец, но у него ничего не вышло: губы не слушались, говорить и смеяться было нестерпимо больно.

– Да нет же, – оборвал его Вася, растерянно приглядываясь к нему. Он не верил, что Сырец пытается смеяться. В это невозможно было поверить. Так не бывает.

– Есть. Вон там, в углу, стоит канистра с коньячным спиртом, – прошепелявил Сырец, осторожно растягивая рот. Сейчас он улыбался лично для себя. Не для Васи.

Парень долго копался в углу, разбрасывая инструменты и старую утварь, безжалостно сброшенную с полок. Он посматривал на дверь, ожидая припозднившихся напарников. Сырец наблюдал за ним, с трудом сдерживаясь. На Васином лице проступали следы борьбы противоречий. Он боялся осуждения со стороны своих собратьев, но ему хотелось помочь поверженному мужчине. Неожиданно для него в нем разбушевались остатки обычного человеческого милосердия. Почти атавизм для бандита. Но атавизм победил. Иногда такое случается. Вася отвинтил крышку на канистре. Резкий спиртовой запах разнесся по гаражу.

– Эх, силен, сырец! – не удержался Вася и, вылив спирт на ладонь, сложенную в горсть, прихлебнул, затем налил еще, снова прихлебнул. Подойдя к Сырцу, полил его сверху из канистры. Володя едва успевал подставлять израненный рот под бьющую струю. Он хлебал жадно, вкусно, взахлеб, стараясь поймать в себя всю жидкость, ставшую для него наваждением и избавлением одновременно.

– Ну, хватит, а то тебя развезет, как эту, – кивнул Вася на бездыханную Зойку и отставил канистру подальше от Сырца, словно испугался, что тот ненароком истребит весь спирт.

– Не развезет. Ты, главное, приподними меня, посади, а то я и правда осовею, – слукавил Сырец, втираясь в доверие к охраннику. Тот подумал, почесался, затем приподнял Сырца под мышки и прислонил к переднему колесу «Волги».

– Василий, сам видишь, на чем езжу, – развел окровавленными руками Сырец. – Гараж старый, машине давно пора на пенсию. Откуда у меня бабло? Прикинь…

Но Вася не успел прикинуть: снаружи прогрохотали грозные шаги. Глухими ударами тяжелых подков над землей стелилась ненависть. Вася нахмурился. Сырец растянул губы в резиновой улыбке. Ничего они не нашли. Охотника можно распознать по шагам. Если с добычей возвращается – его ноги летят по земле легко, как февральская поземка. А с пустой сумкой – шаги охотника тяжелы и гулки, словно он тащит на своем горбу гору камней.

– Ну, все, жидок, тебе больше не жить на этом свете, – злобно прошептал Вася и зло пнул по канистре, заметая следы своего нечаянного добросердечия. Гараж наполнился металлическим эхом. Сырец закинул голову, чтобы вдоволь посмеяться и при этом не повредить израненную кожу на губах. Лишь краем глаза успел поймать, что Зойка уже приходит в чувство, и в данную минуту она силится понять, что происходит вокруг. Сырец скривился от душевной боли. Хоть бы тряпку вынули, бедная женщина задыхается с кляпом во рту.

– Василий, подними женщину с пола, холодный пол-то, застудится она, – подсказал Сырец, стараясь быть как можно вежливее и кивая на дверь гаража, дескать, пока душегубы не пришли, сделай еще одно доброе дело, глядишь, перед Богом зачтется. Не факт, разумеется, но люди говорят, что на добрые дела наверху ведомости составляются. А после всем приходится платить по счетам поневоле. Зойка едва заметно пошевелилась, подтверждая истинность слов, сказанных Сырцом. На полу было холодно. Женщина вконец окоченела, рот свело от кляпа, но Зоя не подавала виду, боясь навлечь на себя новые неприятности. Вася немного помешкал, прислушиваясь к шагам, стремительно приближающимся к гаражу, вдруг наклонился, приподнял Зойку за плечи шубы, из которой она едва не выскользнула, и прислонил ее к заднему колесу машины. Затем надолго задумался. Наступила тишина. В гараже что-то затрещало. «Это он так думает, со скрипом», – усмехнулся Сырец. Парень махнул рукой, эх, дескать, была-не была, и вытащил тряпку из Зойкиного рта.

– Так-то лучше, – буркнул Сырец, наблюдая за Зоиной реакцией. Она оценила его заботу, благодарно взглянув на него, дескать, спасибо, милый, натерпелась я тут страхов, намерзлась. Чуть не остыла. Сырец ухмыльнулся. Надо бы сделать ставку на Васю. Авось удастся завербовать парня. Иначе им не выжить в этом аду. Пропасть легко, взлететь трудно. В этот миг дверь распахнулась. Сразу стало светло и страшно. Сырца снова швырнули на пол и принялись бить. Били долго и методично, выматывая из себя остатки неутоленной ярости. Наконец, задохнулись, засопели, зашвыркав простуженными носами, видимо, устали от ярости.

– Где деньги спрятал? – взревело наверху. И было в этом реве что-то наивное, а интеллигентное слово «деньги» вместо ставшего всем привычным «бабла» прозвучало как-то по-детски легкомысленно. Сырец улыбнулся.

– Он же смеется над нами! – прошипело сбоку.

– Да нет, братья, не смеюсь я, – попытался уладить возникшую неловкость Сырец, он даже слегка повернулся набок, чтобы удобнее было наблюдать за всей троицей.

– Где бабки спрятал, сволочь? – от тяжелого удара в пах Сырец застонал, справляясь с болью. С юмором придется повременить. Ему стало не до смеха.

– Прикончить его надо, – предложил кто-то из троих, но кто именно – не разобрать.

Сырца передернуло. Он уже почти свыкся с кошмаром. Все происходящее Сырец воспринимал, как данность. Но он все равно хотел жить. В нем клокотала и кипела жажда жизни.

– Включай мотор! – приказал старший. И это не было шуткой. Послышался шум двигателя. Сейчас они уйдут, и гараж превратится в газовую камеру. И тогда настанет конец.

– Погоди, не мельтеши, обожди включать, – предложил мировую Сырец. Понятно, что «братья» в больших неладах с юмором, с ними нужно действовать другими методами, хитростью, что ли. – Будут вам бабки. Только не надо мельтешить.

– У него в квартире голяк. Одна мебель стоит, ничего там стоящего нет, – заныл самый буйный.

От его нытья в гараже словно убавилось света. Стало совсем темно. Буйный словно посылал свою жалобу наверх, самому Богу, ему было жаль себя, своих сил, времени и несбывшихся надежд. Остальные в тон ему шумно вздохнули. Нервы участников драмы медленно сплетались в один общий узел. Каждый ощущал в себе чувства другого. Начинался коллективный ужас. Зоя тихо заскулила, предчувствуя большую беду.

– Заткнись, – вежливо и надменно посоветовал Зое Вася. Он стоял в стороне, равнодушно наблюдая за участниками сцены, но все знали, что его равнодушие напускное. Вася был частью всех, кто собрался этим осенним днем в темном гараже. Зоя послушно затихла. Сырец мысленно похвалил сожительницу. Вежливая девочка, смышленая не по годам.

– Сколько вам надо денег? – подытожил Сырец. Надо принять условия игры. А дальше будет видно. Двигатель заглушили. Стало тихо, очень тихо. Так бывает тихо по утрам в библиотеке.

– Ты нам должен сто тысяч, – шепотом подсказал ему Вася.

– Сто – чего? – на всякий случай решил уточнить Сырец.

– Долларов, долларов, – хором рявкнула троица, напоминая про низкий курс американской денежной единицы в сложный период мирового кризиса.

«У меня всего-то шестьдесят тысяч имеется в загашнике. Дорого меня оценили. Можно, конечно, спросить, за что им я так крепко задолжал, но они не поймут меня, это однозначно», – подумал Володя, а вслух сказал: «Не вопрос! Завтра будут. Или вы торопитесь куда-нибудь?».

– Ты! Сволочь! – побелел от ярости буйный, но Вася успел подсечь его, не подпустив к Сырцу. Двое медленно отступили, признавая старшинство за младшим товарищем.

– Спокойно, спокойно, – пробормотал Вася и, подхватив Сырца под мышки, забросил его в салон. Вид у него был деловитый. Он вытащил наручники, пристегнул руку Сырца к ручке правой дверцы машины, затем те же манипуляции проделал с Зоей, но ее усадил с левой стороны салона. Вася работал неторопливо, но сноровисто: движения его были ловкими и привычными, словно он ежедневно занимался пристегиванием живых людей к различным частям автомобиля, преимущественно по утрам – это занятие было для него чем-то вроде утренней гимнастики.

– Посидите здесь, подумайте, вечером вас выпустят, а завтра мы придем за деньгами, – сказал Вася, держа указательный палец на весу. Вместе с пальцем Вася на глазах менял окраску: только что был деловитым и сноровистым, что-то пристегивал и отстегивал, и вот уже он строгий и назидательный, а в его тоне сквозят учительские нотки. Даже пальчиком погрозил. Сырец пытался заглянуть ему вовнутрь, в черные впадины маски, чтобы понять, что у него там за душой, но ничего не увидел. Вася закинул полупустую канистру со спиртом в салон и захлопнул дверцу. На прощание он лукаво ухмыльнулся: с атавизмом было покончено навсегда – дескать, пленники в разных углах сидят, им до канистры ни за что не дотянуться.

Когда трое в масках ушли, Сырец сказал, облизывая окровавленные, пересохшие губы: «Перегнись, попробуй достать канистру, не могу больше, всю глотку будто свинцом залило». Зоя долго возилась на заднем сиденье, тщетно пытаясь справиться с заданием. Наконец каким-то образом изловчилась и отвинтила крышку. По салону разнесся резкий запах спирта. Свободной рукой Сырец подхватил канистру, наклонил ее и припал к отверстию. Он пил долго, но никак не мог утолить жажду, янтарная жидкость шелестела и журчала, щекоча иссохший пищевод, ему стало немного легче, но ненадолго. Сырец в этот день так и не опьянел.

* * *

Следственная комната медленно погружалась в небытие. Стены уходили в глубину, пол проваливался вниз, а потолок будто сносило в сторону невидимым, но могучим порывом ветра. Вдруг движение остановилось, вместо неприглядного мрачного помещения показалось другое: огромное, светлое, праздничное. Происходящая метаморфоза со следственной комнатой перепугала Наташу, она попыталась вернуть сознание усилием воли, но дремота оказалась сильнее ее. Тогда она перестала бороться с наваждением. Ей стало интересно: а что творится в другом измерении? Ведь любой мир мы создаем сами, своими руками, собственным воображением. Мы уходим туда от безысходности. С этими мыслями она окончательно провалилась в сон, словно оступилась в болото.

– Налейте мне вина, – сказала она, взмахнув рукой. И сразу поняла, опять что-то не то сделала, получилось чересчур напыщенно. Наташа покраснела. Он примет ее за экзальтированную особу. Простые слова прозвучали невпопад. Она попыталась укрыться за нарочитой небрежностью жеста, чтобы спрятаться за ним, желая превратиться в мышку. Но больше всего она хотела избавиться от обаяния сидящего напротив нее мужчины.

– Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала, – засмеялся Наташин визави и наполнил бокал, не пролив при этом ни капли на белоснежную скатерть.

И ощущение неловкости исчезло. Его улыбка способна творить чудеса с девичьими печалями. Наташа зажмурилась от переполнявших ее чувств. Впервые она оказалась наедине с любимым мужчиной. Все, что происходило с ней сегодня, – в первый раз: и ресторан на Казанской, и устрицы, и строгие официанты. Устрицы, уложенные горкой на блюде, издавали запах моря и еще чего-то пряного, неуловимого, страстного, но все это лишь декоративный антураж. В обычной жизни люди легко обходятся без «Шабли» и устриц во льду, но ни одна женщина не в состоянии отказаться от созерцания самого совершенного мужчины на свете. Впрочем, лицезреть любимого можно и в другом месте, менее экзотическом и дорогостоящем. Лучше бы у себя дома. Наташа улыбнулась, представив на миг Семена в ее квартире – дома, на диване, у ее ног, он смотрит на нее, не отрываясь: элегантный, ухоженный, тонкий. Нет, лучше так, как сейчас: они уже переместились в третье измерение и сидят в дорогом ресторане. Ей хотелось праздника – и она его получила. Семен устроил торжество по случаю первого дня знакомства. Они знакомы ровно двенадцать часов. Сейчас дрогнут хрустальные ножки тонких бокалов, забьет молоточками будильник в телефоне, торжественно пробьют настенные часы, и все это зазвенит и затрезвонит одновременно, напоминая бой курантов на Кремлевской башне. В такт мелодичному перезвону застучит Наташино сердце, знаменуя приход первой любви. Она любит Семена давно, она всегда это знала. И не важно, что они знакомы всего лишь двенадцать часов. Еще в детстве она любила только его. Семен – принц, самый настоящий принц. Он красив, статен, обаятелен. Знает языки. Имеет безупречные манеры, одет по последней моде. Все в нем изысканно и элегантно. Наташа усмехнулась. Таких мужчин она еще не встречала. Сокурсники в университете и коллеги по службе не в счет. Это не мужчины, это какие-то сопутствующие манекены, говорящие на непонятном монотонном языке. С ними можно не церемониться. Все эти люди – невыносимые приложения к стипендии и заработной плате, кстати, они в той же степени ничтожны, как и их коэффициенты оплаты учебы и труда. Наташа вздрогнула от звона в ушах. Зазвенели бокалы, загремели часы, затренькал будильник, заколотилось сердце, сливаясь в плотный узел приятного хаоса звуков.

– Семен, мы выпьем за вас, – сказала она и улыбнулась. Она предлагала тост за него. Довольно смелый поступок – если Наташина мама узнает о нем, непременно осудит дочь за допущенную бестактность.

– Нет, Наталья Валентиновна, мы выпьем за вас, – сказал Семен и приподнял подбородок, всматриваясь в нее. Наташа опустила голову. Редкая девушка смогла бы выстоять перед таким испытанием. Семен внимательно смотрел на нее, будто запоминал и зарисовывал в своей памяти черты Наташиного лица. Он глядел так, словно изучал ее внешность под микроскопом. И было что-то удивительное в этом занятии, что-то загадочное и непостижимое, он смотрел, изучая, а Наташа подставляла себя под лучи его взгляда, и купалась в них, наслаждаясь светом и теплом, исходящих от зеленых проницательных глаз.

– У вас глаза зеленые, – сказала она и прыснула от смеха, как школьница. Семен с трудом подавил усмешку, но Наташа заметила ее, подумала, что Семен издевается над ней, и сразу вспыхнула, полыхая всеми красками радуги. Ей стало стыдно. Она словно тинейджер-недоумок, всякий раз умудряется вляпаться в неловкую ситуацию.

– У беды глаза зеленые, – парировал Семен словами известного шлягера, – Наташа, не жалеете, что согласились поужинать со мной?

– Разумеется, нет, – сухо ответила Наташа и поперхнулась. Она испугалась. Как легко можно утратить радость! И еще легче испортить единственный праздник в жизни. То, что это свидание станет единственным праздником в ее долгой жизни, Наташа не сомневалась. Но она не отдаст судьбе Семена. Ни за что! Она так долго ждала его. Он снился ей по ночам. Нет, никому его не отдаст. Семен принадлежит Наташе Кореневой по праву. Ведь она любит его с раннего детства.

– Нет, Семен, я сегодня счастлива, как никогда не была счастлива, и я говорю правду, поверьте, я хочу быть честной перед собой, – призналась она, с трудом подыскивая слова.

– Правильно, честным нужно быть прежде всего перед собой, а уже потом – перед всем миром, – кивнул Семен и протянул бокал навстречу Наташиному. – Мы выпьем за вас, Наташа.

– Теперь моя очередь, моя пошлая цитата, – она попыталась загладить допущенную оплошность, переняв его манеру цитировать строчки из надоевших песен. – «Так выпьем, Наташа, сухого вина, за то, чтобы жизнь стала краше, ведь жизнь одна…». Ой, а дальше я забыла…

Наташа замолчала, подыскивая слова. Мысленно отругала себя, что снова села в лужу – ей захотелось быть раскованной и продвинутой, как он, но у нее ничего не вышло. Принцам дозволено все, они умеют оставаться рыцарями при всех обстоятельствах. Наташа подавила в себе ощущение неловкости. Вытянув тонкие пальчики, потрогала ножку бокала, оглянулась назад, лишь бы не фиксировать внимание Семена на затянувшейся паузе. В зале появились посетители, за столиками сидело несколько пар, и все были милыми и красивыми. Мужчины казались предельно мужественными, а их спутницы – невыносимо элегантными. Они словно сговорились, явившись в ту минуту, когда Наташин праздник уже почти приблизился к завершению. Она ничего не успела. Даже не смогла вымолвить самого заветного слова. Сейчас Семен кивком подзовет официанта, расплатится, оставит на столике чаевые и они уйдут восвояси. И любовь исчезнет. Потеряется где-нибудь. Любовь – тонкая субстанция. Она мигом исчезает от легкой небрежности в слове, допущенной ненароком, от случайного жеста, от мимолетного взгляда.

– А я помню дальше: «Давайте, выпьем, Наташа, за нашу любовь!», – сказал Семен и посерьезнел. Он молчал, а Наташа умирала от страха. Сейчас все кончится. Занавес. Аплодисменты. Овации. Крики «браво». Потом он отвезет ее домой, а там родители, брат, телевизор. Утром надо рано вставать, завтра нужно успеть в Кресты. Нет, нельзя отпускать единственного принца из жизни. Принцы на дорогах не валяются.

– У вас такая привычка – разговаривать с девушками цитатами из пошлых песенок? – сказала она, не надеясь на нормальный ответ. Занавес завис посередине, еще один миг и он полетит вниз. Жаль, даже устрицу не попробовала. Эти насекомые сладко истаивают во льдах, возлежа на роскошном блюде, а принц даже не предложил Наташе изысканное угощение, сидит, смотрит на нее и говорит глупости.

– Есть такая привычка, – кивнул Семен, – но мне она нравится. В сущности, словами из песенок можно заменить живой диалог.

– Зачем? – удивилась Наташа. И впрямь, сегодня у нее все впервые. Первое свидание, первый мужчина, пригласивший Наташу на первый праздничный ужин. Ее и раньше приглашали, но она все отнекивалась, у нее не было желания тратить вечера на нудные разговоры. А этот – воистину принц, самый настоящий, он презирает простые слова, и разговаривает исключительно цитатами. Слава Богу, что свидание проходит не на английском языке. Наверное, ему не хочется импровизировать, обычная лень. Ведь любой диалог – это импровизация, но она требует затратить много душевных сил.

– А не нужно напрягаться, вот зачем, Наташа, – сказал он и засмеялся. От его смеха в полутемном зале стало светлее, будто кто-то невидимый включил дополнительное освещение. – И я не хочу сегодня напрягаться, если быть честным перед вами, я очень устал, – он улыбнулся ей своей ироничной улыбкой, и она ему все простила.

А занавес снова полетел наверх. Игра продолжалась. Спектакль был отыгран лишь наполовину.

– Я тоже устала, – призналась она и едва не заплакала.

До сих пор ей не с кем было поделиться сокровенными мыслями. Правда никому не нужна. А врать надоело: дескать, я в порядке, у меня все под контролем. Даже родителям стыдно признаться, что жизнь не удалась. А как хочется быть на плаву в самом начале пути!

– А вы поплачьте, Наталья Валентиновна, – донеслось откуда-то издалека, словно Семен переместился в другое пространство.

Нет, он здесь, рядом с ней, сидит и смотрит на нее, словно фотографирует. Между ними блюдо с устрицами. Воздух переполнен страстью. Пахнет морем и свежестью. Сегодня у них праздник. Они отмечают первый день знакомства и начало любви. В зале много посетителей. Вокруг плещется радость. Тогда почему голос Семена плывет в воздухе? Он растекается по стенам и потолку, застревая где-то в мерцающих люстрах.

– Вы поплачьте, Наталья Валентиновна, вам легче станет, – в унисон словам послышался металлический лязг. Наташа очнулась от дремы и ошалело уставилась на Сырца.

Семен сидел напротив и участливо разглядывал ее, он смотрел ей прямо в глаза, не отрываясь.

– Вы всхлипывали во сне, Наталья Валентиновна, – сказал он, жалобно скривив нос, и в его глазах засветились веселые искорки, они сверкали и переливались, как светлячки в кромешной мгле.

«А глаза у него хитрые, он опять подсмеивается надо мной, любит прикалываться, принц-самоучка, – рассвирепела Наташа, – и все прикидывается маленьким мальчиком. Зато я отличилась. Уснула во время допроса. Узнает Макеева, убьет!».

– Я не спала, не придумывайте, – хриплым голосом возразила Наташа, – продолжайте.

– Хорошо, вы не спали, вам виднее, – сказал Сырец и скосил глаза наверх, что явно означало – он удивлен ее нетривиальным подходом к делу.

А Наташа, увидев его скошенные глаза, мельком взглянула на телефон. До конца допроса оставалось тридцать пять минут.

* * *

Ребенок все не хотел выходить. Акушерка долго возилась с роженицей, она мяла и гладила ее тугой неопадающий живот, сгибала и разгибала негнущиеся ноги, связывала полотенцем изломанные и искусанные от боли руки бедной женщины, и в какой-то момент роженица впала в забытье, будто бы задремала. Акушерка накрыла ее простыней, словно мертвую, и вышла в коридор. Увидев, что там никого нет, ящерицей шмыгнула на улицу. Легкий морозец холодной марлей упал на вспотевшее лицо. Женщина вздрогнула, поежилась, бездумно порывшись в кармане синего сатинового халата, достала из него пачку «Беломора», затем также бездумно и монотонно долго стукала папиросой о коробок спичек, будто передавала кому-то за кордон секретную шифрограмму. Вдруг, точно опомнившись, прикурила и глубоко затянулась, выпуская клубы синего дыма сквозь брезгливо сморщенные ноздри. И тут же закашлялась. Сухой надсадный кашель заядлой курильщицы разнесся по темному неосвещенному переулку. На шум вышел мужчина средних лет, скособоченный, с костылем под правой рукой. В темноте он казался сутулым и мрачным разбойником.

– Михеевна, ты чего на дворе делаешь? А как там Ханна? – набросился он на акушерку чуть ли не с кулаками.

– А что с ней сделается, – отмахнулась акушерка, безуспешно борясь со спазмами, она согнулась дугой, настолько сильно рвалось из нее что-то почти нечеловеческое, неестественное.

– Ты хоть не кури, смотри, как тебя согнуло, прямо к земле приперло, – посетовал мужчина, скорбно глядя на задыхающуюся Михеевну. Та снова отмахнулась. Постепенно кашель стал спадать. Акушерка в сердцах швырнула недокуренную «беломорину» в канаву. Тлеющий окурок, веселым огоньком пробороздив темноту, перелетел через дорогу, и еще долго переливался в зимней ночи уютным светлячком.

– Как там дела? – угрюмо поинтересовался мужчина.

Михеевна уже справилась с приступом. Она отдышалась, поправила косынку, сердито одернула халат и зачем-то снова вытащила из кармана пачку папирос, видимо, мысленно размышляя, стоит ли послать ее следом за окурком в канаву. После долгой и изнурительной внутренней борьбы пачка благополучно вернулась на место. Повитуха вздохнула. Велика сила привычки.

– Хреново. Она ж, зараза, скоблилась два раза, тайком от тебя, – сказала она, осознавая, впрочем, что выдает секрет роженицы, но мужчина лишь хмыкнул в ответ – из чего можно было сделать вывод, что он в курсе родильных дел собственной жены.

– Вот дите и не идет, сидит там и не выходит, – подытожила акушерка, по-своему оценив молчание мужчины. – Скоблиться нельзя было ей. Помереть может. Вместе с дитем.

– Не может, помереть – не может! – спокойным тоном возразил ей мужчина, – у нее же семья. Вот куда мы без нее денемся?

Вопрос был явно риторическим, но акушерка, услышав его, на некоторое время потеряла способность нормально разговаривать. Михеевна выпучила глаза, отчего стала походить на бешеную корову, ее впалые щеки заходили ходуном от ярости, а безвольная рука вновь полезла в карман синего рабочего халата за «Беломором». Рука пошарила, потискала пачку, но не достала, наверное, из-за того, что она услышала дальше.

– Лишь бы Ханна осталась жить, а дите… Дите пускай как хочет, – сказал мужчина, и, постукивая костылем, неспешно заковылял по Тихой улице. Вдоль улицы тянулось старое еврейское кладбище. Женщина еще долго пялилась в темноту Александровской фермы, пытаясь разгадать страшную загадку, скрытую в словах мужа Ханны, но ничего не разгадала, только головную боль себе нажила. Она нагнулась и набрала пригоршню снега, пожамкала, помяла его в руках, наблюдая, как стекает с кистей талая вода, затем потерла мокрыми ладонями виски, пытаясь успокоить разыгравшуюся мигрень. И вдруг темноту прорезал истошный женский крик, видимо, у роженицы все же начались потуги. Ханна исходила диким криком, всей душой желая быстрее избавиться от страданий, ужасные муки пронизывали все ее существо с головы до пят, беспомощное тело горело нестерпимым жаром. А все из-за него. Завелся в ней нечаянный, нелюбимый, нежеланный ребенок. И никак от него не избавиться, ничем его не вывести, даже скоблилась два раза, но судьба оказалась сильнее обстоятельств. Женщина кричала от нестерпимой боли, но торжествующий детский плач заглушил истошные женские вопли. Ребенок стремился жить вопреки желаниям взрослых.

– Вот дите никудышное, нежеланное, никто его не хочет знать, – приговаривала акушерка, принимая ребенка и трогая опавший живот обезумевшей от боли и ужаса несчастной роженицы. – Так и будет жить, по кромке ходить, ни туды ни сюды его брать не станут. Так и останется посередке. Прямо на лезвие.

Иногда Сырцу вспоминались эти слова. Это случалось в самые трудные минуты его жизни. Ему казалось, что он помнит все, что происходило в тот вечер. Иначе и быть не могло. Ведь он лично присутствовал в благословенный миг собственного рождения.

* * *

В черной тарелке приемника тревожно отстукивал метроном, только что объявили штормовое предупреждение. В Ленинграде ждали наводнения. В углу небольшой комнатки нещадно коптила керосиновая лампа. Соломон Сырец сидел на полу, разглядывая в полумраке вытянутые ноги. Их две, но это только видимость. Вместо правой ступни у Соломона была культя. Он принес ее с фронта – вечная память от немца. С тех пор ковылял на одной ноге, придерживая тело костылями. Полевые хирурги в трудовом пылу хотели отхватить ногу целиком до бедра, но Соломон не позволил, хоть культя, да своя, мудро рассудил он. Соломону не хотелось, чтобы Ханна увидела его калекой. Еще в начале войны Ханну с ребенком вывезли за пределы города, с тех пор жена Соломона затерялась где-то в дебрях эвакуации. Они познакомились перед войной, сразу поженились. Жили хорошо, ладно, обеспеченно. Соломон Сырец работал дамским парикмахером в Павловске, Ханна устроилась бухгалтером в небольшую контору, позже родился сын – Яков. Жизнь понемногу налаживалась. Ханна с детства мечтала о собственном доме, и Соломон дал себе слово, когда еще ухаживал за невестой, что будет работать всю жизнь без отдыха и выходных, но в семье будет достаток. Он уже начал присматриваться к частным домам на окраине Павловска, даже подкопил немного денег, но тут грянула финская, и его сразу забрали на фронт. А после финской, без передышки, отправили на вторую войну. Даже отпуск не дали. Все военные годы Соломон мысленно разговаривал с Ханной. Он рассказывал ей, каким будет их дом, какие окна и двери он прорубит, чтобы они всегда были открыты в цветущий сад. Соломону грезился большой сад, который он непременно разведет на приусадебном участке. В своих фантазиях Соломон ясно видел яблони и вишни в нежно-розовом цвету, изучил каждую веточку, да что там – веточку, все листики с деревьев из будущего сада были ему практически знакомы. Когда рядом взрывались бомбы и свистели пули, разрывались на части люди, разлетаясь по сторонам вперемежку с металлом, Соломон улыбался. Он знал, что впереди у него много дел, ему нужно посадить и вырастить сад, поэтому смерть обойдет его стороной. Никакая пуля ему не страшна. Его жизнь вне опасности, пока он не отыщет Ханну с маленьким Яковом. Он обязательно построит для них дом, высокий и крепкий, теплый и уютный. Именно в таком доме всегда хотела жить его Ханна. После госпиталя Соломона комиссовали. Он вернулся в Ленинград, снял небольшую комнатку на окраине города. Местность носила непривычное название – Александровская ферма. Когда-то на этом месте действительно располагалась земледельческая ферма Впрочем, сейчас никакого сельского хозяйства поблизости не было, только небольшое садоводство рядом с еврейским кладбищем. Близость таких противоречивых заведений привлекла внимание Соломона. С одной стороны кладбище, с другой сад. Вечные истины. Всегда есть о чем задуматься.

В комнатке было темно и тихо. Соломон Сырец до скрежета стиснул зубы. Привычная улыбка уступила место болезненной гримасе. Несуществующая нога болела, как настоящая, словно кто-то специально сдавил ее в тисках. Такое часто случается в непогоду. Нога ведь тоже имеет право на память – она постоянно напоминает хозяину о своем существовании: дескать, я тоже когда-то была полноправным членом твоего организма. Теперь вместо ноги нестерпимая мучительная боль. И гной. Много гноя. Соломон почистил рану, собрал грязные тряпки в кучку и стянул культю полотенцем. Ничего. Все пройдет. Утихнет буря, и боль оставит его, уйдет, но ненадолго. Потом она вернется, но уже с удвоенной силой. Когда раны были очищены и перевязаны, Соломон улыбнулся. Все неприятное позади, а с будущей болью он справится, как только отыщет Ханну с Яковом. Завтра шабес – священный для каждого еврея день. В этот день можно только отдыхать. Но к субботе нужно готовиться загодя, еще с пятницы. Соломон начал стричь себе ноги, строго соблюдая канонические заповеди, предписывающие во время обрезания ногтей переходить с первого пальца на третий, а начинать стрижку нужно было только с левой руки. После сложной процедуры Соломон собрал ногти в кулечек и закопал их в щель между стеной и полом. Соломон знал, что ни одна женщина не имеет права наступить на разбросанные ногти, тогда она может родить мертвого ребенка. А он каждый день ждал Ханну – и не хотел, чтобы жена принесла в дом мертворожденного ребенка. Ведь это великий грех женщины, своим поступком она восстает против первой заповеди: «Плодитесь и размножайтесь». По талмудическому толкованию, пришествие Мессии свершится тогда, когда не останется запасных душ для новорожденных на небесах. Соломон соблюдал религиозные заветы, но душа его сомневалась – он настолько сросся с семьей, что никак не мог прибавить, даже мысленно, хотя бы еще одного ребенка. И еще он знал, что Ханна тоже думает, как он, для нее нет другой семьи: только Соломон, она и маленький Яков. Больше никому нет места в их общем сердце.

Стены старенького домика затряслись от порывов ветра. В Ленинграде часто случаются страшные бури. В такую непогоду боязно выходить из дома, но Соломон пересилил себя. Ему нужно было спешить на кладбище. Там его ждали. В нем не было страха. Он не мог отсиживаться в тепле, пока Ханна бродит по свету, неприкаянная и бездомная. Соломон бесконечно обивал пороги в самых разных учреждениях, а сколько писем и обращений написал – один Бог знает. И все без толку. Ни ответа, ни привета. Войне скоро конец, люди устали от невзгод, они хотят тепла и уюта. Все ищут друг друга, пишут письма в никуда, передают весточки через малознакомых людей, надеясь на встречу с близкими. Соломон никому не передавал приветов и не пересылал записок, но он знал, что отыщет Ханну. Непременно отыщет. Она уже идет к нему. Он чувствовал, что она где-то рядом и совсем скоро они встретятся. А сейчас надо много и трудно работать, несмотря на нестерпимую боль в несуществующей ноге. Сначала Соломон хотел устроиться на работу в садоводство, его тянуло к земле. Но там не до него было – война еще не закончилась, какие тут сады, кругом разруха. Его даже слушать не стали. Тогда Соломон отправился на кладбище. Он был уверен: там всегда найдется работа в трудное время. У кладбища нет выходных от разрухи. И впрямь, ему сразу предложили место гранитчика, а на ногу, точнее, на ее отсутствие, не обратили внимания. Соломон обрадовался: хорошо, что все удачно срослось, ведь он был согласен на любую работу. Ему мешала пустая нога, культя болталась, как ненужная тряпка, когда он тащил тяжелую тачку с камнем, с трудом удерживая равновесие с помощью костылей. Пот катился по лицу и спине, но Соломон двигался вперед – и улыбался. Он видел перед собой дивный цветущий сад, мысленно разговаривал с Ханной, а она улыбалась ему из глухого далека и махала рукой, словно старалась приблизить день встречи.

И впрямь, они скоро встретились – и, как и в первый день знакомства, случайно. Это произошло первым победным летом. Война уже закончилась, но где-то в мире еще громыхали последние отголоски канонад, черный круг приемника издавал победные реляции баритоном Левитана, а по улицам города медленно ползли колонны пленных. Однажды по городу разнесся слух: дескать, у кинотеатра «Гигант» будут казнить поверженных немцев. Соломон не поверил слухам, но город бурлил и полнился страшными домыслами, люди шепотом рассказывали про помост с виселицами, выстроенный прямо у здания кинотеатра. Тогда Соломон решился съездить на предполагаемое место казни. Дребезжащий трамвай тихо плелся через весь город.

Проехав всю Лиговку, на площади Восстания он решил выйти из трамвая, чтобы пересесть на другой, но путь ему перерезала огромная толпа пленных. Он хотел выбраться из случайной западни дворами, но что-то удержало его, что-то непонятное и странное. Соломон обернулся, ему показалось, что кто-то рассматривает его затылок, но нет, люди стоят и молча смотрят на движущуюся огромную гусеницу. Соломон посмотрел наверх, и там все нормально: улыбчивое солнце, небо синее, кое-где облака, кудрявые и с завитушками. Мир улыбался Соломону, и он улыбнулся ему в ответ. Именно эту улыбку Соломона почувствовала Ханна, стоя на парапете тротуара на противоположной стороне проспекта. Толпа пленных немцев медленно брела по главной магистрали города. Соломон остановился, чтобы пропустить шеренгу, он смотрел на движущуюся колонну, но это было нечто иное, нежели обывательское любопытство. Соломон не винил этих людей за свои беды. Это из-за них он лишился семьи и ноги, но никто не сможет отнять у него Ханну, пока он жив. Люди часто не ведают, что творят. Разве можно их за это винить? Так думал Соломон, не подозревая, что рядом через улицу стоит его Ханна. Они чувствовали друг друга всегда, во время долгой разлуки они почти не расставались, оба знали, что они живы и здоровы, что на ногах, и что их любовь не умерла. Так могут чувствовать друг друга люди, способные любить. Кто не испытал любви, тот никогда не поверит, как муж с женой, насильно разлученные еще в начале финской войны, умудрились найти друг друга в огромной толпе. Наверное, по запаху.

Ханна смотрела на бредущих людей в странных головных уборах с козырьками и не понимала, кто эти люди, зачем они идут и куда, откуда пришли, и почему она стоит и смотрит на них, но никого не видит? И вдруг ей почудилась мучительная улыбка Соломона. Так улыбаются люди, изнемогающие под бременем нечеловеческой боли. Никогда раньше она не видела на его лице подобной улыбки. Она угадала и узнала его в толпе. Соломон и Ханна стояли по разные стороны проспекта – и оба ощущали притяжение, их тянуло друг к другу, словно магнитом. Она бросилась в толпу пленных. Ее останавливали, кричали на нее, конвоиры пытались скрутить ей руки, но она пробивалась сквозь густую человеческую стену, чтобы выбраться на другую сторону проспекта. Соломон увидел Ханну первым, а она почувствовала его присутствие. Они соприкоснулись взглядами и застыли, не веря, что видят друг друга. Стоило лишь протянуть руки, чтобы обняться, но они стояли и не двигались. А жизнь продолжалась. Позади уныло тянулась скорбная процессия. Жители города молча разглядывали пленных. В их глазах не было ненависти. Никто не бросал камни в поверженных солдат. Люди рассматривали бывших врагов, как животных в зоопарке. Молча и с любопытством. Соломон тоже молчал. Он внимательно смотрел на Ханну. Она не изменилась. Такая же молодая и свежая, словно они не расставались все эти страшные годы. Они не подошли друг к другу, пока колонна оборванных людей вместе с конвоирами не растаяла в жарком городском воздухе. Толпа разошлась. Город сразу опустел. На проспекте остались двое. Они были одни в городе. Больше никого. Только Соломон и Ханна. Люди попрятались от солнца в домах: слишком жаркий день, ни тенечка, ни ветерка. Соломон все смотрел на жену и боялся подойти к ней, вдруг она ему снится? Первой заговорила Ханна: «Соломон, это я!». И он бросился к ней, прихватывая костылем пустую культю, Соломон не хотел выглядеть перед женой жалким инвалидом.

В тот день Соломон Сырец не доехал до «Гиганта», ему не до того было, а потом он забыл о городских слухах и сплетнях. Сначала они никак не могли наговориться. В ту ночь долго не спалось. Ханна рассказывала, как жила в далекой эвакуации, там она работала на заводе, а Яков крутился тут же, в цеху, среди металлических стружек. Страшно было оставлять ребенка в чужом холодном доме. Соломон молчал. Не мог же он рассказывать Ханне о том, как на его глазах разорвало на куски целый взвод. Все думают – это была война. Нет, это была всего лишь простая мясорубка. Но жена ничего не должна знать об этом. А Ханна ни о чем не спрашивала – видимо, догадывалась, что творилось в душе мужа. В Ленинграде летом бывает по ночам невыносимо душно, но они не обращали внимания на духоту и комаров. Ведь впереди у них была целая жизнь.

– Дом построю, большой дом, – бормотал Соломон, обнимая Ханну.

За две войны он изголодался по женской ласке. А Ханна все смеялась и вздыхала: неужели она снова с мужем в одной кровати. Они лежат голова к голове, рука к руке, как предписано Всевышним.

– Бог даст – построишь, – шептала Ханна, немножко путаясь в словах.

В мыслях она молилась, а вслух разговаривала с мужем.

– Сына мне сберегла, – благодарил Соломон, прислушиваясь к дыханию Якова.

Мальчик спал недалеко от родителей, комнатка небольшая, но тихая и светлая. Летом в ней душно, зато зимой тепло. Но это ведь временное пристанище. Если есть семья, будет и дом.

– Встанем на ноги, подожди немного, – бормотал Соломон, обнимая жену. – Веришь мне?

– Верю, Соломон, верю, – шептала Ханна, продолжая молиться в душе.

Она улыбалась, вспоминая прошлые невзгоды. Было трудно и страшно, но она всегда знала, что увидится с мужем еще на этом свете. Никогда в ней не было сомнений. Она все время верила в Соломона. И вдруг они сблизились. Это произошло внезапно, они обнялись и ощутили, что стали единым организмом, все части тел стали общими, на двоих, словно Ханна поделилась своей ногой с мужем. И Соломон ощутил, как боль ушла. Она еще будет приходить, но уже никогда не будет выматывать душу и сердце, боль будет другой – более житейской, более привычной и терпимой. Муж и жена не знали, что в эту ночь они зачали другого сына. А Сырец уже знал, что скоро родится. Он был готов к тому, что в семье его не ждут. Но он очень хотел жить.

* * *

Ханна неторопливо помешивала деревянным половником густое варево в глубоком чане. Корм для коров на вечер был готов, теперь нужно снять тяжелую посудину с плиты и поставить ближе к двери – там прохладнее, быстрее остынет. Ханна искоса взглянула на Соломона: он сидел в углу, погруженный в свое занятие. Муж чинил кожаные подколенники – ему часто приходилось работать на коленях, поэтому повязки быстро изнашивались. Ханна поднатужилась, сняла готовый корм с плиты, и, тихонько вздыхая, боясь ненароком привлечь внимание мужа, с трудом дотащила круглый чан до двери. Маленький Володя ползал тут же, на него не обращали внимания. Ребенок под шумок подполз к теплому неустойчивому предмету, толкнул его, посмотрел, как качается. Покачал головой и засмеялся, затем принюхался. Пахнет вкусно – Ханна собирала на ферме разные травы и заваривала в корм для коров, чтобы молоко было вкусным и полезным.

– Яков, – крикнула в форточку Ханна, подзывая старшего сына, – пора обедать.

Яков играл во дворе. Услышав окрик матери, поспешно ринулся на зов, он всегда был послушным сыном. Мальчик стремительно распахнул дверь, толкнул чан, тот накренился – и в это время Володя Сырец влетел в кипяток с травами. Он летел, как комета, головой вперед. Ханна закричала и бросилась спасать сына, а Соломон отшвырнул шитье и поспешно поковылял на улицу. Нужно было срочно искать подводу. Сварившийся Сырец захлебывался истошным криком, на той же ноте ему вторила Ханна. Соседи всполошились, услышав неистовое двухголосье, а когда узнали, что за беда случилась, дружно бросились на помощь Соломону. Вскоре к дому подъехал милицейский «воронок». В послевоенное время милиция часто помогала населению. Только что закончилась война, народ повсеместно бедствовал, а тут ребенок в кипяток попал – пока подвода соберется, парень скончается. Лошадь еще запрячь нужно, а время дорого. Так первой машиной в жизни Сырца оказался дежурный милицейский транспорт. Сноровистый «воронок» резво примчался в больницу имени Раухфуса. В приемном покое находились дежурный врач и женщина-педиатр в окружении медсестер и санитарок. Когда развернули суровое полотенце, в которое впопыхах завернули Сырца, то вместо ребенка увидели дико орущий кусок фиолетового мяса, облепленный клочьями тонкой кожицы. Медперсонал обмер от ужаса, сначала все хором ахнули, потом охнули и снова замерли. «Не жилец!» – бесстрастно констатировала женщина-педиатр, остальные предусмотрительно промолчали. В суматохе забыли отругать нерадивых родителей. Бедного малыша увезли в реанимацию. В то время врачи лечили умением, не надеясь на дорогостоящую аппаратуру, они спасали пациентов своим профессиональным мастерством, а зачастую и сердцем. Сырца выходили вопреки диагнозу женщины-педиатра. Сердобольный доктор усердно ухаживал за ошпаренным ребенком, а когда Сырец ожил, доктор ласково шлепнул его по спинке и негромко произнес: «Живучий, жиденыш!». Младенца еще долго держали в больнице, раздумывая, стоит ли отдавать его родителям, не внушающим доверия, но девать Сырца было некуда, в стране и без него много сирот развелось. Весной Ханна забрала сына из больницы.

С приездом жены жизнь Соломона изменилась. Пока семья скиталась в эвакуации, он работал на кладбище из чувства долга, и все ждал, все надеялся на скорую встречу с женой и сыном, а тяжелой работой убивал время. Так ему легче было переносить мучительную боль. Жена привнесла смысл в тупое и монотонное существование. Соломон тесал гранит, вдыхая едкую пыль, и ему вновь как когда-то на фронте, наяву грезился вишневый сад. Цветущий, розовый, благоухающий сад рисовался в его воображении, а Ханна сидела под деревом и нянчила маленького Якова. Соломон откладывал каждую копейку, экономил на всем, чтобы уже будущей весной выкупить часть дома, в котором они снимали маленькую комнатку. Александровская ферма сплошь и рядом была застроена ветхими деревянными домишками, и лишь некоторые из них выделялись на общем фоне своей добротностью и основательностью. Именно такой дом задумал приобрести Соломон. Крепкий и надежный дом, чтобы как крепость, на века, на внуков хватило. Но с покупкой дома пришлось повременить – слишком дорога собственность в черте города. Три жизни надо было потратить, чтобы приобрести недвижимость в Ленинграде.

Инвалиду нелегко живется на свете, но Соломон Сырец не жаловался на судьбу, даже мысленно, даже самому себе, ведь он добровольно выбрал пыльную и тяжелую профессию. Она была не по плечу ему, но, стискивая зубы, он тащил гранитные камни вместе с костылями. И не проклинал судьбу. Соломон хотел быть богатым и счастливым, но ему пришлось собирать свое счастье по частям, по кирпичику, по копеечке. Часто ему становилось невмоготу, тогда он ложился на кладбищенскую землю и просил Всевышнего, чтобы тот избавил его от невыносимой муки. И Ханна приходила ему на помощь. Она понимала мужа без слов. Они прожили совместную жизнь почти без языка. Жена Соломона не знала идиш, а он с трудом говорил по-русски, но они привыкли обходиться без длинных диалогов. Вполне возможно, именно это обстоятельство скрепило их союз. Однажды она почувствовала в себе новую жизнь. Ханна знала, что Соломону будет в тягость новый ребенок. Ему хватало одного Якова – он смог полюбить только одного сына, его сердце не было рассчитано на другого, он боялся, что его жизни не хватит, чтобы обеспечить большую семью. Соломон Сырец был инвалидом. Каждый день он считал для себя последним, но наступало новое утро, и Соломон снова шел на кладбище. Оно стало его вторым домом. Там он прятал свою боль от жены.

А она думала только о том, чтобы ему было хорошо на этом свете, поэтому побоялась сказать мужу о своей беременности. Ханна попыталась тайком от мужа избавиться от ребенка. В те времена аборты приравнивались к тяжкому преступлению. Стране нужны были солдаты. За тайное прекращение беременности следовало уголовное наказание, но послевоенные женщины шли на любые хитрости, чтобы скрыть от властей нечаянное материнство. Неподалеку в маленьком худом домишке обитала странная женщина, фронтовичка, в мирное время ставшая акушеркой. Она прошла всю войну, была санитаркой на фронте, на своих костлявых плечах вынесла с боевых полей великое множество раненых мужчин, а после войны занялась тайным врачеванием, но много денег со страждущих не брала, видимо, боялась, что сдадут властям. Осчастливленные женщины втайне от мужей и сожителей в знак благодарности приносили ей немудреное пропитание. Она довольствовалась этим. Но в случае с Сырцом акушерское ремесло не сработало: Ханна знала, что ребенок продолжает жить в ней после криминальных манипуляций акушерки, он рос и развивался, как ни в чем не бывало, словно стремился доказать матери свое право на жизнь. Соломон догадывался, что в семье грядет прибавление, но он не мог воспрепятствовать появлению ребенка. Не имел права. На все воля Божья. Жизнь везде пробьет себе дорогу. Позже Соломон простил сына, а на исходе жизни – и полюбил. Но это произошло через много лет. Целую жизнь потратит Сырец, чтобы завоевать любовь отца. Но была ли это жизнь, или всего лишь вырванные годы из жизни – никому не дано понять.

Новорожденного назвали Володей. Поначалу он всем мешал, ведь к нему не готовились, его не ждали, он был случайным. Ребенка старались не замечать. Ханна не хотела обидеть мужа своей любовью к сыну. Она не смогла его полюбить, как любила старшего. Ребенок не был брошенным, но не стал центром семьи, как часто становятся «младшенькие». Он рос в семье, но как-то в стороне от всех. Казалось, сама судьба была настроена против него.

В то время в Александровской ферме многие держали скотину, а фасон всему поселку задавали две заядлые молочницы – Дрониха и Коваленчиха. Каким-то образом предприимчивым женщинам удалось сохранить коров в голодное время, они успешно промышляли в блокаду, обменивая парное молоко на золото и картины обреченных на смерть горожан. После войны они слыли самыми богатыми женщинами во всей округе. Если не сказать больше – во всем городе. Соломон купил у Дронихи двух телят и вырастил из них коров. Яков часто болел, ему требовалось полноценное питание, но Ханна тайком от мужа раздавала молоко бедным. Голодных после войны было много. Соломон видел, как жена уносит молоко из дома, но не препятствовал ей – он знал, что это не Ханна, это ее душа просит помогать людям. А с душой не поспоришь. С соседями жили дружно, часто выручая друг друга в житейских делах. Рождение нежданного сына не изменило течение жизни, все шло своим чередом. Незаметно в семье появился достаток. Сначала Соломон выкупил одну часть дома, затем вторую. Исполнилась его заветная мечта. У Ханны и детей наконец был собственный домик. Но счастье в семье длилось недолго. Вскоре наступил шестьдесят первый год. Однажды рабочую окраину посетил сам Никита Сергеевич Хрущев. Он приехал «в центр рабочего движения», на Обуховский завод, ведь именно с этого места начиналась революция. Хрущев решил создать на месте Александровской фермы фантастический город-сад. Вместо трущоб вырастет коммунистический рай. Заброшенная рабочая окраина превратится в золотую долину. Мы построим для людей благодатный край и назовем его Город Солнца. Примерно с такой речью выступил перед народом вождь, стоя на фанерной трибуне, наспех сколоченной местными властями, а внизу толпились люди – они слушали вождя, забыв обо всем на свете, ведь каждому хочется пожить при коммунизме. Хотя бы малую толику жизни. Окольными путями к Хрущеву пробралась старуха-акушерка – каким-то образом она обошла строгую охрану и пожаловалась вождю на неудавшуюся жизнь: дескать, домик совсем прохудился, фанерная крыша течет, а помощи от властей нет. Никакого уважения к фронтовикам. Хрущев выслушал старушку и одним взмахом правительственной руки решил проблему рабочей слободки. Ее не стало в одно мгновение. По мановению Хрущевской руки на месте старых ветхих домишек выросли аккуратные коробочки панельных пятиэтажек. Старая акушерка переселилась в квартирку-шкатулку со всеми удобствами и совмещенным санузлом. У Соломона отобрали дом и коров, сад и пристройки разрушили, ровно за один день разровняв землю из-под сада бульдозерами. Будто заветного дома и не было никогда. А взамен выдали ордер на квартиру в хрущевском домике. Так нелепо закончилась мечта Соломона. По велению вождя он снова стал бедным и нищим евреем. Больше всего Соломону было жаль коров. Вырубленный сад он старался не вспоминать, а райские кущи и вишневые лепестки напрочь выбросил из памяти. Жители поселка радовались, ведь они успели пожить почти что при коммунизме. При всеобщем счастье одной семье нельзя горевать, это было чревато последствиями, возможно, даже уголовными. И семья Сырцов смирилась, приняв внешне вполне благостный вид.

Так бесславно закончилась эпоха процветания отдельно взятой еврейской семьи. Соломон больше не мог работать на кладбище, а у Ханны не было сил начинать жизнь заново. Оба молча покорились непреодолимой участи. Родители не догадывались, что рядом с ними страдает и их нелюбимый сын. Сырец хотел, чтобы они его любили, но любовь не приходит по заказу. Володя подрастал и все больше чувствовал свою никчемность, а ему так хотелось доказать родителям собственную значимость. Он верил в свою победу. Если его полюбят в семье, тогда его будет любить весь мир.

Подростком Володя Сырец отличался от остальных сверстников. Он слыл отъявленным хулиганом в рабочей слободке, окружающие считали его ненормальным евреем, но Сырец был обычным юношей. Своими выходками он хотел привлечь к себе внимание родителей, растормошить их – но они были слишком погружены в домашние неурядицы. Яков же держался рядом с родителями. Он поддерживал семейную политику. В трудное время нужно держаться всем вместе. Так было принято в приличных семьях. И только Сырцу не сиделось в тесной «хрущевке». Он не привык к малым габаритам. В шестьдесят втором ему исполнилось шестнадцать. Все пивные и злачные места Александровской фермы были исхожены быстрыми ногами необычного еврея.

* * *

По всей улице Бабушкина несло сивухой. В пивном баре «Вена» царило громкое многоголосье. Слишком шумно и угарно. Очень накурено. Табачный дым плотными облаками обложил потолок, плавными кисейными струями стелясь по полу и ногам выпивающих и громко орущих людей. Народ с нескрываемым удовольствием предавался разгулу. За стойкой буфета царила пышногрудая цветущая женщина. Получив заказ от очередного клиента, она открывала фыркающий кран и с шумом отмеривала порцию пива, не доливая при этом примерно треть кружки, но посетители пивбара не обращали внимания на хитрые манипуляции коварной женщины. Они увлеченно обсуждали свежие политические новости. В мире было неспокойно. Хитросплетения мировой политики горячили пьяные умы обитателей окраины – холодная война была в разгаре. В углу за столиком прохлаждалась бездельем веселая компания семнадцатилетних юнцов. Они существовали как бы отдельно от остальных, напоминая собой компанию пришельцев из другого мира. Столик незаметно обрастал дополнительными стульями, постепенно превращаясь в пестрый оазис. Вскоре к столику подсели юноши постарше, и звонкий фальцет, звучащий вразнобой, успешно перебил общий басовитый хор пивной. Футбольные сводки погребли под собой острые политические новости.

Посетители пивной стали поворачивать разгоряченные лица к источнику шума. Некоторое время они внимательно изучали «молодежный» столик замутненными пивом взорами, но юнцы не сподобились учесть многозначительность наступившего молчания. Представители рабочей окраины оцепенели от наглости юного поколения. Александровская ферма принадлежала рабочему классу в полном соответствии с революционным правом. Стилягам в ней не место. Впрочем, среди юных любителей пива никаких стиляг не было, парни Невской заставы давно вывели всех стиляг, но обывательский глаз вцепился в одного, чрезмерно чернявого, он выделялся среди всех какой-то особенной бурной веселостью. Буфетчица мигом почернела лицом, наигранная улыбка медленно и тихо сползла с ее помрачневшего лица, уступая место неизбывной женской печали. И ей было от чего печалиться. Мужчинам с такими глазами не до пива и женщин. У них теперь другое на уме. Все смотрели и молчали, и каждый выбирал себе жертву. Глаза застыли, как у мертвых. Жилы заледенели. Кулаки окостенели от напряжения. Буфетчица быстро, чтобы не заметили, и, не дай Бог, не звякнуло стекло, попрятала посуду под прилавок. Сейчас пойдут стенка на стенку. Только пух и перья полетят, а от посуды одни осколки останутся. Между прочим, посуда казенная, а за битую высчитают из зарплаты. Как в замедленной съемке, словно повторяя движения буфетчицы, поднимались со стульев негодующие выпивохи, несколько заторможенные в своем негодовании – но юнцы продолжали безудержно веселиться. Постепенно вокруг стола образовалось кольцо, к нему присоединялись другие посетители пивной, они вставали и, сбиваясь в кучу, медленно окружали ненавистный столик. Окружение становилось все плотнее, но пришельцы хохотали, как заведенные. Душой компании был тот самый небольшого роста чернявый паренек, курчавый живчик с горящими блестящими глазами. По всему было видно, всеобщий любимец. Парни с Невской заставы напряженно всматривались в его лицо, видимо, пытаясь понять причину безудержного веселья живчика.

– Заткнись, жиденыш! – негромко посоветовал кто-то из толпы.

– А кто у нас «жиденыш»? Где вы видели жиденыша? – мгновенно среагировал черноволосый.

– Заткнись, – помрачнел пролетарий.

– Вован, это он тебя назвал «жиденышем»? – удивились за столиком.

И вновь наступила тишина. Противники прикидывали силы: по всем параметрам перевес был на стороне оппозиции, но бойкий весельчак не унывал. Он примеривался взглядом к буйным любителям большой политики. В воздухе назревала крупная драка. Буфетчица выбралась из-за стойки, по-прежнему стараясь не шуметь – у нее даже пышная грудь не колыхнулась, и принялась собирать со столов стеклянные кружки. Первым не выдержал накала обиженный массами «жиденыш», видимо, его подвел нетерпеливый холерический темперамент, присущий многим представителям его нации. Он сорвался с места и ястребком набросился на обидчика, яростно замолотив кулаками, норовя ударить главное ненавистное лицо побольнее. Нападающая сторона опешила. Никто из толпы не ожидал столь стремительного нападения. Так не принято ходить стенка на стенку. В этом деле рекомендуется соблюдать приличия. При стычке в общественном месте сначала следует обменяться мнениями насчет национальных различий, а уж после разрешается размахивать кулаками, – но бойкий парнишка нарушил неписаный свод правил. Он действовал явно не по уставу. Столик зашатался, накренился и вдруг развалился на части. С грохотом полетели на пол кружки и бутылки, пепельницы, окурки, посыпались какие-то ошметки, шелуха и обглоданные рыбные кости. Скелеты вяленой рыбы усеяли грязный пол и повисли на шторах, создавая в грязной пивной ирреально-мистическую атмосферу. Вован неистово молотил кулаками, изредка попадая в воздух. В какой-то момент, не рассчитав удара, пробил воздух кулаком и полетел по касательной, врезавшись прямиком во вражескую гущу. Летел, как всегда, головой вперед, согласно сложившейся в нем привычке. И быть бы ему крепко битым – но в это время в пивбар «Вена» ввалилась новая толпа посетителей. Все были изрядно навеселе. Недолго думая, вновь прибывшие с удовольствием ввязались в процесс выяснения национальных отношений. И пошла плясать камаринская. Дрались истово, с азартом, с блеском в глазах. Словно на медведя шли. И столы пригодились – драчуны отламывали им ножки и использовали их в качестве орудия. Буфетчица в ужасе укрылась в подсобке. Позже, на допросах, она мучительно закатывала вверх заплаканные глаза, жмурилась и куксилась, пытаясь описать внешние данные любителей пива и кулачного боя. Но запомнился ей лишь один. И это был тот самый живчик с блестящими еврейскими глазами по имени Володя Сырец. В той драке крепко досталось местному активисту с Обуховского завода. Закрытая черепно-мозговая, хорошо, что не открытая. Слава Богу, никого не убили, но шуму было много. По факту нанесения тяжких телесных повреждений появилось уголовное дело. Это была знаменитая «сто восьмая» из старого уголовного кодекса. В то время попадались в нее, как в капкан – многие шли в нее от безделья, от скуки, от безысходности. Очень модная была статья. По уголовному делу взяли четверых, один Сырец избежал наказания. Его искали по старому месту прописки, а там уже зиял пустырь. Не было ни дома, ни сада. В спешке переселения что-то напутали, адрес не записали. Благодаря разгильдяйству властей, Сырцу удалось скрыться, но товарищи его уже отбывали сроки наказания. Володя долго прятался по родственникам, зная, что его ищут. Однажды он не выдержал, пришел к отцу и спросил, что ему делать дальше. Невозможно больше скрываться. Сырец решил учиться, но боялся подавать документы, зная, что в институте при оформлении анкеты его непременно арестуют. Соломон отвернулся, не желая показывать сыну истинное лицо. К исходу жизни он потерял все, что имел – ногу, здоровье, дом, сад, деньги, и ему не хотелось терять сына. Он не любил его, но никогда не отказывался, признавая за ним право родства. Его сын – дурень, «а шойте», но ведь это его сын. Еврейский ребенок способен стать в конце жизненного пути «а хохэм», разумным человеком.

– Ты отсидишь, Лова, – глухо, как в трубу, сказал Соломон.

Своего младшего сына он звал странным именем – Лова.

Соломону нравилось это имя. В нем бились и играли отзвуки денег, любви и славы и еще чего-то другого, неуловимого, неосязаемого, но звонкого и веселого. Таким и был его сын Владимир Сырец, веселым и звонким. Как золотая монета.

– Но меня даже не вызывали к следователю, – возразил Сырец.

В этот миг он почти возненавидел отца. Сырец знал, что он в семье нелюбимый сын, но не ожидал, что отец отправит его в тюрьму. Добровольно в нее не ходят, сами не напрашиваются. Отец из ума выжил, желая прогнать собственного сына куда Макар телят не гонял. Товарищи Сырца умудрялись посылать из колонии коротенькие письма с рассказами о суровых буднях советских «зэков». Ничего хорошего Сырец в этих записках не вычитал.

– Лова, ты сам пойдешь к следователю, – еще глуше прозвучал голос Соломона, – и ты добьешься, чтобы тебя арестовали. Проси, как следует.

– Не могу, – честно признался Сырец, – боюсь.

Володя и впрямь боялся – товарищи в обход лагерной цензуры описывали настоящее положение дел на зоне. Между строк многое можно было прочесть. По этой причине Сырец не полыхал энтузиазмом бороздить открывшиеся перед ним просторы советской пенитенциарной системы.

– Если ты не отсидишь, Лова, свое, ты останешься дурачком на всю жизнь, – почти прошептал Соломон.

Он знал, что говорил – Соломон искренне считал своего сына «шойте», дурачком. Из него ничего путного не выйдет. Он никуда не годится. Его нельзя пустить ни по ученой части, ни по торговой, все дороги для него закрыты. Да и по житейской части ему не везет. Совсем никчемный парень. А ведь никто не ждал его, не хотел, не звал. Его не вымаливали у Всевышнего, Лова сам явился. В этом был свой «пшат», простой смысл. Так пусть сын сам держит ответ перед собой. За собственные поступки нужно платить высокую цену, пусть на расплату уйдут долгие годы жизни.

– Отец, я не могу, я боюсь, – и Сырец почувствовал в своих словах интонацию отца. Его голос звучал так же глухо, как у Соломона.

– У тебя нет выбора, пусть это будут вырванные годы, но это будет твоя жизнь, – сказал Соломон и подтащил свое тело к краю дивана – он уже не мог передвигаться самостоятельно. Обычно ему помогала Ханна. Сырец перенес Соломона на кровать, отцовское тело было легким и почти невесомым. «Он совсем похудел, весит, как ягненок», – подумал Сырец. Внутри у него все будто застыло, в нем не было даже чувства жалости к отцу. Вовану было жаль только себя, ему не хотелось идти в милицию. Он все ждал, что за ним сами придут, но они не приходили. А впереди переливалась огнями большая жизнь. Сырцу грезились широкие горизонты за пределами Невской заставы, но трехлетний срок, выданный заочно судом за драку в пивбаре, затмевал все радужные надежды. Бывшие зэки в стране советов приравнивались к прокаженным.

Но однажды ему надоело прятаться. Сырец долго бродил вокруг здания суда, наконец, перешагнул через порог и долго искал нужную комнату. У него было время, чтобы куда-нибудь убежать, но Сырец не знал, куда можно сбежать от советского правосудия. Он вошел в небольшое помещение и, глядя в потолок, попросил, чтобы его задержали. После того, как произнес нужные слова, он перевел взгляд на стол. И не поверил своим глазам. За столом сидела женщина, внешне похожая на Ханну. Сухопарая дама без возраста с нервным острым взглядом, приспустив очки на переносицу, долго рассматривала бравую физиономию с блестящими еврейскими глазами. Когда ей надоело сверлить Сырца судейским взором, она нажала на кнопку вызова. В комнату совещаний вошла девушка-секретарь.

– Вызови дежурный наряд, – коротко бросила дама и принялась шуршать бумагами. Сырец стал ей неинтересен. Папки с уголовными делами тревожно зашелестели под сухими пальцами, как осенние листья, а Сырец с тоской думал, что за этим шуршанием кроются многочисленные и многообразные судьбы, раз и навсегда одинаково изломанные приговорами по сто восьмой статье. Судья не задала ему ни одного вопроса, она не сказала ему ни слова, но он запомнил ее на всю жизнь. Женщина, внешне похожая на Ханну, легко обошлась в своем судейском деле без вопросов и ответов, рассудив его жизнь заочно. Ошибка юности стоила ему жизни. Прибывший дежурный наряд действовал слаженно, Сырцу заломили руки за спину, громко щелкнули наручники, и государственная машина закрутилась, завертелась, зашелестела многотомными страницами. И понесло Сырца по турбулентным этапам советской уголовной системы. Но на всех пересылках он всегда помнил, что сам завел тюремный механизм. Своим ключом. По собственной воле.

* * *

Самыми страшными в тюрьме оказались первые сорок восемь часов. В эти скорбные часы можно было лежать на шконке и вспоминать отцовский сад, подземелья и развалины еврейского кладбища, где Володя Сырец подростком играл с товарищами, вкусное парное молоко из глиняной кринки, ласковые материнские руки, – но от реальности не сбежишь в воспоминания. И не во сне, а наяву реальность была рядом, она дурно пахла парашей в углу. Кто-то громко стонал и харкал кровью. Наверху храпели. У окна раздражающе посвистывали. Весь пол был заплеван кровавыми сгустками. Сырец окоченел от шока, его бил озноб. Он завернулся в байковое одеяло и застыл, желая умереть, но умереть не получилось. Смерть, как и любовь, не приходит по заказу. Ему поневоле придется жить в новой реальности. В первые тюремные часы Сырец понял, что его прошлая, чистая жизнь безвозвратно закончилась. Она уже никогда не вернется. В прежней было много неприятного и непонятного, там Сырец выглядел отпетой шпаной, но это была всего лишь внешняя сторона медали. Он всегда знал, что окружающие считают его мальчиком из приличной семьи, а его внутреннее состояние мало кого интересовало. И вот его невзначай втянуло в круговерть другой жизни, теперь он вынужден жить с уголовниками, к этой новой жизни нужно было привыкнуть. Сам Сырец не относил себя к шпане. Все его выходки были данью моде. Он хотел быть стилягой, но их эра быстро закончилась. Они не дошли до Александровской фермы, рабочие не пропустили чужаков на свою территорию. Тогда Сырец перековался в шпану – он был выше классовых противоречий. Новое амплуа ему понравилось. Он чувствовал себя хозяином положения, ходил, засунув руки в карманы, и высоко задирал нос, сбивая на дороге камешки носком лакированного мокасина, а краем глаза ловил восхищенные взгляды девчонок. В стае Сырцу досталась завидная участь: он был зачинщиком драк и потасовок, а когда шли компанией на танцы, ему снова доставалась самая почетная обязанность – он заманивал в компанию девчонок. У них были самые лучшие девчонки в округе. Сырцу полюбилась Тамара, первая красавица Александровской фермы, от нее сходили с ума самые заядлые драчуны и хулиганы рабочей слободки, но она была равнодушна ко всем. И Тамаре чем-то приглянулся малорослый Сырец. Его макушка еле доставала до ее ушей, что не помешало ей именно по уши влюбиться в него.

Вдруг воспоминания рассеялись. В камере что-то произошло. Кто-то открыл форточку, вместе со сквозняком по камере пронесся мерзкий запах переполненной параши. Тамарин образ мгновенно испарился – в тюрьме не до сантиментов. Заключенные настороженно молчали, будто чего-то ждали. В дверь застучали, послышалась грубая брань. Сырец приподнял голову и повернулся на крик. Надзиратель кричал в круглое отверстие в двери.

Обычную дверь в камере называют «тормозом». Здесь все иначе, обычные предметы имеют другие наименования, более емкие, чем на воле. Кажется, надзиратель назвал фамилию Вована. Если не отреагировать, Сырца мигом отправят в штрафной изолятор, а там холодно, как в могиле. И одеяла не положено, никакого, даже байкового. Считается, что осужденный может повеситься на одеяле: разорвет его на куски, скрутит из обрывков жгут, соорудит петлю и удавится. Конвойный убедился, что Сырец живой, лежит тихо, никого не трогает, – успокоился и отошел от окошечка. В камере с нетерпением ждали ухода конвойного. Это был последний обход. Следующий – в пять утра.

– Братва, бей жида, спасай Россию! – свистящим шепотом пронеслось в смрадном воздухе. Они навалились сразу – видимо, торопились выполнить чей-то приказ. Били долго и молча. В кромешной темноте слышалось натужное сопение и тяжелые вздохи, словно били не Сырца, а его палачей. Реальность вдруг стала зеркальной. Сырца били, а он молчал и даже не дышал, потому что дышать было больно и опасно. Он не знал, сколько человек в камере. Эти первые сорок восемь часов он не забудет никогда. Всю последующую жизнь страшные мгновения будут вместе с ним, даже в короткие минуты счастья. Новая реальность погружала его в другую жизнь, и делала это насильно, против его воли. Ему никто никогда не говорил, что человек часто бывает беспомощным до последней степени унижения, в такие минуты он не имеет права двинуть мизинцем, моргнуть, застонать, крикнуть, в конце концов. Крикнуть не от страха. Человек терпит пытки из чувства самосохранения.

Сырец вдруг почувствовал, что умирает. Еще один удар и его не будет. Он исчезнет. А вместе с ним растворится в вечности его душа. И Сырец испугался. Он хотел жить вопреки обстоятельствам. Больше всего на свете Сырец хотел увидеть отца. Хотя бы еще один раз. Он надеялся на примирение. Религиозные чувства отца не позволят ему изгнать из души собственного сына. Сырец хотел обнять Ханну, чтобы ощутить в себе материнское тепло. И Тамару он не успел поцеловать. Она ведь не знала, что он умирает. И тогда он сжался в комок и перестал ощущать сыплющиеся на него удары, а через какое-то мгновение, когда палачи выдохлись и утратили бдительность, Сырец чуть вывернулся, рассчитал удар и въехал одному из них ногой в пах. Тот завизжал. Остальные неслышно отвалились от тела Сырца, как насытившиеся пиявки. Адский круг разомкнулся. Нагло лязгнуло отверстие в двери.

– Что за шум? – крикнул надзиратель, и в темноте послышался слабый, неуловимый топот – это разбегались по нарам палачи. Они тихо и мерзко шуршали, как тараканы. Сырец не ответил надзирателю, сдержался. Он понял: это его первый урок в неволе. Вся его жизнь разделилась на «до» и «после». И с этой минуты началась эра «после». Сырец не заплакал, не завыл, не застонал, он дышал ровно и спокойно, зная, что палачи не спят: прислушиваются, ждут, когда он расслабится. Сырец так и не уснул в первые сорок восемь часов, не смог уснуть, – и, чтобы не сойти с ума, с головой окунулся в воспоминания детства. Он до рассвета бродил по окрестностям Александровской фермы, снова и снова залезал с мальчишками в осыпавшиеся склепы на кладбище, строил с братом шалаши в саду. Летом они обычно спали во дворе, в доме было душно. В шалаше вкусно пахло сеном и цветами, в саду тонко зудели комары, где-то далеко играла гармонь. Родину можно узнать по запахам и ощущениям. В чужих краях тоже косят сено, там так же звенят комары и дивными ароматами благоухают цветы, но они пахнут совершенно иначе, чем цветы нашего детства. К пяти утра Сырец почти привык к новому положению. И благословил миг своего рождения. Эти сорок восемь часов стали для него осознанием человеческого назначения на земле. Визгливо прозвучала побудка – видимо, самая важная часть нехитрого механизма нещадно заржавела. Заключенные нехотя выбирались из короткого забытья. Сырец молча приглядывался к ночным палачам. В предутреннем свете они выглядели серыми привидениями. Никто не смотрел в его сторону – заключенные не знали, как относиться к нему. Он мог выдать их. В этом случае его можно было спокойно убить. Но он не сдал их надзирателю.

Первый день выдался трудным. Обитатели камеры старались произвести на Сырца благоприятное впечатление. Один из них, видимо, самый уважаемый в камере, заметив любопытный взгляд Сырца, вдруг вынул из-за пазухи узкую заточку и вонзил какому-то тщедушному парню в колено. Тот сидел на краю койки, не ожидая удара – он охнул от боли и согнулся, обняв залитую кровью ногу, но не закричал, не бросился к спасительной двери. Шелудивый паренек молча терпел боль и унижение. «Это меня воспитывают, чтобы я привыкал быстрее», – подумал Сырец и, подойдя к тщедушному, молча протянул ему носовой платок, милосердно не замеченный надзирателем во время досмотра. Раненый огляделся, но никто не смотрел в их сторону. Взял платок и перетянул колено. Заключенные хором ухмыльнулись. По камере пробежало бесшумное эхо. Позже Сырец присоединится к общему хору, но в первые сорок восемь часов он дистанцировался от заключенных. Он был далеко от них. И все вспоминал свою родину. Она была в нем, и она спасла его от смерти и деградации. В тот день Сырец дал себе слово, что непременно выживет в этом ужасе, он выйдет отсюда, и больше никогда не вернется в страшную больную обитель, до краев заполненную нездоровыми людьми. Тщедушный паренек ходил следом за Сырцом, словно прятался у него за спиной. Когда Вован оборачивался, раненый паренек испуганно отскакивал, словно боялся, что Сырец ударит его. А затем снова прилипал к широкой спине, чтобы укрыться за ней от страшной жизни. Оба знали, что за ними украдкой следят острые глаза сокамерников. Уже на третий день Сырец стал своим среди заключенных. Блатной авторитет с тайной заточкой кивком подозвал Володю, сначала цыкнул пустым зубом, затем блеснул фиксой-нержавейкой, видимо, для придания солидности собственной персоне в глазах окружающих, и сказал, надменно скосив один глаз в сторону двери: «Как звать-то тебя?». Остальные «зэки» одобрительно загудели в знак одобрения. Им понравился новый постоялец.

– Володей, Сырец я, – сказал Сырец и услышал за спиной легкий хохоток, над ним откровенно потешались.

– Чистый, как слеза, говоришь, – закатился невидимым смехом блатной, – спирт-сырец в нашем деле – вещь незаменимая. Всегда сгодится. А откуда такая фамилия?

– От отца досталась, он родом из Белоруссии, – сказал Володя и покраснел. Никогда раньше он не задумывался над истоками фамилии, втайне он стыдился своего еврейства, но жизнь заставила. Ему поневоле пришлось задуматься. В его фамилии неожиданно забила тонкая спиртовая струйка. Он еще не знал, что в будущем она превратится в нефтяную скважину.

– Вован, с такой фамилией ты наш, ты свой, – вынес вердикт блатной, авторитетно блеснув железной фиксой еще разок, на сей раз, для острастки окружающих, – извини за радушный прием, мы погорячились малость.

– Бывает, – коротко бросил Сырец. Тело нещадно болело после побоев, суставы сводило судорогой, но он терпел. Поболит и пройдет. Бывает хуже. Нужно вытерпеть эту муку ради будущего. Ради отца. Сырец представил молящегося Соломона и едва не заплакал, но снова сдержался. В камере не любят плачущих мужчин. Здесь надо быть суровым и жестким. Хотя бы внешне. Так Сырец научился прятать в себе истинное лицо. Он был другим внутри, зато снаружи стал, как все. Так ему было проще и легче жить.

В камере и на зоне реальность становится зеркальной. Здесь все видно: любая мелочь, ничтожный прыщик, мелкая шероховатость в характере, физиологическая привычка, психологические сложности личности – все, абсолютно все лежит на поверхности. Человек находится как бы под микроскопом. Но невозможно терпеть унижения дольше положенного срока, все равно окружающие поймут, что человеку невмоготу. И тогда заклюют, истерзают словами и издевками, забьют ногами, изуродуют, наконец, просто тихо убьют. А надзирателю скажут – мол, так и было, так и должно быть, шел человек до параши, нечаянно поскользнулся, ударился головой о металлический поручень и был таков. Теперь шлет приветы с того света, дескать, в загробном мире гораздо чище и лучше, чем на грешной земле. И надзиратель вынужден будет поверить, иначе его самого уволят за недосмотр, и тогда он останется без должности, а так как он ничего не умеет делать, то непременно пополнит ряды безработных и деклассированных. И, по всей вероятности, его самого совсем скоро доставят в камеру. И круг замкнется.

Сначала Сырца мутило от однообразия тюремной жизни. Авторитет с заточкой больше не трогал новенького, делая вид, что в камере царит полная гармония. И впрямь, в камере было тихо, все ждали решения суда. Никто не знал, на какой срок растянется ожидание, но в воздухе уже веяло переменами, заключенные мысленно «сидели на чемоданах». Скоро всех отправят по этапу. Сырец не знал, куда его пошлют. Ему было все равно – хоть к черту на рога, лишь бы скорее вырваться из этой тесной смердящей клетки.

Машинист резко затормозил, состав гулко вздрогнул долгим огнедышащим телом, качнулся в сторону, словно собирался упасть на насыпь и вдруг застыл, будто его внезапно сковало льдом. Грубо лязгнули рельсы. Снизу послышался стук – это снаружи проверяли днища вагонов. Иногда там прятались побегушники – если им повезет, то их расстреляют на месте. Изредка взлаивали взволнованные собаки, натренированные овчарки чуяли запах давно немытых людей. Заключенные серой лавиной сгрудились у выхода. Конвой лениво постукивал прикладами. Отовсюду доносился металлический лязг. Казалось, лязгало все вокруг: затворы, днища вагонов, рельсы, мороз и даже зубы заключенных, в такт им бренчали алюминиевые кружки, прикрепленные к скудной поклаже. Вагон содрогнулся еще раз и затих. Наступила тишина. Раннее утро. В душном смрадном воздухе повеяло морозной свежестью. Заключенные поеживались, покряхтывали, предчувствуя впереди санпропускник, а после него долгожданную баню. Состав остановили по приказу свыше – по рации сообщили, что среди заключенных затесался сифилитик. Анализы по Вассерману показали четыре креста. Решено было определить заразного в местную тюремную больницу, остальных незамедлительно дезинфицировать.

Состав был разделен строго по статьям уголовного кодекса. Осужденным на особый режим был выделен отдельный вагон. Они выделялись из общей массы полосатыми робами и такими же шапочками, вели себя форсисто, нагло, вызывающе. По всему было видно, что они гордятся своей униформой и потому ценят себя дороже всех. В остальных вагонах находились уголовники рангом пониже. Пятьдесят процентов поезда заполняли осужденные по сто восьмой статье – злостное хулиганство с отягчающими последствиями. Во все времена в стране уважали раскол, из века в век брат шел на брата. Народ уважает силу, массы привыкли пускать в ход мускулы, кулаки и кастеты. Советский уголовный кодекс определил верхний предел санкции по сто восьмой статье – пятнадцать лет лишения свободы – но давали его не всем, многие получали высшую планку только со второго захода. С первого к подсудимым применяли принцип советской гуманности. Юному Сырцу повезло. К нему отнеслись гуманно. Ввиду отсутствия подсудимого в зале суда, его приговорили заочно. Сырцу достался сравнительно небольшой срок – всего три года. Но в восемнадцать лет три года кажутся вечностью, а сорокалетние – глубокими стариками.

На перроне заключенных развели в разные стороны. Страшных людей в полосатых робах погнали куда-то через переезд, остальных загрузили в грузовики без тентов. Сырец запомнил тоскливый взгляд тщедушного паренька. Володя не знал его имени, но эти дикие от страха глаза он запомнил на всю жизнь. Паренек почти молил взглядом Сырца, – дескать, помоги мне, возьми с собой, пропаду я в одиночку, – но грузовик уже выруливал на скользкую дорогу, проложенную по замерзшей реке. Уносящиеся вдаль чужие глаза были полны тоски, а руки, ухватившиеся за край грузовика, будто навечно примерзли к поручню, клещами не оторвать. Сырец поморщился. Случайная встреча, проходная, в будущем много таких будет. Впереди этап, пересыльная тюрьма, а дальше колония, если повезет – поселение. За это время со многими изломанными судьбами придется столкнуться. Никакой ответственности за незнакомого паренька он не чувствовал, – но в душе Сырца поселилась вина, словно он случайно убил невинного. Больше никогда он не встречал такого исступленно-отчаянного человеческого взгляда. Это был взгляд живого покойника. Сырец нашел в себе силы, чтобы отвернуться. Он больше не мог видеть круглые от страха зрачки паренька. Грузовики удалялись друг от друга, а зрачки приближались, словно догоняя убегающую от них машину.

Володя научился жить среди заключенных. В обиду себя не давал – и сам на шею никому не садился. В первые сорок восемь часов, лежа на нарах почти в обмороке, он понял, что его спасут два принципа, которыми нужно руководствоваться в тюрьме. Во-первых, нужно держать слово, во-вторых – быть честным. Другого не дано. Авторитетные заключенные повсеместно кичились своей жестокостью. Они силой прибирали власть к рукам. Почти все были изворотливыми и циничными, либо становились таковыми. Иначе на зоне не выжить. Сырец долго копался в себе, все искал черные метки, но ничего инфернального внутри себя не обнаружил. Жила там жгучая обида на Ханну и Соломона, Сырцу все казалось, что родители недолюбили его в детстве. Накормить – накормили, а любви недодали. Наряду с детской обидой в душе мирно уживался кураж, было там повышенное самомнение и еще много чего такого, что лучше скрывать даже от самого себя. Напоказ внутренности не выставляют, это не принято в приличном обществе. Ханна всегда с назиданием поминала это гипотетическое приличное общество, когда Сырец оказывался замешанным в очередную дурную историю.

Грузовик закинул первую партию заключенных на территорию колонии. Усиленный конвой, на вышках часовые, кругом солдаты с автоматами. И собаки – много собак, захлебывающиеся лаем, плюющиеся злобой овчарки без намордников. Сырец вздрогнул. В поезде на сон грядущий уголовные авторитеты стращали тюремными байками. Они рассказывали, что лагерные овчарки натасканы на человеческое мясо. Вполне возможно, нарочно запугивали, на то они и авторитеты, чтобы народ в страхе держать.

Окоченевший от холода прапорщик постучал прикладом о стылую землю. Заключенные, повинуясь знаку, попрыгали из грузовика. Сырец поежился, холодно в чужом краю, но вдруг бросил взгляд на небо и увидел родные облака – точно такие сейчас плывут по зимнему небу Александровской фермы. Наверное, они приплыли сюда, чтобы передать блудному сыну привет от родителей. И в эту минуту Володя понял, что он был любимым сыном в семье. Его любили сдержанно и бесстрастно, но любили. Ему хотелось пылкости чувств, а его исподволь приучали к суровой реальности. Жизнь не терпит открытого проявления чувств. Сырец никогда не думал, что родительские советы пригодятся ему, видимо, пришло время, пригодились. Нужно быть сдержанным, сильным, выносливым, чтобы научиться отвечать за каждое свое слово.

Заключенные выстроились в неровную шеренгу. Сырец загляделся на небо. Облака ненадолго остановили свое движение, они повисли над головой Сырца серенькой милой пеленочкой, он улыбнулся им: дескать, все понял, вы ради меня остановились. И еще он подумал: что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь, я заставлю себя стать сильным. Шеренга заволновалась, сбилась в кучу, послышался топот, залаяли овчарки. Сырец опустил голову. Вместо милой детской пеленочки он увидел гневное лицо прапорщика. Из открытого рта вместе с серой пеной неслась брань.

– Где Сырец, так вашу мать? – донеслось сквозь пелену матерщины.

– Да вот он, вот, здесь Сырец, – толкали его спину заключенные. Еще одна нецензурная тирада. И еще. Еще. Шеренга заволновалась. В баню бы поскорей… Провинившийся Сырец вытянулся в струнку. Сейчас прапорщик выдохнется. Захлебывающийся бранью рот свело судорогой от мороза. И впрямь, выдохся. Стихла брань, успокоились собаки. Облака поплыли дальше, они спешили домой. Их заждались на Александровской ферме.

– Сырец, ты остаешься здесь. Шаг вправо, – сказал прапорщик обычным голосом. И Сырецушел вправо, где уже стояло несколько человек, переминаясь в утлых ботиночках на промерзшей земле, пересыпанной мелким стальным снегом, остальные тихо побрели к грузовикам. Их повезут еще дальше на север в открытых машинах. Без бани и отдыха. Никто не прощался – инструкцией запрещено. За несанкционированный разговор полагался штрафной изолятор. Сырец молча кивнул уходящим, мол, счастливой дороги. Кто-то почувствовал доброе слово, пущенное вдогонку, оглянулся, благодарно кивнул. Сырец мысленно улыбнулся: оказывается, на зоне мысли передаются на расстоянии. Нужно будет учесть на будущее.

* * *

Сырец быстро освоился в колонии. По сторонам не смотрел, больше землю под ногами рассматривал, чтобы невзначай не упасть. Подтолкнуть было кому, да и смотреть вокруг было не на что – сплошное серое однообразие. Необозримые гектары земли, огороженные колючей проволокой, по углам натыканы вышки. Снизу автоматчики похожи на воронов – такие же черные и угловатые. Над всей территорией – изломанные линии из антенн и проводов. Замкнутый круг. Из него трудно вырваться. Многие остаются в нем навсегда.

Внешне Сырец согласился с жизнью, ведь он сам сдался властям. Он сломался под Дамокловым мечом несбывшегося правосудия и по доброй воле предложил кособокой российской Фемиде ускорить процесс наказания. И это был его выбор. По-другому он жить еще не умел. В колонии ему пришлось учиться жизни заново. Сначала он дичился остальных заключенных, все боялся, что ему устроят ночной «прием», как в первые сорок восемь часов в тюрьме, но, несмотря на ухищрения, проверки избежать не удалось. Заключенные собирались в небольшие группы и что-то подолгу обсуждали на вечерних собраниях, до Сырца доносились лишь обрывки слов. Разговаривали на каком-то птичьем языке: кто-то кого опустил, но куда и зачем, Сырец не понял, а прислушиваться не хотел. Чем меньше информации, тем сон крепче. И он спал, догоняя во сне свое утраченное детство. Ночью к нему приходили Соломон и Ханна. Родители молча смотрели на непутевого сына скорбными глазами. Сырец бросался к ним навстречу, чтобы обнять и попросить прощения – однажды он упал перед ними на колени, но они ушли в глубину сна, куда-то далеко, и растворились в облаках за территорией колонии. Сырец проснулся от крика. Когда понял, что кричит он сам – ужаснулся. И было от чего. Весь в испарине, сердце колотится, как лодочный мотор, пульс частит и вылетает из ушей кровяными фонтанами. Заспанные заключенные столпились возле Сырца. Он разбудил их своим воплем. Новичкам положено спать у входа, там холодно и неуютно, дует изо всех щелей. Сырец почувствовал накал страстей – недоспавшим «зэкам» не терпелось растерзать его на части. Взбесившиеся от злобы люди на глазах превращались в диких зверей. И вдруг в скопище коллективной ярости один из стаи, самый бывалый, замер – наверное, вспомнил свою первую ночь за колючей проволокой, и что-то дрогнуло в его искореженной душе. Публично проявлять сочувствие в этих краях не принято, здесь глубоко скрывают свои чувства и душу напоказ не выставляют. Никто не поймет. Бывалый коротко бросил обозленным людям, дескать, припозднились, скоро побудка. И все покорно разошлись по нарам, а Сырец скорчился на узком лежаке. Ему чудом удалось избежать страдания – видимо, судьба не забыла про него. Она уже привыкла вытаскивать его из небытия. И все-таки он был подвергнут испытанию. Проверка оказалась суровой. Заключенные на общей сходке решили доверить новенькому важное дело. Из передач, полученных с воли, заключенные сформировали общий пищеблок. Главным по пищеблоку назначили Сырца. Сначала он не поверил, решил, что у него с ушами что-то не в порядке.

– Будешь резать бутерброды, – сказал бывалый, искоса посмотрев на Сырца, тот даже скорчился под пронзительным взглядом – сразу понял, что его посылают на плаху. Редкий человек способен устоять перед соблазном. Разве что святой какой-нибудь. Но перед колбасой даже святой дрогнет. Невозможно выдержать жестокое испытание, пребывая в состоянии перманентного голода. Ощущать запах копченой колбасы, держать ее в руках, и не взять на язык хотя бы кусочек! Один за другим отправлялись в небытие заключенные, не прошедшие жестокий экзамен на прочность. Но выбора не было. Утром следующего дня Сырец уже осваивал новую деятельность. Первым делом он навел порядок на «кухне», вычистил чайники, кружки и ложки от чифирного нагара. Когда посуда заблестела, вымыл столы и стулья, а все крошки хлеба и обрезки колбасы кучкой сложил в отдельную тарелку. Сырец был голоден – но даже крошка не полезла бы ему в горло. Он знал, что его ждет, если он нарушит хотя бы один пункт «протокола общего собрания». Проверка длилась долго, Сырца обложили со всех сторон, но все контрольные метки оказались на месте. С тех пор голод утратил для него свое значение, и из основного инстинкта перешел во второстепенные. Сырец научился подавлять свои желания. И еще он понял, что для других пища остается основным стимулом к существованию. Тогда он решил подняться выше. В столовой заключенных кормили, в основном, стафилококками. Склад был забит просроченными продуктами, повара часами вываривали гнилое мясо, к обеду давали липкий хлеб в придачу к баланде с заплесневелыми макаронами. Тюремным хлебом можно было стены обмазывать. Он больше похож на глину, чем на продукт питания. Сырец подошел к авторитетному «зэку» и попросил аудиенции. В камере наступило тягостное молчание. Сырец нарушил законы тюремного бытия. К авторитетам так запросто запрещено подходить. За нарушение положено суровое наказание. Казалось, земля сорвется со своей оси, настолько была трудной затянувшаяся пауза.

– Меня бы на пекарню отправить, не могу кислый хлеб даже видеть, в рот не лезет. Вот, посмотрите, какой хлеб я могу испечь, – сказал Сырец и протянул авторитету кусок свежевыпеченного хлеба. Затем повернулся и протянул хлеб другим обитателям барака. По комнате разнесся запах мирной жизни. Заключенные на миг утратили свое перевернутое сознание. На мгновение они стали обычными людьми. Каждый увидел свою картину милого прошлого. Кому-то вспомнились родные лица, давно забытые в лагерных передрягах. Кто-то представил лампу под абажуром, другим почудился запах щей, только что вынутых из печки. Послышался общий шумный вдох – заключенные коллективно вздохнули, тоскуя об утраченной жизни. Вместе со всеми выдохнул воздух Сырец. Ему пригрезилась чудная картина: он увидел Ханну, она на миг появилась с блюдом ватрушек. Местные пацаны любили день, когда Ханна угощала всех, кого встречала на пути, знакомых и незнакомых. Тогда Сырец стеснялся матери, он не понимал, зачем она это делает, но мальчишки с удовольствием поедали бесплатное угощение. Ханна постояла рядом с сыном – и исчезла. В эту минуту Сырец любил своих родителей как никогда, ведь это они научили его печь хлеб, и сейчас он поступал так, как поступали они.

– Откуда это? – рубанул коротким вопросом авторитет. В таких делах нужно рубить сплеча, не резон вести долгие разговоры, положение обязывает. Авторитету ни на секунду нельзя расслабляться. Повсюду глаза и уши. Даже в стенах. Мигом запинают, и с должности снимут, а другого назначат.

– Сам испек, – скромно потупился Сырец, – я умею. Меня мама научила.

– Братва, это же не хлеб, это – настоящее сало, – слабо пискнул заключенный из бендеровцев. В те времена много таких по лагерям чалилось.

– Ласковый хлеб, без изжоги, – кивнул другой с землистым цветом лица, поглаживая себя по животу.

– Надо «хозяину» подсказать, пусть Вована на пекарню посадит, – подсказал авторитету его помощник, в просторечии – «шестерка».

– Сам знаю, – замахнулся на помощника авторитет, – Вован, прямо с утра сядешь на пекарню. У нас у всех язвы от кислого хлеба. У меня пол-желудка отрезали.

Немая сцена, тяжелое оцепенение. На глазах у всех обрушился привычный уклад. Хватило одного наглеца, чтобы вековые лагерные устои разбились вдребезги. Но наглец предлагал сытую жизнь. И лицо у него было невинное, а вид скромный – дескать, братва, хотите быть здоровыми и богатыми? После долгой томительной паузы победил основной инстинкт, все хором кивнули, соглашаясь. Заключенные все делают сообща, в камере не терпят индивидуальностей. Но Вовану разрешили: пусть нарушает устав, лишь бы с хлебом управлялся. Так началась у Сырца новая жизнь. Он стал главным пекарем колонии. У славы быстрые ноги, и вскоре за хлебом стали приезжать из других районов. Следом за славой незаметно потекли дни, недели, годы. Много хлебнул лишений Сырец в той колонии, но всей душой он рвался на свободу. Там его ждала Тамара – он думал, что ждала. С письмами что-то не заладилось. Родители писали редко, иногда от них приходили странные послания. Сырец с трудом разбирал каракули: видимо, отец долго упрашивал кого-нибудь из надежных знакомых, а те, на беду, тоже оказывались малограмотными. От Тамары не было вообще ничего, но он знал, что любимая девушка ждет. А как же иначе, ведь она сама выбрала его когда-то, еще до невзгод, свалившихся на Володю Сырца в расцвете юности.

В пекарне Сырец терял счет дням, он старался забыться в работе: таскал мешки с мукой, замешивал тесто, придумывал разные рецепты, чтобы хлеб был пышным и пахучим. В хлебной сутолоке проходили дни, в колонию Сырец возвращался к ночи, когда заключенные уже подремывали, устав от скуки и безысходности. Он старался не шуметь, украдкой укладывался на свое место и затихал. Он больше не видел снов, не гонялся за облаками и не тосковал по родителям. Володя Сырец отодвинул воспоминания на поздний срок. «Придет время, и я верну свои сны, я все вспомню», – думал он, закрывая глаза. Володя больше не кричал во сне – он тупо и покорно засыпал, повинуясь общему распорядку. И чем больше проходило дней, чем меньше оставалось срока, тем больше уходила в пустоту душа Сырца. Ему удалось избежать погружения в лагерную жизнь, он не нашел общего языка с заключенными, они жили своей жизнью. От него ждали только хлеба. И он выдавал продукцию каждый день, без сбоев и опозданий. День целиком уходил на хлопоты. Сырец отказался от помощников: сам доставал муку, договаривался с хозяйственниками, выписывал накладные, отмеривал, взвешивал, просеивал, замешивал, выпекал – и был счастлив своим одиночеством.

* * *

«Лепестками белых роз наше ложе застелю…», – сказал он и провел пальцем по ее щеке. Наташа поежилась, щекотно, и прижалась к его руке. Ей хотелось прижаться к нему всем телом, чтобы стать с ним одной неделимой частью. «Как же я люблю его, – подумала она, – люблю до нервной дрожи, до обморока, до смерти! Мне кажется, что мое тело слилось с его телом. У нас теперь общий организм. Страшно представить, что когда-нибудь он уйдет. Придется отрывать его с кровью. Нет, я не отпущу его. Никому не отдам! Он всегда будет моим. Всегда!»

– Говори-говори, у тебя здорово получается, – сказала она, целуя его руку. Смуглая кожа от поцелуя слегка заалела. – У тебя красивые руки, как у аристократа.

– А у тебя есть знакомые аристократы? – улыбнулся Семен. Она отметила, что он всего лишь улыбнулся, а не усмехнулся. Его усмешки больно бьют по ее самолюбию.

– Нет, никого не знаю – я не знакома с представителями высшего света, – сказала она, мысленно сожалея о сказанном. У нее плохо выходит с диалогами. С ним лучше молчать, пусть Семен сыплет цитатами, коль ему нравится это занятие, лишь бы не перешел на английский.

– «Я люблю тебя до слез, без ума люблю», – сказал Семен и обнял Наташу, – милая моя, глупая девочка, я люблю тебя. Перестань хныкать и думать о грустном. У нас все будет хорошо, вот увидишь!

– Я не верю, – заплакала Наташа, – не верю. Кругом хаос, кризис, мир рушится, мне плохо, я ничего не понимаю в этой жизни.

– Я тоже мало смыслю в ней, но мы не должны задумываться о пустом, моя девочка, – он гладил ее по щеке, а она целовала его руки, – мы будем строить свою, нашу, общую жизнь. Я буду много работать, очень много и трудно, и я построю тебе дом, большой красивый дом с вишневым садом. Мне очень нравятся одни стихи, послушай, не смейся, это хорошие стихи: «За этот ад, за этот бред, пошли мне сад на старость лет…» Мы с тобой не старые, мы будем еще долго жить, и нам нужен наш дом, нужна наша жизнь. А о жизни вообще – мы не будем думать. Зачем она нам? Пусть другие размышляют о ней. У нас с тобой и без того много дел.

– Семен, я люблю тебя больше, чем самое себя, больше, чем родителей, больше, чем жизнь, мне страшно от моей любви, Семен!

И Наташа заплакала, горько, навзрыд, выливая на его смуглые руки всю горечь неутоленной печали.

– Поплачьте, поплачьте, вам легче станет, Наталья Валентиновна, – сказал Семен, и Наташа улыбнулась. Странно, они лежат, крепко обнявшись, в одной кровати, она целует ему руки, а Семен почему-то перешел на отстраненное «вы». Не хватало, чтобы он заговорил по-английски. О-о, только не это. У Наташи еще в школе не заладилось с иностранными языками.

– Женщинам нужны слезы, они очищают душу от бытовой грязи, – сказал Семен, а Наташа вдруг обрела ясность сознания. Какой ужас, кажется, она опять задремала, находясь при исполнении служебных обязанностей. Таким нелепым образом следователь Коренева совершает процессуальные действия в следственной комнате Крестов. Узнает про сей грех Макеева – убьет! Начальник следственного отдела Макеева – не женщина. Она – столб высокого напряжения с табличкой наперевес: «Не влезай – убьет!». Нет, она даже хуже линии электропередачи, с ней лучше не связываться. И никогда бы ее не видеть – такая во сне приснится, с ума сойти можно. Легко. Завтра же на столе начальника РУВД будет лежать рапорт лейтенанта Кореневой. В этом документе Наташа опишет все свои горести, начиная от безумной начальницы с ее крысиными гонками и заканчивая ранними экскурсиями в Кресты. От резкого пробуждения закружилась голова, чтобы не упасть, Наташа обеими руками схватилась за сиденье стула. Что с ней творится? Подследственный Семен Сырец ее загипнотизировал. Она уже дважды заснула. А до конца допроса осталось тридцать минут.

– Вы устали? – участливо спросил Семен. В его словах вновь послышалась издевка – он шутил над ней, его участие – видимость, ширма, за ними прячется хитрый и коварный человек. Как только он выйдет на свободу, он сразу забудет про нее. Да и кто она такая, чтобы о ней помнить. Наташа Коренева – несчастная юная следовательница с незадавшейся карьерой.

– Нет, спасибо, – буркнула Наташа, – продолжайте.

– Вы бы мне хоть какой-нибудь вопрос задали, Наталья Валентиновна, – сказал Семен, улыбаясь. От его улыбки Наташа скривилась. Несомненно, очаровательный подследственный в совершенстве владеет даром гипноза. Она полностью в его власти. Но, слава Богу, он сидит на привязи, его руки скованы наручниками, стул намертво привинчен к полу, а у нее есть кнопка вызова. Что бы ни случилось, она под присмотром. По первому сигналу мигом примчится конвой и заберет галантного гипнотизера в штрафной изолятор.

– Расскажите, при каких обстоятельствах исчез сотрудник вашей компании, – с трудом выдавила она, вспомнив скучное лицо Макеевой. Начальница следственного отдела на весь район прославилась крутостью нрава: что не по ней, сразу переходит на брань. Ругается тяжело, смрадно, не по-женски. Наташа поморщилась. С Макеевой навсегда покончено, слава Богу. Сегодня последний день, уже завтра мучения закончатся.

– Обстоятельства самые удачные. Да-да, удачные, но для сотрудника компании, не для меня, как видите, – все шире растекался улыбкой Сырец, он откровенно смеялся, а Наташа злилась, едва сдерживая слезы. Все должно быть наоборот, Сырцу положено плакать, а ей улыбаться, ведь это он находится под следствием. Наташа поджала губы, стараясь выглядеть посолиднее – ничего, скоро наступит ее очередь для смеха. Она пыталась утешить себя.

– Что вы имеете в виду? – сказала она, уныло листая страницы уголовного дела. Наташа ничего не видела, слова и буквы сливались в черные отвратительные пятна.

– Вы же все знаете, Наталья Валентиновна. Наверняка за три месяца наизусть выучили это куцее делишко, – он кивнул на страницы, исписанные мелким почерком.

Наташа опустила голову, боясь встретиться с ним взглядом. В коричневатой скрипящей бумаге скрывалась история простая и незамысловатая. Сотрудник компании пошел получать деньги компании. В банк он вошел, а оттуда не вышел. Исчез, испарился, улетучился. Будто его и не было никогда. И все бы ничего, но в банк сотрудника сопровождал директор компании. Сырец Семен Владимирович. Собственной персоной. Гипнотизер-самоучка. Сумма пропала немалая по кризисным меркам. Десять миллионов рублей. Исчезновению сотрудника предшествовали странные обстоятельства. Они изложены в уголовном деле сухим казенным языком: «Установлено, что генеральный директор компании «Интроконтракт» Семен Владимирович Сырец и его подчиненный Илья Аркадьевич Лащ вступили в сговор с целью хищения 10 миллионов рублей, принадлежащих государству и подлежащих перечислению на расчетный счет компании «Интроконтракт», принадлежащей Сырцу. Злоумышленники подделали и представили в компанию документы о смене реквизитов компании «Интроконтракт», после чего Лащ, на основании подложной доверенности, якобы выданной ему генеральным директором компании, подписал с Сырцом дополнительное соглашение к государственному контракту на производство работ, где были указаны сведения о банковском счете компании с новыми реквизитами. Указанным счетом распоряжались только Лащ и Сырец, иные лица непричастны к этому счету. В дальнейшем на этот счет были перечислены государственные средства на сумму десять миллионов рублей». Через два дня после исчезновения Ильи родственники пропавшего гурьбой пришли в милицию и заявили о том, что в исчезновении сотрудника подозревают директора компании. Дескать, он его убил, а похищенные деньги присвоил, чтобы вывезти за границу. Семен Владимирович Сырец был немедленно задержан по подозрению в похищении человека и хищении государственных средств – и помещен в следственный изолятор. А чуть позже Макеева своей властью заставила Наташу возбудить уголовное дело по сто пятой и сто пятьдесят девятой статьям Уголовного кодекса. В следственной комнате вновь всплыло скучное лицо самой отвратительной женщины на свете. Наташа вспомнила доводы начальницы: дескать, такие люди, как Семен Сырец, ни перед чем не остановятся ради достижения цели.

– Какой цели? – не удержалась Наташа от вопроса, нарушив святое корпоративное правило – никогда не перебивать начальницу, когда та находится в пылу процессуальных заблуждений.

– Как это «какой»? – вопросом на вопрос ответила Макеева. – Цель у Сырца одна – нажива! Другой цели у него нет и быть не может. Ради наживы он готов на все. Даже на убийство! Вопросы есть?

И Макеева вывернула наружу кисть руки. Вместо начальственного лица перед Кореневой замаячила широкая мясистая ладонь с горящей кожей. Наташа в ужасе отшатнулась. Ей показалось, что Макеева сейчас схватит ее лицо в горсть и выбросит в окно. С начальством лучше не спорить. В тот день Наташа вынесла постановление о возбуждении уголовного дела по сто пятой статье. Сырец обвинялся в убийстве. И с тех пор она не могла смотреть Семену в глаза. Наташа понимала, что совершила преступление, выписав постановление под давлением Макеевой. Несмотря на юность и отсутствие профессионального опыта, Наташа знала, что Сырец не убивал сотрудника компании. Откуда пришло к ней это знание – она не могла себе объяснить. А доказать мнимую вину Сырца или снять с себя чувство вины за неправедное дело Наташа еще не умела. Она оказалась зажатой в тиски между служебным долгом и личной порядочностью.

– Я не мог убить Илью, он же родственник, мой троюродный брат, его дед был братом моей бабушки, – сказал Семен и наморщил нос, видимо, чтобы удержаться от улыбки.

Евреи не сдают родню. Никогда. У них это в крови. Иудейская религия веками воспитывала приятие преступника в своей среде. Что бы ни сделал еврей из ближнего круга, он всегда прав. Евреи строго соблюдают законы братства и круговой поддержки между собой. «Когда обеднеет у тебя брат твой и продан будет тебе, то не налагай на него работы рабской. А раб твой и рабыня твоя, которые могут быть у тебя, должны быть из народов, которые вокруг вас. От них покупайте раба и рабыню, также и детей поселенцев, водворившихся у вас, можете покупать, и из племени их». В конце каждого седьмого юбилейного года евреи прощают денежные и иные долги ближним и братьям своим и не взыскивают с них. «С иноплеменника взыскивай, а что будет твое у брата твоего – прости». Даже в рост не дают брату, ни хлеба, ни золота. Все даром ему положено отдать. Вернет – хорошо, не вернет, нужно простить долг. Это из Левита, глава двадцать пятая.

– Так почему же родители Ильи заявили на вас? – сказала Наташа и посмотрела ему в глаза. Семен был серьезен. Он смотрел на нее и молчал, в его глазах светилось что-то необычное, что-то такое, чему не было объяснения. Наташа по-своему оценила этот взгляд. Семен Владимирович Сырец всеми силами рвался на свободу. Она тоже мечтала о другой жизни. Оба были скованы по рукам и ногам. Семен сидел в Крестах. Наташа запуталась в процессуальных условностях.

– А бизнес у вас семейный? – сказала она, думая о том, как бы половчее избежать неловкости при упоминании о национальной принадлежности подследственного.

– Вы хотите сказать, что все евреи любят окружать себя родней? – усмехнулся Семен. – Не стесняйтесь, Наталья Валентиновна, в выражениях. Вы отлично разбираетесь в еврейском вопросе, он вам близок, насколько я могу судить. Но я далек от местечкового сентиментализма. Мне кажется, я гораздо выше своей национальности. Меня не трогают все эти разговоры о божественном происхождении моих соплеменников. В моей компании не было разделения на правоверных и неверных. Илью я взял на работу по просьбе отца. Я не смог отказать ему. А Илья исчез, – сказал Семен и снова задумался.

Наташа искоса взглянула на мобильник. До конца допроса оставалось двадцать пять минут.

* * *

Позади оставалась самая страшная жизнь на свете. Володя Сырец возвращался в Ленинград налегке. Всеми помыслами он стремился в будущее. В темном прошлом было всего вперемешку: лагерные побудки, баланда, параша, блатные привычки, уголовный жаргон и смертельная скука. Скука среди уголовников схожа с топором палача. Все догадываются, в какой именно день и час слетит с плеч буйная голова, но изо всех сил стараются оттянуть на неопределенное время этот унизительный процесс. Сырец сознательно вытравлял из себя страшные воспоминания, но в реальности ему было невмоготу, и тогда он заставлял себя жить в придуманном мире.

Вагон изрядно потряхивало на переездах. Изредка колеса отрывали свой бег от рельсов, и тогда казалось, что поезд совершает взлет над землей, чтобы улететь в небо. Володя подумал, что именно так случаются железнодорожные катастрофы. В какой-то миг рельсы ускользают от взбесившихся колес, и в этот миг наступает конец света. Кому-то везет по-крупному, ему удается добраться до пиковой точки с космической скоростью, попав прямым рейсом на седьмое небо.

Но Сырец не собирался в далекое путешествие, искренне уверовав в собственное бессмертие. Если его не покалечили на зоне – значит, он останется живым даже под громадой рухнувшего состава. Но поезд не собирался в пропасть, он летел навстречу судьбе. «Столыпинские» к тому времени отменили. Овеянные легендами и лагерными песнями вагоны списали в утиль. На боевом посту «Столыпина» сменил вагон-ЗАК. Страна изменилась, она стала гораздо раскованнее и свободнее, чем была прежде. Сырец боялся новой жизни – и в то же время всем сердцем стремился попасть в нее. Он летел в будущее, как обычно, головой вперед. Тело его лежало на вагонной полке, а мыслями он уже бродил по Ленинграду.

В путешествии было одно небольшое неудобство. Володя ощущал физиологическое отвращение к самому себе. Как будто не его мчал поезд по направлению к любимому городу. Вместо него в вагоне метался какой-то незнакомый плюгавый оборванец в телогрейке. Не таким уходил на зону Володя Сырец. К судье Невского района он пришел благовоспитанным мальчиком из добропорядочной еврейской семьи, а возвращался на родину настоящим изгоем. Сырец ничего не знал о родных. В последнее время он не получал писем из дома. Его забыли. На зоне многих забывают. Так устроен человеческий организм. Пока человек рядом, его любят. Либо ненавидят. Но стоит ему исчезнуть за колючей проволокой (неважно – по своей или чужой вине), жизнь тут же преподносит оставшимся новые печали – и новые радости. Редко кто вспоминает человека из другой жизни. Именно таким казался себе Сырец. Он был человеком из «другой» жизни. Он не понимал мирных людей, а они шарахались от его вонючей телогрейки. Трудно сосуществовать в одном вагоне двум противоположным мирам. Оба испытывали друг к другу враждебные чувства, но вынуждены были скрывать их, чтобы не напороться ненароком на брань или драку. Сырец закрыл глаза. Он еще не знал, в какую сторону повернет, выйдя из вагона. До душевных судорог ему хотелось увидеть отца и мать, но он знал (хотя и отвергал кощунственную мысль), что в первую очередь он наведается к Тамаре.

Сырец покопался в памяти и вытащил на поверхность самое сладкое воспоминание своей короткой жизни. Это был первый день знакомства с красавицей Тамарой. Они встретились случайно. На танцах. Тогда все сходили с ума от рок-н-ролла. Тамара танцевала его блестяще, извиваясь в сложных пируэтах, она напоминала гибкую юную змейку, такая же тоненькая и изворотливая.

– Знаешь, кто это такая? – сказал двоюродный брат Аркаша Лащ. Они сидели за столиками и наблюдали за танцующими на освещенном «пятачке». На потолке крутился, поблескивая пестрыми огоньками, звездный шар. Из толпы выделялась черноглазая девушка – она знала, что притягивает к себе восхищенные взоры, и изощрялась изо всех сил; изгибалась до пола своим неуловимым телом, затем выпрямлялась и подпрыгивала, захватывая собой все свободное пространство «пятачка». Сырец презрительно цыкнул и отодвинул подальше кружку с мутным пивом. Ему девушка понравилась, но он ни с кем не хотел делить свои чувства.

– Хочешь, познакомлю? – хвастливо заявил Аркаша. Двоюродный братец любил показать форс: дескать, мне все по плечу. И девушки меня слушаются, и в округе все схвачено. Володя Сырец не устоял перед заманчивым предложением. Он молча кивнул, не глядя на Аркашу. Он не хотел давать фору родственнику. Гордость не позволяла. А тот уже свистел в два пальца, подзывая к себе Тамару. Запыхавшаяся девушка высоко подпрыгнула в последнем пируэте и одним прыжком пересекла зал. Она словно взлетела над пьяной толпой. «Как бабочка, – подумал Сырец, с замиранием сердца наблюдая, как опадает на гладкие девичьи колени широкая атласная юбка, – шикарная девочка!». Аркаша завертелся, засвистел, завихлялся, привлекая внимание Тамары, но она видела только Сырца. Уставилась на него круглыми черными глазами и смотрела, не отрываясь, весь вечер. Позже, уже на зоне, Сырец часто вспоминал свой первый вечер с Тамарой. Ничего предосудительного тогда не наблюдалось, не было пьяных, никто не дрался, не дебоширил. Все было тихо и мирно, почти культурно. Аркашка здорово дурил – но это он всегда был таким, с детства.

В тот вечер Сырец с Тамарой не видели никого. Они ощупывали друг друга глазами, словно руками трогали, хоть и не прикасались друг к другу даже рукавами. Аркаша тогда загрустил. Он хотел познакомить Тамару с родственником, чтобы похвастать перед ним своей девушкой, а вышло наоборот – красавица выбрала другого, Сырец оказался удачливее в любовных делах.

Тамара оказалась неутомимой, она словно топила в Сырце свою неутолимую страсть, разжигая его, она снова и снова бродила по узким переулкам и широким проспектам огромной страны под названием «любовь». А потом они побрели вместе, рука об руку, и договорились любить друг друга до самой смерти. Тамара взяла с Сырца слово, что он не будет изменять ей – никогда, ни при каких обстоятельствах. Кто кого любил больше, они не выясняли, любили просто, без объяснений, не задумываясь. Пока Сырца не погубила корпоративная принадлежность к местной шпане. Он не хотел выделяться из массы, был одержим идеей «один за всех, все за одного». Его, как многих в то время, сгубил этот романтический девиз. Но Тамара происходила из той же среды, она понимала, как это важно. Если бы Сырец отделился от общей компании, она бы его разлюбила.

Они еще были так молоды, жизнь в то время казалась тягучей и длинной, как проваренная смола – им хотелось размазать ее по нервам, чтобы на миг почувствовать сладость бытия. И жизнь не осталась в долгу, она вволю дала прикурить. Сырец вместе с компанией загремел на нары, а Тамара получила в награду тяжкую женскую долю. Ей досталось проливать в одиночку безутешные слезы.

Тамарины родители жили где-то на улице Бабушкина. «Она там, она ждет, она любит, – думал Сырец, взбегая по утлым ступенькам хрущевского домика, – а не писала потому, что не хотела пачкаться тюрьмой. Зоной можно замараться. Это глубинная грязь, от нее вовек не отмыться. Она всегда будет сидеть внутри». Володя нажал на кнопку звонка. Тишина. Ни звука. Панельная коробочка домика пугливо притихла, словно затаилась в ожидании нашествия варваров. «Звонок не работает, – рассердился Сырец, – не могла починить. А ведь ждала же, ждала, знаю, чувствовал…». Он толкнул тонкую дверь, та неслышно отворилась. В крохотной прихожей было темно. На вешалке кучно висели какие-то плащи, дождевики, пальто, между вещами и стенкой не пройти, все пространство занято, сквозь рухлядь можно лишь протолкнуться. Сырец прислушался. В комнате негромко звучали металлические голоса. Телевизор. Люди так не разговаривают, слишком монотонные звуки. В кухне зажурчала вода из-под крана. Володя шагнул вперед, раздвигая сохнущее на веревках тряпье. В кухне стояла Тамара, но не прежняя, а другая, расцветшая за прошедшие годы зрелой женской красотой. Перед Сырцом стояла дивная женщина, о какой он даже мечтать не мог на зоне.

– Ты?! – выдохнула она, прижав руку с ножом к груди.

– Я! – сказал Сырец и отнял у Тамары нож. Он разлепил ее руки и прижал к себе. Это о ней он мечтал долгими бессонными ночами, ворочаясь на жесткой лагерной койке. Ему хотелось женской ласки, но не любой, не абы какой. Он думал о Тамаре, вспоминал ее грудь, мысленно ласкал ее ноги, целовал ее всю, трепетную, волнующуюся, беспокойную.

– Ждала? – сказал он, ощущая своим телом ее тело, доверху вливая в себя все ее домашнее тепло.

– Ждала, ждала, – сказала Тамара, и сделала робкую попытку отодвинуться от него, но Сырец не отпустил ее, он еще крепче прижал к себе родное тело любимой женщины.

– Любишь? – строго спросил он, вжимаясь в нее, как в пластилин. Вдруг в кухонную идиллию ворвался посторонний звук. Снова телевизор. Кто-то в ящике неудачно повысил тембр голоса, жестяные децибелы перелетели через тонкие стены, вмешиваясь в объяснения влюбленных.

– Люблю, – пугливо озираясь, сказала Тамара, – отпусти, муж в комнате, телевизор смотрит.

Слово прозвучало. Мир рухнул. В глазах потемнело. Володя больно стукнулся затылком о кухонный шкаф.

– Кто он? – сказал Сырец, потирая ушибленное место. Он был спокоен, его сознание оставалось ясным и чистым, глаза смотрели на Тамару, но видели перед собой лишь сдобное женское тело. «Страданье есть способность тел, и человек есть испытанье боли», – в памяти всплыли строки из забытого стихотворения. Кто написал эти стихи? На зоне гуляли по рукам переписанные мелким почерком чьи-то стихи. Корявые каракули передавали другим душу и чувства неизвестного поэта, заключенные учили их наизусть, чтобы скоротать лагерное время. Чужие чувства пригодились, жизнь нечаянно вылила на Сырца пригоршню прекрасных стихов. Он тоже испытывал себя болью. Ему было больно, нестерпимо больно. Он не утратил способности к страданию: глазам представлялась идеальная женщина, а душа предлагала свое зрелище. Она видела в Тамаре предательство, оно поворачивалось перед Сырцом медленно, слишком медленно, играя на тусклом солнце сверкающими гранями, как огромный сияющий калейдоскоп. И предательство бывает по-своему великолепным. Тамара предала его, она жестоко, больно ранила, но ведь она любит только Сырца. Он знал, что она любит его, другого мужчину Тамара не может любить по определению.

– Аркаша, Лащ, – сказала Тамара и в страхе затихла. Сырец брезгливо передернулся. Она уверена, что он ударит ее. По-другому она не умеет думать. Она ждет удара. Сырец пошатнулся, но удержался на ногах. Он вдруг понял, что это не первое и не последнее предательство в его жизни. Его еще не единожды обманут. Он никого не предавал, а его жестоко и нагло сдали, променяв на сиюминутное удобство.

– Как ты могла? – прошептал Сырец и вдруг почувствовал биение сердца. Сердце рвалось из грудной клетки, оно билось, как проклятое. Он рванул халат на Тамариной груди, прижал к себе жаркое бабье тело и захрипел, переставляя слова и слоги местами, словно на минуту забыл родную русскую речь: «Ты сей-час ста-не-шь мо-, слы-ей-шишь?». Он ощущал в руках дрожь ее тела, слышал звуки тела, в его руках толкалась и пульсировала Тамарина кровь, но он ничего не мог с собой сделать. Он стал животным. Его уже не ничто не могло остановить: ни воспитание, ни религия, ни даже молитва отца. Сырец жаждал отмщения. Он ненавидел предательство всеми фибрами души, он не признавал его, и оно мстило ему любыми формами и методами. Ему казалось, что насилием он избавит себя от нестерпимой боли. В колонии Сырцу довелось узнать много истин, но одну он выучил наизусть, как молитву. У любой боли бывает предел. Часто она становится невыносимой, но человек испытывает себя страданием, лишь бы оставить разум ясным. Человек гнется под напором боли, ведь не каждый способен выдержать пытку жизнью. Но есть те, что выдерживают. Это удел сильных. Каждый миг страдания оседает в человеческой памяти кровавым срезом, а на исходе нож патологоанатома сухо отсчитывает количество оставленных на сердце рубцов, они видны невооруженным взглядом, как годовые кольца на деревьях. Сырец словно обезумел в тесной кухоньке. Он забыл, что там, в соседней комнате находится близкий родственник, почти враг, по совместительству муж Тамары.

Сырец прижал родное тело к себе и ощутил сладость единения с любимой женщиной. Он не мог обмануться – Тамара откликнулась на его объятия, она ждала его, хотела, чувствовала. И вдруг все вокруг куда-то поплыло, ушло ощущение пространства, кухня раздвинула стены, в один миг став объемной и прозрачной, как утренний туман после проливного дождя. Где-то вдалеке перекликались паровозные гудки, будто здоровались друг с другом, слышались звонкие голоса, откуда-то сверху доносилась музыка. Они остались вдвоем. Больше никого не было. Никого. Привычный мир исчез. Они оказались на далекой планете, где не было хрущевских коробочек, серого цвета и унылой жизни. На седьмом небе звучала странная музыка, она была созвучна мелодии, звучавшей все эти годы в обиженной душе Сырца. Тамара больше не сопротивлялась, она отдалась во власть любимого мужчины, ее влажные глаза блестели и переливались загадочными огнями, они смотрели на него с покорностью и восхищением, словно она впервые увидела этого необычного паренька из рабочей слободки. Он хотел унизить ее насилием, но в какой-то миг его тело будто переродилось, он стал другим – прежним, юным и открытым. Сырец стал тем, кем он был у себя в душе. В крохотной кухне Тамариной квартиры Сырец обрел свое настоящее предназначение: с этой минуты он станет отвоевывать у жизни свое право на жизнь, он будет защищать свою собственность любой ценой, даже ценой свободы. Сырец считал Тамару Своей женщиной и никому не хотел отдавать любимую. В самый сладостный миг он почувствовал, как отозвалось на его ласки Тамарино тело, забившись в нежной истоме, видимо, вспомнив его объятия. У человеческого тела есть своя особая память, оно долго помнит прикосновения родных рук. И Сырец остановился, почувствовав облегчение, боль оставила его, он был отмщен. Отныне он всегда будет поступать так, как поступил сегодня, предательство за предательство. Измена за измену. И снова нависла низким потолком темная невзрачная кухня, а в скошенной форточке послышался хулиганский свист, навсегда изгнав из туманного пространства сладкую небесную музыку.

– Ты моя! – сказал Сырец и прислушался, в комнате приглушенно звучали голоса из телевизора.

– Твоя, – согласилась Тамара, продолжая смотреть на него восхищенным взглядом. Сырец смутился. Он посмотрел в окно, лишь бы не видеть влюбленных глаз Тамары. В тот миг, когда она вспомнила его, откликнувшись на огненные ласки, он ее разлюбил. В ее покорности было что-то предательское, то, чего он всегда боялся в женщинах. Но уступать Тамару Сырец никому не хотел, даже двоюродному брату.

– Завтра приду за тобой! – сказал он и вышел за дверь, отметив на прощанье, что в квартире царит глухая и безоговорочная тишина.

Уже на улице Сырец понял, что не любит Тамару, она ему не нужна. Он никогда не сможет ее простить, в одной постели с ними всегда будет лежать Аркаша Лащ.

* * *

Родители оказались живы. Подспудно Володя не ожидал увидеть их, он думал, что их давно нет на этом свете, но дверь открыла Ханна. И снова тоскливо заныло сердце Сырца, подталкиваемое забытыми детскими обидами. Не было любви в глазах матери. Не было.

– Это я! – сказал Володя и прошел в кухню. Соломон Сырец сидел в углу – старый сгорбленный человек, изнуренный молитвами и тоскливым ожиданием смерти. Отец взглянул на сына пустыми глазами. Володя усмехнулся – родители не ждали его. Они давно простились с ним.

– Отец, ты не рад? – сказал Сырец в пустоту. Ответа не последовало. Его затрясло. Он не мог требовать любви от них. Это было выше его сил. Нельзя заставить любить. Родители не понимали собственного сына с момента его рождения. Можно не понимать, не принимать, не хотеть, но при этом любить. Сырец долго молчал, подыскивая подходящие слова, затем негромко произнес: «Я не буду вам в тягость. Я обойдусь!». Они молчали. Вместе с родителями молчал брат Яков, он был заодно с ними. Брат отторгал брата. Повисла напряженная тишина. Сын тяготил родителей своим неожиданным присутствием. Он появился внезапно и стремительно, и, как водится, без приглашения, но он всегда приходил вопреки чужим желаниям, приходил в тот момент, когда его не ждали.

Сырец огляделся по сторонам. В углу кухни притулилась маленькая печка, когда-то давно в ней делали мацу на продажу. У отца было много знакомых евреев, ведь Соломон работал на еврейском кладбище. Отец выковал специальную машинку по своему проекту. И дело пошло. Пекли тайно, прячась, страшась мысли, что откуда ни возьмись нагрянут органы и всех посадят, включая малолетних детей. Печь мацу было весело, все сновали по дому, готовясь к важной процедуре, сообща собирали посуду и замешивали и раскатывали тесто из муки и воды. Потом Ханна стояла у плиты, а дети подхватывали горячие лепешки и раскладывали в аккуратные стопки. Может быть, благодаря маце из детства Володя Сырец выжил в северной колонии, ведь именно тогда он полюбил работать с тестом. Маленькая монополия процветала, но однажды пришел фининспектор и конфисковал самодельную машинку. Кто-то из евреев написал донос на Соломона. Отца не арестовали. Помогла инвалидность. Так закончилась славная эпопея по выпечке мацы.

Сырец заплакал. Слезы текли из него, как вода из переполнившегося сосуда. Ему казалось, что когда-то его самого насильно наполнили слезами и заставили носить тяжкий груз по дорогам жизни. И настал момент, когда он спокойно может вылить невыносимую ношу на печальные души родителей. Он словно говорил им своими слезами: я не виноват, что пришел к вам нечаянно, вы не ждали меня, но я есть, я рядом, я жив и существую. Но его слезы остались незамеченными. В Ленинграде часто бывают наводнения. Люди привыкают к воде. Родители безмолвно переглядывались, ожидая, когда он уйдет. Сырец не выдержал. Он ушел из дома навсегда. В тот день он дал себе слово, что никогда не попросит помощи у родителей, не станет искать у них пристанища, не придет за добрым словом. Пусть все будет, как есть. Он проживет без любви. Все люди хотят любви, а ему она не нужна. Он останется независимым. Его чувства будут принадлежать только ему. И он пошел по улице Бабушкина. Где-то неподалеку его ждала Александровская ферма, там прошло детство Сырца. Он начнет свою жизнь оттуда, с нуля, с самого начала. Сырец долго сидел на старых развалинах на еврейском кладбище. Грот глубоко завалился, где-то внизу журчал ручеек, кладбищенская вода шумно и весело плескалась, напоминая печальному скитальцу о быстротечности жизни. На кладбище повсюду виднелись свежие могилы, многие были подзахоронены. Володя с грустью подумал, что уже никто и никогда не узнает, кто там лежит внизу, в первом слое, но им все равно, а живым и подавно. Сырец легко вскочил на ноги и так же легко забыл о своей грусти. Он хотел жить. Ему нужно было жить. Без любви жить трудно, но возможно.

* * *

На другой стороне Александровской фермы уютными огоньками светилось местное автохозяйство. Володя заглянул в окно, за столами унылыми раскоряками сидели конторские работники. Рабочий день был в разгаре. Ноябрьские вечера в Ленинграде темные и ранние.

– Вам рабочая сила случайно не требуется? – сказал Сырец вместо приветствия, входя в небольшую контору. В помещении слишком яркие лампы, он зажмурился от ослепительного света. Его долго и внимательно рассматривали, словно он явился в автохозяйство прямо с еврейского кладбища. Сырец кивнул, мол, правильно, только что наведался туда, но там невесело, у вас лучше. Нахальный вид пришельца с того света понравился работникам конторы. Но для начала ему предложили самую грязную работу и низкое жалованье, не рассчитывая на успех, до него никто не соглашался на эти условия. Но Володя с радостью взялся за дело. Там видно будет. Со справкой из колонии мало куда примут, а в автохозяйстве он приживется, правда, придется помучиться.

И Сырец принялся осваивать новую профессию. Он снял комнату неподалеку от старого пепелища, родные места, раздавленные гусеницами старого трактора, напоминали Сырцу солнечные дни далекого детства. В тех днях отец был моложе и мудрее, чем сейчас, а Ханна – добрее и терпимее. Все изменилось с тех пор. Родителей не выбирают. Сырец не мучился вопросом, куда привести Тамару: был уверен, что она пойдет за ним на край света. И Тамара пошла, безропотно и покорно поблескивая восхищенными глазами. Она легко оставила Аркадия, словно и не была его женой, не стояла с ним под руку в ЗАГСе, не обменивалась кольцами в присутствии гостей и родственников. Тамара скинула одну брачную шкурку, а взамен обзавелась другой – более надежной, как ей казалось в те первые ночи, когда они с Сырцом свивались телами в один горячий плотный узел. Сырец утолял тоску, ему хотелось любви, но она ускользала от него, предлагая вместо себя другие чувства. В них было много чего намешано, но не было любви, и он набрасывался на Тамару, сжигая ее страсть в котле собственных кипящих желаний. Она никак не могла понять, что это с ним творится, что им руководит – неутолимая страсть или обида вперемешку с местью. Но Сырец не ревновал Тамару. Больше того, он понял, что Тамара и Аркаша его не предавали. Не было с их стороны предательства, не было. Нельзя во всем видеть измену, есть жизнь, есть сиюминутные желания, есть потребности, точно такие же, как есть и пить. И как легко утонуть во всем этом, идя на поводу у собственных амбиций. Они не понимали сути предательства, когда предавали, – оба слишком просты и незатейливы для больших чувств. От осознания собственного превосходства Сырцу стало легче жить и дышать. Он не мог как следует вдохнуть воздух в легкие с той минуты, когда услышал от Тамары, что она замужем. Получив желанную женщину в собственность, Сырец заставил себя принять ситуацию. Он мог спокойно разговаривать с братом, подолгу терпел его присутствие. Тамара сначала стеснялась, затем освоилась, и взяла нужную ноту в общении с мужчинами. Аркаша стал для нее родственником со стороны мужа. Она часто просила его помочь по хозяйству. Сырец усмехался, глядя на них, когда они волокли на пятый этаж «хрущевки» какой-нибудь холодильник или телевизор из Аркашиной квартиры – Тамара любила устраиваться с комфортом. Почти вся мебель переехала следом за ней. Однажды она спросила его: «Почему ты не прогонишь Аркашу?».

– Он мне не мешает, – засмеялся Сырец. Он стоял перед зеркалом и разговаривал с отражением Тамары. Она ему нравилась. Красивая женщина, статная, как английская королева. Тамара была больше его по росту, но он возвышался над ней наподобие монумента. Его выносило наверх превосходство над людьми. Так выносит течением бурной реки утлый обломок плота, пока он не застрянет в стремнине и не перекроет путь большим кораблям.

– Ты не ревнуешь? – сказала она и подошла к зеркалу. Они стояли рядом и смотрели друг на друга в зеркало. Казалось, что разговаривают два манекена.

– Нет, не ревную, – он прищурился, чтобы не видеть боли в ее глазах. Тамара страдала и не скрывала своих чувств. Сырец погладил жену по плечу. В ласке чувствовалась нежность, но это была нежность к домашнему животному, так гладят кошек. Или птиц.

– А-а, – произнесла она, чтобы нарушить тишину. И вновь повисла пауза. Тишина бывает разной, странной и непонятной, пугающей и страшной. Эта тишина пугала своей неопределенностью. Тамара уже знала, что Сырец не любит ее.

– У меня будет ребенок, – сказала она после долгого молчания.

– Это хорошо, – хмыкнул Сырец. Он не стал спрашивать про сроки, женщины умеют подтасовывать факты. Они любят дурачить мужчин ложными беременностями. Главное, не придавать женским словам значения.

– Что хорошего? – взорвалась Тамара. – Ты же не хочешь этого ребенка? Ты стал равнодушен ко мне…

Сырец медленно повернулся на пятках и посмотрел ей в глаза. Она не врет. Она скоро родит. Он еще не знал, хочет ли он ребенка от нее. Не знал. Он смотрел на Тамару и не видел ее, он погрузился в застарелую тоску. Его тоже не хотели и не ждали в семье. Соломон и Ханна до сих пор не решили, как относиться к присутствию на земле собственного сына. Они так и не позволили себе полюбить его. Сырец боялся нарушить тишину. Словами можно все испортить. И тогда прошлое догонит его. И старая история вновь всплывет на поверхность.

– Я люблю детей, и я хочу этого ребенка! – сказал Сырец неожиданно твердым голосом. Он почувствовал, как самый неосязаемый орган чувств превращается в металл, твердея и застывая в воздухе. Голос дрожал и переливался густым тембром, он был натянут, как струна. Сырец говорил эти слова для себя. Он хотел убедить себя в том, что он не повторит ошибку своих родителей.

– Правда? – выдохнула Тамара и бросилась ему на грудь.

«Правда, правда», – подумал он и молча отстранил ее, ему не хотелось прикасаться к ней. Он еще не решил, как ему жить и что он будет делать дальше, но он очень хотел, чтобы будущий ребенок появился на свет.

В автохозяйстве пришлось порядком помучиться. Сырец работал на побегушках: убирал двор, чистил канавы, мыл и разгружал, таскал канистры, заправлял грузовики, подметал в кузовах. Работы было много. Сырец старался быть незаменимым. Ему нравилось быть полезным.

Водителям понравился шустрый паренек. Особенно он приглянулся старому дальнобойщику, в автохозяйстве все уважали его и звали Семенычем. Заядлого коммуниста Семеныча горячо интересовал сугубо национальный вопрос.

– Мазл-тов, Вован, а скажи мне, парень, корни-то у тебя еврейские? – ехидно осведомился Семеныч, завидев поблизости компанию шоферов. Те прислушивались, предвкушая хорошую заварушку. Шоферов хлебом не корми, дай поучаствовать в политическом диспуте.

– И не только корни, Семеныч, но и ствол, и стебель, и крона – все у меня еврейское! – воскликнул Сырец с непритворной радостью. В эту минуту он гордился своей принадлежностью к нации, столь нелюбимой и погоняемой во всех временах и народах. Внутри себя он стыдился своего еврейства, но стоило кому-либо оскорбить его, назвав мерзким словом «жиденыш», он тут же бросался в драку. Сырец не задумывался, почему он дерется и кого защищает в эту минуту. Это совершалось помимо его воли.

Семеныч затряс седой головой от восторга и засмеялся. Ему понравился ответ шустрого еврейчика. Слова прозвучали искренне: парень не отказывался от своей нации, не брезговал своими корнями – видимо, не боится, что его отвергнут в коллективе по национальным мотивам.

– А как же ты в шофера-то пошел? – отсмеявшись, спросил Семеныч, поглядывая на куривших невдалеке дальнобойщиков, дескать, профессия наша трудная, а хлеб у нас горький, соленый, иногда, бывает, и кровью сдобренный.

– А чтоб ты спрашивал у меня чаще, Семеныч! – еще радостнее воскликнул Сырец, вызвав шквал мужского хохота, чем навсегда заслужил почет и уважение в суровом мужском коллективе.

Семеныч оценил мужество Сырца и взял его под свое крыло: потихоньку от всех раскрывал ему секреты автомобильных внутренностей, привил любовь к запаху бензина. Исподволь Семеныч внушал Сырцу уважение к машине, наставляя ученика главным истинам, чтобы тот никогда не зависел от страстного желания увеличить скорость. Скоростью нужно уметь управлять, равно как и своими страстями. Сырец не отходил от Семеныча: он преданно смотрел ему в глаза, охотно бегал по его поручениям, иногда тайком отрабатывал смену в мастерской вместо Семеныча. Тот сильно уставал, уже собирался на пенсию и часто просил Сырца немного поработать вместо него. Сырец помогал Семенычу и думал об отце. Ему хотелось быть рядом с Соломоном, но жизнь распорядилась иначе. Его учил жизни чужой человек, и он стал для Сырца роднее отца. Вскоре Володя освоил шоферскую профессию, и уже весной получил права. Сырец был уверен, что скоро настанет день, когда из разнорабочего с метлой он вырастет в профессионального водителя. А там большие перспективы и неплохие заработки, дальнобои, грузы, премии, и, как результат, новая квартира, просторная и светлая, а не серо-унылая «хмарь-хрущевка». «Красивая женщина должна жить в роскошной квартире», – думал Сырец и морщился, передергиваясь. Он больше не любил Тамару. Сырец не собирался бросать ее, но, задумываясь о будущем, почему-то морщился и дергался. В его мечтах не было места красавице Тамаре. Странно, но он забывал про нее в своих грезах. Фантастические сады оставались пустынными, там не было людей, лишь изредка в них пробегал стройный мальчик, тонкий, как тростинка, хрупкий, как стебелек.

В хрустальные мечты грубо вмешивалась жизнь, заставляя выполнять жесткие требования. Однажды Семеныч разболелся, расхворался и загрустил.

– Руки что-то ломит, – сказал Семеныч, уводя взгляд в сторону.

Сырец соболезнующе кивнул, дескать, это к непогоде. В Ленинграде у всех кости нездоровы, климат здесь не тот.

– Ты, Вован, небось, хочешь за руль? – сказал Семеныч и приподнял подбородок Сырца скрюченным пальцем. Теперь они смотрели друг на друга прямо, не отрываясь. Сырец знал истинную подоплеку слов Семеныча. Со справкой из колонии в автохозяйстве руль не дадут. Судимым дорога на дальнобой закрыта – материальная ответственность. А порулить хочется. Глаза Сырца подтверждали искренность тайных желаний.

– Меня в парторги зовут, не хотят отпускать на пенсию, – признался Семеныч с изрядной долей гордости. Он был горд собой. Своей работой Семеныч заслужил право на долгий срок в автохозяйстве. Его не прогоняют, как других, на пенсию, дескать, с глаз долой, из сердца вон. Люди уважают Семеныча, а это дорогого стоит.

– Надо соглашаться, – сказал Сырец, изнывая от нетерпения. Ему хотелось знать, что скажет Семеныч о нем, о его дальнейшей судьбе. Неужели оставит Сырца с метлой в руках, лишив последней надежды.

– Ты вот что, Вован, сходи к родителям, попроси у них справку с места жительства, без этого никак, без справки не пропустят тебя в шофера, – сказал Семеныч и вновь увел глаза вбок, он понимал, как трудно Сырцу решиться пойти на поклон родителям.

– Схожу, Семеныч, обязательно схожу, – наигранно весело выкрикнул Сырец.

Он непременно сходит, небось, не согнется от поклона. Родители сделают ему справку. Они не откажутся от родного сына, Сырцы – люди богобоязненные, религиозные.

– Тебе сколько стукнуло? – поинтересовался Семеныч, пытаясь согнуть негнущиеся пальцы на заскорузлых ладонях.

– Двадцать два, – хмыкнул Сырец и удивился. Ему казалось, что он прожил на свете целых сто лет. А ему всего-то двадцать два года.

– По виду тебе и семнадцати не дашь, – посетовал Семеныч, – слишком ты миловидный для твоих лет. Но наши поверят моему слову. Целый парторг рекомендует человека.

Семеныч даже крякнул от осознания собственной значительности. До сих пор он не воспринимал себя как должностное лицо. И первый опыт прошел удачно. Официально Семеныч еще не перешел в другой статус, а уже распоряжается чужими судьбами. Сырец посмотрел на серое небо. Ни просвета, ни трещинки, все небо плотно законопачено промозглыми тучами. И вдруг среди кромешной пелены мрака проглянуло солнце: скромный, но игривый лучик вырвался из долгого плена и заплясал по серому городу тоненькими лукавыми ножками. Сырец засмеялся, глядя на веселого попрыгунчика. Его мечта сбылась, его приняли в приличное общество, скоро он станет полноправным человеком, получит паспорт и трудовую книжку. Он будет как все. В этом городе. В этой стране.

– А с женой у тебя как? Ладите? – спросил Семеныч, прервав ликующие мысли Сырца на самом интересном месте.

– Д-да, поладили, ей скоро рожать, – сказал Сырец и вздохнул, ему не стоялось на месте. Он подпрыгивал возле Семеныча, как юный жеребенок, спешащий вырваться из тесной конюшни. Семеныч подкрутил седой ус и хмыкнул, дескать, беги, парень, доставай справку. Старый водитель знал настоящую цену своим словам. Без его рекомендации не видать Сырцу баранки. Отдел кадров не пропустит ранее судимого по сто восьмой статье на дальнобой. Туда пускают только положительных людей, с хорошими характеристиками, справками с места жительства, не пьющих, женатых.

Соломон не удивился, увидев сына. Он ждал его, думал, что Сырец придет раньше – ему не обойтись в большом городе без родительской опеки.

– Отец, мне нужна характеристика с места жительства, на меня и на вас, меня берут на хорошую работу, – сказал Сырец и подсел ближе к Соломону. Тот совсем состарился, ссохся, только кожа да кости да культя в придачу.

– Лова, какая у тебя будет работа? – сказал Соломон, недоверчиво глядя на сына.

– Водителем меня берут, дальнобойщиком, – Володя улыбнулся отцу. Ему хотелось обнять Соломона, но он стеснялся, не желая обнажать свои чувства перед отцом и самим собой.

Отец отвернулся. Ему не нравилась профессия шофера. Не такая работа нужна его сыну. Эта работа для эгоистов.

– Я не дам тебе справки, Лова, – сказал Соломон Сырец и заворочался в своем углу, подзывая к себе Ханну. Он уже не мог обходиться без ее помощи.

– Но почему, отец? – сказал Сырец, пытаясь сдержаться, чтобы не закричать. Ему было жаль отца. Он совсем сдал, он почти покойник.

– Ты не справишься, Лова, эта работа не для тебя. – сказал отец судейским голосом. Соломон объявил свой приговор. И Сырец понял, что приговор обжалованию не подлежит. Отец не сдаст своих позиций, если сказал слово, то не отступится от него. И Сырец ушел из дома в третий раз. Он шел по ночному городу и плакал. Сырец знал, что плачет в последний раз. Он плакал о несостоявшейся жизни в самом ее начале. Он снова стал изгоем, на сей раз по вине отца. И в первый раз его погнало на нары неприятие родителей. Все из-за них, в его разбитой жизни виноваты Соломон и Ханна. Они не имели права иметь детей. Жестокая мысль ужаснула Сырца. Он остановился. Скоро у него будет ребенок. Сын. Сырец знал, что родится мальчик. Он назовет его Семеном, в честь Семеныча. Он не должен плохо думать о родителях. Они ни в чем не виноваты. Так сложилась жизнь. Сырец справится с ней. Все будет так, как он захочет. И слезы остановили свое течение. Плакать было нечем и незачем. Сырец сам выбрал свой путь. И сам выберется из беды.

Семеныч не удивился. Старого шофера трудно чем-либо удивить. Слишком много километров намотано на мозг, слишком много мыслей передумано за долгую жизнь.

– Ты ведь у отца был прописан до «отсидки»? – скупо осведомился Семеныч. Он знал ответ на свой вопрос, а спросил потому, что в таких случаях положено задавать дополнительные вопросы.

– Д-да, – выдавил из себя Сырец. Его жгла обида. Она сидела в нем глубоко, гораздо глубже, чем он думал. Впредь он будет избегать расспросов о родне. Зачем бередить не затянувшуюся рану? Слишком больно.

– Я пропишу тебя в своей квартире по твоей справке из колонии, – безапелляционным тоном заявил Семеныч. – Понимаешь, кадрам нужен фактический документ в том, что ты благонадежный. У нас с этим строго, сам знаешь!

Володя Сырец знал, что с него строго спросят за эту самую благонадежность. В этом он не сомневался, равно, как и в том, что он гарантирует ее без всяких справок. Семеныч выполнил свое обещание, Сырец получил паспорт со штампом. Отныне он навсегда был отлучен от родительского дома, о чем свидетельствовала выписка из паспортного стола. Пока Сырец решал кадровые вопросы, получал справки, выписывался и прописывался, бегал по жилконторам и паспортным столам, Тамара родила. В роддом она уехала сама, Сырец узнал об этом от Аркаши.

– Тома в роддоме, – сказал брат, увидев в дверях Сырца. Володя передернулся при виде Аркаши. Счастливое известие исходило от неприятного ему человека. И все равно новость была радостной, ничто не могло испортить ее. Даже двоюродный брат.

– Родила? – сухо поинтересовался Сырец, осторожно обходя Аркашу, лишь бы не задеть его плечом.

– Родила, – прошептал Аркаша, бледнея, – мальчика. У них все хорошо. Я пришел за одеялом.

– Я сам отнесу, спасибо, – сказал Володя, размышляя, как бы отделаться от навязчивого гонца.

– Я поздравляю тебя, вас, всех, – пробормотал Аркаша, сгибаясь дугой. Он был значительно выше Володи, но в его присутствии всегда горбился, стараясь выглядеть ниже своего роста.

– Спасибо, – хмыкнул Сырец.

Он бы не хотел оказаться на Аркашином месте. На свете ничего не бывает хуже чужого места. Лучше всегда оставаться на своем, привычном, устоявшемся. Аркаша ушел, зло хлопнув дверью. На него это не похоже – он всегда ровен и покладист. Его равновесие подкосил новорожденный мальчик, ведь он появился не у него. А разлучник Сырец ликовал, с появлением ребенка его жизненная планка резко рванула вверх. Благодаря хлопотам и рекомендации Семеныча, Сырца взяли на водительскую ставку, ему доверили машину Семеныча, он был прописан в квартире Семеныча. Теперь у него есть сын Семен. Сын сделал отца счастливым. Сырец поклялся, что все сделает для мальчика, даже невозможное. Он даст ему самое лучшее будущее, какого не было даже у принца Альберта. Володя положил в сумку пеленки и одеяльца, загодя приготовленные Тамарой, и пошел за сыном. Он шел по городу, и душа его пела. Сырец забыл свои прежние горести, он был счастлив. У него началась новая жизнь. Он любил своего сына, как никого и никогда не любил.

* * *

Жизнь наладилась. Володя Сырец не работал, как все нормальные люди, он вкалывал. В автохозяйстве недоумевали, откуда берутся силы в тщедушном на вид пареньке, но Володя не обращал внимания на косые взгляды. Ему было ради кого жить. В роддоме он получил в подарок маленький живой комочек с крохотным личиком. Взяв трепещущий кулечек из рук санитарки, Сырец ощутил сначала умиление, а потом прилив небывалого счастья – оно хлынуло из него, как вода из плотины. Только сейчас Сырец понял, зачем он появился на свет. Ради сына.

Тамара взглянула на него и ужаснулась. Ни благодарности в глазах, ни нежности во взгляде, ничего. Он остался равнодушным и пустым, словно перед ним стояла чужая незнакомая женщина, а не мать его ребенка. И чем больше он вкладывал в благосостояние семьи, тем дальше они отдалялись друг от друга. Но при этом Тамаре казалось, что он не отпустит ее, если она сбежит, он убьет ее. Отыщет ее на другом краю земли и убьет. Тамара боялась мужа, но внешне оставалась прежней, будто ничего между ними не происходило. А между ними и впрямь ничего не происходило. Они стали чужими.

Часто заходил Аркаша. Сырец не прогонял его, тем более что двоюродный брат был единственной ниточкой, связывающей его с забытой родней. Аркаша приносил новости еврейского клана, пересказывал, кто и на ком женился, кто к кому посватался, кто куда устроился. Но ни разу он не передал привет от Соломона и Ханны. Родители хранили стоическое молчание. Вместе с ними молчал и брат Яков. Он был заодно с родителями. Сырец слушал Аркашины рассказы и ухмылялся. Он рисовал в своем воображении красивую картину: скоро подрастет Семен, и они отправятся на прогулку, он будет держать сына за руку, а по дороге зайдут в гости к Соломону. Дед обрадуется внуку, ведь, если верить Аркаше, Яков до сих пор не обзавелся семьей. Картина получалась достойной и идиллической, но в реальности было все наоборот. Аркаша действовал Сырцу на нервы своим нытьем, Тамара раздражала своим присутствием, а вместе они выглядели идеальной парой. Сырец втайне наблюдал за ними и думал, что ведь могло быть все иначе. Жили бы они и жили без Володи Сырца, долго и счастливо, – но он тут же себя мысленно одергивал. Не могло быть по-другому. Тогда бы не было Семена. А без Семена Сырцу не жить. Семен – «пшат», смысл всех смыслов. И Сырец уходил к ребенку, оставляя Тамару с Аркашей наедине. Он был уверен, что они злятся, что он уходит. Но он всегда уходил от них.

Однажды Аркаша засиделся в гостях допоздна. Сырец вышел на кухню с Семеном на руках. На часах было двенадцать ночи.

– Вова, а ты здорово поднялся, – похвалил брата Аркаша, – тебе крупно повезло с работой.

– Это работе повезло со мной, – натянуто засмеялся Сырец, – она таких, как я, любит.

Тамара засуетилась, засновала по кухне, накрывая на стол, вытащила из закромов лучшие чашки и тарелки. В кои-то веки мужчины разговорились.

– А что ты делаешь в своем автохозяйстве? – спросил Аркаша тоскующим голосом.

Сырец догадывался, откуда ветер подул. Аркаша давно сидел без работы. Он подыскивал себе «приличную должность», но никакая работа его не устраивала. Все было не по нему. Аркаша хотел чего-то особенного, престижного, комфортного и, само собой, денежного. Пока Сырец отбывал срок, братец окончил институт пищевой промышленности.

– Баранку кручу, – сказал Сырец и подбросил к потолку Семена. Мальчик не заплакал, он падал вниз головой вперед, совсем не трепеща от страха. «В меня пошел, моя порода», – с гордостью подумал Володя и на лету подхватил сына.

– За баранку столько не платят, – задумался Аркаша. – Нет, я не завидую тебе, напротив, я рад за вас. Вы так быстро поднялись, все наши с ума сходят от зависти.

– Подождите, скоро мы еще лучше заживем, – загадочным тоном сказал Сырец, играя с сыном.

– Неужели простые дальнобойщики хорошо получают? – продолжал допытываться Аркаша. – Может быть, мне тоже устроиться в твое автохозяйство?

– Там для таких, как ты, места нет, все заняты, – сказал Сырец, поглядывая на Тамару.

Что-то в ее выражении лица заставило его задуматься. Неужели она нарочно подстроила ситуацию, чтобы помочь Аркаше? Кажется, он просится на работу, а она молчаливо поддерживает его просьбу. Может, они тайно сошлись? Былое вспомнили.

– Аркаша, тебе не понравится в гараже, там все не так просто, – сказал Сырец, убеждаясь в своей правоте. Да, они сговорились. Хотя ничего плохого в их сговоре не было. Тамара решила помочь родственнику мужа, тот давно без работы, без денег, взрослый парень, а сидит на шее у престарелых родителей. У евреев принято помогать родне.

– У тебя же получилось, – буркнул Аркаша, явно намекая на Володину судимость, дескать, ты и на зоне побывал, а ведь прижился в шоферах, и доволен жизнью.

– Скоро меня начальником колонны должны назначить, Аркаша, там посмотрим, – сказал Сырец, сурово взглянув на Тамару, разболтала всему свету про будущее назначение раньше времени, – а пока в колонне все вакансии заняты. Ребятам не понравится, если я «своего» притащу. Там такие номера не проходят.

– Боятся чужих, как бы в ОБХСС не сдали, а то еще прихватят за левые рейсы, – деланно засмеялся Аркаша.

– Чужаков нигде не любят, – спокойно возразил Сырец, внутренне наливаясь гневом. Аркаша во всем видел криминальную подоплеку. Такая у него натура.

– Хочешь сказать, что ты никогда не ходишь в рейсы с левым грузом? – распалился Аркаша.

В углу испуганно нахохлилась Тамара. Она переживала за Семена. Мальчик притих на руках отца. Ему давно пора спать, а он участвует в конфликте взрослых.

– Хожу, езжу, куда деваться, – хмыкнул Сырец, – но ничего с этого не имею. Привез-отвез-выгрузил, все молча, без слов. А в дела ребят не лезу. У нас народ горячий, бывалый, Аркаша, тебе нас не понять, – сказал Сырец, с трудом сдерживаясь. Тамара почувствовала, что ситуация накалилась: подошла к столу и принялась греметь посудой. Аркаша понял намек, резко вскочил со стула и метнулся в прихожую. Послышался стук, дверь захлопнулась.

– Дай мне Семена, – сказала Тамара, протягивая руки. Мальчик еще крепче прижался к отцу, обхватив его ручонками за шею.

– Не дам, сам уложу, иди спать, – сказал Сырец, брезгливо дернув плечом. Он был уверен, что Тамара сознательно устроила сегодняшнюю встречу – решила вмешаться в мужские отношения. Впрочем, объясняться с женой он не стал, дождался, когда она уйдет в комнату. Сырец погладил ребенка по голове. «Мой сын! Никому не отдам!» – привычно подумал он и пошел укладывать Семена в кроватку. Тамара притаилась: кажется, она не спала, ожидая продолжения вечерней беседы. Но продолжения не последовало. Сырец уложил Семена и ушел в кухню. Он составил стулья и кое-как устроился на временном ложе. Он больше не мог видеть Тамару, не мог слышать ее запах, не переносил звук ее дыхания. Все в ней раздражало его. Так долго не могло продолжаться, но у Сырца не было выхода. Ведь вместе с Тамарой из его жизни исчезнет Семен. Он даже в мыслях не мог допустить подобной возможности. Семен останется с ним навсегда.

* * *

В конторе автохозяйства было тепло и уютно, ярко светились круглые лампы на столах служащих, в углу белела дверь с небольшой табличкой: «ПАРТОРГ». Буквы на ней были выведены крупно и жирно, они выделялись на светлом фоне черной тучностью. Как экзотические тараканы. Аркаша вошел в помещение, безмолвно кивнул присутствующим и неспешно направился к двери с вывеской. Его никто не остановил. Аркаша имел вполне презентабельную внешность: высокий, интеллигентный, в очках. Служащие не обратили на посетителя внимания – много разных лиц по партийным делам ходят, все они вполне представительные с виду.

Семеныч сидел за столом и читал газету. По радио передавали утреннюю гимнастику. Рабочий день едва начался. Увидев раннего гостя, Семеныч отложил газету в сторону – мало ли, вдруг это проверка из райкома.

– Доброе утро, – начал посетитель.

– Вы проверяющий? – строгим голосом спросил Семеныч, он действовал по принципу: главное, построже с ними – они сами всего боятся, эти проверяющие.

– Нет, что вы, я по личному, нет, скорее, по служебному делу, – скороговоркой, сбиваясь, зачастил Аркаша и вдруг замолчал, окончательно сбившись.

– По служебному – это не ко мне, это к директору, значит, – обрадовался Семеныч, сбрасывая тяжелый груз ответственности с плеч, – у меня общественные интересы, партийные, а служебные – это не по моей части.

– По вашей, по вашей, – сказал Аркаша и уставился на Семеныча немигающим взглядом. Тот вконец расстроился и с трудом вылез из-за стола, проклиная свою склонность к обжорству – совсем располнел на партийной должности, еле в кабинет вмещается.

– Тогда приступайте, – предложил Семеныч, разминая негнущиеся колени. Артрит, подагра и ревматизм – неразлучные спутницы старого шофера.

– Ваш сотрудник Сырец – наглый преступник, – сказал Аркаша, не глядя на Семеныча, – он сам ездит с левыми грузами, а когда замещает начальника автоколонны, то отправляет в незаконные командировки других водителей, а всю выручку они делят пополам. Если вы меня выдадите ему, я напишу на вас жалобу генеральному секретарю КПСС. Сырец не знает, что я знаю. Он сейчас в рейсе. Если вы не примете меры, вас всех посадят.

На последнем слове Аркаша легко поднялся и так же легко метнулся к двери. Семеныч не успел и слова сказать, как хлопнула дверь, ранний посетитель исчез. Семеныч растерянно оглянулся. Зима. Раннее утро. По радио передают легкую музыку. Утренняя гимнастика закончилась. Семеныч стукнул кулаком по столу. Тихо выругался и покачал головой. Не помогло. Он присел на край стола и схватился за сердце, нажимая на кнопку селекторной связи.

– Наташа, принеси мне валидол и узнай, когда возвращается из рейса Сырец. Да, и еще, принеси мне все накладные за текущий год, – он с облегчением отпустил кнопку.

Руки судорожно пробежались по столу, нашли что-то твердое, осязаемое. Семеныч долго смотрел на предмет, не понимая, что у него в руках, затем догадался – карандаш. С шумным вздохом почесал карандашом густую бровь. Принесли кипу бумаг. Семеныч принялся дотошно изучать накладные, сопоставлял даты и время, выверял номера и тарифы, делал выписки, наконец, нарисовал какую-то таблицу и заметно повеселел. Через полчаса ему принесли из столовой обед. В кабинете вкусно запахло наваристыми кислыми щами.

Через два дня Сырец вернулся из рейса. Он вбежал в контору с подарками. Володя всегда возвращался из рейса с приятными сюрпризами для конторских служащих. Его обожали секретарши и бухгалтерши всех возрастов и поколений, но в этот раз никто не завизжал от восторга, увидев в дверях радостную физиономию Сырца. Он опешил от сухого приема, растерянно поздоровался, неловко растопырив по сторонам охапку пакетов.

– Сырец, зайдите к Семенычу, – сухо сказала Наташа, главная любимица Сырца, – он вас ждет.

– Меня ждет? – удивился Володя, роняя пакеты на пол.

– Вас, – подтвердила Наташа, чем еще больше удивила его – они всегда были на «ты».

Сырец робко постучался в дверь с табличкой. Ему не понравился Наташин тон и общая обстановка в конторе.

– Семеныч, это я! – настороженно произнес Сырец свое привычное приветствие.

– А-а, входи, входи, Сырец, – откликнулся Семеныч нарочито грубым тоном. Сырец запнулся на пороге. Сердце гулко ухнуло и укатилось вниз. Что-то произошло, но что? Что могло произойти за три недолгих дня? Какая-нибудь нелепость, глупость, не иначе.

– Ты вот что, Вован, садись и пиши заявление на увольнение, – сказал Семеныч, подпихивая Сырцу лист бумаги.

– Семеныч, да ты что, я не буду ничего писать, объясни, что случилось? – воскликнул Сырец и оттолкнул руку старика. Листок упал на пол, они бросились поднимать, ударились лбами, разъехались в стороны, затем медленно поднялись с колен, тяжело дыша. Долго смотрели друг на друга.

– Ты мне не мозоль глаза, не мозоль, – пророкотал Семеныч, – сам виноват. БХСС за собой привел. Ты к чему людей приучаешь, к левотне? В тюрьму людей загнать хочешь, сам еще вдоволь не насиделся? Я попросил тебя временно поработать за начальника автоколонны, пока он в отпуске, а ты что там вытворяешь? Я же к тебе всегда по-хорошему относился, по-человечески, а ты сразу за наживой погнался. Мы думали в перспективе тебя рекомендовать на должность начальника автоколонны.

– Семеныч, не я придумал левотню, и не мне ее отменять. Я не имею отношения к ОБХСС. Меня оговорили! Посмотри все накладные, там видно, кто, куда и когда ездил, а у меня все чисто. Я не мог тебя подвести, Семеныч. Зря ты на меня наезжаешь, – сказал Сырец, сжимая в руках шариковую ручку. Послышался хруст. Обломки ручки посыпались на пол. Семеныч подавленно смотрел в окно. За окном ярко светило солнце и тихо падал снег. Золотистые лучи яростно плясали по столешнице и стенам, словно издеваясь над стариком.

– Я верю тебе, Вован, верю, но на тебя поступил сигнал. Может, ты кому-то перешел дорогу. Если ты не уйдешь от нас, тебя сожрут, и ты снова попадешь на нары, – глухим тоскливым голосом сказал Семеныч.

Он не говорил, он почти выл от безысходности, его раздирали в клочья людские противоречия.

– Но почему, Семеныч? – спросил Сырец, заранее зная ответ на свой вопрос. – Сейчас не сталинские времена, они давно закончились.

– Сталинские времена никогда не кончатся, сучонок, – прошипел Семеныч, но Сырец не обиделся, понимая, что старик нарочно наращивает злобу, чтобы после не травить себя угрызениями совести, – они всегда с нами. Сталин в каждом из нас, во мне, в них, даже в тебе. Он живет в нас, а мы в нем. Мы такие же, как он. Тебя сожрут с потрохами потому, что ты еврей. По таким делам сейчас всех жидов берут. По валютным делам, директоров универсамов, всех хозяйственников, слыхал ведь, слыхал?

Сырец отрицательно покачал головой. Он еще не слышал о новом поветрии. Он ничего не нарушал. Он никого не посылал в запретные командировки. Водители колонны ездили куда-то сами, они, бывало, отпрашивались у него, чтобы перевезти левый груз, но он не мог им отказать. Это было их личное время. Сырца не брали «в круг», понимая, что он не так давно вернулся из мест лишения свободы. С его анкетой легко можно было сгореть. И он сгорел! На ровном месте.

– Семеныч, но… – Сырец запнулся, соображая, как бы правильнее оформить мысль, чтобы позже не сожалеть о сказанных словах.

– Молчи уж, и так тошно, – отмахнулся от него Семеныч, – пиши заявление и беги отсюда бегом, сынок, пока не поймали. Тебя же легко подставить – твои ребята «прокололись» по всем накладным, а ты как исполняющий обязанности начальника автоколонны по закону несешь за них ответственность. Любой из водителей может свалить на тебя все грехи. Пиши!

Семеныч подтолкнул Сырцу новый лист бумаги. Володя огляделся, нашел новую ручку и быстро написал заявление. Уходя, он оглянулся. Семеныч по-прежнему смотрел в окно.

– Семеныч, спасибо за все! – сказал Сырец, обмирая от желания обнять старика. Ему казалось, что он видит Семеныча в последний раз. Не переживет старый шофер тяжелой нравственной передряги.

– Да иди уже! – яростно прошипел Семеныч. Дверь захлопнулась. Сырец вручил женщинам пакеты и отправился на еврейское кладбище. Его всегда тянуло туда в минуты отчаяния. Там ему хорошо думалось, на развалинах.

* * *

Семену только полтора года. У него ясное лицо, золотистые волосы, голубые глаза и ничего еврейского. Сырец не мог надышаться сыном: когда он брал его на руки и подбрасывал вверх, ему казалось, что сын летит вниз только за тем, чтобы обнять его как можно крепче. Взаимная привязанность отца и ребенка была настолько очевидной, что Тамара часто рыдала, когда оставалась одна, хотя старалась не показывать мужу своих слез. Она ревновала Сырца к ребенку. Ей казалось, что Семен разъединил мужа и жену, появление третьего нарушило общность двоих, без него семья удержалась бы на плаву еще некоторое время. Потом, чуть позже, любой ребенок стал бы для семьи основой, цементом. А этот ангел разрушил их и без того хрупкий союз. Тамара долго собиралась с духом, чтобы объявить Сырцу о своем решении, но не могла переступить через себя. Ведь она тоже любила сына, но не столь истово, как Сырец. Однажды она поняла, что больше не может существовать в безвременье. Ей нужны были перемены. Она хотела жить, хотела тепла, ласки, нормального женского счастья. Тамара была полна любовью, но Сырец больше не любил жену. Они давно жили порознь.

Многие переживают тяжелые времена годами, но Тамара устала от ожидания, она мучилась, часто плакала по ночам в подушку. Иногда ей хотелось разреветься днем, прямо на людях. Она ощущала себя раненой самкой, у которой жестокие охотники убили самца. Тамара тосковала, как овдовевшая лисица. Пока Сырец горевал на еврейском кладбище, оплакивая утраченные иллюзии, Тамара собирала немудреные пожитки. Хлопнула дверь. Она вздрогнула и приготовилась к битве. Но это был Аркаша Лащ. У него был свой ключ от квартиры. Он часто помогал Тамаре по хозяйству. Ведь они были родственниками.

– Ты уезжаешь? – сказал брат мужа, бывший когда-то Тамариным супругом.

– Ухожу, Аркаша, ухожу из дома, – сказала Тамара, рыдая невидимыми слезами. Снаружи она выглядела вполне благополучной женщиной.

– Но у меня же нет работы, я сам живу у родителей, – растерялся Аркаша.

Тамара выдохнула слезы на поверхность. Она села на фанерный чемодан и горько расплакалась, не скрывая слез, Аркаша бросился утешать ее, но она его оттолкнула.

– Уйди ты, шелудивый, – проскрипела Тамара сквозь всхлипы.

Аркаша отвернулся, походил по комнате, затем резко направился в кухню. Он пошел за водой для Тамары. Когда он вернулся со стаканом воды, она спокойно разбирала полки в шкафу.

– Почему – шелудивый? – сказал Аркаша. Ему было жаль себя. Обидное слово не нравилось ему. Он не видел себя шелудивым.

– Не знаю, Аркаша, но ты какой-то шелудивый, – буркнула Тамара, – не лезь ко мне с расспросами. Я ухожу в никуда. У меня нет другого мужчины. Я хочу жить одна.

– А Семен? – спросил Аркаша. – Семена ты оставишь ему?

Он даже не мог выговорить имя Сырца, настолько ему был противен соперник.

– Семен будет со мной, – сказала Тамара, взглянув на кроватку, в которой мирно спал невинный источник семейных коллизий, – когда вырастет, сам решит, с кем ему жить.

– А он знает? – сказал Аркаша, раздумывая, как правильно поступить в сложившейся ситуации – уговорить ли Тамару на возобновление былых отношений, либо, наоборот, убедить ее в нелепости принятого ею решения. Пока он размышлял, пришел Сырец. Он подошел к кроватке, убедившись, что сын спит, потрогал его лобик, тихонько поцеловал. Затем Сырец поприветствовал Аркашу и вопросительно посмотрел на жену.

– Уходишь? – сказал Сырец.

– Ухожу, – коротко бросила Тамара.

Они перебрасывались словами, будто камнями кидались. И каждый метил попасть в другого, чтобы больнее ударить.

– Семена оставишь? – сказал Сырец.

– Нет, не оставлю, ему со мной будет лучше, – она бросила еще один камешек, небольшой, но острый, с кривыми краями.

– Это верно, – согласился Сырец.

Ему пришлось согласиться. Сын должен быть с матерью. Это неизбежность. Он подошел к окну, осторожно обойдя Аркашу. Тот все не уходил, с любопытством наблюдая за семейной сценой.

– Где ты будешь жить? – сказал Сырец, обращаясь в темноту. Он словно сам с собой разговаривал. Тамара не ответила. Но они поняли друг друга. Какое-то время она поживет у Соломона и Ханны, а там видно будет. Все образуется со временем, жизнь потихоньку наладится. Можно снять комнатку рядом с детским садиком, чтобы Семена рано не будить. Все молчали. От повисшего молчания всем троим стало невмоготу. Аркаша прошел на кухню, напился воды из-под крана, положил ключ на стол и, крадучись, почти прячась, убрался из разоренного гнезда. Он улыбался. В семье Сырца он отдыхал, вообще-то ему нравились необычные ровные отношения Тамары и Володи. Ни у кого прежде Аркаша не встречался с подобными отношениями. Разве что Володины родители отличались от других своей немногословностью и сдержанностью. Наверное, Сырец в свою родню пошел. Он не любит семейные сцены. И с женой никогда не ссорится. Тамара тоже не любительница скандалов. Хорошая была семья. Прекрасная пара. Была пара и закончилась. Аркаша удовлетворенно потер влажные ладони. И вдруг споткнулся, сердито сплюнув – напрасно оставил ключ на столе. Еще не раз пригодился бы ключ. В семье всякое бывает. Аркаша в сердцах выругался. Настроение у него испортилось. Он сердито сплюнул еще раз и затрусил дальше, подгоняемый пронизывающим морозцем.

Сырец смотрел в темноту, надеясь рассмотреть в ледяном безмолвии надежду на избавление от боли. Тамара ждала, когда он обернется. Семен безмятежно спал, мирно посапывая.

– Ты не можешь уйти, – сказал Сырец, не оборачиваясь, – я не отдам тебе ребенка.

Но в его голосе не было решительности. Он остался без работы. Сырец еще не знал, как устроится его жизнь. Тамара почувствовала слабость его тона. Она прекрасно разбиралась в тонкостях движений души своего мужа.

– Ты не сможешь вырастить из него человека, – сказала Тамара, – в тебе слишком много противоречий. Ребенок – не игрушка. Только мать может научить его заботиться о себе, а если повезет, то не только о себе, но и о других. Мужчины не умеют учить заботе. Они любят играть с детьми. А жизнь – не игра.

– Мой отец не играл со мной, – возразил Сырец, – а мать не учила меня заботиться о людях, она сама о них заботилась.

– Не спорь со мной, хуже будет, – пригрозила Тамара, – вообще не увидишь Семена. Уеду к черту на кулички и адреса не оставлю.

– Нет-нет, я не спорю с тобой, – испугался Сырец. – Прошу тебя, не уезжай к черту на эти его кулички. Я не смогу жить вдалеке от Семена. Ты же знаешь!

Он по-прежнему стоял у окна и смотрел в зимнюю темноту. Кромешная мгла расстилалась черным покрывалом. На нем мигали микроскопические звездочки. Это были слезы Сырца. Он вдруг понял, что плачет по несбывшимся надеждам. Когда-то он любил Тамару, но она его предала. Он любит Семена, но его хотят куда-то увезти.

– Знаю, – сказала Тамара, – знаю. Я отлично тебя знаю. Никуда я не уеду. Останусь в Ленинграде. Мы будем в одном городе. Ты будешь видеться с Семеном. Помоги нам добраться до Соломона и не поминай лихом!

Сырец взвалил на себя скудный скарб и повел бывшую жену к Соломону. Он понимал, что семьи у него больше не было. По промерзшей земле брели два человека, даже не сделавшие попытки понять друг друга. Сырец пытался определить степень собственной вины. Почему он не смог найти простые слова, чтобы объяснить Тамаре свои мысли, поступки, себя? И ее он не смог понять. Почему? Аркаша не был причиной разрыва. Они легко вычеркнули его из своей общей жизни, хотя он все равно присутствовал рядом с ниями. Это было его собственным желанием, его выбором. Он не хотел утратить связи с реальностью, а они терпели его, может быть, из жалости, из сострадания. Не было у них причины для разрыва. Не было. И все-таки они брели в неизвестность по заснеженному городу; она с ребенком на руках, он с тюком на плече. Они молчали и думали, и каждый загонял свои мысли в глухой тупик. И не было выхода из того тупика.

Дверь открыла Ханна – она не удивилась, лишь беспомощно обернулась, ища взглядом Соломона. Сырец хотел объяснить родителям причину разрыва с Тамарой, но его попытки закончились неутешительно. Родители, не дослушав его, молча переглянулись, словно обменивались словами. Сырец участвовал в их безмолвном диалоге. Все трое разговаривали глазами. И они понимали, что именно хотел сказать каждый участник немой беседы. Тамара не принимала участия в семейной перебранке. Она ничего не поняла из затянувшегося молчания. Ханна ушла в комнату к Якову, Соломон остался в прихожей.

– Отец, Тамара немного поживет у вас, – сказал Сырец, сбрасывая узел с плеч, – я скоро устроюсь на работу и подыщу ей комнату.

Володя был готов к тому, что отец не примет невестку с внуком, но Соломон молчал, наматывая на больную ногу обветшавшие кожаные ленты. И вновь Сырец ушел из дома, переполненный скорбью. Вроде бы все, как у людей – родители не прогнали Тамару, приняв ситуацию, как данность, но ведь не поговорили, ни словом, ни взглядом не выразили сочувствия, даже не предприняли легкой попытки, чтобы примирить молодых. Всколыхнулись прежние обиды, вдруг полезло на поверхность все, что глубоко гнездилось в душе Сырца. И он поклялся, что выстроит свою жизнь вопреки всем преградам, он выберется на поверхность жизни. Ведь у него есть цель. В его жизни есть Семен. Ради него стоило жить.

* * *

Сырец недолго горевал. Вскоре все как-то неожиданно и легко устроилось. Работу ему нашел Аркаша Лащ. Однажды он пришел без звонка и заявил громким голосом: «Вован, есть идея! Можно хорошо подняться». Сырец ухмыльнулся. Он не ожидал от Аркаши дельных предложений, но не прогнал родственника – решил выслушать, что там у него за очередная сумасбродная идея. От Семеныча Сырцу достались «чистые» документы: паспорт, трудовая книжка и характеристика с места жительства. Без этих бумажек ни на какую работу, даже самую низкую и грязную, в Ленинграде не устроиться.

– Есть хорошее место, – выпалил Аркаша, – на пивзаводе, тут неподалеку, там есть два заброшенных цеха, они уже давно пустуют, в них можно установить новое оборудование.

– А где его взять его, это твое новое оборудование? – поинтересовался Сырец. – Я в пищепроме полный профан.

Любое Аркашино предложение, по обыкновению, оборачивалось фикцией. Сырец всегда это знал. Они вместе выросли. Аркашин отец славился своей безалаберностью, и дети его росли, как придорожная трава. Аркаша с детства пасся в семье Соломона. Ханна не прогоняла племянника, а Соломон делал вид, что не замечает лишнего рта в своем доме. Еще в детстве Аркаша славился изобретательным враньем. Врал страстно и цветисто, собственным красноречием собирая в кружок всю местную шпану. Увлекаемые фантазиями, дети бежали по его зову туда, где по словам Аркаши, цвели дивные луга и лились чудные фонтаны, но, не найдя в райских кущах даже чахлого кустика, нещадно колотили обманщика. Бедного Аркашу били до изнеможения, чуть ли не до последнего вздоха. Сырец всегда за Аркашу вступался, все-таки, родственник. Он отбивал двоюродного брата от своры озверевших пацанов, не жалея себя и не думая о порванных штанах и синяках. Аркаша принимал участие брата, как должное – ведь все евреи должны стоять друг за друга, евреев на земле мало, их каждый норовит обидеть. Сырец и не ждал благодарности от Аркаши. Он вставал на защиту слабого даже тогда, когда били кого-то другого – любого пацаненка из округи, хоть русского, хоть татарина. Сырец вступался за каждого из них. Он не делил людей по национальностям. Володя с детства знал, что значит быть изгоем.

– У меня есть один кореш в пищевом институте, – охотно делился коммерческими планами Аркаша, он весь распалился, разгоряченный неудержимыми фантазиями, – у него есть разработки по розливу алкогольных напитков. Вот бы разжиться у него технической документацией!

– Так ты бы разжился, кто тебе мешает? – засмеялся Сырец.

Однако в Аркашиной трепотне пряталось и рациональное зерно. На пивзаводе имелись рабочие места. Если разливочные цеха простаивают, значит, заводу требуются рабочие руки. Сырец посмотрел на свои мускулы, крепкие, как гранит. Такие руки любой цех из руин поднимут.

– Зря смеешься, на заводе можно хорошие деньги сделать, – Аркаша опасливо огляделся по сторонам, словно их кто-то мог подслушать, хотя в комнате никого не было, – тебе ведь нужны деньги? Ты вот за комнату сколько платишь?

– Много, – нехотя сознался Сырец, – много плачу.

Ему вдруг вспомнилось, как он мечтал о квартире, в которой будет хозяйничать Тамара. Голубая мечта давно испарилась, квартиры он до сих пор не купил, а за комнату прижимистая хозяйка требует повысить плату.

– Как видишь, – добавил Сырец, – эта комната столько не стоит.

– Вот-вот, скоро попросят добавить, а денег-то у тебя нет, – Аркаша пощелкал тонкими пальцами, видимо, нервничая, – а на проходной пивзавода объявление повесили. Рабочие требуются. Срочно. Так как?

– Схожу завтра, узнаю, поговорю, – туманно пообещал Сырец, думая о том, что Аркашины слова скрывают какую-то тайную подоплеку, но ему лень было задумываться о непонятных замыслах двоюродного брата. Володю подгоняла нужда, та самая нужда, заставляющая людей браться за самые неприглядные дела.

– Сходи, сходи, – обрадовался Аркаша, – а я доберусь до института, за разработками, вот посмотришь, что все срастется.

За окном сгустились сумерки, но Сырец почти сроднился с темнотой. Ему не нужен был свет. В сумраке было проще, многoe забывалось, уходя в прошлое, а в голове оставались лишь насущные проблемы. Сырец подумал, что Аркаша приходит к нему, чтобы подзаряжаться. Брат подпитывается чужой энергией. Пришел сегодня с томным видом, весь какой-то чахлый, а сейчас сидит как огурчик: свеженький, сияющий, бодрый. Так было и в детстве, и в юности. Аркаша всегда хвостиком увивался за Сырцом, отсвечивая за его спиной бледной тенью. Человек не может существовать в одиночку, в его ближнем круге непременно должны присутствовать тени и полутона. Аркаша хотел встать поперек дороги Сырца, но у него ничего не вышло, Тамара оказалась случайной победой. А теперь они снова как в детстве: Сырец впереди, Аркаша плетется за ним слабой тенью. Сырец хмыкнул. Присутствие Аркаши бодрило. Люди взаимозаряжаются. Один у другого забирает энергию, чтобы не утратить связи с реальностью. В конце концов, Аркаша принес в клюве хорошую идею. Без работы долго не прожить, деньги имеют обыкновение быстро заканчиваться. Скоро Семена определят в детский садик. Туда тоже нужны деньги. Сырец кругом должен: родителям, жене, сыну. Стоит прислушаться к Аркашиным советам. Вдруг все и впрямь срастется и дела уладятся. Тогда можно будет подумать о будущем.

* * *

Состояние дремоты прошло. Сознание очистилось, стало вдруг ясным и прозрачным. Наташа увидела реальность в ее суровой неприглядности. Высоко под потолком зарешеченное окно, сквозь него пробиваются тусклые лучики холодного осеннего солнца. Напротив сидит молодой мужчина. Он улыбается. А должно быть все наоборот. Это ей нужно улыбаться, а ему впору плакать горючими слезами. Семену светит большой срок. Макеева настаивает на продлении постановления об аресте.

– Вы отличный рассказчик, Семен, – сказала Наташа, прерывая молчание, – вы прекрасно осведомлены о перипетиях жизни вашего отца. А мне бы хотелось, чтобы вы посвятили часть времени рассказу о вашей жизни. Нам столько деталей нужно установить!

– Моя жизнь ничего не значит без жизни моего отца. Мы с ним крепко связаны, Наталья Валентиновна. Нет-нет, не это не криминальные путы, отнюдь, не пугайтесь, но родственные связи сильнее стальных канатов. Вы не еще не сталкивались с подобным явлением в вашей милой деятельности? – сказал Семен, усмехаясь.

Он улыбался вполне дружелюбно, но Наташе хотелось стукнуть кулаком по столу, закричать, сделать что-нибудь из ряда вон выходящее, лишь бы заставить его не кривить уголки тонкого рта. В его улыбке было что-то язвительное, ядовитое. Улыбка больно жалила. Наташа выпрямила спину. Прямая осанка придает величавость. Это одно из главных маминых наставлений.

– Нет, не сталкивалась, Семен. Поэтому оставим родню и все-таки вернемся к вам, – сказала Наташа. – Скажите, что вы сделаете в первую очередь, если вам повезет, и вы выйдете отсюда? Если вам удастся выйти, – добавила она после короткой паузы.

– Сначала пообедаю, – сказал Семен, – здесь отвратительно кормят, затем пойду на работу.

– Сразу – на работу? – удивилась Наташа, – а домой? Не тянет?

Семен долго смотрел на чистый лист бумаги. Наташа проследила за его взглядом. Она словно читала его мысли. Он писал, а она ясно видела ровный ряд букв.

– Не тянет, – признался Семен, – хочу на работу. Там мой дом. Там меня любят. Там – я все, что я есть. И все, что там есть, – моих рук дело.

– Мужская точка зрения, – кивнула Наташа. Почему-то ей захотелось в ответ поделиться с собеседником – откровенность за откровенность. – А я не люблю свою работу. Она меня утомляет. Больше всего ненавижу свою начальницу. Она пьет мою кровь. Тоннами и литрами. Точнее, гектолитрами.

– Мне жаль вас, Наталья Валентиновна, мы ведь реализуемся в нашем деле. Хотя вы – женщины, вполне можете обойтись без карьеры. Для вас самая лучшая карьера – родить ребенка.

Снизу потянуло сквозняком, Наташа почувствовала холод. Ноги замерзли, здесь плохо топят. Может, ее знобит?

– Мне не хотелось бы переходить на личные вопросы, Семен, я прошу вас перейти к делу. У нас мало времени, – проскрипела Наташа. В эту минуту она казалась себе старой девой, очень старой, гораздо старше мастодонта Макеевой.

– Наталья Валентиновна, не спешите. У нас не мало, напротив, у нас с вами очень много времени. Я хочу рассказать вам всю правду, а вы делайте выводы. Считайте, что это моя исповедь. Вы куда-то спешите? Нет? Тогда слушайте и запоминайте. Ведь делать выводы является основным правилом вашей профессии.

Семен говорил наставительным тоном, кажется, именно таким разговаривают отцы с малолетними дочерьми. Он говорил и улыбался, а Наташа злилась и скрипела зубами. Снова все пошло наперекосяк. Семен властно взял инициативу в свои руки. Он говорит, а она слушает.

– Постойте, Семен, вы вошли в роль, выйдите из нее, пожалуйста, хотя бы ненадолго, – сказала Наташа. – Если вернуться к вашему рассказу, получается, что Аркаша Лащ является черным ангелом двух поколений вашей семьи? Он разбил любовь Сырца, он помешал его карьере в автохозяйстве, он вмешивался во все стороны его жизни. Почему Сырец не догадался сразу, что к Семенычу приходил именно Аркаша?

Она раскраснелась, разгорячилась, щеки запунцовели от волнения. Семен молча наблюдал за ней. Наташа частила, задавая вопросы, она говорила, размахивая руками и поправляя волосы быстрыми жестами. Наконец, опомнилась, огляделась по сторонам, замолчала.

– Каждый из нас хочет, Наталья Валентиновна, чтобы у него была тень. Без нее не бывает человека. Тень – это все черное и подлое, что есть в людях. Если мы не отбрасываем тени, нас нет. Тогда мы сами становимся тенями для кого-то.

Он больше не улыбался. Семен смотрел на Наташу, но не видел ее, перед ним было что-то свое, что он силился разглядеть, но все его усилия оставались тщетными. Семен широко раскрыл глаза от напряжения и вдруг зажмурился, это «что-то» неведомое вновь ускользнуло от него.

– Но Аркаша был не только тенью, – возразила Наташа, внутренне напрягаясь, ей было жаль Семена. Только сейчас он раскрылся перед ней по-настоящему. Она видела его открытым и голым, словно с него сняли кожу. Его душа билась и дрожала перед ней, как осенний лист на ветру. Его можно было читать, как книгу.

– Да, Аркаша для отца был не только тенью, кроме этого он был двоюродным братом, другом детства, подельником – они ведь вместе дрались в пивной, Аркаша тогда избежал суда, отцу не удалось. Их многое связывало. И не только кровные узы. Вы правы, Наталья Валентиновна, Аркаша – это черный ангел нашей семьи.

И снова поплыло по следственной комнате напряженное молчание. Неслышно прошелестев по столу, оно повисло на стенах, зацепилось краями за зарешеченное окошко. Наташа подперла руками голову и задумалась. Сначала она подумала о своей начальнице. Если бы Макеева случайно увидела свою подчиненную в процессе производстве допроса в позе Мадлен Бернар, она точно лишила бы ее квартальной премии. В следственной комнате происходят явные чудеса. Подследственный разговаривает на отвлеченные темы, следовательница сидит, подперев голову руками, словно бы позируя невидимому художнику.

– А у него был другой выход? – сказала Наташа, не отнимая рук от подбородка.

– У отца не было другого выхода. Он всегда использовал тот, что был под рукой, когда было горячо. Он принял предложение Аркаши не задумываясь, ведь от него ушла жена, его уволили с работы. Ему нужно было что-то делать. Отцу было тогда двадцать шесть. Это много и мало одновременно.

Но Наташа уже не слышала его. Она вновь поплыла по волнам горячечного наваждения. Следственная комната медленно проваливалась в небытие. Стены и потолок поменялись местами. Зыбкое пространство постепенно приобретало осязаемость. Время плавно перемещалось в иное измерение дымчатыми волнами, они перекатывались и опадали, открывая взгляду белую комнату. В ней все было белым: потолок, стены, пол. Наташа стояла босиком на кафельных плитках. На белом полу было прохладно, но не зябко. Семена рядом не было. Вдалеке звучали какие-то голоса. Наташа попыталась проснуться, но не смогла. Она позвала Семена, но вместо голоса услышала слабое хрипенье. Тогда она заплакала. У нее не было сил проснуться. И не было сил закричать. «Это он меня загипнотизировал, проклятый, я не имею права позволять себе распускаться в присутствии подследственного. Узнает Макеева – убьет!». Вдруг послышался шорох. Наташа в испуге обернулась. Позади нее стоял Семен. Он был в пиджаке и свитере с воротом, словно собрался уезжать.

– Вы уезжаете? – сказала Наташа, вытирая слезы.

– Да, уезжаю, но я скоро вернусь, не расстраивайтесь, я вернусь, и мы поженимся, – он мягко улыбнулся. Наташа подбежала к нему и крепко обняла.

– Это правда? – прошептала она.

– Разумеется, правда, зачем мне врать? – удивился Семен. Вокруг лилась вода, шумел ветер, Наташа выглянула из-под его плеча и увидела, что белая комната давно уже не комната, они с Семеном стоят у какого-то водопада.

– А я думала, что вы сразу забудете меня, как только я выпущу вас на свободу, – сказала Наташа и смутилась. Слова прозвучали неправдоподобно грубо и мерзко, они словно нарочно вылезли наружу, чтобы все испортить.

– А я уже на свободе, разве меня может кто-то выпустить, я же не зверь и не воздушный шарик. Я сам себе свобода. Никто не может отнять у меня самого себя.

«Буду молчать, все равно всегда говорю невпопад», – подумала Наташа.

– А тень у вас есть? – сказала она, до боли прикусывая язык. Казалось, он самостоятельно вылезал изо рта и разговаривал сам по себе. Помимо ее воли.

– Тени у меня нет, – посерьезнел Семен, – я ее уничтожил. Я давно живу без тени. Она мне больше не нужна.

«Макеева была права. Это он убил Илью. Его нужно «приземлять» по сто пятой. А я снова лопухнулась. Поверила ему, пожалела, дескать, невиновный, невинный. Эх, и наивная же я, какая я неисправимо наивная. Так мне и надо», – подумала Наташа, вглядываясь в голубое небо.

Вода лилась откуда-то сверху, водяная толща росла и увеличивалась на глазах, они стояли у подножья высокой горы, крепко обнявшись. Наташа присмирела на плече у Семена. Она больше не казнила себя. Пусть он будет виноват. Пусть. Она выдержит его вину. Она перенесет ее на себе, как тяжкую ношу. Они всегда будут вместе. Вдвоем можно горы свернуть и даже одиночество вынести, ведь вдвоем не страшно жить.

– Пивзавод оказался страшным местом, – сказал Семен громким голосом, заглушая шум водопада, и Наташа проснулась. Она обхватила плечи руками, чтобы унять озноб. Но согреться не удалось. В открытое окно ворвался ветер с Невы и пробежался по комнате ледяным обмороком. Коренева скорчилась от холода и мельком взглянула на мобильник. Телефон весело подмигивал зеленым глазом. Время остановилось. До конца допроса оставалось двадцать пять минут.

* * *

Пивзавод оказался страшным местом. Куда ни глянь, повсюду запущенные цеха, запах прокисшего сусла, огромные чаны на высоких помостах, уставшие стоять без дела, неубранная территория. Только в одном цехе действовала скромных масштабов пивоварня и при ней крохотная линия по розливу готового продукта. Несколько рабочих успешно справлялись с глобальной задачей партии и правительства – досыта напоить пивом местное население. Грузовые машины непрерывно циркулировали по заданному маршруту – завод аккуратно отгружал ящики с бутылками, торговля возвращала пустую тару. Сырца взяли на работу, с его бумагами не стали возиться – небрежно бросили бесценные документы в сейф и тут же забыли о них.

Аркаша выполнил свое обещание. Вскоре он появился на заводе и притащил несколько папок с пожелтевшими бумагами. Это были старые разработки по модернизации пивной индустрии. Сырец долго изучал антикварные записи. В какой-то момент ему захотелось бросить утомительное занятие, но он одернул себя: не время расслабляться. У него не было другого выхода. Руки бездумно перебирали бумажный ворох. Наконец, Володя нашел то, что искал. В одном древнем пергаменте он доискался до истины. На земле нет ничего нового. Мир стар и прост, в нем давно все уже изобретено и использовано на полную катушку. Любая проблема не стоит выеденного яйца, стоит лишь немного напрячь мозги. И Сырец, опираясь на старые записи, наладил собственную систему модернизации цеха. В администрации завода его поддержали, но средств на поддержку проекта не выдали, дескать, сначала прояви себя, а потом уж денег требуй. Тогда Сырец запросил рабочую силу. С этим делом на заводе проблем не было. В помощь ему дали двух работяг, перманентно пребывающих в состоянии легкого подпития. Сырец установил, что рабочие имеют дурную привычку завтракать солодом. В качестве технического персонала любители пивной затравки не годились, но их можно было использовать для переноски тяжестей. Вскоре работа закипела. Перебрав старое оборудование, Сырец соорудил вполне цивилизованную линию по перекачке дрожжевого напитка. Администрация завода, увидев положительные результаты деятельности Сырца, выделила ему таки средства для модернизации. А дальше все было делом техники. Сырец наладил контакты с работниками торговли, те принимали его продукцию в обход основных поставщиков. И потекли пивные денежки в пустой карман, невзирая на моральные издержки. Впрочем, Сырец не жадничал, он не забывал делиться с администрацией. Жадность дорого обходится людям, гораздо дороже, чем они думают, это он еще в колонии понял. Вскоре Сырец поднялся с колен и встал на ноги. Долгие годы мытарств кончились, он почувствовал под собой твердую материальную опору. Первым делом он вступил в кооператив, затем купил квартиру и, наконец, встретился с сыном. Сырец очень хотел, чтобы Семен увидел его богатым и благополучным. Нищий отец мало кому интересен. Но Семен при встрече сердито дулся, толком не разговаривал с отцом. Развлечения его не интересовали. Изредка он спрашивал, когда они поедут к маме. Сырец внутренне кипел, но старался выглядеть достойно в глазах маленького человечка.

– Семен, вечером ты вернешься к маме, может, хочешь еще мороженого? – сказал Сырец, беспомощно разводя руками.

Он не знал, как разговорить сына. Они сидели в кафе. Мороженое им подали в металлических менажницах, тающие шарики томно плавали в фиолетовом сиропе. Семен молча давил ложечкой скользкие шарики – он так и не притронулся к угощению.

– Мама сказала, что ты меня бросил, – сказал мальчик, размазывая фиолетовую слизь по бокам менажницы.

– Я не бросал тебя, Семен, поверь мне, – сказал Сырец, изнемогая от невозможности подыскать слова, чтобы объяснить сыну всю силу своей любви.

– Нет, ты нас бросил, – сказал сын и отодвинул от себя мороженое, менажница накренилась, и ее содержимое вылилось на стол.

Мальчик расплакался. Сырец бросился к нему, подхватил на руки и подбросил вверх, высоко, прямо к потолку. Семен летел вниз головой вперед. «Мой сын, моя кровь», – с радостью подумал Сырец и едва успел поймать ребенка на лету.

– Я не могу тебя бросить, Семен, – сказал Сырец, обнимая мальчика, – мы с тобой вместе. Ты всегда со мной. Ты во мне, а я в тебе. Нас никто не может разлучить. Никто. Ты понял меня? – он говорил с сыном так, как будто тот уже вырос, стал мужчиной. Сырец больше не подыскивал удобные слова, он разговаривал с Семеном по-взрослому. Мальчик кивнул, дескать, понял, к чему лишние слова.

– Ты меня никогда не предашь, Семен? – спросил Сырец, прислушиваясь к биению маленького сердца. Их сердца бились в унисон. В одном ритме. Такое не разделить на части.

– Не предам, – ворчливым тоном отозвался Семен. Он не смотрел на отца, стараясь загладить перед ним вину. Мальчик понял, что невзначай обидел отца.

– И я тебя не предам, никогда, ни при каких обстоятельствах, – сказал Сырец, ощущая умиротворение. Он был счастлив. В мире царила гармония. Он любил, и ему было кого любить. И его любовь не была безответной.

– Я все сделаю для тебя, Семен, у тебя будет все, что ты захочешь, я заработаю для тебя много денег, ты верь мне, – сказал Сырец, заглядывая в глаза сыну.

Мальчик сладко жмурился. Ему было хорошо. Он сидел на отцовских руках и чувствовал себя защищенным.

– Мама ошиблась, это она не со зла сказала, я не бросал вас, она погорячилась, – сказал Сырец, пытаясь примирить чувства с обстоятельствами.

После первого свидания Сырец стал встречаться с сыном каждую неделю. Он забирал его на выходные, Тамара не возражала. Сырец помог ей перебраться на новую квартиру. Вся его родня жила на улице Бабушкина. На этой же улице поселилась Тамара с сыном. И снова зажил Сырец вольной жизнью, забыв прежние мытарства. Свободных денег становилось все больше. Сырец охотно делился деньгами с желающими погреться у чужого камелька. На заводе Сырец укоренился. Много народу почувствовало вкус вполне обеспеченной жизни благодаря его предприимчивости. Процветание Сырца растянулось на годы. Изредка Володя вспоминал прошлые невзгоды, но тут же выметал их из своей памяти. Ему не хотелось вспоминать былое. Там было неуютно и одиноко, зато теперь у него был сын, ради которого Сырец был готов пойти на все. Однажды на завод явился Аркаша Лащ. Он раздраженно повел продолговатым носом, как бы принюхиваясь к настроению Сырца. Володя понял, что Аркаша пришел не просто так. Родственник попросит больше, чем все остальные нахлебники. Аркаша искренне верил, что именно он стоял у истоков благополучия Сырца. Володя не возражал. Он был благодарен Аркаше за его участие в трудную для Сырца минуту.

– Ты чего носом водишь? – сказал Сырец, возясь с накладными.

Он готовил товар к транспортировке. За окнами натужно надрывались грузовики. Они томились в ожидании готовой продукции.

– Вован, а я женюсь! – заявил Аркаша, пританцовывая от нетерпения.

Лаща распирало от нетерпения. Ему хотелось сообщить, на ком он женится. Но Сырец не обратил внимания на бушующие чувства родственника.

– Тебе деньги нужны? Сколько? – сухо осведомился Сырец.

Ему нужно было срочно сдать товар, его ждали на складе, поэтому он спешил поладить с родственником без объяснений, чтобы быстрее избавиться от него. И Аркаша сник. Он был уверен, что ему придется просить, унижаться, предъявлять требования, угрожать, в конце концов, но все оказалось гораздо проще. В унижении не было необходимости. Сырец на поверку оказался благодарным и щедрым.

– Нужны, мне очень нужны деньги, – сказал Аркаша, – на свадьбу. Я ведь женюсь.

Аркаша не мог назвать сумму, у него язык не поворачивался, но он хотел получить много денег. У него большая родня. Всех уважить надо.

– Я понял, понял тебя. Ты женишься, у тебя свадьба. Я выручу тебя, Аркаша, свадьба – дело святое, мы же с тобой родственники, – сказал Сырец, откладывая бумаги.

Володя встал из-за стола, подошел к сейфу и набрал комбинацию из семи цифр. Дверца сейфа плавно отъехала в сторону. Аркашиному взору открылся золотой ларчик. В сейфе лежали деньги. Много денег. Очень много. Это были советские червонцы. Кто хотя бы однажды увидел их воочию, уже никогда не забудет памятное зрелище, деньги вечно в глазах стоять будут. А кто сподобился подержать их в руках хотя бы один раз, тот всю свою жизнь до самого ее конца будет помнить дивное непередаваемое ощущение. Сейф был наполнен тугими красными тиснеными купюрами с изображением профиля вождя всех народов. Ленин, казалось, улыбался всякому смотрящему на него. Аркашу зазнобило, его переполняла черная зависть, та самая зависть, что не дает покоя ни днем, ни ночью, она не позволяет человеку жить, дышать, спать и даже есть. Она, как червь, нещадно пожирает несчастного обладателя изнутри и даже снаружи. Сырец вынул две пачки, туго перебинтованные полосатыми ленточками, и торжественно вручил Аркаше.

– Держи, здесь много, тебе хватит. Возвращать не нужно, это подарок. Ты меня когда-то выручил, теперь настала моя очередь. Хорошее ты дело затеял, брат, жениться никогда не поздно, – сказал Сырец и закрыл сейф.

Приятное волнующее зрелище закончилось. Лащ ощутил дрожь во всем теле. Его заколотило, затрясло до нервных колик. Аркаша все надеялся, что Сырец начнет узнавать, кто его невеста, но тот до расспросов не опустился. Надо будет, сам расскажет.

Аркаша вышел с завода, затаив лютую злобу на Сырца. Заветные деньги лежали за пазухой, там же пригрелась жгучая обида. Аркаша хотел выместить ярость на пробежавшей черной кошке, но та увернулась от пинка, ловко прошмыгнув мимо Аркашиного ботинка. Он поскользнулся, потерял равновесие, упал на асфальт и, валяясь в грязной луже, горько заплакал от ощущения собственной ненужности. Сырец снова опустил его лицом в грязь. Вроде бы родственник все сделал правильно, он поступил благородно, выручив Аркашу в трудную минуту, ссудил его деньгами, даже назад не потребует, но до чего обидно, до чего же рвет душу чужое благородство. Сырец не спросил имя будущей жены Аркаши, значит, он уверен, что это не Тамара, а все остальные невесты ему по барабану. Сырцу не важно, как истратят его деньги. Он не помогает, он упивается собственным тщеславием. Он дает деньги не для людей, он тешит свое самолюбие. Аркаша бормотал ругательства, рыдая взахлеб и сморкаясь, глотая горькие слезы вместе с грязными каплями. Никогда еще чужое милосердие не жалило его душу так больно и так остро, как было в этот раз. Что-то в действиях Сырца задело Аркашу – не владея собой, он приподнялся из лужи и погрозил заводу грязным кулаком: «Пусть тебя Бог покарает, проклятый!». И было в этом проклятии что-то нечеловеческое и звериное, но и трогательное одновременно. Рука дающего пусть не оскудеет, а берущий пусть не возьмет камень в руку. Никто не знает, какие чувства способно пробудить милосердие. Никому не дано знать, каким боком обернется человеческая благодарность. Серое здание завода дрогнуло от страшного проклятия, но устояло. Его часто проклинали. Завод привык к проклятиям. А Сырец находился в отличном расположении духа. Он любил помогать родственникам. Их было много. Они часто протягивали руку за помощью. И Сырец знал, что когда-нибудь слава о его благодеяниях достигнет ушей Соломона. Он творил добро не бескорыстно. Он все еще надеялся завоевать любовь отца.

* * *

Свадьбу назначили через месяц. К торжеству готовились тщательно, желая соблюсти в полном соответствии гражданские приличия и еврейские ритуалы. Одно с другим не совпадало, но Аркаша стремился угодить всем. К гражданским приличиям относились соседи по Александровской ферме и улице Бабушкина, сослуживцы и друзья-подруги жениха и невесты, родня и близкие их родителей и другой третьестепенной родни. Все эти люди принадлежали к разным национальностям. Для них решили арендовать помещение столовой местного профтехучилища. Зал большой, в этой столовой вольготно разместится гвардейский полк вместе с лошадьми без всякого ущерба для здания. Для гостей сойдет. По Сеньке шапка. Не в ресторан же их тащить. Еврейский ритуал предполагал соблюдение различных религиозных тонкостей, поэтому для родственников предполагалось устроить отдельную церемонию. Аркаша судорожно подсчитывал количество денег, выданных Сырцом, но сумма не убывала, пачки, опоясанные полосатыми ленточками, не заканчивались. Казалось, деньги тучнели, на глазах прибавляя в весе. В свадебной суете забывались фамилии и имена приглашенных, распорядители путались в днях и часах различных торжественных мероприятий, невеста заламывала в истерике руки, вдруг вспомнив, что забыли пригласить давнюю школьную подружку с родителями, у которой она часто бывала дома в детские и школьные годы. Аркаша сильно затосковал, изучая список гостей: эту огромную ораву людей нужно было накормить и напоить до отвала. Наконец, все приглашенные были разделены на ранжиры и разряды, всех забытых и обойденных внесли в отдельные пункты ритуальных списков, и истерика невесты сменилась равнодушным умиротворением. Между тем, день свадьбы приближался. В Аркашином доме все смешалось. Громко хлопали двери, звенела посуда, повсюду слышалась ругань, переходящая в брань. В переполошенном очаге непрерывно скандалили. В передней и на кухне малогабаритной квартиры с утра до ночи гужевались многочисленные родственницы по женской линии матери и по мужской линии отца, затем происходила смена караула. И вновь прибывали какие-то расплывчатые женщины по мужской линии матери, и по женской, но уже с отцовской стороны. Аркаша окончательно запутался в линиях и пересечениях разнообразных родственников. В предпраздничной увертюре отсутствовала лишь одна линия, самая близкая, но параллельная – ни Соломон, ни Ханна не участвовали в свадебных приготовлениях, а их непутевый отпрыск Володя Сырец ограничился лишь щедрой подачкой, брезгливо отстранившись от участия в суматохе. Он не был знаком с невестой, хотя это была девочка из их общего с Аркашей детства. Но родственники не унимались, после долгих уговоров на регистрацию молодоженов во Дворец бракосочетаний Соломон делегировал старшего сына, Якова. Сырец никогда не понимал брата, а тот всегда был на стороне родителей. В их отношениях издавна присутствовала молчаливая отстраненность, но в этот раз Яков неожиданно для себя проявил твердость характера и таки настоял, чтобы на свадьбе появился и младший Сырец, ну хотя бы ненадолго. Просьба подействовала, к Володе отправили делегацию, составленную из наиболее авторитетной родни и наделенную властными полномочиями. Родня пригрозила Сырцу суровыми карами, дескать, если он не явится на торжество, его проклянут, а ведь по еврейским канонам проклятия живут во времени до семи поколений. Затем последовали долгие внушения и наставления, и, в конце концов, Сырец согласился, лишь бы не отнимать у себя время. Легче прийти на свадьбу и отсидеть в качестве свадебного генерала определенное количество времени, чем выдерживать длительную осаду родни. Полномочная делегация вернулась в родные пенаты, отягощенная подарками и согласием блудного сына. Сырец дал слово, что придет на свадьбу и даже молвит доброе напутствие молодым. Аркаша лишь скривился, узнав, что Сырец принял приглашение: понятное дело, внезапно разбогатевший родственник решил побаловать родню своим визитом. Аркаше хотелось признания и участия в общих делах, ведь это он надоумил Сырца взяться за пивное предпринимательство. Но когда у того дело пошло лучше некуда, нужда в Аркашином участии отпала. Володя прекрасно управлялся с пивзаводом без чьей-либо помощи. Теперь Аркаша мог выпрашивать у Сырца лишь единовременное пособие, а тот в любой момент мог отказать ему. Зато присутствие Сырца на свадьбе гарантировало Аркаше очередной денежный взнос. Делегация в полном составе и каждый ее член по одиночке по возвращении из враждебного стана клятвенно заверили жениха в том, что Сырец явится на свадьбу не с пустыми руками.

* * *

Сырец застал рабочих врасплох, они стояли у огромного чана и о чем-то горячо спорили. Судя по их жестикуляции, в цеху назревала большая буча. Сырец подошел сзади, прислушиваясь к обрывкам слов, но ничего не понял. Лишь подойдя ближе, догадался, что произошло. Один из местных выпивох перегнулся в чан, чтобы зачерпнуть готового пива, но не рассчитал свои силы и свалился в кипяток. Сырец внутренне похолодел. Он не ожидал, что его карьера закончится столь бездарно и не в срок. Труп в пивном чане означал крах длительного материального благополучия. Теперь придется вызывать участкового инспектора, он опишет ситуацию, после чего вызовет санитаров и отправит труп в морг, а на Сырца возбудят уголовное дело. От трупа трудно будет откупиться. Начнутся выяснения, дескать, откуда взялись «левые» ящики с пивом, станут копаться в бумагах, в них нароют кучу нарушений, немедленно вызовут СЭС, а администрация мигом сдаст Сырца, почуяв нелады в незаконном бизнесе. От круговой поруки просто так не отмыться. По этой статье многим светит высшая мера. Всех расстреляют, невзирая на лица. Старые заслуги не в счет. На дворе семидесятые годы. Сплошной застой. Он завис над страной тяжелым маревом.

– Чан набок, пиво выпустить, труп вытащить, – деловито распорядился Сырец, – участкового вызвали?

– Да, – кивнул кто-то из рабочих, – давно вызвали, должен сейчас подойти.

– Где уж там «сейчас», жди его часа через три, а то и все пять, – возразил самый строптивый.

Спорщик больше всех возмущался порядками на заводе, доказывая, что любой из рабочих мог оказаться в чане с горячим пивом. Сырец согласился. Нет предмета для спора. И впрямь, каждый норовит упасть в благословенную жижу и забыться в ней навсегда. Но это дело добровольное. Некоторым не с руки тонуть в пивном чане.

Сырец раздумывал, стоя возле опустевшего чана. Если он не придет на свадьбу, его проклянут родственники. Страшно, все-таки, еврейское проклятие живучее, зависнет в веках, потом живи с ним и мучайся. И Аркаша не простит. Свадьба – дело святое, а подлость – не самый лучший подарок молодым.

– Ждите участкового, а я пока сбегаю тут в одно место, через часок прибегу обратно, только не расходитесь, – сказал Сырец и заторопился на встречу с чужим счастьем.

Володя знал, что после его ухода от рабочих не останется и следа. Единственным свидетелем будет он сам, но лучше уж самому представить властям чрезвычайную ситуацию, изобразив ее в виде неизбежности несчастного случая на производстве. Но в его душе поселилась тревога. Сырец понял, что это его последний день на заводе.

К приходу Сырца свадьба вошла в очередной круг веселья. Мероприятие из разряда третьей степени уважения к гражданским приличиям находилось в самом разгаре. Столы ломились от угощения. Сборное застолье все и всех перемешало, кошерная еда стояла наравне с обычной, тарелки с кугелем и цимесом налезали на блюда со студнем и салатом «Оливье». Гости разных национальностей вконец устали от плясок и песен, они сыто поблескивали пьяненькими глазками, возбужденно дышали и смеялись прерывистым громким смехом. Всем хотелось чего-то свеженького, обильное угощение уже не вызывало аппетита, бурное веселье утомляло, а счастье молодых мало кого интересовало. Сырец кисло поздоровался с Аркашей, заодно познакомился с невестой, тщетно пытаясь вызвать в памяти детский девчоночий образ, но у него ничего не вышло. Память безмолвствовала – невеста была пышной и сдобной, словно только что народившаяся луна, ничего девчоночьего в ней не наблюдалось. Аркаша спросил Сырца, дескать, доброе слово-то молвишь?

– Не могу, Аркаша, у меня неприятности на работе, странно, что они случились именно сегодня, когда у тебя такой торжественный день, – сказал Сырец, опускаясь на свободный стул, стоявший у двери, – я немного посижу тут и побегу на работу. У меня дела.

Аркаша злобно сверкнул глазами и потащил невесту к гостям, они требовали, чтобы новобрачные срочно исполнили жестокий экзерсис под названием: «Горько-горько-горько-горько…». Экзерсис затянулся. Сырец бездумно сидел на колченогом стуле, размышляя о превратностях судьбы. Общепитовская столовая вмещала в себя огромное количество людей, все натужно веселились и плясали, безжалостно растрясая желудки, до отказа переполненные жирной едой и щедрой выпивкой.

– Вован, ты чего здесь сидишь? – сказал Семеныч, наклоняясь над Сырцом. Он был отцом той самой школьной подружки невесты, имя которой поначалу забыли внести в списки гостей.

– Семеныч! Ты ли это? – воскликнул Сырец, вскакивая со стула.

Володя не ожидал увидеть старика, которого он любил всей душой, на неприятном для него мероприятии. Старик был неприкрытым антисемитом.

– Я, я это, а как ты, где сейчас работаешь? – сказал Семеныч, прикуривая перегнутую пополам «беломорину».

– Да, тут, недалеко, на одном заводе, – поморщился Сырец, – нормально все у меня.

– Вижу, что «нормально», – передразнил его Семеныч, – на тебе лица нет. Весь белый, как полотно. А я и не знал, что ты с этим сродственник. Увидел тебя здесь, даже сердцу плохо стало. Херовый он мужик, этот твой Аркаша.

Семеныч деланно закашлялся, смяв в кулаке недокуренную папиросу, огляделся, но урны поблизости не было, тогда он швырнул окурок под ноги.

– Другого у меня нет, мы ведь выросли вместе, – вздохнул Сырец. – А как дела в автохозяйстве? Ребята не поувольнялись еще?

Семеныч сердито хмыкнул. Ему хотелось наконец рассказать Сырцу о кознях Аркаши, но что-то остановило его, он махнул рукой, дескать, ничего говорить не стану. Само собой все рассосется. Пусть евреи сами между собой разбираются.

– Ты приходи к нам, приходи, дадим тебе автоколонну, поездишь по стране, развеешься малость, – сказал Семеныч, прерывая тягостную паузу, – только за кордон тебя не пропустят, ты не надейся.

– Да мне оно до звезды, – засмеялся Сырец, – тут как бы ноги унести.

– И главное, унести их вовремя, – смеясь, поддержал его тон Семеныч, – да как бы милиция не догнала. Приходи-приходи, хоть завтра, да не стесняйся.

Люди прячутся за пустыми недомолвками, скрывая за ними истинные трагедии, страшась приоткрыть даже на миг хотя бы небольшую щелочку в своей душе. Такие диалоги происходят ежедневно, и столько же человеческих трагедий опускается в бездну забвения. В равной степени. Сырец не догадывался о борьбе, происходившей в душе Семеныча, а тот не знал, какую драму скрыл от него Сырец.

* * *

Володя побродил по разгулявшейся столовой, потыкал вилкой в расползшиеся салаты, но есть ему не хотелось. Все его мысли находились на заводе возле чана с трупом. Выбрав удобный момент, Сырец выбрался на улицу. Завод возвышался над окраиной серыми грандиозными боками. Все здесь было унылым и мрачным. Даже небо над головой. Сырец втянул голову в плечи и нырнул через проходную, будто в омут бросился. У чана никого не было. Рабочие сбежали. Прямо под чаном на корточках сидел молоденький лейтенант и что-то писал у себя на коленке. Сырец окинул взглядом цех, нет ли где свободного стульчика, – но нет, рабочие всю мебель растащили по дачам. Тогда он подобрал два пустых ящика из-под тары и подошел к лейтенанту.

– Будем знакомы, я – Сырец! – сказал он, предлагая лейтенанту неустойчивое седалище.

– Лейтенант Коренев, – козырнул, не вставая с корточек, участковый.

Светлый, слегка рыжеватый, лицо русское, открытое, симпатичный. Сырец мысленно набросал штрихи к портрету лейтенанта. Упрямый. Еще один штрих. Деньги не возьмет. Честный. Сырец мысленно чертыхнулся. Последний пазл оказался самым коварным.

– Как вы могли допустить подобное происшествие в цехе? – сказал Коренев, продолжая писать.

У него короткая челка, почти чубчик. Стрижка полубокс. В милиции всех под одну гребенку стригут. Сырец судорожно подыскивал слова, но не мог найти. Он вновь перебирал в уме все возможные варианты подхода, ни один из них не подходил под честного участкового. Слишком прямой взгляд. Никакого пересечения.

– Я не допускал, он сам туда залез, а что ему там понадобилось – ума не приложу, – сказал Сырец, отважившись выложить участковому правду. На бланке он прочитал: «Объяснение». Объяснение – это еще не протокол допроса. Еще есть время, чтобы объяснить ситуацию иначе, чем кому-то хотелось бы.

– Это халатность, – сухо отчеканил Коренев, – вам придется наведаться к следователю. Вы ведь ранее судимы, Сырец?

От казенного тона, от чеканного слога, от сурового «Сырец», произнесенного милицейским натасканным языком, у Володи тоскливо заныло сердце. Ему сразу вспомнилась тюремная пекарня, мигом всплыли в памяти серые лица заключенных, откуда-то повеяло северной стужей, а в душе вскипел вечный снег. От колонии в памяти остался сплошной снег и ледяной холод в сердце.

– Да, было дело, – кивнул Сырец, – по молодости, по глупости залетел. Сто восьмая, «хулиганка», ничего серьезного.

Он еще надеялся увильнуть от ответственности, но ему не удалось.

– Часть третья, ведь так? – сказал Коренев. – В группе и по сговору?

Сырец кивнул, да, участковый отлично подготовился к встрече. Тщательно изучил судимость Сырца, наизусть помнит части и пункты статьи, наверное, уже поинтересовался, в какой из колоний Сырец отбывал срок. Да в северной, в северной, целых три долгих года там отмотал.

– Так-так, – раздражаясь, сказал Сырец, – но вы не забывайте, я сам пришел к судье, меня не подавали во всесоюзный розыск. Не успели.

Он присел на ящик, а второй подсунул лейтенанту, но тот отмахнулся. Сырец поежился, его знобило. В цехе было холодно, совсем как в той ледяной колонии. «Нужно срочно чем-то заинтересовать его, но чем? Он же честный. Это хуже всего. В моей ситуации трудно выбирать, скорее всего, мне придется обороняться от него. Не получится с обороной – пойду напролом. Иначе упущу время», – подумал Сырец и приступил к обороне.

– Товарищ лейтенант, этот жмурик, – он мотнул головой в сторону трупа, – сам туда залез, он частенько в чан залезал. Поставит лестницу, зачерпнет ковшичек и пьет один за другим, и так весь день, пока не заметят и не снимут оттуда готовеньким. У него хобби было такое. Понимаете, товарищ лейтенант?

Кажется, Коренев не понимал, он подозрительно молчал, и, не глядя на Сырца, продолжал писать на планшете аккуратным мелким почерком. Изредка планшет сползал с колена, но Коренев упрямо подтыкал его обратно.

– Товарищ лейтенант, а каквас звать? – приторно-вежливым голосом спросил Сырец. Коренев вздохнул. Ему не хотелось лишний раз объяснять, что к нему граждане обычно обращаются по фамилии и с приставкой «товарищ». Имен в милиции нет. Их отменили в семнадцатом году.

– Ну ведь есть же у вас имя? Обычное человеческое имя, – сказал Сырец упавшим голосом. Он понял, что для него все кончено. Честный лейтенант не отпустит его. Он наденет на него наручники и отведет в камеру. И снова колония, пекарня, лесоповал, баранка. И это все в лучшем случае. А там, смотря что дадут…

– Валентин, – сказал лейтенант, взглянув на Сырца, – но обращаться ко мне нужно по званию. «Товарищ лейтенант». Так у нас принято.

– Где это – у «вас»? – сказал Сырец и потрогал горло. Там что-то мешало говорить и дышать. Какой-то комок.

– У нас – в органах, а где же еще? – сказал участковый и перевернул страницу.

– А что вы там все пишите? – удивился Сырец, убрав руку с горла. – Вы бы мне хоть какие-нибудь вопросы задали, а то все пишите-пишите… Оперу, что ли?

Внутри назревал надрыв: да за что же это? Он ведь ни в чем не виноват. Он этому жмурику готов был коньяк ящиками таскать. Но тому ящик с коньяком без надобности. Жмурик любил ковшиком из чана. Напрямую. Так ему было сподручнее.

– Пишу оперу, я передаю материалы в уголовный розыск, – сказал Коренев, поправляя планшет.

– А зачем в уголовный розыск? Это же мне статья светит, – угрюмо процедил Сырец.

– Пока вас не было, – вежливо пояснил участковый, – я опросил свидетелей, они дали на вас показания.

Мир в очередной раз рухнул. В голове завертелись разбитые осколки благополучной жизни. Они больно царапали мозговую оболочку.

– Какие показания? На кого? В чем моя вина? – взревел Сырец, вскакивая с ящика.

Володе захотелось разбить что-нибудь, сломать, чтобы мир снова встал на свое место. Но разбить что-нибудь означало бы войну, а воевать он не хотел. Сырец хотел жить в мире с собой.

– В халатности, – вежливо подсказал Коренев, – в халатности.

– Да я им работу дал, они без меня спились бы, сгулялись, давно бы все утонули в этих кастрюлях, – закричал Сырец, кивая на огромные чаны, издававшие затхлый запах прокисшего сусла.

– Все так, но у меня свидетельские показания, вас немного опередили – сказал Коренев, – вы бы меньше бегали по своим делам.

– Лейтенант, я же на свадьбе был, – сказал Сырец, вдруг безмерно устав от идиотской ситуации.

Он снова присел на ящик и покорно свесил руки по бокам, дескать, надевайте на меня наручники. Я готов нести на себе бремя вины. И внешне он был похож на идиота. Но Сырец лихорадочно искал выход, понимая, что снова оказался на острие бритвы. Ему неожиданно засветила новая кара за несовершенные прегрешения. В какой-то миг все произойдет – невзначай сказанное слово, ненароком брошенный взгляд, и все! Он снова уедет на севера. Но там ему делать нечего. Он уже отбыл свой срок. И другого срока у него не будет.

– На какой свадьбе? – спросил Коренев. – У Аркаши Лаща?

– У него, – сказал Сырец, он уже не удивлялся осведомленности Коренева, – сегодня много гостей, там и родственники и чужие, все вместе, они гуляют в столовой, здесь рядом. Может, сходим? Нам рады будут…

Сырец пытался попасть в мишень, но цель уходила от него, все выстрелы попадали в «молоко». Участковый отрицательно покачал головой. Снова мимо. Слово пущено в воздух, оно улетело в космос, не тронув чужого сердца.

– У вас дети есть? – спросил Сырец, не надеясь на положительную реакцию, лейтенант явно уклонится от ответа.

Слишком уж он прямой и правильный.

– Есть, дочь, Наташа, – сказал лейтенант, мельком взглянув на Сырца.

– И у меня есть, сын, Семен, – сказал Сырец, морщась от внутренней боли, – я люблю его больше жизни, больше, чем самого себя. Мне не ничего для него не жаль. Даже свободы. Вы запишите мои показания, товарищ лейтенант!

Коренев нахмурился, даже перестал строчить на бумаге, задумался. Наверное, обдумывает ответ, такой не сразу отвечает, он сначала мысленно выстраивает фразы, уже потом говорит. Боится совершить оплошность. У него внутри хронометр вмонтирован. Наверное.

– Владимир Соломонович, вы ведь давно работаете на заводе? – сказал Коренев, собирая бумаги и засовывая их в планшетку.

– Давно, давно, я тут новую линию открыл, один цех запустил, а этот хотел отремонтировать, он давно стоит запущенный, здесь полный бардак, вот и случилась неприятность, – пробормотал Сырец, презирая себя за малодушие.

Володе хотелось разговаривать громким голосом, вызывающим тоном, дать себе волю выругаться нецензурной бранью, а он сидел и тихо мурлыкал, словно провинившаяся кошка, тайком слизавшая хозяйскую сметану.

– У нас говорят так, «нюх потерял», и вы тоже нюх потеряли, Владимир Соломонович, привыкли к большим деньгам, к свободе, к вольной жизни, в результате утратили бдительность. Хорошо, что этот жмурик утонул, иначе бы вам не миновать большой беды. Я ведь не сотрудник БХСС, меня не интересуют ваши аферы с «левыми» ящиками, но вас сдали ваши рабочие. Они подписались под этими документами, – лейтенант потряс кипой бумаг перед носом Сырца.

Тот тихо сидел, свесив руки и боясь пошелохнуться. Наступила пауза. Тишина расползалась по цеху. Где-то капала вода, на улице шелестели шины и визжали тормоза автомобилей, визгливо кричали люди, внизу, в подвале на разные голоса пищали крысы. Наконец, Сырец очнулся.

– Что мне делать? – просипел он, мысленно считая утекающие в вечность капли из дырявого крана. Одна-две-три-четыре-пять… На шестой он сбился. Вода пролилась тонкой и звенящей струйкой.

– Что делать? – повторил за ним Коренев и Сырец ужаснулся, простой вопрос в чужих устах прозвучал нелепо и дико. – А что теперь сделаешь? Ничего. Вам ведь нравится ходить по лезвию, а за удовольствие надо платить. Придется терпеть. У евреев есть ангел смерти, его зовут малох-гавумес. Он пресекает человеческую жизнь бритвой. Нас неевреев смерть косой косит, а у вас свои законы: чуть что не так, сразу лезвием по горлу. Сырец, я предлагаю вам пройтись в отделение. Это недалеко. Тут рядышком.

– Это вы к чему? Про ангела смерти зачем упомянули? – сказал Сырец, насупившись.

Володя не любил, когда его не к месту тыкали носом в еврейство. Тогда в нем все вскипало внутри, он сжимал кулаки, ему сразу хотелось броситься на обидчика в драку, как тогда, в юности, в пивбаре. Он сполна отсидел свой срок, но обида осталась.

– Да так, к слову, все у вас евреев не по-людски как-то, не по-человечески, вот зачем вы бросили труп и помчались на свадьбу? – сказал Коренев, слегка повысив тон, и сам себе ответил, – Я не понимаю.

– И я не понимаю, – честно сознался Сырец, – но не мог не пойти, мне сказали, что меня проклянут. Пригрозили «нидуем» и «каретом». Это отлучение и искоренение. Сначала отлучат, а потом искоренят. А у меня отец верующий. Я не мог ослушаться. Не мог против отца пойти. После «карета» мне конец. Отец навсегда отлучит от дома. Он и так еле терпит меня. Мне сложно жить на белом свете, лейтенант. Ты понимаешь меня?

Сырец невольно перешел на «ты». И это было правильное решение. Володя вовремя прислушался к внутреннему голосу и выбрал нужный тон в интимном разговоре, ведь любая беседа тет-а-тет с представителем власти относится к разряду интимных, и она гораздо выше личной заинтересованности. К таким беседам явно прислушиваются на небесах. И есть к чему прислушиваться, в это время происходит судебное заседание высших сил, на котором решается вопрос, к какому исходу приговорить обреченного – отпустить его на свободу, или напрочь лишить гражданской жизни. Других вариантов нет. Коренев внимательно посмотрел на Сырца, видимо, размышляя, как ему поступить с непонятным и странным правонарушителем.

– Отпусти меня, лейтенант, я никому не сделал зла и никому не причинил горя. Я только забегу в подсобку, захвачу документы, а ты бы отпустил меня, а? Меня ведь не за что «прихватить», я чист, как небесный ангел, но не тот, что с бритвой, а другой, который хороший, я не помню, как его зовут, – виноватым голосом сказал Сырец, и вдруг ящик под ним разъехался, распавшись на части, на мелкие дощечки.

Володя упал на каменные плиты. Коренев посмотрел вниз, там барахтался Сырец, пытаясь встать с колен.

– «Малохим», – сказал участковый.

– Что-о? – удивленно протянул Сырец, поднявшись с пола.

Он отряхивал пыль и сор с брюк, но так и застыл в нелепой позе с растопыренными пальцами.

– Хорошего ангела зовут «малохим», он оберегает евреев от нечистой силы, – сказал лейтенант, отступая подальше от Сырца.

– Будьте моим «малохимом», лейтенант, – наклонился в его сторону Володя, – станьте моим ангелом-хранителем.

Услышав нецелевое предложение, Коренев еще дальше отошел от Володи, он почти отпрыгнул, напуганный неправильной постановкой вопроса.

– Нам не положено, – нескладно произнес он, – у нас так не принято.

И Сырец расхохотался, настолько дикой показалась ему сцена в пустом цехе рядом с трупом.

– Лейтенант, а вам самому-то не смешно? – сквозь смех выдавил Сырец.

Сначала Коренев вяло усмехнулся, но, зараженный вирусом веселья, неожиданно для себя рассмеялся раскатистым смехом. Они долго смеялись, так долго, почти целую жизнь. Смех навеки породнил их. Глупое эхо разносило смех по всему заводу. Его отголоски зазвучали в гулких сводах и в пустых чанах. Казалось, вместе с ними смеялся мертвый рабочий. Коренев отпустил Сырца в тот вечер. Участковый взял с него подписку, которой обязывал Володю явиться в отделение утром следующего дня. Совершая эти действия, Коренев знал, что отпускает Сырца на свободу. Высшие силы наверху определили судьбу странного еврея. Его не пропустили на тот свет, и даже не лишили гражданской жизни, оставив ему для употребления жизнь физическую. Сырец был свободен. Как ветер. Как птица. Внутри него плясали добрые ангелы. Наверное, они учинили между собой маленький «кидуш», что по-русски означает, еврейские ангелы немного выпили, подгуляв на радостях.

– Лейтенант, откуда вы узнали про ангелов? – спросил Сырец, забирая документы из сейфа.

– А я университет окончил, филфак, на факультете занимался изучением еврейского вопроса, – пояснил участковый, скромно потупившись.

– С такими знаниями и в милицию? – изумился Сырец. – Вы что – на двойки там учились?

– Да нет, с отличием окончил, – сказал Коренев, в его тоне прозвучали самодовольные нотки.

Сырец бросил содержимое сейфа на стол, дескать, смотри, лейтенант, нет у меня от тебя никаких секретов. Денег почти не было, все пивные заработки ушли на свадьбу и на общественное вспомоществование. Сырец вздохнул, проклятые евреи до нитки обобрали. Володя подбросил оставшиеся пачки в воздух. Это не червонцы, всего лишь трехрублевые купюры, но, твердые, как гранит, денежные пачки приятно ласкали ладони.

– Лейтенант, это все, что у меня осталось, возьмите, пожалуйста, они вам пригодятся, книжки про евреев купите, – сказал Сырец, понимая, что Коренев ни за что не возьмет деньги.

Сырец не ошибся. Лейтенант вспыхнул, как спичка, у него загорелось лицо, заполыхали уши, он весь как бы налился пунцовой краской.

– Вы за кого меня принимаете? – закричал Коренев, прижимая рукой планшет к правому боку. Вроде как за пистолет схватился. Таких, как он в кино белогвардейцами изображают.

– За интеллигента, – вежливо подсказал ответ Сырец, – за интеллигента принимаю. Я не ошибся? Вы ведь интеллигент?

– Да, я интеллигент, – сказал Коренев, потупившись, будто признавался в невольном убийстве.

– Интеллигенты питаются исключительно чужой мудростью. Им деньги ни к чему. Все так. Было бы странно, если бы вы поступили иначе. С вами все ясно. Вы меня спасли, Валентин, если бы не вы, мне бы определили статью за халатность, а там еще что-нибудь пришили бы, сейчас времена как раз такие, когда евреям шьют что-нибудь наиболее подходящее, – он побросал деньги и документы в «дипломат», захлопнул его, громко щелкнув замком.

– Что так мало нашахровали, – лейтенант с презрением кивнул на закрытый «дипломат», в его голосе чувствовалась явная издевка, – одни трехрублевки, а на большее ума не хватило? Или шед помешал?

– Лейтенант, откуда столько еврейских слов? Зачем они вам? Я ведь не разговариваю ни на идиш, ни на иврите, мне даже не знакомы все эти словечки. Что такое «нашахровал»? Награбил, что ли? А шед что такое? Черт? Дьявол?

– На уровне подсознания эти слова вам понятны, вы ведь еврей. Шед – это нечистая сила, а шахровать должны уметь все евреи без исключения. Это что-то вроде спекуляции, мошенничества, – вежливо объяснил Коренев, внимательно разглядывая Сырца, будто старался запомнить его лицо в мельчайших подробностях.

– Да бросьте вы, лейтенант, какое там подсознание, какие шеды, это мне на зону не хочется, я там уже побывал, а шахровать не умею, что заработал, все раздал. До копейки. Нахлебников много было. Вы единственный, кто отказался от денег.

Сырец помахал «дипломатом» перед носом Коренева. Ему понравился молоденький лейтенантик, в нем было что-то чистое и светлое, словно внутри него навек осталась недоплаканной слеза ребенка.

– Я не прощаюсь, – сказал Коренев, пытаясь соблюсти формальность беседы, – мы еще встретимся в отделении.

– Мы обязательно встретимся, обязательно, лейтенант, – туманно пообещал Сырец и выскочил за дверь.

Это и впрямь был его последний день на заводе. Володя навсегда запомнил ощущение, исходящее от серых мрачных стен в тот невеселый вечер. Сырец шел по улице, а его душа бежала впереди него. Она пела и радовалась случайному освобождению. По обе стороны от нее прыгали развеселившиеся ангелы.

* * *

Утром Сырец стоял на пороге автохозяйства. Семеныч обрадовался, увидев Володю. Старик ждал его. Он уже приготовил для него бумагу и ручку.

– Пиши заявление, Вован, пиши скорее, пока я не передумал, – он подтолкнул лист бумаги на край стола.

Сырец быстро написал заявление и подвинул листок на середину стола, ему не терпелось сесть за руль.

– А почему вы меня позвали обратно? – сказал Володя, глядя, как Семеныч пишет на заявлении резолюцию и ставит свою подпись.

– А меня совесть замучила, ты ведь неплохой парень, хоть и еврей. Вашего брата у нас не любят, ты ведь сам знаешь, – сердито буркнул Семеныч, сдвигая кустистые брови.

– Не любят, – вздохнул Сырец, – это точно. Но я не обращаю внимания. Я ведь такой, как все. И ничем не отличаюсь от других.

– Такой – да не такой, – проворчал Семеныч, прогоняя из себя антисемитские настроения, – ты лучше расскажи, что у тебя вчера случилось. Опять по судам бегаешь?

– Нет, не бегаю, это суды за мной бегают, – засмеялся Сырец, – Семеныч, я на вас не обижаюсь. На всех обижаюсь, а на вас нет. Это почему?

– А чего на меня обижаться? – удивился Семеныч и взглянул Сырцу в глаза, впервые за много лет, – я ведь чистую правду говорю. Что думаю, то и говорю. Ты лучше скажи, где сейчас живешь?

– Квартиру купил в кооперативе, сын у меня родился, но жена ушла и Семена с собой забрала, я живу один, а что? – сказал Володя, чувствуя в своих словах какую-то фальшь.

– Да ничего, жениться тебе надо, – посоветовал Семеныч, – а то шоферу сложно без жены. Кто тебе стирать-готовить будет, когда вернешься из рейса? Мужику плохо без бабы.

– Плохо, – согласился Сырец, – одному плохо, с бабой лучше.

Но он говорил не то, что думал, он говорил то, что хотел услышать Семеныч. Сырцу нравилось жить одному. Он пока не решил, как будет жить дальше, еще не думал об этом. Пока что ему хотелось забыть про все, что случилось с ним на заводе. Сырец сожалел об утраченном материальном положении, но он был рад, что ушел с завода. Ему не нравились его серые громоздкие стены. Завод был монстром. Чудовищем. Злодеем. С таким каши не сваришь. Хорошо все, что хорошо кончается. Пусть завод живет своей жизнью, а Сырец укатит от него далеко, так далеко, куда память о мрачном заводе не дотянется. В автохозяйстве он быстро наладил отношения с шоферами и администрацией. Все знали, что симпатичному еврею благоволит сам Семеныч, парторг со стажем. А коммунисты в то время несли ответственность за всю страну в целом. Сырец всеми силами старался оправдать высокое доверие парторга. Володя обладал широкой душой, и го полюбили в коллективе просто так, за отзывчивость и незлобивый характер, а не за партийную рекомендацию. Позже все забыли, что его пригрела партия.

Перед первым рейсом Сырец решил попрощаться с сыном. Они встретились в кафе, ставшем для них привычным и родным. У обоих всегда оставалось ощущение, что они вроде как дома побывали.

– Семен, мне придется уехать ненадолго, ты не скучай без меня, – сказал Сырец, уже тоскуя по сыну.

Разлука была впереди, а он уже соскучился по Семену. Володя погладил сына по колючему затылку. Опять Тамара сама стригла, все волосы сняла с мальчишки. Сердца у нее нет.

– Не буду, мне некогда, – сказал Семен, уплетая вторую порцию мороженого.

У Семена слабое горло. Тамара не разрешала сыну вредное лакомство, но Сырец привычно нарушал запреты.

– А что у тебя за дела? – ревниво произнес Сырец.

Семен заметно вырос, он почти подросток. У него своя жизнь. У Семена появились секреты от отца. Сырец подогревал свою ревность молчанием.

– Пап, ты не расстраивайся, я в порядке, – сказал Семен, удивленно отметив, что Сырец непривычно молчалив.

– Рассказывай, что случилось, – потребовал Сырец, он понял, что не выдержит рейса, если не докопается до истины.

– Понимаешь, меня в школе обозвали «жиденышем», – пожаловался Семен, – потом побили, вот синяк остался.

Сын задрал брючину и показал колено, окаймленное огромным синяком. Сырец, увидев голое мальчишеское колено, взбесился, схватил Семена за руку и закричал, заглушая звуки модной песенки, доносившейся из приемника: «Где они, кто, я сейчас всех закопаю!».

– А потом? – скривился Семен, выворачиваясь из отцовских рук. – Ты что, всю жизнь будешь за мной бегать, чтобы наказать моих обидчиков?

– Сколько их будет, столько и бегать буду, – кипел Сырец, – ты не сирота. У тебя отец есть.

– Два, – еще больше скривился Семен, принимаясь за мороженое, – мама замуж выходит. У меня теперь два отца.

– Она же мне ничего не сказала! – ахнул Сырец. – А как же ты? А я?

– Со мной все в порядке, – заявил Семен, – я записался в секцию самбо. Я сам расправлюсь с обидчиками. Вот, посмотри, какие у меня мускулы.

Семен закатал рукав рубашки и показал хлипкие предплечья. Сырец прикрыл глаза: ему было страшно, он ощутил острую тоску, сердце защемило так, словно он увидел что-то невообразимо печальное, что невозможно объяснить словами. Володя жалобно сморщился. В эту минуту он готов был казнить себя самыми изощренными способами казней, какие существуют в мире. Его сын вырос маменькиным сынком. Тонкий, стройный, ни мускулов, ни силы в нем. Как он дальше жить будет? Если бы Сырец всегда был рядом с сыном, он бы натренировал его, заставил бы делать каждый день зарядку. Сейчас уже поздно.

– Ничего не поздно, – прочитал его мысли Семен, – я за два занятия успел накачаться, как следует. А что через год будет? То-то же. Сам всем накостыляю. Я им всем покажу, где раки зимуют. А мамин муж вполне приличный дядька. Он меня вообще не замечает, только по утрам вежливо здоровается.

– Если что, я его… – начал было Сырец, но Семен весело перебил его. – Ты его закопаешь, да, пап?

– Закопаю, – неуверенно сказал Сырец, – обязательно закопаю. Семен, а ты хочешь повидать дедушку?

– Хочу, почему мы никогда не сходим к нему? – сказал Семен, отодвигая несъеденное мороженое.

Сырец посмотрел на менажницу и понял, что сын уже вырос, он давно не маленький мальчик – почти подросток, и совсем скоро превратится в юношу. А Сырец до сих пор не исполнил своего обещания. Он так и не смог заработать много денег.

– Когда-нибудь сходим, обязательно, – сказал Сырец и опустил голову. Он проклинал себя за то, что не смог построить нормальную жизнь. Его сын растет без отца. А сейчас Семена будет воспитывать чужой мужчина. Соломон не примет внука из распавшейся семьи. Для него это вовсе не внук. Или не настоящий внук. Сырец с трудом сдерживался, чтобы не выругать самого себя.

– Семен, я все сделаю для тебя, – прошептал Сырец, кусая губы.

– Пап, не переживай, мне ничего не нужно, у меня все есть, – сказал Семен и поднялся со стула, будто поторапливал отца, дескать, свидание закончилось.

Сырец поднялся и нехотя попрощался с сыном. Наутро он был далеко от Ленинграда. По планете тяжело тащились восьмидесятые годы. Еще никто не знал, что скоро грянет перестройка. Сырец сидел в высокой кабине тяжеловоза. Он ехал на север, туда, где ему когда-то пришлось хлебнуть лиха по самое темечко. Лихо уже подзабылось, но Сырец грустил о незадавшейся жизни. Дорога расстилалась перед ним широким полотном. Мысли наматывались в клубок вместе с километрами. Много думок передумал Сырец за дорогу. Если смотать их, получится огромный шар, больше нашей планеты. Но только одна запала ему в душу. Сырец решил исполнить свое обещание перед сыном. Он обязательно разбогатеет. Иначе он не сможет жить на этом свете. Он верил, что добрые малохим помогут ему. С их помощью он еще поднимется на свою альмемору.

* * *

Время остановилось. Наташа изредка взглядывала на телефон. До конца допроса по-прежнему оставалось двадцать пять минут. Она боролась с сонной одурью, стараясь держать глаза широко открытыми – едва веки смежались, она мигом впадала в сон. Семен сидел напротив, бодрый и свежий, будто отлично выспался в своей камере. Но Наташа знала, что он страдает от жестоких приступов аллергии, он не спит уже неделю, в камере слишком душно и смрадно. Она никак не могла понять, как ему удается великолепно выглядеть.

– Семен, ваша исповедь меня изматывает, – призналась она, устав бороться с наваждением, – перейдем, наконец, к нашим делам. Я настаиваю, чтобы вы прекратили изводить себя и меня. Мы живем в двадцать первом веке, а вы перенесли меня на шестьдесят лет назад. Зачем? Оставим вашу родословную в покое, она не относится к делу. Мы напрасно тратим время.

– Согласен, это мазохизм, но он имеет отношение к нашим делам, Наталья Валентиновна, я тоже настаиваю, выслушайте меня, пожалуйста, – сказал Семен с нажимом в голосе.

«Он подавляет меня, гипнотизирует, своими байками он остановил время, мне кажется, что я сижу здесь уже почти год. Больше. Пять лет. Сто! У меня же машину на эвакуаторе увезут, пока я здесь развлекаюсь», – подумала Наташа, постукивая ручкой по столу.

Пустые бланки валялись повсюду, на столе, на полу, один застрял на Наташиных коленях. Она ничего не написала. Ни одного листа. С чем она вернется в РУВД?

– Ну, хорошо, говорите, – сказала она с усталым и недовольным видом, – только не вздумайте меня уверять, что участковый Коренев – мой отец.

– Именно в этом я и хочу вас уверить, – обрадовался Семен, – это был ваш отец. Валентин Коренев. Полковник милиции. Вы его дочь Наташа. Я всегда знал вас, даже тогда, когда вы не ведали о моем существовании.

– Странно, но отец ни разу не рассказывал мне о вашем отце, – пробурчала Наташа, – наверное, он считал, что мне ни к чему знать его связи. А я ему рассказывала о вас. И вашу фамилию называла. Семен, а вам интересно, как бы я поступила на месте отца? Отвечаю – ни за что бы не отпустила Сырца на свободу. Отец нарушил служебный долг. А служебный долг – это святое!

Наташа ощутила в своем тоне интонации ненавистной ей Макеевой, словно начальница тайком пробралась в Кресты, влезла в Наташино тело, и уже оттуда заговорила своим мерзким голосом. Коренева смутилась. Противная начальница и тут достала подчиненную.

– Ничего он не нарушил, это вы преувеличиваете, несчастный случай на производстве органы легко могли превратить в злостную халатность. Отец боялся, что его догонит ранняя судимость. Он не хотел снова идти на зону. Он ведь никого не убивал, не так ли, госпожа следователь? – в его словах слышалась издевка и усмешка одновременно, он словно приплясывал от радости.

Наташа отодвинулась от стола и огляделась. Дремота прошла, но часы часто мигали, показывая, что попали в аномальную зону. В Крестах часто случаются мистические явления. Здесь бродят загубленные души, их никто не видит, но они останавливают часы, вгоняя бедных следователей в сон, и заставляя подследственных смеяться над правосудием. Об этом должны знать все начинающие следователи, но об этом не говорят в университете. Преподаватели скрывают правду от студентов.

– Мой отец не имел права отпускать вашего отца, Семен! – категоричным тоном заявила Наташа. – Он нарушил присягу. Это не его дело – решать судьбу правонарушителя. Он не Господь Бог. И не добрый ангел Малохим. Он в то время был простым участковым. В его обязанности входило задерживать правонарушителей, заметьте, не судить, не прощать, не повелевать их судьбой, а ЗАДЕРЖИВАТЬ. Сырца могли отпустить из дежурной части, из уголовного розыска, из зала суда, да кто угодно мог распорядиться его свободой, но только не лейтенант Коренев.

Наташа разволновалась, она доказывала Семену очевидные истины, как ей казалось. Она говорила и украдкой посматривала на телефон. Он часто-часто мигал, словно его облепили маленькими магнитиками.

– Вы неподкупная и властная женщина, Наталья Валентиновна, а как же душа, человеческий материал, высокий нравственный суд? Неужели, вы далеки от всего этого? Зачем вы пошли в милицию? Она вас изломает, искалечит, раскатает асфальтовым катком. Вы такая хорошенькая и умненькая, пока молчите, а когда разговариваете, становитесь похожей на ведьму с помелом, – в сердцах выпалил Семен и испугался.

Семен смотрел на Наташу и часто-часто моргал глазами, совсем, как испорченный телефон. Нет, совершенно точно установлено, что Кресты находятся в черной зоне. Здесь все мигает и частит, останавливая бег времени в самом его разгоне. Наташа замерла. Все, что грезилось ей, было обманом. Семен – не тот, за кого он себя выдает. Он другой. Что там за словечко, выисканное на филфаке Валентином Кореневым – шахровать? Да, шахровать. Семен отлично изучил свое ремесло. Это он подделал документы о смене реквизитов «Интроконтракта», он выписал подложную доверенность, которую выдал сам себе, затем подписал дополнительное соглашение к государственному контракту, а там уже стояли сведения о банковском счете, который зарегистрировал Илья Лащ. Везде стояла подпись генерального директора. Счетом распоряжались двое – Лащ и Сырец. И банк они выбрали с сомнительной репутацией. А Наталья Валентиновна Коренева играет с подследственным в недобрые игры, а ведь она находится в серьезном заведении. В этом месте черная зона. Страшная. Здесь не до шуток.

– Семен, куда вы спрятали деньги? – сказала Наташа, она вздрогнула, будто увидела в комнате страшный призрак. – Для вас десять миллионов сумма не ахти какая, но вы нанесли значительный ущерб государству.

– Наталья Валентиновна, Илья Лащ пропал вместе с этими деньгами, он зашел в банк, после этого я его не видел, и я не знаю, где он, я не знаю, почему его родственники решили, что к его исчезновению причастен я, я вообще не понимаю, что происходит, – закричал Семен, вместо хладнокровного джентльмена перед Наташей сидел разъяренный мужчина с вздувшимися венами на шее, с выкатившимися глазами, с бегающим туда-сюда кадыком, впервые за три месяца он дал волю гневу.

– Успокойтесь, Семен, не волнуйтесь, – сказала она, – хотите воды?

Она держала пальцем кнопку вызова, раздумывая, нажать – не нажать?

– Какая там вода, мне жить не хочется, – он неожиданно успокоился, крепко сжал губы, но внутри у него все ходуном ходило, а желваки выпирали буграми, – я ничего не подделывал. Моей подписи нигде не было. Это же электронно-цифровая подпись. ЭЦП. Меня уверяли, что электронный ключ невозможно подделать. Когда я узнал, что деньги ушли на другой счет, я вызвал Илью, он во всем признался, дескать, воспользовался электронным ключом. Я решил действовать по-родственному, сказал ему по-хорошему, дескать, получи деньги со счета, затем мы вернем их на законное место. Без суда и следствия. Вот такое дело, Наталья Валентиновна, но вы все уже знаете, ведь третий месяц сюда ходите.

Семен был спокоен не только внешне, но и внутренне, ни бугров, ни желваков, ни кадыков, органы и мускулы на своих местах. Все под контролем – эмоции, нервы, аллергия.

– Я вам не верю, Семен, – сказала она, постукивая по столу ручкой, – не верю.

Она в первый день записала его показания. Все его слова уместились на одной странице. Именно этой страницей трясла Макеева на совещании, представляя руководству работу Кореневой как наглядный пример разгильдяйства сотрудников. Макеева при этом выглядела омерзительно, а лейтенант Коренева имела жалкий и плачевный вид. Следствие зашло в тупик, руководство понимало, что из тупика нет выхода, но никто и ничем не мог помочь Кореневой. Трупа не было, а деньги исчезли вместе с электронным ключом. В уголовном деле было всего несколько страничек: протокол допроса, постановление на арест подозреваемого и подложные документы.

– Я знаю, что вы мне не верите, – он небрежно махнул рукой, мол, не о чем нам с вами разговаривать.

– А как бы вы поступили на моем месте? – сказал Наташа, отбросив ручку. – В конце концов, мы могли оказаться по разные стороны. Вы следователь, я – обвиняемая. Вы бы мне поверили?

Семен лукаво усмехнулся. Он снова играл с ней. Наташа наблюдала за изменениями его лица. В течение нескольких секунд он примерял разные краски и маски, то он лукавый обольститель, то дамский угодник, и вот уже средневековый рыцарь, галантный джентльмен, искусный фехтовальщик. Коренева застыла в терпеливом ожидании, когда же он перестанет меняться, и когда он станет, в конце концов, самим собой.

– Я не могу оказаться на вашем месте. А вы на моем, – наконец, сказал он, представ перед ней в своем обычном виде.

Вид у него был ничего себе, немного усталый, немного великодушный, кажется, немного влюбленный. Таким она его полюбила. И таким он ей нравился.

– Да, вы правы, – согласилась она, – мы не можем оказаться на чужом месте. У каждого из нас всегда будет свое, честно заработанное. И все-таки, вернемся к нашим делам. Представим, что вы ни о чем не подозревали, так куда мог исчезнуть Лащ, как вы думаете? Дело в том, что видеоконтроль в банке в тот день был отключен. Какой-то сбой в системе. Я проверила все, что могла проверить. Ильи нигде нет. Он не оставил ни одного отпечатка пальца, даже мизинца. В банке есть служба безопасности, она сейчас под присмотром органов. Там я оставила своих людей, они сообщают обо всем и всех, кто может иметь причастность к мошенничеству. Я много для вас сделала, Семен, слишком много. Вы должны мне помочь. Иначе меня отстранят от дела. У вас заканчивается срок задержания. У моего начальства лопается терпение. Если вы будете молчать дальше, я буду вынуждена продлить вам срок содержания под стражей.

– Только не запугивайте меня, Наталья Валентиновна, прошу вас, не запугивайте, я не боюсь вас. Вы вольны делать, что хотите, но я настоятельно прошу вас: не старайтесь запугать меня. Меня никто не может лишить свободы. Никто! А вы не суд. И не Господь Бог. Вы – обычная милая девушка, только немного уставшая от службы. Эта страшная профессия не ваша. Погоны вам не к лицу, вам бы на подиум, на телевидение, на эстраду… – он открыто издевался над ней, посмеиваясь уголками тонкого рта.

– Ну все, хватит, – закричала Наташа, перебивая его, – хватит! Не ваше дело, что мне к лицу, а что не к лицу. И на подиум я не хочу. Мне и в погонах неплохо живется. Я не жалуюсь!

– Да у вас на лице написано, что вы глубоко несчастны, вам хочется другой жизни, не притворяйтесь, Наташа, вы – плохая притворщица, – сказал Семен, заливаясь смехом.

«Он нарочно смеется, чтобы поддразнить меня, – подумала Наташа, пытаясь держать себя в руках, чтобы не вспылить, – кстати, ничего необычного в нем нет, среднестатистический мужчина, как все. Я придумала его, создав удобный портрет в своем воображении. В такого нельзя влюбляться. С ним постоянно нужно держать ухо востро. Он всегда под напряжением. С ним невозможно расслабиться ни на минуту. Интересно бы знать, что он думает обо мне. Наверное, считает меня круглой дурой. А я и есть дура, распустила слюни при виде красивого мужика. Правильно Макеева говорит, такому только нажива важна. Все остальное его не волнует. Любовь, мистика, чувства – это не про него. У него в уме твердый расчет. Во всем и везде. Гнев, усмешка, вопросы, ответы – все рассчитано. Но он не рассчитал свои родственные чувства, пойдя на поводу у отца, а его подло подставили. Да. Его подставили. Подлейшим образом. Я не верю, что он хотел умыкнуть эти несчастные миллионы. Зачем они ему? У него оборот покруче, чем у олигарха средней руки, что-то около миллиарда. Да и не стал бы этот расчетливый человек пачкать свою репутацию настолько нагло и открыто. Что-то здесь не то, опять у меня не сходится дебет с кредитом. Следовательская бухгалтерия опять меня подвела. Баланс не сходится. А вдруг я не права? Вдруг для него и один миллион важен, а ради сотни тысяч рублей он пойдет, не задумываясь, на мокрое дело, всякое ведь бывает. В чужую голову не влезешь. А мой папа не прав по обыкновению, ведь знал, что у меня под следствием сын Сырца. Папа не хочет влезать в мои дела, а я очень не люблю, когда кто-то вмешивается в мою жизнь. В итоге я получила то, что хотела. Меня оставили один на один с жизнью, и теперь я не знаю, как поступить правильно, чтобы позже не сожалеть о своих поступках. Я имею право на любовь, на решения, на выбор, имею, но не могу воспользоваться всем этим богатством потому, что боюсь. Я боюсь! И это нормально. Нет, это ненормально. Мне категорически нельзя бояться. В моих руках жизнь этого человека. У меня есть на него полномочия. Я могу лишить его свободы, здоровья, денег и даже жизни. Могу любить, а могу возненавидеть лишь за его смех. От любви до ненависти один шаг. Но он слишком короткий. Но я должна решить, что с ним делать дальше, а я не знаю, что делать, может, оставить его в Крестах? То-то Макеева будет счастлива. Так выпустить? Тогда Макеева непременно убьет меня. А черт с ней, с Макеевой, она одинокая старая дама, как-нибудь разберусь с ней. А что мне делать с этим джентльменом?».

Коренева сидела прямо, не двигаясь. Она пыталась посмотреть на ситуацию сверху, снизу и сбоку. Современные мудрецы из области психологии советуют смотреть на жизнь, как на игру, высматривая ее со всех сторон. Кажется, большая игра уже началась. Можно подглядывать за собой хоть в замочную скважину.

– Семен, остановитесь, – взмолилась Наташа, – прекратите ерничать. У нас мало времени.

– Пожалуйста, я молчу, – сказал Семен и сник, он опустил голову и мигом превратился в страдающего узника.

Наташу передернуло. Не разгадаешь его, когда он играет, а когда и впрямь страдает.

– Скажите, Семен, зачем вы дали Лащу свою печать? Вы так крепко доверяли ему? – сказала Наташа, неторопливо перелистывая страницы уголовного дела.

Если бы в эту минуту в комнату заглянула Макеева, она была бы счастлива. Сериалы отдыхают. Классический сюжет из жизни правоохранительных органов – сидит сотрудница напротив обвиняемого, задает ему умные вопросы и одновременно тонкими пальчиками перелистывает дело. Чудная картинка. Узник и палач эпохи двадцать первого века.

– Я ему не доверял, с чего вы это взяли, – удивился Семен, – он воспользовался электронной печатью втайне от меня. Я никому не доверяю. Даже отцу.

Наташа поежилась. Сложно жить в атмосфере извечных тайн отцов и детей. Никто никому не доверяет. Она тоже не верит своему отцу. И он не сказал ей про Сырца, зная, что она расследует дело, касающееся его сына. Коренева чихнула, здесь кругом сквозняки. Кажется, она простудилась. Она искоса взглянула на часы, телефон мигал без остановки. Время застыло. До конца допроса оставалось двадцать пять минут.

Часть вторая. Водочный барон

Сырец всплыл на поверхности жизни в начале девяностых годов. Десятилетия спустя их с легкостью окрестили лихими, но для Сырца они стали благословенными. В то время можно было легко подняться на самую высь, туда, где от вольного простора дух захватывало, но еще легче было обрушиться прямо в пропасть. Но Сырец не пропал, он играючи вышел в дамки на паленой водке. Именно на ней поднялся Сырец на недосягаемую для него когда-то высоту. Его прозвали в Купчине Водочным бароном. Для братвы Володя стал авторитетом, для родственников оставался нелюбимым и непонятным изгоем, среди знакомых прослыл ненормальным евреем. К девяностым Сырец вошел в возраст, но с годами он еще истовее полюбил жизнь. Лихолетье пришлось ему по душе. К этому времени Сырец окружил себя верными друзьями, работал только с проверенными людьми, умел находить их играючи, но проверял жестко. На волне всеобщего разгула демократии значительно выросло личное благосостояние Сырца, но, чтобы стать богатым, он переступил через самого себя, сломав в себе нравственное сопротивление. Он все еще хотел завоевать любовь родителей, несмотря на то, что их давно не было на свете. И настолько сильным было желание доказать отцу собственную состоятельность, что Сырец забыл обо всем, даже о том, что умение жизни нужно было демонстрировать уже покойнику. Многие из его друзей покатились вниз, некоторые вконец обнищали, но Сырец не хотел иной доли, кроме как быть богатым и независимым. Сырец упорно шел к цели. Ничего, что он уже не молод. Сырец твердо решил трансформироваться из старого еврея в нового русского. В опасном деле ему помогало звериное чутье. Только расположится со своими флягами и ведрами, развернув свой питьевой бизнес, как вдруг нутром почует опасность, тут же снимается с насиженного места и переезжает на новое.

– Не надо бояться новизны! – громогласно провозглашал Сырец, водружая на временной стоянке привычную утварь, состоявшую из тазов и ведер, ящиков и коробок с этикетками. Все это богатство Сырец доставал в разных местах согласно устным договоренностям. Его фамилия соответствовала новой деятельности. Недаром Володя когда-то увидел в ней знак судьбы. Фамилия уготовила ему лучший удел, чем предполагали его родители. Когда-то Сырец старался завоевать родительскую любовь, но у него ничего не вышло. Родители так и не смогли его полюбить. В течение жизни они старались не замечать своего сына. А когда уплыло маленькое богатство Соломона, то Сырец и вовсе свернул по кривой дорожке, превратившись в глазах обывателей в ненормального еврея. Володя постоянно слышал от знакомых, что таких, как он, евреев не бывает, дескать, ты не такой, как все, евреи другие, – и в какой-то момент ему захотелось быть непохожим на других, это приподнимало его над остальными. Ему нравилось быть отличным от всех представителей нации. Так он стал штучным товаром. Не простой еврей, а особенный. Он часто вспоминал странные слова, застрявшие в его памяти – когда ему исполнилось три года, в дом Соломона забрела цыганка. «Ходить этому малому по лезвию бритвы. До самой смерти!», – пророчески предсказала старая бродяжка. Может быть, эта история относилась и не к нему, вполне возможно кто-то при нем рассказывал увлекательную байку, а Володя запомнил, но странные слова отпечатались в детской памяти, толкая его на тернистую тропу, на которой было неуютно, неловко, но уходить с которой ему не хотелось. Да он уже и не мог жить иначе. На этой дорожке он был индивидуальностью, личностью, а не просто евреем. Везде, где бы он не появлялся, он слыл отличным парнем, своим среди своих, почти плейбоем. А что было бы с ним, сверни он на прямую дорогу? Нет, лучше оставаться самим собой. На пуховой перине зачастую одни кошмары снятся, а на лезвие бритвы иногда можно отлично выспаться. Так и жил Сырец в полной гармонии с собой, пока в стране Советов не грянула перестройка. В один миг нация распалась на две неравные части. Народ стал перед выбором, раздумывая, в какую сторону склониться – в правую, в левую, прямо пойти? Сырец долго не думал. Он давно сделал свой выбор. Его заветная мечта уже стояла на пороге, стоило лишь протянуть руку, чтобы пригласить ее в дом. С присущей ему страстностью Володя Сырец ринулся в омут свободного предпринимательства.

* * *

Зойка сегодня заспалась, она красиво разметалась во сне, одна нога переплелась с другой, обе руки закинуты за голову, высокая грудь дышит ровно и размеренно, шея гордо вытянута, как у птицы в полете. Да, она была похожа редкую на птицу – дивную, заморскую. Володя любил подсматривать за Зойкиными снами, он словно бродил вместе с ней по странным закоулкам ее странных видений. Она спала, а он любовался ею. Как-то утром Зойка громогласно заявила, едва раскрыв глаза: «Знаешь, мне такое приснилось! Такое!». И снова погрузилась в дрему, Сырец посмотрел на нее, заинтересованный, но Зоя уже задремала, пытаясь догнать убегающий сон.

– Что тебе приснилось ТАКОГО? – сказал он и прилег рядом, стараясь не прикасаться к ней, зная, чем заканчиваются любые его прикосновения к Зое. Притронешься к ней, и понеслось! Незамедлительно последуют бурные объятия, поцелуи, объяснения, милая ругань, легкая брань, и снова ласки-ласки-ласки. Зойку отличала от других женщин масса преимуществ; чрезмерная страстность, эмоциональность и космическая отходчивость в одном коктейле придавали пышнотелой брюнетке бездну очарования. Сырец гордился, что Зоя на много лет младше его. Любви к ней в его душе не было, но обладание молодой красавицей бодрило Сырца, делая его неотразимым даже в собственных глазах.

– Просыпайся скорее, мне уже пора на работу, – сказал Володя, щекоча Зойкино розовое ухо, нежно просвечивающее в предутреннем солнце.

– Мне приснилось, – она вскочила и уселась на кровати, свежая, с чистым лицом и ясными глазами, будто только что умылась родниковой водой, – мне приснилось, что на тебя напали бандиты. Затащили в гараж, связали и ограбили. Вот что мне приснилось. Ужас, как я боюсь, миленький!

Зоя сидела на кровати и бойко тараторила. Она смотрела на Володю круглыми от страха глазами, вид у нее был сонный и милый, всем своим видом она напоминала ему о том, что еще совсем недавно она была школьницей, а сейчас уже взрослая женщина, спит в одной постели с взрослым мужчиной, любит его, ревнует. И даже видит сны про него. Сырец с умилением смотрел на восторженное личико, ему хотелось плюнуть на работу, забыть о делах и, не теряя времени прижаться к Зойке, чтобы провести с ней в кровати полноценный трудовой день.

– Не бойся, девочка моя, не бойся, – сказал Володя и обнял еще не проснувшееся до конца, и от этого немного ленивое молодое тело любимой женщины.

Сырец всячески пытался убедить себя в том, что любит Зойку, – а любит ли она его, он об этом не задумывался. Сам себе запрещал думать, а запреты соблюдал строго. За долгую жизнь он научился избавляться от ненужных мыслей, чтобы ничто не мешало ему жить так, как он хотел с самого начала.

– Да как же не бояться-то? – изумленно изломала брови Зойка, – мне эти сны уже неделю снятся. Они же не просто так снятся! Не к добру все это, – и она по-детски всплакнула, мило промокая слезы шелковым покрывалом.

Зоя все делала быстро и убедительно: плакала, ругалась, любила, даже ревновала, – но краткие вспышки ревности не разрушали неравные отношения, напротив, они будили в Сырце застывшие чувства.

– Спать надо меньше, вставай скорей, идем завтракать, – сказал Володя и вскинул глаза на часы: как бы не опоздать.

Кроме денег, молодая жена забирала у него много сил и времени, но он тут же устыдился собственных мыслей. С Зойкой ему было хорошо. В их отношениях не было боли и страданий, как и не было ощущения неотвратимости разлуки. Ничего этого не было. В доме присутствовал уют, с Зойкой было тепло и даже жарко, как на полу с подогревом.

– Не хочу-уууу! – громко и жалобно заныла Зоя, вдруг вспомнив, что уже третий день питается исключительно огурцами, соблюдая запреты и ограничения модной заморской диеты. Володя обреченно махнул рукой, худая и стройная Зойка его не интересовала. Так и не перекусив, не выпив даже чашки чая, он отправился добывать деньги.

Каждый день для него стал охотой. Сырец понимал, что ничего опасного не совершает, но издержки советской системы заключаются в том, что все выходцы из нее в той или иной части страдают паранойей. Некоторые в легкой степени, а многим так и не удалось изжить из себя все ужасы режимного воспитания. Степень издержек у них превышает допустимый уровень. Сырец относил себя к легкомысленным параноикам, он боялся, но не настолько, чтобы не заниматься торговлей самопальным алкоголем. Деньги волновали его, ему хотелось иметь много денег, но откуда их взять? На дороге не найдешь, в лесу не насобираешь. Деньги – это не грибы и не ягоды. И даже не мусор. За деньги порадеть придется. Но при всем при том Сырец привык жить легко, и поэтому к деньгам относился без фанатизма. Есть они – хорошо, если нет, тоже сойдет, но работать для их приумножения надо. В последнее время Зойкины сны мешали ему, постепенно превращаясь в ритуальный утренний кошмар. Вместо завтрака Зойка кормила его снами. В течение прошедшей недели юная женщина изнемогала под тяжестью навязчивых сновидений. Сырец не знал, как отнестись к новому этапу в легких отношениях. Зойкины капризы он устранял железной рукой, прихоти старался удовлетворить, а желания – воплотить в жизнь, но он ничего не понимал в женских снах, и не знал, как управляться с ними. Больше того, у него не было ясности, как подступиться к ним, чтобы они перестали тревожить душевный покой молодой женщины. И он решил пораньше сбежать на работу, лишь бы быть подальше от женских загадок.

На работе все дышало благополучием. Каждый был занят своим делом. Горячительная жидкость равномерно растекалась по пустым бутылкам. Аркаша методично наклеивал на бутылки яркие этикетки. Сырец взял родственника на работу, тот очень просился, – но в этот раз не ныл, не плакал, не угрожал разными религиозными казнями в виде проклятий и наветов. Сырец ожидал слез и нытья, но Аркаша вел себя достойно, жизнь закалила его, приучив выглядеть в глазах общества образцом добродетели. Сырец не выдержал давления и приблизил Аркашу к себе. Они сработались. Делить им было нечего, между ними давно ничего не стояло. Тамара удачно вышла замуж и уехала в Израиль, забрав с собой Семена. Как они договорились – на время. Семен уезжал охотно, но с грустью в глазах. Сырец страдал в разлуке с сыном, но мужественно ждал, пока Семен окончит школу. Еврейская родня втайне презирала Сырца, ведь он так и не смог наладить взаимоотношения с отцом. Посредником в отношениях с родней был Аркаша, поэтому, Сырец решил пригреть двоюродного брата, он все еще надеялся заслужить добрую репутацию в еврейском клане. Аркаша с благодарностью взирал на Володю, и если бы Сырец не сжалился над ним, пришлось бы Аркашиной семье бедовать. В начале перестройки они совсем опустились, почти до самого дна жизни. Ни работы не было, ни денег.

– Аркаша, хочу тебя попросить, – сказал Сырец, раздумывая, стоит ли ему продолжать дальше.

Зойкины сны давили на психику, все оказалось гораздо сложнее, чем виделось поначалу. Сначала Сырцу было смешно, но наваждение навалилось на него тяжелым бременем. Он все размышлял, к чему эти сны, зачем? Непонятно… Размышления мешали ему работать. А вскоре появился страх. Они всегда ходят парой – страх и наваждение. Еще в колонии Сырец понял – если появился страх, это означает одно: от него необходимо срочно избавиться, уничтожив на корню источник его появления. Источником служили Зойкины сны, но от молодой красавицы просто так не отделаешься. Да и не хочется с ней расставаться. И удовольствие не из дешевых. Расставание с Зойкой звонко ударит по карману. И Сырец придумал, как безболезненно избавиться от наваждения. Для начала он решил понадежнее припрятать деньги. Дома их быть не должно. Мало ли что может возникнуть в воспаленной женской головке! Один Бог знает. Пусть Зойка смотрит свои сны, сколько ей вздумается. Вместо видео и домашнего кинотеатра.

– Хочу попросить, чтобы ты на время взял мои деньги, боюсь я чего-то, как бы чего не вышло, – сказал Сырец, глядя на Аркашу.

Родственник не дрогнул, лишь молча слушал, стараясь не пропустить ни слова. Его глаза смотрели в одну точку. Сырец с благодарностью отметил, что с двоюродным братом его связывают долгие родственные чувства. Они знакомы почти с рождения. Вместе выросли. Родом с одного кладбища. Если бы не девушка по имени Тамара, случайно затесавшаяся в тонкие мужские отношения в начале жизненного пути, можно было определенно сказать, что преданнее Аркаши никого не было и нет в Володином окружении. Еврейская родня Аркашу любила и почитала. Клан высоко чтил Аркашины заслуги в деле сохранения национальных традиций. Да и к кому мог еще обратиться Сырец? Он остался одиноким, не заметив, как прошла его жизнь. Умер Семеныч. Тихо ушли в иной мир родители Сырца. Они умерли не в один день, как планировали когда-то. Родители скончались с разницей в месяц: первым схоронили Соломона, через месяц не стало Ханны. У Сырца больше не было близких людей, как не было родного человека рядом с ним. Он никому не мог открыть свою душу, доверить деньги, имущество, женщину, потому что любой, к кому обратился бы Сырец, спокойно мог воспользоваться ситуацией и захватить то, что по праву принадлежало Володе. Да, ближе Аркаши у него никого нет. И это данность. Сырец смотрел на родственника, словно испытывал его на прочность. Выдержит – не выдержит испытание? Аркаша выдержал, сохранил лицо. Он устоял на ногах. Ни один мускул не дрогнул в нем.

– Приноси, спрячем, – сказал Лащ, – мы же не чужие с тобой. А сколько у тебя денег?

– Много, все мои сбережения, знаешь, сейчас опасно хранить деньги в банке, времена смутные, – сказал Сырец, благодарно вздыхая.

Зойкины сны его больше не беспокоили. Ему стало фиолетово. Пусть красавица смотрит свои сны, наслаждаясь невиданным зрелищем. А в это время деньги тайно перекочуют в другой дом, там они будут в целости и сохранности. Сырец опасался, что Зойка наведет на его квартиру бандитов. В девяностых было модным наводить на квартиры богатых и благополучных.

– Времена всегда смутные, – невнятно буркнул Аркаша, – у нас разве когда-то бывали другие?

Сырец глуповато скривился. Тоже верно. Аркаша прав. Времена всегда смутные. На то они и времена. Что с них взять-то? Было время и утекло прочь. И следа не оставило. Как мутная водица. Но Сырцу хотелось оставить след на земле. Он был уверен, что работает на вечность. А для вечности нужны средства. В его закромах было немного по тем временам, всего шестьдесят тысяч долларов. Но на эти деньги можно было купить несколько квартир, загородный коттедж и еще что-нибудь в придачу. Остатка от покупки хватило бы на любую мужскую шалость. Но Сырец решил сохранить деньги на будущее. Он ждал, когда на родину вернется Семен. Тогда и деньги понадобятся. А пока пусть полежат у Аркаши в загашнике, у него лишних людей в доме не бывает, сын Илья еще маленький, а жена постоянно у плиты, и вообще она полностью поглощена поисками пропитания для семьи.

– Вот и хорошо, Аркаша, по рукам, ты же знаешь, я не забуду, обязательно отблагодарю, – сказал Сырец на прощанье.

Шестьдесят тысяч долларов благополучно перекочевали в Аркашину квартиру. Сырец проследил взглядом, как деньги улеглись в старые антресоли. В тот миг ему казалось, что им там спокойнее и удобнее лежать, ведь деньги обрели, наконец, надежную защиту. Родня считала Аркашу самым честным и правильным евреем. Да и жил он скромно, не высовываясь, по средствам. Куцые квадратные метры «хрущевского» счастья с трудом вмещали в себя Аркашину семью. Они ютились кое-как, почти друг на друге. Да, надежнее места во всем городе не отыскать. Сырец с удовлетворением огляделся: антресоли глубокие, здесь никто не найдет его тайну, сюда никто не сунется. Кому нужны Аркашины старые чемоданы?

Зойка ничего не знала о тайном перемещении средств. Она продолжала смотреть свои странные сны, а Сырец тихо злился по утрам, выслушивая рассказы о ночных виртуальных похождениях юной жены. Яркими красками она рисовала страшные картины похищения Сырца бандитами в масках. «Их было трое, все в тяжелых ботинках, черных масках, такие страшные, дикие, я боюсь!» – делилась ночными переживаниями Зойка. Сырец молча слушал, выжидая, когда закончится женский кошмар, но на сердце у него было неспокойно. В разгар сонной симфонии его подстерегла неприятная неожиданность в подъезде. В почтовом ящике лежало письмо. Сырец схватил конверт (вдруг от Семена весточка), с жадностью прочитал. Во время чтения его лицо меняло краски, то бледнело, то алело, а то вдруг покрывалось мертвенной синевой. Он отвел руку с бумажкой подальше от себя, чтобы яснее видеть буквы. Вдруг ему чудится все это, – но нет, не причудилось, письмо свидетельствовало о том, что неделю назад чья-то темная рука вывела эти кривые буквы с его именем. Он приблизил письмо к глазам, стараясь вникнуть в текст, чтобы понять, чья же рука писала. Но почерк был ему не знаком. Буквы наползали одна на другую, словно пишущий был пьяным или сумасшедшим, но текст письма давал понять, что автор не был ни тем, ни другим. Рука, начертавшая на бумажке имя Сырца, угрожала его жизни, намекая на то, что не сегодня-завтра Сырец подвергнется нападению, и если он не готов к этому, то он еще пожалеет. Сырец вздрогнул – какое-то нехорошее письмо. Очень нехорошее. Неожиданно для себя он слился с текстом, ощутив на мгновение свое тело бумагой и буквами одновременно. Ручка с нажимом, скрипя, прошлась по его телу, оставив в душе рваную рану. В памяти всплыли Зойкины страхи. Трое в черных масках бухнулись прямо к нему в душу. Сырец потряс головой, сбрасывая с себя наваждение. Так нельзя, так и рехнуться легко. Эта женщина сведет его с ума. Нужно найти повод, чтобы избавиться от нее. Сырец отряхнулся от кошмара, порвал письмо на мелкие кусочки и легко взбежал по лестнице. Он давно жил в элитном доме. Остались в прошлом «хрущевские» коробочки, забылась теснота и скученность, и все-таки Сырцу не давала покоя потаенная мысль о том, что его родители не успели дожить до той светлой минуты, когда неблагополучный сын смог бы продемонстрировать им собственную значимость.

– Вован, это ты? – сказал Зоя, выплывая из кухни бравым броненосцем.

Она всегда встречала его с улыбкой. Сырец засмеялся, увидев в собственной квартире целый крейсер в полной боевой готовности. Нет, Зоя не предавала его, Зойка останется для него верным оруженосцем. Такая женщина не может предать. У нее мозгов не хватит.

– Это я, – сказал Сырец и продефилировал в кухню.

На столе уже дымилось и исходило паром что-то необыкновенно аппетитное, Сырец зажмурился от удовольствия. Зойка всегда умела угадать с ужином, выставляя на стол в положенный срок все самое горячее и вкусное. После ужина он завалился на диван, и, проваливаясь в сон, усмехнулся. Привидится же такое! Надо в баньку сходить, попариться, чтобы выпарить из себя усталость и дурь, с верхом накопившиеся в нем за долгую зиму.

Во сне он увидел своих стариков. Соломон и Ханна смотрели на него хмуро, словно упрекали его в чем-то. Как обычно, они молчали. Сырец закричал, обращаясь к ним: «Да что же вы молчите-то всегда? Скажите хоть слово, в чем я перед вами провинился?». Но родители стояли перед ним немым укором. Сырец проснулся, ошарашенно взглянул на часы и вдруг вскочил, забегал по комнате. «Надо бы памятник соорудить. Не один. Два. Сначала отцу, потом матери. Хорошие памятники надо сделать. Гранитные. Чтобы как у отца были. Надежные. Красивые. Золоченые. Завтра же сделаю. Они мне недаром приснились. Я ведь им крепко задолжал», – думал Сырец, нервно бегая по комнате.

Зойка со страхом наблюдала за ним. Она лежала на кровати, обхватив голову руками. Что-то разладилось в их отношениях. Оба не понимали, что случилось, ведь все было идеально, оба хотели друг друга, долго налаживали отношения, устраивающие обоих. Но что-то разбилось, разладилось, и они не хотели говорить об этом вслух, ведь любое неосторожное слово могло разрушить и без того ненадежный союз. Но в эту минуту Сырец не думал о хрупких, как хрусталь, отношениях с Зойкой. Он почему-то задумался, а за что он задолжал своим родителям? За то, что не стал таким, каким они хотели его видеть? За то, что он не похож на остальных евреев? Так это не его вина. Это их вина. Он не мог родиться по своему подобию. Это родители вложили в него то свое, что не могли принять и оставить в себе. А он взял от них все, от чего они сами убегали всю жизнь, пряча, скрывая даже от самих себя, боясь выставить напоказ. Но он когда-то родился вопреки желаниям родителей, и уже прожил долгую жизнь, и все равно продолжает казнить себя за факт собственного рождения. Будто он в чем-то виноват перед ними. Каждый человек склонен романтизировать факт своего рождения. Но Сырец пошел дальше. Он продолжал драматизировать свою историю, существуя параллельно от самого себя. Сначала он сам, а уже дальше шествовала история его появления на свет. И отсчет начинался с конца. Сегодня он сосчитал от начала, приняв решение увековечить память родителей. Сырец все еще надеялся примириться с ними.

Памятники получились неординарными. Они стояли, выделяясь среди прочих простотой линий, острыми углами и стройными пропорциями. Особенно бросались в глаза антрацитовый блеск гранита и торжественная золоченость букв. Могилы родителей находились почти рядом. Они так и прожили свою жизнь, поодаль друг от друга и от остальных, заодно отстранившись от собственного сына. Сырец повадился ходить к ним. При жизни он редко наведывался к родителям, но время и смерть примирили его с обстоятельствами жизни. Володя часто приходил на кладбище, поправлял могилы, сажал цветы. Когда он прикасался ладонью к холодной черноте гранита, ему казалось, что он обнимает своих стариков. Кладбище стало его вторым домом. Зойка не знала, куда исчезает по выходным Сырец, он не звал ее с собой, полагая, что она не поймет его истории. Каждый имеет право на тайну рождения. Сырец носил свою тайну при себе. Она была только при нем, словно он заключил ее под арест.

* * *

Время умерло, его больше не было. Ничего больше не было. Ни времени, ни ощущений. Наташе хотелось прикорнуть прямо на полу. Сползти бы с этого жесткого неудобного стула на пол и уснуть, забыв обо всем на свете. Но она смотрела в глаза Семену. Он замолчал, подыскивая нужные слова. Наташе стало жаль его.

– Почему ваш отец обратился к Аркаше? Он же знал, что родственник склонен к предательству, – сказала она, жалея его и ненавидя одновременно.

Семен Сырец стал для нее наваждением. Кошмаром. Он был страшнее всех страхов, какие она знала раньше, еще до знакомства с ним. Он перечеркнул всю ее жизнь, заставив ее измениться. Она была другой до знакомства с ним. Он принуждает ее думать, размышлять, разбирать на части тонкости собственной души, не понимая, что копание в себе приводит к тому, что человеку хочется залезть и в чужую душу, своей ему уже недостаточно. Там ему зачастую бывает тесно.

– Годы примирили их, ошибки молодости забылись. К тому же отца связывало родство, через Аркашу проходил канал связи со всей еврейской родней. Вы плохой слушатель, Наташа, – мягко упрекнул ее Семен.

Что-то случилось в момент отсутствия течения времени. Кажется, Семен стал лучше относиться к Наташе. Он больше не улыбался, не ерничал, не дергал уголками капризного рта. Устал, наверное. Когда она уйдет, ему придется вернуться в камеру. А там людская скученность, вонь, раздражение, голод. Семену нельзя питаться в пищеблоке изолятора. У него аллергия. Ему приносят передачи с нормальной едой, но редко.

– А деньги были для Сырца главным в жизни? – сказала Наташа, отводя взгляд в сторону. Она случайно прикоснулась к душе Семена. Он сидел перед ней с обнаженными внутренностями, словно с него сняли кожу. В полумраке комнаты загадочными огоньками мерцали капилляры, тонко звенела кровь, переливающаяся по сосудам, дрожали и вибрировали натянутые, как гитарные струны, мускулы, она могла слушать его, наслаждаясь дивным музыкальным концертом.

– Да нет, он не так привязан к деньгам, как может показаться со стороны. Для отца деньги всегда были средством для внутреннего спокойствия. Ему казалось: чем больше денег, тем он круче. Он же хотел доказать родителям, что он тоже чего-то стоит в этой жизни. Отец всю жизнь карабкался вверх по лестнице, и каждый раз обрушивался вниз. Но я уважаю его. Он никогда не барахтался в грязи, а поднимался и полз, цепляясь за каждую ступеньку, какой бы низкой она не казалась со стороны.

Семен говорил спокойно, чересчур спокойно, изо всех сил стараясь казаться равнодушным. И впрямь, он безмерно устал. Наташа ощутила чувство удовлетворения: как долго она добивалась этого результата, ведь именно таким она хотела его видеть – спокойным и рассудительным до исступления.

– Вы хотите представить его бессребреником? Или он вам кажется таковым? – сказала Наташа, бледнея при мысли о том, что и про ее отца кто-то мог бы сказать подобные слова.

Интересно, а что бы она почувствовала, как среагировала, если бы ей самой задали такой вопрос? У нее закружилась голова, во рту пересохло. Неужели снова обморок? Если она сейчас упадет, то уже никогда не поднимется. Обморок на работе недопустим. Коллеги не преминут воспользоваться производственной ситуацией, тут же высмеют ее, а начальство осудит, уволить – не уволит, но непременно перекроет кислород на будущее. Карьеру с обмороком смешивать нельзя. Из всего этого может получиться отвратительный коктейль.

– Он мне кажется моим отцом, Наталья Валентиновна, – спокойно, но твердо парировал Семен, – и другого у меня нет. У меня отец как отец. Я его люблю. Вопросы есть?

– По части любви вопросов нет, – поспешно ответила Наташа, – хочу поинтересоваться по другому разделу нашего с вами предприятия. Каким образом исчезли деньги вашего отца?

– Деньги пропали во время разбойного нападения. Сначала отца связали в гараже, потом ограбили его квартиру, и в это же время «обнесли» Аркашину квартиру. И отец снова стал нищим евреем. Было возбуждено уголовное дело, но оно растянулось во времени, в течение которого деньги не нашлись. На том все и закончилось, – сказал Семен и отвернулся, уставившись взглядом в зарешеченное окошечко.

Наташа проследила за его взглядом. В окне голубело небо; чистое, без облачка, перечеркнутое стройными квадратиками. Небо будто повисло в комнате ярким лоскутом ситцевой ткани голубого цвета и в черную клетку.

– Значит, два поколения вашей семьи прожили впустую, так ничего и не добившись в этой жизни, – сказала Наташа, любуясь необычным лоскутком.

Яркость тона, четкость квадратов, выделяющая чистоту красок, – как жаль, что небом можно любоваться только из окна следственного изолятора. В городе некогда. Наташа застыла, вспоминая, когда в последний раз смотрела на звезды. Наверное, еще в детстве. Взрослая жизнь перемешала все карты, не позволяя расслабиться ни на секунду.

– Они добились всего, о чем мечтали, у них хватило сил на достижение цели, но жизнь перечеркнула все их надежды и желания, – процедил Семен, не отрывая взгляда от голубого с квадратиками окна, – знаете, здесь время течет медленно, иногда оно вообще исчезает. Поневоле приходится много думать о смысле жизни. В Сибири есть остров, местные жители называют его островом Смерти. Недавно прочитал о нем в Интернете. При Сталине провели паспортизацию населения, кажется, это было в тридцать третьем году прошлого столетия, и тех, кто не прошел отбор, кому не выдали паспорт, выловили во время облавы, потом всех погрузили на баржу и привезли на маленький остров на Оби. Приставили к нему охрану. Все шесть тысяч человек погибли. Они съели друг друга. От голода. На острове. В присутствии вооруженной охраны. Те, кто умел плавать, не выдерживали, бросались в воду. Их расстреливали. Когда никого не осталось, охрану сняли. Иногда обстоятельства сильнее людских желаний, Наталья Валентиновна.

Он медленно цедил слова, будто у него внезапно, но сильно разболелись зубы. Наташа потрогала подбородок. Его боль передалась ей.

– Это было давно, – сказала она, пытаясь успокоить его, чтобы у нее самой стихла зубная боль, – времена изменились. Сейчас невозможно расстрелять или уморить голодом шесть тысяч человек.

– Да нет, Наталья Валентиновна, времена не меняются. Они всегда одного цвета. Времени вообще нет. Часы, минуты, секунды – это видимость, условность. Все повторяется на этом свете. В том или ином виде. Мы повторяем родителей, а они нас. Так и перемещаемся по кругу, – сказал Семен, продолжая смотреть в окно.

Наташа смотрела на него, пытаясь понять, что он там высматривает? Свободу? Любовь? Деньги? Коренева застыла наподобие сосульки, ей стало холодно, словно следственная комната вдруг превратилась в могилу. Наташа потрогала пальцами виски и затылок. Голова кружилась и плавилась, как доменная печь, в лобной части засело что-то острое и тонкое, наподобие тонкой иглы, прокалывающей насквозь изнутри. Лишь бы не упасть в обморок. Она представила остров с голодными людьми. По краям охрана с оружием. Кругом вода. Остров маленький. Наверное, там были и дети.

– На острове были дети, – сказал Семен и засмеялся. – Не бойтесь, Наташа, все это в прошлом. Сейчас трудно представить, что эти острова родом из нашей жизни. Трудно, но возможно. Будем надеяться, что остров Смерти уплыл на другую планету.

– Почему вы смеетесь, Семен, – вспылила Наташа, – вам всегда смешно, когда вы рассказываете страшные истории?

Но она понимала, почему он смеется, ведь она обидела всю его родню, случайно разбередив старые раны его семьи. А он довольно сильно отомстил, напомнив ей об уроках истории. Но они ничему не учат, вспоминать страшилки из прошлого – напрасный труд. Кто помнит эти шесть тысяч людей? Все давно забыли о них. Они никому неинтересны. Нынче людям не до них. Никто не хочет окунаться в бездну человеческого горя, особенно, если оно прошлогоднее.

– Мне кажется, вы не совсем к месту вспоминаете исторические казусы, – рассеянно проговорила Наташа, пытаясь прогнать из головы дурные мысли.

Если Семен выйдет из Крестов, он сразу забудет о ней. Даже ее имя выветрится из его памяти. Права Макеева – нужно продлить ему срок содержания под стражей.

– А о чем, по вашему, должен думать обвиняемый по уголовному делу, находясь в следственном изоляторе? О прекрасных дамах? Не так ли, Наталья Валентиновна? – сказал Семен, не скрывая иронии.

И снова его улыбка; язвительная, досаждающая, едкая. Как соляная кислота. Его улыбку можно разливать по бутылочкам и продавать в аптеках в качестве яда. Не желаете отравы? Да побольше…

– Нет, зачем же, Семен, я понимаю, здесь не место для прекрасных дам, – сказала Наташа, вздыхая, она осознавала, что совершает противоправные проступки, напропалую кокетничая с обвиняемым.

Нет, не противоправные, пока что дисциплинарные, то есть действует не по уставу. Узнает Макеева – убьет!

– Вернемся к нашим делам! Семен, ваш отец должен был отдавать себе отчет в том, что его действия носят провокационный характер. Передавая деньги на хранение Аркаше, он спровоцировал его на совершение преступных действий.

И вновь наступила тишина. Времени не ощущалось, оно исчезло, его не было, никакого, ни смутного, ни светлого. Наташа ощущала боль в висках, будто кто-то изнутри нарочно тыкал острой иголкой. Казалось, все тело было в иголках. А что в этот миг чувствует Семен? Наверное, ему тоже больно? Разумеется, ему больно. Они сидят в запертой комнате, в безвременье, и изо всех сил жалят друг друга. Жалят беспощадно и жестоко, стараясь причинить друг другу как можно больше мучений.

– Аркаша не совершал преступных действий, с чего вы это взяли? – удивленно спросил Семен. – Их ограбили. По очереди. Сначала отца, потом Аркашу. Оба остались ни с чем. Два нищих «кинутых» еврея. Вот вам тема для нового анекдота. Можно вдоволь посмеяться. Вы же антисемитка, Наталья Валентиновна, ведь так?

Тишина звенела и гудела от напряжения. Казалось, следственный изолятор затих в ожидании страшной бури. Семен не смотрел на нее. Он никуда не смотрел. Он видел что-то другое. Его глаза были широко открыты, но они ничего не видели, в них не было ни Наташи, ни комнаты, ни голубого неба за зарешеченным окном. Так смотрит человек, обращенный взглядом внутрь себя.

– Н-не знаю, вряд ли, – сказала Наташа, невольно вздыхая.

До сих пор она не задумывалась над вопросами антисемитизма. Для нее все были равными, пока отец не запретил ей выходить замуж за чеченца. Милый такой парень, Рустам, брюнет, высокий, красавец. Они вместе учились в университете. Рустам влюбился в Наташу. Она как будто тоже. И сразу засобиралась замуж. Тогда все девчонки как с ума посходили. Все шили свадебные платья, на курсе только и разговоров было что о свадьбах да о женихах. Но в дело вмешался Наташин папа. И Рустам по окончании университета уехал в свою Назрань без молодой жены. На этом дело и закончилось. С тех пор в Наташином доме поселилось молчание. О будущем замужестве дочери не говорится ни слова, мама боится невзначай упомянуть любое чеченское имя, а Наташа тихонько рыдает в подушку. Но три месяца назад все изменилось. Она увлеклась Семеном, невзирая на непреодолимые обстоятельства. Трагическая история с незадавшимся замужеством забылась, и Наташа заметно повеселела.

– Вряд ли, я пока не думала об этом, Семен, но давайте вернемся к нашим делам, – она снова полистала страницы, мечтая раздобыть в них хоть какую-нибудь истину, но там ничего не было.

Ни истины, ни даже намека на ее присутствие. В Наташиной голове сложилась своя версия происходящего, но она боялась озвучивать ее даже мысленно. Даже самой себе.

Она взглянула на Семена и покраснела от негодования. Он ее не видел. Он ее не слушал. Семен смотрел куда-то в прошлое, и оно касалось только его. И в нем не было места для Наташиной любви. Она посмотрела на часы. И впрямь, времени не было. Никакого. Ни прошлого, ни будущего. Оно умерло. Зеленый глазок телефона будто взбесился, он непрерывно моргал, как сумасшедший. Время тихо скончалось. До конца допроса по-прежнему оставалось двадцать пять минут.

* * *

Володе вдруг вспомнились забытые слова из детства: «Цорес грейсе!». Они всплыли в памяти случайно. Так иногда бывает. Вспомнятся какие-то слова из прошлого, а зачем они пришли, почему, с какой стати, это уже решать каждому. Раньше Сырец не задумывался над смыслом еврейских слов, бормочет что-то отец – и пусть себе бормочет. А сейчас забытые слова сами по себе появились из небытия. Он сперва не понял, откуда и зачем они взялись, но напряг память и вспомнил, что особенно часто «цорес грейсе» звучало во время хрущевского переселения. Соломон повторял эти слова шепотом, бормоча их про себя, видимо, чтобы Ханна ненароком не услышала. Великие беды. Грядут великие беды. Но Ханна лишь притворялась, что ничего не слышит. Она-то готовилась к великим бедам заранее. В детстве Сырец злился на отца, думая, что тот частым повторением странных слов притягивает к семье горе, но жизнь перечеркнула детские обиды, отделив зерна от плевел. Володя понял слова и поступки Соломона лишь на исходе жизни. И для него настал тот черный день, когда странные слова зазвучали в нем сами по себе, Сырец никогда не произносил их вслух. Он даже не знал, что знает их.

Сначала его донимала своими дурацкими снами Зойка. Затем стали поступать письма с угрозами, не менее дурацкими, чем Зойкины видения. После писем начались звонки. В трубке угрожающе и зловеще молчали. Сухо потрескивал эфир, натянуто звенела космическая пустота, радиоволны переливались одна в другую, создавая мифический шум прибоя. Сырец слушал телефонную тишину и понимал, что он не один, с ним рядом еще кто-то. Оба молча и напряженно слушали потрескивающую тишину. И тот, второй, стоял за спиной Сырца с поднятой рукой, но что у него в руке – пистолет или нож – пока было не понять. Сырец, затаив дыхание, слушал черную пустоту, сливаясь с тишиной и трубкой воедино, чтобы понять, кто здесь спрятался, зачем, и что ему нужно? Володя положил трубку и сказал, обращаясь к самому себе: «Цорес грейсе!». И вздрогнул. Непонятные слова прозвучали громом. Великие беды имеют правилом поступать, когда и как им вздумается. И человек в предчувствии беды должен собраться в пружину, чтобы с честью перенести испытание. Но пока что в пружину Сырец не спешил скручиваться.

Он все еще пытался жить по-прежнему. Будто бы ничего не случилось. Ему нечего было бояться. В районе все схвачено. Рядом надежные люди. Надежнее не бывает. «Крыша» у Сырца проверенная, долгие годы ушли на создание твердой основы. Где, где он допустил ошибку? Володя вновь и вновь прокручивал пластинку, но на каждом круге подозрения сходились на Зойке. Неужели она сдала его? Красивая молодая женщина позарилась на чьи-то обещания и продала ненормального еврея в страшные и цепкие лапы. Теперь они страшно дышат в пустую трубку, пишут ему загадочные письма. Почерк не разобрать. Сплошные каракули. Номер телефона не установить. Он сбрасывается через определенное время. И вновь Сырец задумался о своей жизни. Что-то не то творилось. И снова начались круги ада. Один за другим проходили перед глазами Сырца десятилетия его жизни. И снова он возвращался мыслями к своим родителям. Если бы их отвратило друг от друга то, что отвращает обычных людей, Володе было бы легче. Все нормальные люди ссорятся, затем следует примирение. Так и живут, как все, как остальной мир. Если бы в семье существовали тайны, как у многих бывает, когда дети рождаются неизвестно от кого, а позже все это выявляется, но люди все равно живут, не отступая от общих правил. Будто так и положено. В семье Соломона просто не было понимания. Родные Володю тихо презирали. И это была основная причина родственного отторжения. Иногда Сырцу казалось, что его жизнь не удалась именно по этой причине. В его семье не ссорились, не грешили. Просто не понимали друг друга. Так вышло, что все беды Сырец привык сваливать на забытую семейную проблему. Но сейчас ему было не до детских обид.

В новом страхе не было логики. В нем были угрозы и кошмары, а логики не было. Но Сырец упрямо стоял на своем, считая, что еще ничего не случилось. Еще можно все исправить, устроить, купить, уговорить, договориться, в конце концов. Но исправлять было нечего, покупать и уговаривать некого, а договариваться не с кем. В телефонной трубке зияла черная дыра, в подметных письмах не было смысла, а Зойкины сны изводили женской бестолковостью. И с извечным «цорес грейсе» можно жить, как жил до Сырца его отец Соломон. И Сырец плюнул на обстоятельства. Пусть все будет как есть. А как должно быть – он устроит. И Володя отправился в укромное местечко, куда недавно перевез немудреные пожитки своего закрытого алкогольного предприятия. Закрытым оно считалось по случаю его незаконного происхождения. Володя купил себе какую-то лицензию, разрешающую частное предпринимательство, но не доверял ей. Держал при себе на всякий случай. Вдруг поможет. На сей раз Сырец с комфортом устроился на Аркашиной даче, если можно было назвать дачей обветшавший фанерный домик в Синявино.

– Мы как те самогонщики, из фильма, – неловко пошутил Аркаша, возясь во дворе с пустыми бутылками.

– Аркаша, как только выйдет постановление о свободе предпринимательской деятельности, мы сразу выйдем из подполья. Я вернусь на пивзавод и открою там новую линию, ты пойдешь со мной? – сказал Сырец и шутливо ткнул Аркашу в бок, продемонстрировав уникальное умение пользоваться запрещенными жестами.

Он еще в колонии научился жестким приемам. Родственник испуганно попятился.

– Ну-ну, не бойся, это я понарошку, – засмеялся Сырец, отступая от Аркаши на два шага, – ты как тот грузин, Зураб. Один к одному.

– А кто это? – помрачнел Аркаша.

– На днях приходил ко мне один «гоблин», странный тип, хотел устроиться на работу в автохозяйство, – Сырец огляделся по сторонам, раздумывая, куда бы пристроить моечную машину.

На шести сотках не развернуться – кругом соседи, у всех глаза, как алмазы, видят все, что можно увидеть только в полевой бинокль. Даже ночью.

– Устроился? – Аркаша медленно наливался темным светом, словно из него выпустили все жизненные соки.

– Да нет, шофером в колонну трудно устроиться, у нас же коллектив решает, кого брать, а кого вовремя отфутболить, сам знаешь, – пояснил Володя, сбрасывая моечное приспособление в канаву.

С дачи придется съехать. Здесь небезопасно. Пропадет бизнес. Соседи сдадут. Уже завтра прискачет участковый. Он на пять деревень поставлен. Разъезжает по округе верхом на лошади. Участковый не станет разбираться в купленных справках. Сырец взглянул на родственника. Аркаша налился мрачностью и ушел в длительное молчание. Лег в дрейф. Сырец хмыкнул, предоставив брату самому справляться с работой. Когда-то он отказал Аркаше, не протолкнул его в автоколонну. С тех пор родственник затаил обиду, даже не пытаясь ее скрыть. И напрасно. Сырец много сделал для него в этой жизни.

– Почему это я – грузин? – запальчиво крикнул Аркаша, неожиданно всполошившись, как курица на насесте. – Разве я похож на Зураба.

– Конечно, не похож, с чего ты взял? – сказал Сырец, сбрасывая в канаву часть вещей из кузова машины. – Этот Зураб сначала написал за дверью заявление, потом заходит ко мне и говорит, дескать, я хочу на трассу. Ты меня берешь на работу, а я тебя не сдам. Я говорю, а за что ты меня хочешь сдать? Он молчит. Пришлось применить запрещенные методы, вроде этого, – и Сырец вновь подступился к Аркаше, но тот испуганно отскочил в сторону.

– Так за что он хотел тебя сдать? – сказал Аркаша, косясь на Володю, словно боялся пропустить опасный момент – как бы тот снова не изобразил провоцирующий жест.

– Да ни за что, просто решил припугнуть, у них в Грузии такой подход считается нормальным поведением, да ну его к лешему, этого Зураба, у него квалификация не та, и стажа нет. Да я уже и забыл про него, так, к слову сказал, – воскликнул Сырец и вскинул на плечи тяжелый мешок с инструментами.

Придется монтировать оборудование в домике. Трудно, тесно, не совсем опрятно, зато безопасно, не заметут. Сырец гордился своей продукцией. «Паленую» водку он делал из чистого спирта.

– А ты бесстрашный, Вован, – восхищенно выдохнул Аркаша, не забыв при этом лихо присвистнуть.

В его потемневшем лице прояснилось одно пятно в районе переносицы, все остальное оставалось беспросветно-мрачным. Сырец промолчал. Он ничего не знал о себе, какой он, бесстрашный или трусливый. Но страх в нем был. Только об этом никто не должен был знать.

– Вован, а тебя совесть не мучает? – спросил Аркаша, исподлобья разглядывая Володю, словно увидел его впервые.

– За что? – тот сбросил мешок с плеч и уставился на родственника тяжелым взглядом.

Сырец насупился, побагровел, видно было, что ему неприятно слышать такие слова от напарника. Если бы их замели, Аркаша превратился бы в подельника, а сейчас они просто напарники. Родственникам принято доверять, дескать, свой своего не выдаст. И прибыль в общий карман идет. Все в одну семью. Так за что ему должно быть стыдно?

– За все это, – Аркаша обвел взглядом пространство от машины до домика, очевидно, имея в виду незаконный промысел Сырца.

Володя еще больше побагровел, сжав кулаки, подступил было к Аркаше, но сдержался.

– Я водку делаю из чистого спирта, вон, глянь, чистейший, как слеза, и вода у меня с завода, питьевая, апробированная, все бочки под пломбой, мне не за что стыдиться, – сказал Сырец, разжав кулаки.

Ему вдруг стало все равно. Если Аркаша заартачился, значит, что-то ему не по нутру. Наверное, боится за свой сраный домик. Придется съезжать из Синявина. Аркашу можно понять. Если человека одолевает страх, лучше избавить его от этого чувства, лишив основы. Иначе толку от этого человека никакого, лишь одни неприятности.

– Ты-то из бочки разливаешь, а на заводе пиво водой из-под крана разводят, – здраво рассудил Аркаша и повернулся к Сырцу спиной, давая понять, что разговор окончен.

Сырец презрительно сплюнул, мол, мне какое дело, чем там разводят пиво на заводе. Пусть хоть из канавы воду берут. Он отвечает только за свою продукцию. Даже братва его уважает за чистоту продукта.

– Аркаша, не дури, – вполне дружелюбно сказал Сырец, загружая мешки в кузов, – лучше помоги мне. Поедем в другое место.

– Куда опять? К тебе в Купчино? – спросил Аркаша, не скрывая раздражения.

Его бесила взрывная эмоциональность Сырца. Только что приехали в Синявино, не успели расположиться, и вот тебе раз, уже уезжать куда-то надо.

– Мин гошо маим, – весело крикнул Сырец, взбираясь в кузов машины, – так суждено свыше. И так говорил мой отец, когда принимал решения. Я теперь часто вспоминаю его слова. Поехали, Аркаша, залезай!

Аркаша только рукой махнул, дескать, поезжай без меня. Мне и так тошно. Сырец громко засмеялся и повернул ключ зажигания.

– Тогда доделывай, что начал, потом созвонимся, – крикнул Сырец, и машина тронулась с места, оставив перед домом большую вмятину на земле.

Аркаша растерянно смотрел вслед уезжавшей машине: а как же он, неужели Сырец выбросит его из жизни? Снова бедствовать всей семьей? Но Сырец не собирался выбрасывать Аркашу из своей жизни. Его гнал страх, теперь он боялся всего; милиции, простого участкового, соседских сплетен, доносов. Груженая машина мчалась по трассе, в кузове весело погромыхивали фляги и ведра. Дорога действовала на Сырца умиротворяюще, он успокаивался за рулем, все страхи казались ему мелкими и ничтожными мыслишками, а все опасения – смешными. В дороге можно было помечтать о Зойке, подумать о делах, времени и суете. В дороге Сырец складывал в уме цифры, подсчитывая будущие доходы от продажи готовой продукции, которую еще нужно было где-то изготовить. Сейчас он судорожно перебирал всех знакомых, у кого можно было временно расположиться со всем этим скарбом. Сырец машинально оглянулся, утварь лежала на местах, зато сзади за ним гналась какая-то машина. Кореец. Быстрый, как олень. Но Володя усмехнулся, покачав головой, дескать, напрасный труд, кореец, на дороге нет равных Сырцу. Он начинал учиться водить машину на зоне. В колонии. Это самый большой университет в его жизни. А после отсидки его водительским образованием занимался сам Семеныч. Водитель с большой буквы. Про таких говорят, у них мастерство от Бога. Разве кто-нибудь может догнать или перегнать Сырца? Нет, Володя Сырец головой отвечает, что никто не сможет обогнать его. Он оглянулся еще раз и прибавил скорость, он ехал ровно, но быстро, почти молниеносно, ловко манипулируя переключением скоростей. Вскоре быстроходный кореец полностью стерся из зеркала заднего обзора.

Аркаша долго смотрел на дорогу, мыслями догоняя Сырца, он еще пытался что-то доказать Володе, о чем-то бормоча злобным шепотом, но мысли рвались, а слова путались. Тогда Аркаша откинул бочку с чистой водой, подождал, пока вытечет вода, вынес из домика бак с обычной, из колодца, и запустил ее в резервуар. Когда вода начала растекаться по бутылкам, Аркашино лицо посветлело. Заливая грязную воду вместо чистой, он словно мстил Сырцу за его удачливость. «У нас таких, как ты не любят. Тебя никогда не примут в нашей среде. Все евреи считают тебя уголовником. Ты для нас нелюдь!». Аркаша, наконец, обрел способность облекать слова в приличные формы. Он не ругался, не проклинал. Просто констатировал факт.

* * *

Из гаража Сырца и Зойку вызволил сосед. Ему позвонили по телефону и попросили открыть гараж. Володя долго разминал окоченевшие суставы, помогал Зойке привести себя в надлежащий вид, затем они медленно побрели к дому. В квартире словно Мамай прошел. Все кругом разбросано, разломано, разбито. Сырец открыл шкаф, удивляясь, как это мебель не тронули. В шкафу было пусто. Вынесли все, что смогли унести. Радиоаппаратуры не было, видеотехники тоже. Шубы, куртки, золото, звезда Давида – все исчезло. Как ураган пронесся. Еще утром квартира благоухала достатком и благополучием, все в ней было устроено с умом и комфортом. Сейчас она напоминала партизанскую землянку после набега фашистов. Еврейский погром. Сырец вздрогнул. Снова всплыла фраза из отцовского лексикона. Когда-то Соломон сбежал в Ленинград от еврейских погромов. Через поколение сын ответил за принадлежность к избранной нации. Его жилище было разгромлено опытной рукой варвара.

– За что? – заголосила Зойка, но мигом притихла, придавленная грозным взглядом Сырца.

Он долго топтался по кухне, вылавливая на полу какие-то банки с крупой, перечницы, солонки, сброшенные из кухонных шкафчиков, видимо, ради шутки. Зойка засучила рукава и принялась за уборку. Они молча двигались по квартире, пытаясь придать ей хотя бы видимость человеческого жилья, но попытки закончились неудачей. Все провода были обрезаны. Сырец нашел инструменты и взялся за ремонт электрических сетей, заодно подсоединил телефонный провод. Послушал трубку. Тишина. Но телефон работал. Вскоре появился свет, а следом за ним и тепло. Оба устали, и, как по команде, будто сговорились, собрались на кухне, присев за пустой стол.

– Зоя, это твоя работа? – сказал Сырец и обвел рукой круг, что явно означало – эта женщина виновата в разгроме жилища.

– Да ты что, Вован, с ума сошел? – рассвирепела Зойка, с ненавистью глядя на него, – да за что ты меня так? Что я тебе плохого сделала?

Она его ненавидела. Даже глаза потемнели от ненависти. Сырец усмехнулся. До этой минуты он не задумывался над ее чувствами, не позволяя себе думать об этом. Все само собой узналось. Зойка его не любит. И никогда не любила. Наверное, она навела бандитов. Придется разобраться с ней.

– Придется разобраться, – сказал Сырец и поставил на плиту чайник, – успокойся, не плачь, сейчас чаю попьешь и согреешься.

Зойка тихо и молча плакала. Слезы текли по красивому измученному лицу, оставляя на щеках грязные полоски. У нее тушь не водостойкая. На слезы реагирует.

Сырец вздохнул. Он еще не знал, как и с кем станет разбираться. Зазвонил телефон. Володя нервно передернулся. Это надолго, он будет дергаться, как Буратино до той поры, пока не узнает, кто его предал. Сырец снял трубку: «Слушаю!». В трубке помолчали, повозились, а потом медленно выдохнули: «Якова в больницу увезли!». И послышались короткие гудки. Сырец побледнел. Яков после смерти родителей остался в «хрущевской» квартирке. Он доживал свой век в бедности. Перед Яковом у Сырца были обязательства, он должен был возвратить ему долг, тот самый, что не успел вернуть родителям. Сырец схватился за голову. Когда его оставили в гараже, те трое отправились к брату. Теперь вина за жизнь Якова повиснет на Володе. Но Сырец не знал, что скоро его настигнет еще одна новость. Ближе к ночи позвонил Аркаша и сообщил, что его тоже ограбили, унесли все деньги Сырца. Это было последней каплей. Сырец заорал, обращаясь наверх: «Да за что же? За что!». Но ответа он не получил. Тогда Володя опустился на стул и заплакал. Он давно не плакал. Вид плачущего еврея вызывал в нем усмешку. Но теперь настала его очередь. Он плакал и молился, но ни одной молитвы наизусть не помнил. В памяти носились обрывки молитв, тех самых, что когда-то читал Соломон в своем углу. Их было много, этих рваных обрывков, Сырец повторял слова невпопад, собирая их в пеструю кучку, выдергивая из памяти, как овощи из грядки, но они согревали его душу, успокаивали, постепенно возвращая его к нормальной жизни. Он долго бормотал странные слова, склонив голову на руки. Зойка не выдержала и сбежала в комнату, укутавшись пледом, и еще долго тряслась от холода и страха. Она никак не могла согреться. Два человека в одной квартире были чужими. Общая беда не сблизила их, наоборот, напрочь разъединила. Они не стали чужими в результате бедствия. Они всегда были такими, как выяснилось. Утром оба успокоились. Зойка пыталась что-то объяснить, но Сырец не стал слушать. Тогда она собрала какие-то вещи, и, побросав их в сумку, ушла, на прощанье громко хлопнув дверью. Замок звучно щелкнул. Сырец едва не задохнулся от ярости. «Она, она меня сдала, больше некому», – думал он, ослепляя себя вспышками набегавшего гнева. Но утро выдалось добрым и солнечным, суля впереди большие надежды. И Сырец понемногу оттаял. Уже к середине дня он понял, что все уладит, поставит на свои места, разрулит ситуацию. Каждый получит то, что хотел, и то, что заслужил. Если у него ничего не получится, значит, Сырцу пора на покой. Тоже выход, и не самый плохой. Володя заметно приободрился. Он больше не вздрагивал от телефонных звонков, от боли и воспоминаний из-за перенесенных унижений в гараже, от потери молодой, но временной женщины. Сырец стал самим собой. Многие не могут обрести себя даже через продолжительное время, Володе же хватило одной половины белого дня, а вторую часть первого дня после пережитого ужаса он потратил на размышления. Мысли текли плавно и размеренно. Он заново переживал свою жизнь. Память упорно приводила его на Александровскую ферму. Дом с тенистым садом, каменные сараи, доброе и родное кладбище. И солнце, как много было солнца в далеком детстве. Но нарочитая суровость отца и холодная отстраненность матери заслоняли собой яркие впечатления детства. В доме всегда было тепло, но молчаливо, только в редкие периоды выпечки мацы бывало весело. Володя и Яков бегали наперегонки, таская на подносах аккуратные стопочки вкусного праздничного хлеба. Но это продолжалось недолго, после переезда в панельный дом все праздники закончились. В крохотной квартирке окончательно и бесповоротно поселилось гнетущее молчание, усиленное присутствием деспотического духа Соломона.

И снова мысли Сырца побежали по спирали. Друзей у него всегда было много. Куда они подевались? После колонии мало кто смог подняться с колен, все давно вышли в расход. Жизнь безжалостно раскидала несостоявшихся стиляг по канавам. Тамара прекрасно устроилась, она научилась жить без любви, а Сырец научился жить без Тамары. Володя нетерпеливо запрыгал по прошедшим годам, как по кочкам; суд, колония, автохозяйство, Семеныч. Стоп. На этом месте можно слегка притормозить. В автохозяйстве прошли его лучшие годы, и это были самые прекрасные годы его жизни, но Семеныча больше нет, теперь опереться не на кого. Сырец в отчаянии вскочил, беспокойно забегал по квартире. Он, наконец, осознал, как безнадежно одинок. У него никого нет на этом свете. Есть Семен, но он еще юн и мал, и он далеко отсюда. Все остальные годы и люди не в счет. Еще есть Аркаша, но он весь хлипкий и мутный, как болотная жижа. Сырец долго метался по квартире, ему нужно было понять, как он будет жить дальше. В одиночку не вытянуть эту ношу, но он никого не нашел в своей памяти, никого, на кого бы смог переложить хотя бы небольшую часть невыносимого груза. Он остановился у окна и посмотрел на улицу. Внизу копошились люди, сверху не видно было, что они делают, все куда-то бегут, о чем-то заботятся, чем-то занимаются, но чем занимаются и куда бегут – непонятно. Он отошел от окна с принятым решением. Он так же мал, как все остальные, его тоже не видно с высоты, и его суета важна только для него самого. Другим она неинтересна. Но он справится с бедой. Справится. Справится. Справится. Володя мысленно повторял привычные слова, стараясь не сбиваться с внутреннего ритма. Наконец, он произнес эти слова вслух. «Я справлюсь!». Звуки собственного голоса удивили и испугали его. Он говорил чужим, незнакомым голосом. Володя вздохнул. Впереди были трудные дни. Сырец не знал, надолго ли растянется его беда, но он точно знал, что справится с любой из своих бед.

* * *

Сначала он решил проведать Аркашу. Двоюродный брат слегка изменился в лице, увидев в дверях Володю, видимо, ждал кого-то другого. Но Аркаша быстро овладел собой, весь встрепенулся, заметался, заюлил, встречая нежданного гостя.

– Заходи, Вован, тут такие дела! Посмотри, что натворили, гады, – и он махнул рукой в сторону кухни.

Небольшое и не совсем опрятное помещение кухни выглядело весьма плачевно, перед взором Сырца предстали сломанные дверцы антресолей, разбитая мебель, осколки разбитой посуды на полу. Он глянул в пустое чрево антресолей, распахнутые настежь дверцы свидетельствовали о том, что никаких денег там больше не было. Пусто. Темно. Из антресолей выглядывала нищета. Казалось, она смеялась над ним.

– Как это случилось? – с трудом скрывая раздражение, сказал Сырец.

Что-то неуловимое сквозило в движениях Аркаши, он старательно прятал взгляд, косил глазами куда-то вбок, всеми силами стараясь не натолкнуться на взгляд Сырца.

– Пришли, позвонили в дверь, я открыл, их было трое, все в масках, меня сбили на пол, проскочили вперед, сразу на кухню, полезли в антресоли, нашли деньги, на прощанье все разбили, – скороговоркой зачастил Аркаша, словно спешил побыстрее вывалить на Сырца все неприятное.

– Откуда они узнали про деньги? – нахмурился Сырец.

Ему было от чего хмуриться, он уже знал, что на пустой вопрос получит такой же ответ. Кто эти трое в масках? Их никто не знает, откуда они, кто такие – неизвестно. Правда, Сырец просил Аркашу никому не рассказывать о спрятанных деньгах, даже жене. Обещал заплатить ему за молчание. О деньгах в антресолях знали только два человека. Аркаша и Сырец.

– Не знаю, – растерянно развел руками Аркаша.

И в этот миг Сырец поверил ему. Слишком искренен был родственник. Чрезмерно длинные руки беспокойно завертелись в разные стороны, напоминая сказочную ветряную мельницу, диковато блуждающие глаза, стремительно набирая скорость, тревожно перебегали с пола на потолок, вид у Аркаши был потерянный, и весь он какой-то странный, больной, что ли.

– Ладно, Аркаша, я найду их, найду обязательно, – пообещал Сырец и ушел, не обратив внимания на блуждающий взгляд родственника. Аркаша растерянно продолжал вертеть руками, пытаясь схватить что-нибудь со стола, но ничего не успевал взять, руки пролетали мимо предметов. Еще долго стоял Аркаша в кухне, изредка взглядывая в разоренные старые антресоли. Он надеялся увидеть там что-нибудь, но так ничего и не нашел.

С Зойкой они встретились в кафе. Было странным видеть женщину, с которой был близок, в толпе, среди чужих людей. Она выглядела великолепно, но вела себя нервно, будто боялась чего-то. Зоя со страхом озиралась по сторонам, она была переполнена страданием. Из ее глаз прямо на стол выплескивалась тревога. Сырец скривился. Зойка никогда не умела держать себя в руках.

– Успокойся, сядь, не дергайся, – угрюмо посоветовал Сырец, украдкой оглядывая посетителей.

Ее тревога невольно передалась ему. Но в кафе было малолюдно, рядом за столиком сидели какие-то девицы, чуть поодаль – группа студентов с конспектами. В зале никого не было, кто мог бы вызвать опасения.

– Ты думаешь, что это я тебя сдала бандитам? – сказала она, чиркая сломанной зажигалкой.

Володя поднес ей пламя из своей, потом прикурил сам, он молчал, не зная, что ответить Зойке. Сырец был уверен, что это сделала она, иначе откуда все эти сны, эти предсказания на будущее?

– Думаю, что да, это сделала ты, – сказал Володя и глубоко затянулся, выдыхая дым, закашлялся.

Зойка быстро-быстро покусала губы, потом нервно покрутила носом. «Ведет себя, как бешеная белка, – подумал Сырец, – наверное, своим бабьим умишком хочет соорудить для меня ловкий ответ». Володя всегда видел в ней фантазерку и плутовку. Он даже любил в ней эти качества. Они всегда казались ему милыми, очень женскими. Зойка могла пойти на неблагородное дело не только ради корысти, но и ради интереса. Она ведь рьяная любительница разных сериалов, обожает с упоением смотреть разные истории про рыцарей и ментов.

– Тогда я пойду в милицию и напишу заявление на себя, – решительно заявила Зойка после долгого молчания.

Сырец оторопел. Он смотрел на нее, но видел только быстрые движения губ и ноздрей, перед ним не было женщины, с которой он спал, делил свой кров и пищу. За столом сидела чужая и незнакомая девица. Сырец помотал головой, сбрасывая наваждение.

– Никуда ходить не надо, и писать ничего не нужно, успокойся, – сказал Сырец, резко поднимаясь.

Он больше не мог переносить этой женщины. В таком состоянии она была опасна для него. Долгие разговоры с ней ни к чему хорошему не приведут.

– Ты уходишь, а как же я? – жалобным голоском заныла Зойка, когда увидела удаляющуюся спину Сырца.

Не оборачиваясь, Володя поднял в прощальном привете правую руку, дескать, бывай, до скорого. Он снова остался один. Сырец знал, что эти трое где-то рядом, что совсем скоро они дадут о себе знать, а у него слишком мало времени. И ему нужно дознаться первым – кто это такие, откуда они взялись, почему считают, что он им задолжал. Он должен найти их первым. Если они придут раньше, ему конец.

Третьей на очереди была «крыша» Сырца. В девяностые появился спрос на «крыши», многие создавали себе самопальную защиту, и многие уходили под ее сень. В те времена жить без «крыши» над головой было опасно. Люди остались один на один с мародерами и рейдерами. «Крыша» Сырца состояла из бравых ребят, выходцев из местного отделения милиции. Часть уже уволилась оттуда, а вторая благополучно уживалась и там, и здесь, получая жалованье за праведную службу в двух местах разом. Сырца встретили прохладно, «крыша» уже знала, что на него совершено разбойное нападение.

– Вован, мы не знаем, кто это такие, чесслово, не знаем, – загалдели бравые крепыши, сгрудившиеся вокруг письменного стола в охранной конторе.

Сырец искоса взглянул, что это у них там? В мониторе ярко зеленел пасьянс «косынка». «Всем скопом играют, в одиночку им не справиться с «косынкой», – беззлобно подумал Сырец, а вслух сказал, перекрывая шум старого монитора. – А когда узнаете?

– Да вот, как соберемся, – на свой вопрос он получил не очень определенный ответ.

Сырец задохнулся от явной демонстрации коллективной наглости, он мог делать все, что угодно: смеяться им в лицо, материться, ругаться, раскладывать пасьянс вместе с ними – но он лишь улыбнулся им в ответ, дескать, собирайтесь, друзья, собирайтесь. Были бы ваши сборы недолги. И он ушел, небрежно помахивая пустым «дипломатом». Денег у него больше не было.

В последнюю очередь Сырец решил навестить брата. Он долго оттягивал момент встречи с прошлым. Увидев в дверях Сырца, Яков ничего не сказал ему, лишь скорбно поджал губы. Больничная палата поражала своими размерами, наверное, раньше здесь располагалась царская конюшня. На старых койках лежали разные люди. Одни спали, другие делали вид, что спят. Во время свидания Яков страдальчески поджимал губы, молча разглядывая оранжевые апельсины, принесенные Сырцом.

– Мне нельзя апельсины, у меня повышенная кислотность, – наконец, сказал Яков, нарушив долгое молчание.

– А я и не знал, что у тебя кислотность, ты бы сказал мне, – посетовал растерявшийся Сырец.

Володя засуетился, завозился с пакетами, скрывая неловкость. Ему было стыдно перед братом. Из-за его «темных» дел пострадал беззащитный Яков – любимец Соломона и Ханны. В детстве Сырец ревновал брата к родителям, а сейчас стыдился того, что произошло. Хорошо, что родителей уже нет с ними, они бы страдали от случившегося.

– У всех есть кислотность, и у тебя тоже есть, а у меня она повышенная, – забрюзжал Яков, явно недовольный визитом брата.

– К тебе кто-нибудь приходит? – спросил Сырец, заметив стоявшие на тумбочке баночки с мутным бульоном и пакетики с салатами.

– Да, приходят, Аркаша был с женой, и еще там, – Яков взмахнул рукой в сторону, дескать, бывают посетители.

Сырец едва сдерживался, чтобы не сорваться и не наговорить грубостей, но в ушах у него стояли слова, сказанные лечащим врачом Якова: «Травмы тяжелые, опасные для жизни. Вы поосторожнее с ним, не беспокойте его, не травмируйте».

– Они что-нибудь говорили? – сказал Сырец, осторожно подбирая слова.

Яков задумался и прекратил брюзжать. В палате стоял тяжелый дух, исходящий от лежащих обитателей. Сырец поморщился, у него не было средств, чтобы перевезти Якова в приличную больницу.

– Говорили, говорили, сильно ругались, да на тебя ссылались, мол, это все из-за тебя, ты им что-то должен, деньги какие-то, – проворчал Яков, прибираясь на тумбочке.

Брат тяжело ворочался на кровати, гремя баночками и коробочками, а Сырец корчился от душевных мук. Ему было жаль своего брата. Однажды в детстве Яков проехался по нему тележкой. Они помогали отцу на кладбище – тот уже не мог перевозить тяжелые тачки с гранитом. Володя бежал впереди, а позади него Яков толкал тележку с камнем. Володя запнулся и упал, а Яков по инерции прокатил тележку вперед, прямо по позвоночнику Сырца. Спина уцелела, но в душе Сырца остался шрам, кажется, он до сих пор не зажил. Внутренняя рана кровоточит. Может, это был ответ за ту тележку? Так суждено свыше!

– Ты прости меня, Яков, – пробормотал Сырец, мысленно кляня себя за то, что не смог даже принести приличную передачу в больницу, – а апельсинами угостишь медсестер. Я потом еще принесу.

Сырец ушел из больницы, погруженный в воспоминания. Бедный Яков! Ему было жаль брата, жаль себя, и еще чего-то жаль, но чего, Сырец так и не понял. А задумываться ему некогда было. Он дал себе слово, что найдет их. Непременно. Он опередит их.

Но они сами объявились. По телефону. Сперва молчали в трубку, как тогда, еще до нападения, а потом заговорили. Сырец узнал эти голоса. Они звонили по очереди. Начинали утром, заканчивали в одиннадцать вечера. Прошел один день, второй, третий… Сырец озирался по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь из троих, но поблизости их не было. Тогда он стал приглядываться к проезжающим машинам. Он ведь запомнил серого корейца на дороге. Тогда водительский стаж и автомобильный опыт пригодился ему. И он опознал бы его даже сейчас, по прошествии времени. Но знакомого корейца нигде не было. Сырец был настроен решительно, ему нужно было избавиться от страха и от чувства вины. Его мучила и изводила душевная боль из-за брата. Яков пострадал по его вине. Чувство вины досаждало Володе, он никак не мог забыть страдальческие глаза Якова. Старший брат поразительно был похож на Соломона, и Сырцу казалось, что это отец смотрит на него своими глазами с того света. Дома он не отдыхал, его мозг судорожно метался в лабиринтах мыслей в поисках выхода. Одна мысль ускользала от другой, третья цеплялась за вторую, и так продолжалось до тех пор, пока Сырец не почувствовал, что сходит с ума. Никто уже не сможет помочь ему. А сам он растерялся, разбросав свои мысли в разные стороны. Так нельзя. Нужно собраться. Сырец обхватил голову руками и закачался вместе со стулом. Звонки раскалили докрасна телефонный аппарат, а у него до сих пор нет никакого плана. Все трое представлялись по телефону «Васями». Они требовали, угрожали, просили. Им срочно понадобились чужие деньги. Сырец изнемогал под гнетом звонков. Он не был готов к шантажу. Если бы его деньги были в сохранности, он нашел бы выход, но Сырец растерялся из-за того, что утратил все сбережения, в одночасье потеряв все, на что потратил жизнь. Качаясь из стороны в сторону, Сырец ощущал себя последним дураком. Его кинули. Подставили. Обманули. Еще никогда его не обманывали. Ни разу не подставили. И он сам старался жить по правилам, которые установил когда-то в колонии. Во-первых, нужно быть честным, во-вторых, держать слово. Если соблюдать два этих правила, можно прожить долгую жизнь достойно, но он не подготовился к обману, думая, что его никогда не предадут. Предали. Предали. Предали. И не важно, кто это сделал. Главное, что кто-то его предал. В один из вечеров, когда по телефону особенно назойливо звонили трое в масках, Сырец вдруг вспомнил, как однажды он сидел у чана с трупом вместе с участковым Кореневым. Тот день возник в его памяти мгновенно, со всеми мелкими подробностями, с четкими очертаниями деталей и предметов. Валентин. Да. Его звали Валентин. Не обращая внимания на трезвонящий телефон, Сырец бросился к ящикам и коробкам, где хранились старые блокноты и ежедневники. Он долго перебирал старые записи, рылся в тетрадях, записных книжках, и, когда окончательно потерял терпение, в одной из бумажек увидел полустертую надпись: «Валентин Коренев». И номер телефона. Сырец долго изучал бумажку, вертя ею во все стороны. Номер тоже стерся. Сырец подносил бумажку к глазам, затем отводил руку далеко от себя, чтобы различить цифры, написанные десятилетия назад. Наконец, номер высветился в его памяти. Сырец сличил его с бумажкой, номер сошелся. Володя сбросил входящий звонок и набрал номер.

– Слушаю, Коренев, – прозвучало в трубке, и настолько разнился этот голос с теми, кто угрожал и требовал, что Сырец даже растерялся в первую минуту, услышав нормальный человеческий голос.

– Валентин, это я, Сырец, – проскрипел Володя после долгой паузы.

Коренев уже собирался повесить трубку, но, услышав знакомый голос, сказал: «Сырец, это вы? Я узнал вас, вы в порядке? Что у вас с голосом?».

– У меня беда, Валентин, большая беда, – сказал Сырец, проникаясь ужасом от случившегося.

Только сейчас Володя осознал, что случилось с ним, с его жизнью, с его прошлым. У него беда. Всем бедам беда. Он потерял все. Деньги не в счет. Любые деньги можно заработать. А он потерял гораздо большее, чем просто деньги. Он потерял самого себя.

– Что случилось? – повторил Коренев.

И Сырец заговорил. Он рассказал свою историю с самого начала, без утайки, без лакировки. Он говорил и чувствовал себя человеком, ведь он говорил правду. Правду никто не любит. Ни больные, ни потерпевшие. Правда открывает грязные стороны человеческого бытия. Обычно от нее стараются избавиться всеми возможными способами. И Сырец избавлялся от правды, перекладывая самую важную ее часть на широкие плечи Валентина.

– Думаю, что это сделала Зойка, она в последнее время вела себя странно, откровенно намекала на то, что скоро меня ограбят, мне неприятно, что приходится посвящать вас в мои личные отношения, но у меня нет другого выхода. Завтра я с ней встречаюсь, хочу еще раз поговорить с ней, вдруг у человека совесть заговорит, и она во всем сознается, – с запинкой, комкая рассказ, сказал Сырец и замолчал.

Ему не нравилось долгое молчание по ту сторону трубки. Коренев мог оборвать разговор в любой момент. Тогда он снова останется один.

– Только без самодеятельности, Сырец, в каждом деле нужны специалисты, – сказал Коренев, а Сырец замер от неожиданности, ведь он до последнего момента не верил, что кто-нибудь придет ему на помощь, – завтра встретимся в отделе, и вы напишите заявление. Этих ребят будут брать СОБРовцы. С ними нужно действовать осторожно. Вы записали телефонные переговоры?

– Записал, уже две катушки на диктофоне, – крикнул Сырец в трубку, переполненный чувством благодарности, а в конце добавил, невольно повысив тембр голоса, – я в долгу не останусь, Валентин Юрьевич, я вас обязательно отблагодарю!

– Вы неисправимы, Сырец, – засмеялся Коренев, – как это там у вас: «Не железом, а золотом, не мечом, а карманом!». Общий, разумный и вечный девиз всех евреев, так, что ли, получается?

– Не знаю, – смутился Сырец, – не знаю, это я от волнения. А вы до сих пор увлекаетесь еврейским вопросом, Валентин Юрьевич?

Володя подпрыгивал на одной ноге от нетерпения. Ему хотелось действовать, куда-то бежать, кого-то ловить, но на часах было всего двенадцать ночи, до утра еще жить да жить. Услышав спокойный и уверенный голос Коренева, Сырец поверил в неминуемую победу.

– Разумеется, Сырец, но я думаю, что кроме меня изучением этого вопроса увлекается как минимум еще сто миллионов человек. Если не больше. Всего хорошего, до завтра!

И Коренев повесил трубку. Едва она улеглась в гнездо, как телефон вновь подпрыгнул от тревожного звонка. Звонили трое братьев с одинаковым именем. Им явно не спалось. Сырец приладил к телефонной трубке диктофон и приготовился к долгой беседе. Он был спокоен. Теперь он не одинок. У него появились надежные защитники.

* * *

Утром началась новая глава в истории жизни Сырца. Коренев выполнил свое обещание, он принял заявителя лично. Прочитав заявление и внимательно прослушав диктофонные записи, куда-то ушел, потом вернулся, кому-то позвонил, и завертелась-закрутилась государственная машина, монотонно стрекоча своими многочисленными колесиками и винтиками, потихоньку включая вечный двигатель по изменению жизней и судеб подчиненных ему граждан. Сырец не сожалел о том, что обратился за помощью к Кореневу. В тот момент, когда он судорожно рылся старых записных книжках, он ощущал себя слабым и беспомощным. Сырец был один на один с бедой на всем белом свете. Ему было очень одиноко. Он даже сам себя не мог осудить за то, что в трудную минуту ринулся за помощью к Валентину. Но отступить назад он уже не мог. Заявлению дали ход, и в его квартире поселились чужие люди, разбив боевой бивуак в некогда уютном жилище. Сотрудники спали в креслах и на диванах в ожидании прихода гостей в масках. А Сырец недоумевал, почему эти трое продолжают требовать деньги? Если бы они отстали от него, насытившись ограблением двух квартир, его и Аркашиной, он бы не стал звонить Валентину. Плюнул бы и занялся своими делами. Сырца разозлила их настойчивость. Они словно не могли остановиться, уже однажды разбежавшись. Это как на льду, если невзначай упадешь, непреодолимая сила понесет далеко вперед, и нет ей никакого противостояния.

Сначала вызвали Зойку. На этом настаивал Сырец. Ему казалось, что все разрешится в один день. Придет Зойка, ей зададут ряд вопросов, она испугается и все расскажет. Случилось не совсем так, как он предполагал. Зойка примчалась по вызову, вся бледная, заплаканная, с двумя пакетами и без макияжа, что на нее совсем не похоже. Она выслушала вопросы, испугалась и заявила, что готова понести наказание за то, что когда-то рассказывала о тайных делах Сырца своей подруге, дескать, поделилась, глупая, секретными сведениями. Сотрудники выслушали Зойку, задали наводящие вопросы. Потом переглянулись и отпустили. Она удивилась, заартачилась, не желая покидать ведомственное здание.

– Я уже сухарей насушила, продуктов накупила, белье припасла, собралась к вам на полную отсидку, – сказала Зойка и горько заплакала.

– Успокойтесь, сухари вам еще пригодятся, – неловко пошутил один сотрудник, но на него цыкнули, а Зойку напоили водой, и, вежливо подцепив под руки, выпроводили в коридор. Она еще посидела там в уголке, погоревала, поплакала втихомолку, потом ушла, не попрощавшись с Сырцом. Она посмотрела на него тихим взглядом, и Володя понял, что был не прав по отношению к ней. Зойка его любила. Это он ее не любил. Сырец с грустью смотрел ей вслед. Вообще-то, он был уверен, что напрасно ее отпустили, но с другой стороны ему стало жаль Зойку, ведь столько лет были вместе, из одной чашки ели-пили. Даст Бог, ее судьба сложится удачно.

Коренев загадочно улыбался. Он уже подсчитывал часы и минуты, остававшиеся до победы. Их взяли прямо в квартире Сырца. Они пришли к назначенному сроку за деньгами. Как водится, всех сбили с ног, повалили на пол, заломили руки за спину. Бандитов оказалось пятеро. Они молчали, лежа вниз лицами, с заложенными за головы руками. Их звали не «Васями». И это были не бандиты. Обычные простые ребята с рабочей окраины: Черепков, Иванов, Чайкин, Коржиков и Сосунков. Молодые, здоровые, высокие. Глядя на них, Сырец вспомнил свою молодость. Они тоже любили ходить ватагами. Но они никого не грабили. Да, любили покуражиться, подраться, помахать кулаками. Но они не хотели чужих денег.

На очной ставке самый главный из ватаги предъявил претензии к Сырцу, дескать, спаиваешь русский народ, еврейская морда. Володя, косясь на Коренева, достал документы. Лицензия на имя частного предпринимателя. Накладная на вывоз этилового спирта. Накладная на вывоз питьевой воды. Трудовая книжка. Водительские права. Характеристика с места жительства. Характеристика с места работы. Лицо Коренева менялось по мере изучения документов. Он внимательно читал каждый, затем бережно откладывал в сторону, поглядывая на притихшего Сырца.

– Здесь все чисто, – сказал Коренев, обращаясь к задержанному, – хотите посмотреть?

– Да у него все схвачено, – протрубил Черепков, небрежным жестом отметая от себя документы, – он заранее подготовился.

Сырец молча кивнул, все схвачено, это верно, он прошел все круги ада, прежде чем, научился жить по правилам. Остальные четверо молча подписывали протоколы допросов.

Из материалов уголовного дела № 527585 (обвинительное заключение): Черепков, проживая длительное время в одном доме с Чайкиным и поддерживая с ним дружеские отношения, а также, будучи не менее пяти лет знакомым с Ивановым, познакомил их друг с другом и неоднократно проводил с ними свободное время: устраивал пикники, посещал дискотеки и был у них дома, знаком с их родственниками. Сплотив Чайкина и Иванова таким образом вокруг себя, Черепков не позднее декабря вступил с ними в преступный сговор на завладение имущества Сырца B. C., информацию о котором из неустановленного источника добыл Иванов, разработал совместно с ними план нападения, подыскал транспортное средство – автомашину «ИСУДУ» серого цвета, которой по доверенности отца пользовался Чайкин, распределил роли между участниками группы и руководил их действиями, создав тем самым организованную устойчивую преступную группу. Черепков, Иванов и Чайкин при неустановленных обстоятельствах собрали о Сырце B. C. следующую информацию: о месте проживания, о наличии у него автомашины «ГАЗ-2410», месте хранения в гараже, распорядке дня и возможном наличии у него крупной суммы денег. 11 декабря около 09 часов 30 минут Черепков, Иванов и Чайкин на автомашине «ИСУДУ» серого цвета под управлением Чайкина проследили движение Сырца от дома до гаража, дождались, когда он войдет внутрь, надели маски, проникли через незапертые ворота в гараж и напали на потерпевшего. Черепков вбежал в гараж первым, за ним вбежал Иванов и последним вошел Чайкин. С целью подавления воли потерпевшего, Черепков, нецензурно выражаясь, нанес Сырцу удар кулаком правой руки в лицо, причинив физическую боль, но, не причинив вреда его здоровью, завладел ключами от автомашины и совместно с Ивановым удерживал потерпевшего Сырца, лишая его возможности оказать сопротивление или подать сигнал о помощи. Чайкин запер дверь гаража изнутри. С целью оказания психического давления на Сырца, Черепков демонстративно направил на Сырца нож, угрожая убийством в случае оказания сопротивления. Сломив своими действиями волю Сырца к сопротивлению, Черепков, Иванов и Чайкин потребовали у Сырца передать им имеющиеся в наличии денежные средства, но получили отказ и учинили допрос потерпевшего, в результате которого узнали о том, что в гараж должна прийти его сожительница, ожидавшая Сырца в квартире. Не получив от Сырца денег, Черепков настойчиво продолжал их требовать, а Иванов и Чайкин обыскали гараж. Чайкин обнаружил на стене гаража охотничье ружье и разрядил его, похитив при этом два патрона, не представляющие материальной ценности для потерпевшего. Иванов осмотрел шкафы и полки. Денег они не нашли, тогда Черепков снял с Сырца часы. Чайкин снял с шеи Сырца золотую цепочку с кулоном в виде «звезды Давида». Иванов осмотрел записную книжку и личные документы Сырца. После этого Черепков и Иванов пристегнули Сырца наручниками к поручню над передней правой дверцей автомашины, лишив свободы передвижения. Чайкин сначала наблюдал через приоткрытые ворота за окружающей обстановкой, а затем вышел на улицу и до прихода сожительницы Сырца находился в автомашине. Черепков продолжал требовать от потерпевшего деньги, угрожая ему ножом, Иванов запер за Чайкиным дверь гаража и наблюдал за окружающей обстановкой. Примерно в 10 часов 10 минут Чайкин без маски встретил сожительницу Сырца у ворот гаража. Подойдя к ней, Чайкин подал знак Иванову, постучав заранее оговоренным способом в дверь, и Иванов открыл ворота. Чайкин втолкнул Зою в гараж, надел маску и заставил ее сесть в салон автомашины на левое сиденье. Чайкин и Иванов начали называть друг друга «Васями». Сожительница Сырца начала сопротивляться и всячески выказывать свое недовольство поведением Чайкина. С целью подавления ее сопротивления, Чайкин нанес ей удар рукой по лицу и ногой в область живота, причинив физическую боль, но, не причинив вреда ее здоровью, подавив тем самым ее волю и желание оказывать дальнейшее сопротивление. Чайкин отобрал у Зои сумочку, осмотрел ее содержимое, и, ничего не взяв, вернул. Следующим он обыскал полиэтиленовый пакет, также находившийся при Зое, и обнаружил в нем органайзер, из которого достал 165 долларов, которые положил в карман своих брюк. После этого Чайкин заклеил Зое рот липкой лентой. Добившись угрозами и насилием от Сырца и Зои повиновения, но, не достигнув поставленной преступной цели, Черепков, продолжая демонстрировать нож, при участии Иванова и Чайкина, учинил Сырцу допрос о том, где он хранит сбережения. Сырец попытался узнать, какая именно сумма интересует напавших, на что ему было предъявлено требование передать 60 тысяч долларов США. Сырец заявил, что такой суммой не располагает, тогда Черепков дал указание Чайкину и Иванову сходить в квартиру Сырца и обыскать ее».

Сырец пытался вспомнить последовательность действий напавших, но память упорно возвращала его именно к тем событиям, что сложились у него в голове после случившегося. Картинки были разными, но суть оставалась той же. Сырец читал обвинительное заключение и плакал. Вся его жизнь вместе с радостями и горем, лишениями и страданиями, предстала перед ним на шестидесяти страницах, изложенная казенным скучным языком. Володя вытер слезы и продолжил ознакомление, стараясь не пропустить ни слова из обвинительного заключения: «Иванов при неустановленных обстоятельствах поручил Коржикову избить родного брата Сырца B.C. – Сырца Я.С. Иванов установил адрес, по которому проживает Сырец Я.С, его телефон и передал эти сведения Коржикову. Коржиков предложил Сосункову совместно с ним избить Сырца Я.С, пообещав заплатить 500 долларов США. Тем самым привлек его к участию в организованной группе. О вымогательстве денег у Сырца B.C. Коржиков Сосункову не рассказывал. Вдвоем они прибыли на место жительства Сырца Я.С. и проследили, когда он уходит на работу. Около 08 часов 30 минут в подъезде, где проживает Сырец Я.С. между первым и вторым этажами Коржиков напал на последнего, сбил с ног, и совместно с Сосунковым нанесли потерпевшему не менее шести ударов по лицу и различным частям тела, причинив закрытую черепно-мозговую травму, сотрясения головного мозга с значительными клиническими проявлениями при наличии ушибленной раны лица слева в надбровно-височной области, гематом век обоих глаз с кровоизлиянием под конъюктиву в оба глазных яблока, что повлекло за собой длительное расстройство здоровья.

В период с декабря по февраль Черепков при неустановленных обстоятельствах изготовил из похищенного у Сырца B.C. охотничьего ружья «Зауэр» обрез и хранил его в квартире своей сожительницы.

После задержания Черепкова, Чайкина, Иванова, Коржикова и Сосункова, всяческие действия в отношении Сырца B.C., направленные на вымогательство у него 60 тысяч долларов США, полностью прекратились».

Сырец недоуменно поднял глаза на Коренева. А кто предатель? И где деньги? У кого?

– Сырец, я все понимаю, в обвинительном сказано, что «Иванов получил информацию от неустановленного источника», но мы установили этот источник. Он к вам имеет косвенное отношение. К тому же, он мертв, – сказал Коренев, продолжая что-то писать.

– Так кто это был? – сказал Сырец, злясь на Коренева за его равнодушие. Для Володи наступила ответственная минута, сейчас он узнает, кто его предал.

– Это был Зураб, грузин, наркоман, его убили за долги, – сказал Коренев, нехотя отрываясь от написания бумаг, – он задолжал сбытчикам за наркоту, вот его и отправили на тот свет. По этому факту возбуждено уголовное дело. Когда-то Зураб приходил к вам, угрожал, но вы его выгнали. Об этом он успел рассказать Иванову. Кстати, он же сообщил ему номера и реквизиты вашей автомашины, назвал приблизительный адрес проживания. Черепков когда-то работал в милиции, и он быстро установил место вашей регистрации. Всю основную работу по установлению ваших данных сделал именно он. Зоя опознала его. Черепков трижды снимал маску в гараже. Она его запомнила. В момент нападения он был в милицейских брюках. К счастью, за год до совершения преступления он был уволен из органов. Вот и все чудеса в решете!

– Абсурд какой-то, – пробормотал Сырец. Он был готов ко всему, но то, что услышал, не входило ни в какие ворота. Черепков – бывший мент. В гараже зачем-то снимал маску. Кто может угадать – зачем он это делал? А кто такой Зураб? Зураб-Зураб, ах, да, это тот самый грузин, он приходил в автохозяйство наниматься на работу. А когда Сырец отказал ему в трудоустройстве, Зураб стал угрожать.

– Любое преступление абсурдно, Сырец, вам ли это не знать, – сказал Коренев, и подошел к чайному столику, – хотите чаю?

– Да нет, не хочу, – сердито буркнул Сырец, – а деньги мои где? У кого?

Если его сдал Зураб, тогда откуда эти ребята узнали про деньги в антресолях?

– Неизвестно, Черепков и его команда не взяли на себя грабеж в отношении Аркадия Лаща. Они сознались во всех преступлениях, но от 60 тысяч отреклись. Думаю, что они боятся конфискации имущества. Завтра состоится суд. Сырец, вы готовы выступить?

В кабинете Коренева было тепло и уютно. Исходил паром чайник, на столике темнели чашки с заваренным чаем, в центре стояла баночка с вареньем и вазочка с печеньем. Как-то совсем по-домашнему устроился боевой полковник Коренев. Сырец был наслышан о его героических подвигах в Чечне.

– Выступлю, почему не выступить, – сказал Сырец, с отвращением глядя на чашку с чаем. У него пропал аппетит, он не мог бы сейчас проглотить даже глоток воды.

– Тогда, до завтра, Сырец, надеюсь, я вам больше не понадоблюсь, – улыбаясь, сказал Коренев, с удовольствием прихлебывая горячий чай.

– Надеюсь, что нет, Валентин Юрьевич, спасибо за помощь, мне без вас пришлось бы туго, – проскрипел Сырец, у него, как обычно бывало в трудных ситуациях, пропал голос, – вот, я принес вам все, что у меня есть.

Сырец вытащил из грудного кармана небольшую пачечку, завернутую в тетрадный листок.

– Здесь тысяча долларов, больше у меня ничего нет, – смущенно сказал Сырец, изнывая от ощущения собственной ничтожности.

Эти деньги он доставал трудно. Пришел в «крышу», решительной походкой прошел к столу, выключил монитор с «косынкой», и сказал, обращаясь к самому главному: «Дайте денег, сколько можете! Мне позарез надо». Сначала все онемели, потом переглянулись. В конце концов, «крыша» покряхтела, покрутила носами, но, вспомнив, сколько денег высосала когда-то из Сырца, скинулась и набрала ему тысячу долларов.

– Штуки хватит? – деловито спросил главный. – Отдашь, когда сможешь.

Главный не надеялся на возврат денег, понимая, что это небольшая плата за бездеятельность «крыши». Они откупились от Сырца, в глубине души радуясь, что отделались от него с минимальными затратами.

– Сырец, вы неисправимы, – засмеялся Коренев, – мне не нужны ваши деньги. Оставьте себе, они вам еще пригодятся.

Сырец стоял с протянутой рукой, стискивая побелевшими пальцами тощую пачечку долларов.

– Почему вы мне помогаете? – спросил он, не зная, что делать с руками. – Я же еврей.

– А вы что, стесняетесь, что вы еврей? – спросил Коренев с нескрываемым интересом.

– Мне фиолетово, кто я, только меня бесит, когда кто-нибудь произносит слово «еврей», оно звучит как нецензурная брань вперемешку с похабщиной, – не смог сдержаться Сырец, он-то знал, чего ему стоила его национальность. Ее все ругают, она всех интересует, все над ней смеются. Но многие это делают исподтишка.

– Н-не знаю, никогда не думал над этим, – пожал плечами Коренев, разглядывая руки Сырца.

Володя тоже посмотрел на свои руки, они мешали ему. Спрятать деньги в карман? Неловко как-то. Положить на стол? Страшно. Сразу заберут, посадят в камеру. Коренев продолжал улыбаться, наблюдая за Сырцом, будто ждал от него еще каких-нибудь выходок.

– Вы же антисемит? Вы не любите евреев, – сказал Сырец, преодолев, наконец, робость.

Володя намеренно спокойно сунул руку во внутренний карман пиджака и положил в него деньги.

– А почему я должен их любить? – пожал плечами Коренев. – Главное, что я их не ненавижу. В этом вся суть наших взаимоотношений. Люди должны помогать друг другу, невзирая на национальные различия. Вы ведь неплохой человек, Сырец. Только запутались немного в жизни, ведь правда?

Сырец молча кивнул, мол, правда, есть такое дело, я запутался в трех соснах. Ощущать себя евреем внутри и быть хорошим человеком снаружи – понятия несовместимые. Их сложно составить в одно целое. С одной стороны, в Сырце живет его отец Соломон вкупе с его религиозными постулатами, с другой – Сырец является свободным художником. И ни от одной из сторон он не желает отказываться.

– Было бы предложено, – сказал Сырец, прощаясь.

– Что вы будете делать, Сырец? – крикнул ему в спину Коренев.

– Буду жить дальше, – сердито буркнул Володя и закрыл за собой дверь.

Потом они не встречались. Иногда Сырец с благодарностью вспоминал Коренева, но никогда ему больше не звонил.

На суде ему дали слово. Сырец встал и посмотрел на судью, но она не глядела в его сторону. Она всего лишь выполняла формальности. Внешне она напомнила ему судью из Невского районного суда, такая же продолговатая, как сухая осина, с тонкими шелестящими пальцами вместо высохших веток.

– Ваша честь, – сказал Сырец, обращаясь в сторону обвиняющей стороны, – отпустите их. Они не ведали, что творили. Я лично их прощаю. У меня нет к ним претензий.

Все пятеро за барьером хором ахнули. Сырец передернулся. Заключенные все делают сообща. Это он уже проходил.

– Ваша честь, я не хочу, чтобы вы загубили их молодость, – продолжал Сырец, глядя на прокурора, – они еще молоды. Когда-нибудь они поймут, что чужие деньги не приносят счастья. Это плохие деньги. Потому что, они – чужие!

Сырец спустился с трибунки и вышел на улицу, не слыша окриков судьи. Он шел по улице Бабушкина, и ему почему-то не хотелось плакать. Мысленно он повторял слова Соломона, те самые, что он часто слышал от отца в детстве. Мин гошо маим. Так суждено свыше. Сырец впервые был счастлив. Счастливый человек уподобляется Богу. С этой минуты Володя был чист перед Всевышним. Он стал самим собой. Больше того, он поднялся выше себя самого. Сырец простил родителей за их отношение к нему. Он наконец примирился с жизнью. Не было больше предательства на планете. Оно исчезло.

* * *

Тишина сгустилась. Ее можно было потрогать и погладить, как кошку, ощущая под пальцами вязкое течение времени. Наташа застыла в ожидании развязки. Но Семен замолчал, погрузив напряженный взгляд внутрь себя, видимо, заново переживая давнюю историю, случившуюся с его отцом.

– А что было дальше? – сказала Наташа, прервав молчание.

– Дальше? – встрепенулся Семен. – А дальше ничего не было. Вскоре я вернулся из-за границы. Отец продолжал крутить баранку в автохозяйстве. А я занялся бизнесом. Кстати, мне пригодилась та злополучная тысяча долларов. Почти на пустом месте я создал компанию «Интроконтракт». И вот я здесь, – он оглядел следственную комнату и добавил, не скрывая иронии, – и вот мы здесь.

– А что, ваш отец не понял тогда, что его подставил Аркаша?

– сказала Наташа, нетерпеливо постукивая ручкой по столу.

Время неумолимо бежало вперед. Оставалось всего пятнадцать минут до конца допроса обвиняемого.

– При чем здесь Аркаша? Полковник Коренев весьма ясно намекнул моему отцу на то, что ребята хотели избежать конфискации, именно по этой причине они не раскололись на дополнительный эпизод. Ведь они делали все синхронно, били Якова, отца и Зою, потом Аркашу, – сказал Семен с раздражением.

Ему явно не хотелось объяснять очевидные факты. Семен выглядел измученным.

– Как же так – синхронно? Двое бьют Якова в 8 утра, чуть позже трое бьют Сырца и Зою, а кто в это время бьет Аркашу? – сердито возразила Наташа, посматривая на часы.

Время бешено мчалось вперед, подстегиваемое невидимыми кнутами.

– А-а, вот вы про что, – догадался Семен, – нет, к Аркаше они пришли впятером, где-то в середине дня. Аркаша дал показания и подписался под ними.

– Но Черепков с его дружиной отреклись от Аркашиного эпизода, не забывайте, Семен, – еще пуще рассердилась Наташа. – Давайте лучше вернемся к нашим делам. Расскажите, что из себя представляет Илья Лащ? Кто он – ваш друг, просто работник, близкий родственник?

– Что из себя представляет Илья Лащ, – сказал Семен и задумался, – он программист. В сущности, неплохой программист, но весь какой-то вялый, продольный.

– Какой-какой? Продольный? Что это означает? – насторожилась Наташа.

– Непонятный, другие сотрудники мне были понятны, а этот нет, – Семен говорил неуверенно, словно во рту у него была вата, – говорили, что он часто ездит в клуб «Золотой телец».

– А что это за клуб? Я слышала про «Золотые куклы», – Наташа громко постучала ручкой, словно подгоняя Семена, дескать, да говори ты побыстрее, времени нет совсем.

– Это клуб этих, – замялся Семен, – ну, этих, сами знаете…

– Геев, что ли? – засмеялась Наташа. – Сейчас модно быть геем. Престижно. А вы боитесь произнести слово.

– Да, именно так, – кивнул ей Семен, соглашаясь, – он часто там бывал. Правда, это его личное дело, но он частенько пропадал там и в рабочее время. Меня это беспокоило. В компании жесткая дисциплина, сотрудники могли возмутиться, что родственнику можно прогуливать, а остальным нет. Пожалуй, это единственная причина, по которой я испытывал беспокойство, в остальном к Илье у меня нареканий не было. Он был подтянутый, весь чистенький, даже чересчур чистенький, девчонки обращали на него внимание.

Раздался резкий звонок и Семен вздрогнул. Наташа тоже передернулась. Посторонний звук нарушил их общность. Коренева поднесла трубку: «Да. Коренева».

– Наталья Валентиновна, – сказал голос Макеевой, – вы почему до сих пор не на работе?

– Я в Крестах сижу, – сказала Наташа, – допрашиваю Сырца.

– Быстрее возвращайтесь, меня не будет два дня, а я еще должна подписать ходатайство перед судом об избрании меры пресечения обвиняемому Сырцу. Без моей визы прокурор не подпишет ходатайство.

– Скоро буду в РУВД, – сказала Наташа и связь оборвалась.

От Макеевой не спрячешься. Везде найдет неугомонная начальница.

– Начальство? – сказал Семен, кивая на мобильник.

– Да, будь оно неладно, – сказала Наташа, покусывая губы.

Коренева отчаянно трусила. И боялась признаться себе в этом. Нет, она уже приняла решение. Пусть будет так, как она поступит. Но она боялась совершить первый шаг, как будто решалась на преступление. Наверное, точно так чувствуют себя все люди, решившие изменить свою жизнь. Они согласны пойти на плаху, на эшафот, лишь бы измениться самим, чтобы не погубить свою жизнь в самом ее начале.

– Вы уже уходите? – упавшим голосом спросил Семен.

Сырец больше не шутил, не смеялся. Перед Наташей сидел печальный человек. Красивый мужчина. Единственная Наташина любовь.

– Да, мне уже нужно уходить, – кивнула Наташа, – но, Семен, прежде чем, уйти, я хочу вам сказать…

Она запнулась, подыскивая нужные слова. Наташа еще раз задумалась над своим выбором, понимая, что еще не поздно остановиться. Не поздно. Не поздно. Не поздно.

– Поздно, – сказала она, – поздно. Выбор уже сделан! Семен, я объявляю вам свое решение. Хочу сразу оговориться – оно не было сиюминутным, мое решение изначально было продуманным и взвешенным, но я все равно долго думала, мучилась, переживала, прежде чем объявить его вам.

– Это приговор? – растерялся Семен.

Было странным видеть этого язвительно человека растерянным и подавленным, ему явно не хотелось возвращаться в камеру.

– Понимаете, я подписала у прокурора постановление об удовлетворении ходатайства об избрании меры пресечения. Я сделала это в обход начальства, – сказала Наташа торжествующим голосом.

– Как это – в обход начальства? Разве так может быть? – еще больше растерялся Семен. – А вам не попадет за это?

– Попадет, – засмеялась Наташа, представив на минуту разъяренное лицо Макеевой, – очень даже попадет. Но начальство вынуждено будет согласиться со мной, ведь постановление-то не простое, оно подписано у прокурора. Я пошла к нему без визы начальницы и убедила его в том, что вы абсолютно невиновны! Вот так вот!

От этого по-детски наивного: «Вот так вот!» ее лицо раскраснелось и засияло.

– И вы не боитесь? – ужаснулся Семен.

– Не боюсь! – заявила Наташа. – Не боюсь. Я ухожу из милиции. Сегодня же напишу рапорт на увольнение. А вы добивайтесь правды, Семен! Я отпускаю вас под подписку о невыезде. У вас появится возможность нанять хорошего адвоката, чтобы доказать, что вы не виновны.

– Но как же так? Так внезапно, – сказал Семен и как-то весь задрожал, по его телу пробежали судороги.

«Это у него нервное, он не ожидал, что допрос закончится столь благополучно для него. Кажется, я не ошиблась в своем решении», – подумала Наташа и улыбнулась ему, желая приободрить.

– Сейчас придет прапорщик, я отдам ему постановление, еще полчаса на оформление, и вы будете свободны, как ветер.

– А вы не пожалеете о том, что уволились из органов? – спросил Семен.

Он притих, будто испугался чего-то. «Боится, что я передумаю», – подумала Наташа, а вслух сказала: «Я никогда не сожалею о своих поступках!».

– Похвально для молодой девушки, – сказал Семен и хотел что-то добавить, что-то личное, но в это время клацнул металл, в затворе жестко провернулся ключ, и в комнату вошел веселый прапорщик.

Прапорщик сразу понял, что случилось. Обвиняемый был свободен. Он стал другим во время допроса. Семен чувствовал себя вольной птицей. В замкнутом пространстве это легко читается на лицах обвиняемых.

– Это вам, – сказала Наташа и протянула прапорщику постановление, – прощайте, Семен!

Она вышла из следственной комнаты летящей походкой. Быстрее, быстрее, еще быстрее. Форте, фортиссимо… Лишь бы поскорее выбраться из Крестов, чтобы не слышать страшных звуков, не дышать смрадным воздухом. Она мельком взглянула на телефон. Время шло своим чередом, отмечая свой ход определенными промежутками. Безвременья больше не было. Допрос закончился.

Эпилог. Небывалый снег

Наташа открыла дверцу машины и, усевшись поудобнее, включила приемник. «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала», – послышалось в салоне. Она вздрогнула. Господи, ее преследует любовное наваждение: Семен Сырец с ней повсюду. Даже в машине. «Напрасные слова – виньетка ложной сути», – майским соловьем заливался певец. «Нет уж, никаких наваждений! Никаких напрасных слов! Буду руководствоваться только здравым смыслом, – решительно подумала Наташа и выключила приемник, – сейчас же напишу рапорт. Приеду в РУВД и сразу отдам Макеевой. Лично в руки. Вот она разозлится. Так ей и надо», – злорадно думала Коренева, выруливая на правую безопасную. Наташе казалось, что одним махом можно решить все служебные проблемы. Если она успеет подать рапорт, она избежит наказания за правовую самодеятельность.

В РУВД было непривычно тихо. Наташа посмотрела на телефон: половина третьего, допрос явно затянулся. Хорошо, что хорошо кончается. В конце концов, не каждый день приходится допрашивать. Зато теперь можно забыть о неприятных процессуальных процедурах. Сегодня у нее последний день в милиции. Коренева птицей взлетела вверх по лестнице.

– Коренева, ты куда летишь? – крикнул снизу следователь Гриша Медведев, верный наперсник Макеевой.

Гриша – стукач и подпевала. Сотрудники отдела ненавидят его, а ему хоть бы что. С него, как с гуся вода. Отряхнется, пошмыгает носом, и снова свои дурацкие вопросы задает… Куда да что, а какое ему дело?

– В кабинет, а что? – она посмотрела вниз.

– Не спеши, упадешь еще, тут лестница крутая, все равно Макеева уже уехала, она ждала-ждала тебя, но не дождалась, к прокурору побежала. Она была такая злая на тебя!

– А-а, Господь с ней, она всегда злая, на всех, и на тебя тоже, – сказала Коренева, – жаль, что мы с ней разъехались, я летела на всех парах. Мне чуть лобовое не долбанули.

Гриша, пыхтя, взобрался по лестнице, добравшись до площадки, с сожалением посмотрел на Кореневу.

– Ты все о лобовом стекле хлопочешь, – с иронией произнес он, – а тебе такое будущее предстоит – нарочно не придумаешь! Макеева уже знает, что ты Сырца из Крестов отпустила. Она все бросила и побежала к прокурору – выяснять обстановку, что да как, типа как так получилось, что он подписал ходатайство без ее ведома. Ох, Наташка, ты здорово вляпалась!

Медведев замолчал, внимательно всматриваясь в Наташино лицо, словно выискивал в нем какие-то тайные изъяны, но никаких скрытых пороков не нашел и успокоился.

– Ладно, спасибо, что предупредил, – устало выдохнула она и, осторожно обойдя Медведева, прошла в следственный отдел. Наташа вошла в кабинет, села за стол и задумалась. Если бы она не разминулась с Макеевой, все было бы хорошо. От гневной реакции начальницы все пошло бы как по маслу. Сначала разгорелся бы скандал, затем последовал бы рапорт, а дальше увольнение, но Макеева перехитрила Наташу. Теперь Наташе не перед кем форсить. Даже рапорт некому подать. Наташа расстроилась, но в глубине души она была рада, что не встретилась с Макеевой. Коренева взяла чистый лист бумаги и вывела аккуратным почерком «РАПОРТ». Немного посидела, подумала и быстро-быстро написала текст: «Прошу уволить меня из органов внутренних дел без причины». Поставив подпись, долго рассматривала написанное, затем подняла лист и прочитала его снизу, вздохнув, отложила в сторону. Почерк у Наташи никудышный, но сегодня она превзошла самое себя. Рапорт был написан четким каллиграфическим почерком. Такой на выставку можно отправлять, люди будут смотреть и радоваться. Стукнула дверь. Пришел Гриша Медведев: кажется, он сегодня дежурит по району.

– Рапорт тебя не спасет! – бухнул Гриша с порога. Злой он сегодня, суточное дежурство ему явно не на пользу.

– Почему? – буркнула Коренева, локтем руки сдвигая рапорт в ящик стола. Медведев все насквозь видит, въедливый он парень, недаром Макеева пригрела именно его на своей престарелой груди. Из всех сотрудников отдела выбрала кандидатом на боевой пост верного наперсника.

– Сейчас Макеева тебе такую картину жизни нарисует – мама не горюй! Никакой рапорт не спасет, даже папа-полковник не поможет, – ехидничал Медведев, возясь с кипой бумаг на своем столе.

Коренева молча смотрела на него. В конце концов, можно все переиграть. Все карты еще на руках. Не все Макеевой выигрывать. Можно еще побороться за справедливость. Любой шанс нужно использовать. Чем Гриша Медведев не шанс?

– Гриш, выручи меня, а? Пожалуйста, – сказала Наташа, искоса поглядывая на коллегу. Гриша покраснел. Он не привык к женскому вниманию. Бедного Медведева Бог внешностью обидел.

– А что надо сделать? – сказал Гриша, нервно теребя мокрый нос.

Нос у него знатный. Долгий, как горбыль и мокрый, никогда не просыхает. Там вечная лужа. И ничего нельзя сделать с этим носом. Все брезгливо отворачиваются, когда разговаривают с Гришей Медведевым.

– Гриша, мне нельзя нарываться на неприятности. Сам понимаешь, что может устроить Макеева. А она все может! Помоги мне, – сказала Наташа, опуская голову. Даже через призму неприятностей невозможно было разговаривать с Гришей. Мокрый нос активно вмешивался в диалог.

– Наташка, а зачем ты отпустила Сырца из Крестов? Влюбилась в него, что ли? – спросил Гриша, копаясь в ворохе бумаг на столе.

– Да нет, нет, не влюбилась, Гриша, что ты, – испугалась Коренева, – просто он ни в чем не виноват. Сырец никого не убивал, а срок содержания под стражей закончился. Зачем человека в камере понапрасну гноить?

– Жалость тебя сгубила, жалостливая ты наша, – констатировал Гриша, хлюпнув носом, – а я ведь смотрел твое дело. Мне Макеева велела тебя подстраховать.

– Ты шпионил за мной по ее приказу? – воскликнула Коренева. Сжав кулаки, она подскочила к Гришиному столу, но он осадил ее слегка удивленным взглядом.

– Ничего не шпионил, – спокойно возразил Гриша, – я контролировал процесс расследования по поручению начальника следственного отдела.

– Ах, теперь это так называется, – усмехнулась Коренева и сдала назад. С Гришей не поспоришь. У него выдержка, Медведев всегда спокоен, как монумент.

– Ты напрасно на меня пену гонишь, – сказал Медведев, одним пальцем устанавливая оправу очков на переносице, – лучше послушай меня внимательно и не перебивай: в рамках расследования твоего дела, я решил проверить связи Семена Сырца. Пошел в архив, немного покопался там и нашел дело № 527585, оно старое, возбуждено в самом начале пыльных девяностых годов. Мне стало интересно, в каких отношениях состояли отец Сырца и отец Ильи в тот период. Они родственники, а у меня контрольные функции. Сама понимаешь! Дело было возбуждено по заявлению отца Семена Сырца. Да-да, по факту разбойного нападения и вымогательства. Так вот, изучив это дело, я узнал, куда подевались денежки Владимира Соломоновича.

– И куда они подевались? – растерялась Наташа. – Как тебе удалось узнать?

Она просидела в архиве целую неделю, изучая дело № 527585, но ничего в нем не нашла. А Медведев с ведома начальства пошел по ее следу, запросил архив, дескать, какими делами интересуется следователь Коренева, и… нашел ответ на главный вопрос семьи Сырцов. Коренева же ничего дельного не смогла вытащить из забытого пыльного дела.

– Сначала дело прочитал, подумал, сдал обратно в архив, а потом проверил связи Аркадия Евсеевича Лаща. Среди многочисленных знакомых Лаща нарисовалась одна странная особа, ее зовут Косая Галина Павловна. Понимаешь, в Аркашином окружении по определению не могло быть таких знакомых. Косая ранее судима за мошенничество, сидела еще в застойные годы, на свободе злоупотребляла алкоголем, что могло их связывать? Я заинтересовался этим обстоятельством. И вдруг выясняется – несколько лет назад Косая открыла клуб «Золотой телец». И ты знаешь, откуда у нее взялись деньги на открытие клуба? – сказал Гриша, с нескрываемым торжеством, явно переживая новые впечатления.

Сотрудники отдела не переносили Гришу, стараясь обходить его стороной. Всем казалось, что Медведеву начихать на мнение коллектива, в сущности, он вполне обходился без дружеских контактов, но настал момент, когда Грише захотелось доказать, что он работает не только по указке начальства. Гриша Медведев тоже вполне самостоятельная единица мужского рода наравне со всеми. Наверное, он хотел доказать это прежде всего самому себе.

– Деньги Косая Галина Павловна получила от Лаща Аркадия Евсеевича в сумме 60 тысяч долларов в девяностые годы, я нашел расписку в кредитном отделе банка. Причем, получила их сразу после нападения на Владимира Соломоновича, буквально на следующий день. Кстати, она набрала много разных кредитов, тут же перекрывая их другими, но когда банк решил заняться Косой вплотную, она одномоментно продала клуб некоему Шулькину Илье Аркадьевичу, причем за символическую сумму. Это случилось за полгода до исчезновения Ильи Лаща. А неделю назад Шулькин выставил клуб на продажу. И ты знаешь, о чем я подумал… – в этом месте Гриша сделал многозначительную паузу. Наступила тишина, изредка прерываемая Гришиными носовыми всхлипами.

– Кажется, знаю, о чем ты подумал, да ты говори-говори, Гришенька, – сказала Наташа, с жадностью вглядываясь в лицо коллеги. В эту минуту Гриша Медведев казался ей самым родным и близким человеком во всей системе МВД.

– Отец Ильи Лаща – Аркадий Евсеевич проходит по старому уголовному делу № 527585. Вон оно, у меня на столе. Я снова забрал его из архива. А сын Лаща Илья проходит потерпевшим по уголовному делу, которое у тебя в производстве, – сказал Гриша, слегка подтанцовывая от радости. Наташе тоже не стоялось на месте. Находясь у истоков разгадки, им хотелось выпалить то, что первым придет в голову, но они никак не могли оформить свои мысли.

– Кажется, Илья Лащ жив и здоров, но он где-то прячется, скорее всего, под чужой фамилией, – не выдержав, первой высказалась Наташа.

– Да, и фамилия эта – Шулькин. Илья Аркадьевич. – торжествующим тоном выпалил Гриша.

– И скорее всего, он взял фамилию жены? – то ли сказала, то ли задала вопрос Коренева.

– Да, именно! Он взял фамилию своей жены, я уже проверял в паспортной службе, – утвердил Наташину мысль Гриша, он едва не плясал от радости. Было от чего плясать. Следствие наконец вышло из тупика. – Но как ты догадалась, что он взял фамилию жены? – Медведев на миг остановил свой восторженный танец.

– Однажды отец рассказывал мне об одном сутенере по фамилии Иванов, которого ему пришлось задерживать еще в застойные годы. Папа в ту пору был молодым лейтенантом, а Иванову перевалило уже за шестьдесят, но он вполне успешно приторговывал девочками из подворотни. Когда Иванова попросили предъявить паспорт, выяснилась одна небольшая деталь: по паспорту его именовали добротным еврейским именем – Сруль Борухович, в графе национальность стояло: еврей, то есть, все чин по чину. Но когда стали выяснять, откуда такие несоответствия, Сруль Борухович Иванов честно признался, что давно устал от маниакального преследования органов, дескать, нет никакой из-за них жизни. Поэтому, всякий раз, когда милиция подавала его в розыск, он мигом «выходил замуж», то есть, брал фамилию очередной жены. А в его сутенерском деле жен было предостаточно. Причем, ни имя не менял, ни дату рождения – только фамилию. И годами бегал от суда и следствия. Никто не мог поймать Иванова, пока на его пути не появился мой папа. Но это к слову. Ведь Шулькина поймал ты, Гриша, а не я, дочь своего отца. Но я счастлива, что справедливость восторжествовала. Вчера Семен на допросе сказал, что Илья Шулькин бывал в «Золотом тельце» ежедневно, он ходил туда даже в рабочее время. Что ему там нужно было днем? А так все сходится, не посетитель он был, а практически хозяин. Надо срочно запросить ЗАГС. Кстати, у меня вопрос, Гриш, а почему ты мне помогаешь? Ведь я изгой в системе, меня Макеева терпеть не может, она меня гнобит, – спросила Наташа после первых восторгов.

Медведев отвернулся от нее, тщательно высморкавшись, он спрятал грязную салфетку в карман, после чего мило улыбнулся Наташе.

– Макеева сживет тебя со свету, Наташка. Ты ей поперек дороги стала. Мне стало жаль тебя. Ты целых три месяца загибалась с этим Сырцом. Никто тебе не хотел помочь. А я видел, как ты старалась. Ты все связи проверила, все, что можно отработала. Оперативники на тебя окрысились, говорят, достала своими отдельными поручениями.

– Да попил мне крови этот Семен Сырец, – покачала головой Наташа, – понимаешь, Гриша, мне в одиночку трудно было справиться. А вдвоем не страшно. Ты надежный парень, Гриша! Знаешь, что я должна теперь сделать?

– Знаю, знаю, – засмеялся Гриша, – но скажи первая.

– Сейчас я поеду в «Золотой телец» и незаметно возьму отпечатки Шулькина. Потом сгоняю к экспертам и уговорю их, чтобы они срочно проверили отпечатки по системе «Папилон». У меня слишком мало времени.

– Да, у тебя нет времени, чтобы терпеливо ждать, когда из «Папилона» пришлют заключение. Лучше самой пошустрить. Не волнуйся, ты успеешь. Макеева будет к одиннадцати, с утра она собиралась на совещание. Из-за тебя старуха отменила командировку. Ты должна успеть к ее приходу, – сказал Гриша, пощелкивая от нетерпения пальцами.

– Все, Гриш, мне пора. Побегу в «Золотой телец», нет, сначала заскочу к косметологу, – крикнула Наташа, на ходу надевая пальто.

– А зачем к косметологу? Ты и так красивая, – воскликнул Гриша и покраснел.

– Эксперты тоже мужчины, Гришенька, недаром великие говорят – красота спасет мир, – донеслось из коридора.

Утром Наташа пришла на работу рано, раньше всех, даже Гришу Медведева опередила. Макеевский прихвостень обычно приходит в РУВД затемно, чуть ли не в семь утра, но сегодня он что-то припозднился. Кто-то в коридоре забренчал ключами, в дверях завозились, зашуршали.

– Гриш, входи, открыто, я уже на работе, – крикнула Наташа в дверь.

– А-а, ты сегодня спозаранку, а я вчера тебе звонил-звонил, но ты телефон отключила, – сказал Гриша, не скрывая обиды.

– Гриш, не обижайся на меня, я вчера очень устала, пришлось побегать по району, а в городе снегу навалило, не пройти, не проехать, сам знаешь, – сказала Наташа, размышляя, порвать или не порвать злополучный рапорт. Она держала его в руках, не зная, как поступить с ним. За вчерашний день Наташа заработала себе право на выбор. Увольняться расхотелось, но уж очень хотелось насолить Макеевой.

– А я волновался из-за тебя, – сказал Гриша, шмыгая носом, как обиженный мальчишка.

Наташа с трудом отвела взгляд от рапорта – желание насолить Макеевой было велико, затем подняла глаза на Гришу. Он стоял у вешалки, раздумывая, куда бы повесить обметенное снегом пальто. В Петербурге давно отвыкли от долгих зим. Всех заморочили глобальным потеплением, ведь несколько лет не было ни морозов, ни снега, ни самой зимы. А вчера в городе выпало много снега, говорят, такого снегопада не было уже сто двадцать восемь лет. Большим снегом завалило улицы и переулки, проспекты и здания. Дома обложили себя белоснежными подушками. Машины стояли под сугробами, стыдливо прячась от нерадивых хозяев. Заядлые автомобилисты и просто водители впервые отправились на работу муниципальным транспортом. Смешно было видеть на станциях метро растерянных автолюбителей. Их легко можно было отличить от каждодневных пассажиров. Гриша живет недалеко от РУВД, на работу он ходит пешком, ведет здоровый образ жизни, но сегодня и ему досталось. Он весь в снегу. Нос у него, как сосулька, весь красный и растекается в разные стороны мутными каплями. Коренева, глядя на него, вдруг осознала, что этот чудаковатый парень спас ее от неминуемого позора, протянув руку помощи в самую трудную минуту ее жизни. Наташа, не обращая внимания на плавающий Гришин нос, бросилась ему на шею.

– Гришка, миленький, ты же гений! – кричала она, тиская в объятьях коллегу.

Опешивший Гриша растерянно топырил руки в стороны, не зная, как среагировать на неожиданную выходку Кореневой.

– Тебе удалось взять отпечатки пальцев и уговорить экспертов? – спросил Гриша, на всякий случай удаляясь от Наташи на безопасное расстояние. – Если так, то это не я, а ты настоящий гений, Наташка!

Но Наташа вновь приблизилась к нему, ей хотелось крепко обнять его, настолько ее переполняли эмоции.

– У меня вчера был самый долгий день в моей жизни, Гриша, но я везде успела, даже у косметолога побывала. Правда, удовольствия не получила, спешила очень. Зато все сошлось: Шулькин и Лащ – одно и то же лицо. Отпечатки пальцев обоих совпали. Оказывается, они всем кланом собрались на выезд в Израиль. Отец, сын, невестка, внуки. Всю жизнь семьей готовились к исходу на святую землю. Но это еще не все! Я успела побывать в службе безопасности банка. До часу ночи смотрела пленку фейс-контроля. Отсмотрела ее пять раз. Понимаешь, у них был сбой в системе на выходе из банка, а внутри все работало. Так вот, когда Илья зашел в туалет, он оттуда уже не вышел, я хочу сказать, что из туалета вышел другой человек, он там снял очки и переоделся. Поэтому его не узнал Семен Сырец. Больше Илью Лаща никто не видел. Вместо него появился новый человек – Шулькин Илья Аркадьевич. Документы у него были заготовлены заранее, чуть позже после смены фамилии он исправил в паспорте дату рождения. Якобы произошла путаница в роддоме. Я уже забросила письменный запрос в ЗАГС.

Наташа стояла перед коллегой, нежно касаясь его руки, а он мучительно краснел от ее провокационных прикасаний, Гриша прослыл в РУВД самым скромным юношей.

– Шулькин – ловкий и хитрый мошенник. Он прибрал к рукам десять миллионов государственных денег. От продажи клуба он получит еще немалую, вполне кругленькую сумму. Он все просчитал, но забыл, что наши органы не дремлют. Откуда ему было знать, что Макеева прикажет тебе следить за мной. Скажи, Гриша, как тебе удалось найти его? – спросила Наташа. – Ведь найти Шулькина мог только ты, Гриша. Мне это оказалось не по силам.

– Ты бы тоже нашла его, если бы не увлеклась своим Сырцом, – с упреком сказал Гриша, – я проверил все записные книжки Аркадия Лаща, которые остались в уголовном деле, они много лет пылились в архиве без дела.

– Гриш, а ведь мой отец когда-то занимался делом Владимира Соломоновича Сырца. Он тогда поверил Аркаше Лащу. И отец Семена взял его сторону. Вот такие бывают следовательские казусы, – сказала Наташа, внезапно став серьезной.

Они помолчали, по одиночке погружаясь в глубину человеческого предательства. Но оно оказалось бездонным. Оба напряженно думали, с трудом удерживая мысли на поверхности. Тишина сгустилась, за окном густой пеленой падал снег, лишь изредка в кабинете раздавались мужские всхлипы, Гриша всеми силами старался удержать в носу своенравную жидкость. Но Наташа ничего не слышала, она вдруг поняла, что три долгих месяца не прошли для нее впустую. Юность незаметно осталась позади. Наташа Коренева стала взрослой. Никакая Макеева ей теперь не страшна. Коренева посмотрела на Гришу, пока она плавала по волнам безвременья, Медведев неотрывно смотрел на нее.

– Наташа, а ты увольняться еще не передумала? – трагическим шепотом спросил Гриша.

За последние полчаса совместного пребывания в кабинете он сроднился с Кореневой на пожизненный срок, по крайней мере, так ему казалось в эту минуту.

– Да, Гриша, передумала, я больше не боюсь злюку Макееву! – воскликнула Наташа и быстрым жестом разорвала рапорт на мелкие кусочки, затем схватила со стола сумочку и портфель с бумагами. – надо срочно задержать Шулькина! Гриш, я в уголовный розыск. Опера без дела засиделись. Надо им отдельное поручение отдать, пусть перекроют ему кислород.

Гриша кивнул, мол, надо спешить. Иначе Илья Аркадьевич Шулькин уйдет от справедливого возмездия. Наташа кометой выскочила из здания РУВД и остановилась в нерешительности. Машина под снегом, до метро далеко, пешком тоже не близко. Такси поймать? Так они тоже в снегу застряли. Весь город завалило пуховым одеялом. Вдруг Наташа замерла. Под заснеженным деревом прямо у дороги стоял Семен Сырец. Он смотрел на нее и смеялся. Смех и снег сплелись в нем в причудливые новогодние нити.

– Семен! Семен! Победа! – закричала Наташа и бросилась к нему вприпрыжку, спеша сообщить ему горячие новости. – Я нашла его. Нашла! Нашла! Он Шулькин-Шулькин-Шулькин…

– Наташка! – крикнул Семен, протягивая к ней руки. – А я все знал про Илью. С самого начала знал. С первого дня задержания. Я ведь недаром всю подноготную нашей семьи вытащил. Ты думала, что мне нужно было исповедаться, а я хотел посвятить тебя в историю семейного предательства. Его нужно было остановить. И у меня не было другого выхода. Я не мог тебе сказать правду. Ты сама должны была дорасти до нее. Извини.

Она остановилась в недоумении – как это знал? А почему молчал? Зачем сидел в Крестах? Ведь целых три месяца сидел, Наташа столько бензина сожгла по дороге на Арсенальную набережную…

– Понимаешь, если бы сразу тебе сказал, у нас ничего бы не вышло, понимаешь? – закричал Семен, хватая ее за руки.

Наташа выдернула руки и побрела прямо по улице, плотно забитой заснеженными машинами. С них даже снег не соскребли. Так и ездят по дорогам, все в снегу, как Деды Морозы.

– Что это за эксперименты надо мной? – шептала Коренева, не слыша окриков и не замечая лютых взоров разгневанных водителей, она шла мимо машин, устремляясь только вперед, но куда она шла, Наташа не видела. – Говорил, что у него аллергия, аппетита нет, плохо ему там, видите ли… Дорасти до правды – чушь какая-то! Что только не выдумает, экспериментатор хренов! Сволочь! Да он хуже Макеевой!

– Наташа! Не злись на меня, Наташка! – он догнал ее и снова схватил ее за руки. Семен закружился вместе с ней по заснеженной улице, не обращая внимания на гудки и матерную брань разъяренных владельцев машин. – Я не мог поступить иначе, понимаешь, когда я тебя увидел, я сразу понял – ты моя! Моя! И ничья больше, но как я мог сказать тебе об этом? Ты бы меня сразу прогнала. Прогнала бы? А, Наташка?

И Семен, не дожидаясь ответа, легко поднял ее на руки и закружился вместе с ней, баюкая и нянча ее, как ребенка. Заснеженные машины уважительно останавливались и важно гудели, явно одобряя поведение мужчины. У Наташи закружилась голова от дорожного вальса. Она закрыла глаза и задремала. На его руках отлично спалось. Она очень устала за последние три месяца. Так спокойно она никогда еще не спала. А сверху на город падал удивительный и небывалый снег. Говорят, такой бывает только раз в сто с лишним лет.

02.01.2010 г.

Санкт-Петербург, Россия

Историческая справка

1. При Столыпине П. А. крестьянам выделялись льготные кредиты на постройку домов и покупку инвентаря и техники. За казенный счет посылались смотрящие для предварительного устройства и подготовки участков. Оказывалась помощь в переезде семей с домашним скарбом и скотом. Для этого даже специально переоборудовались вагоны. Только потом в годы репрессий в этих вагонах стали перевозить заключенных, и они получали зловещее название «столыпинских вагонов».

2. Исторические места Невского района – Весёлый посёлок, местность в восточной части Санкт-Петербурга, на правом берегу Невы, к югу от Малой Охты. В 1830-40-х гг. Здесь открыты писчебумажная фабрика Варгунина и суконная фабрика Торнтона, при которых возник рабочий посёлок)одна из самых неблагоустроенных окраин Петербурга – отсюда название). В 1920-х гг. Началась реконструкция Весёлого посёлка, в конце 1930-х гг. Построен Володарский мост, связавший р-н Весёлого посёлка со Щемиловкой, сооружена набережная Правого берега Невы (ныне Октябрьская набережная). В 1941-44 на Киновеевском и Невском кладбищах в р-не Весёлого посёлка хоронили воинов и ленинградцев, умерших в блокаду (в 1980 сооружён Невский мемориал). С 1968 Весёлый посёлок – р-н массового жилого строительства (архитекторы Г. Н. Булдаков, А. И. Наумов, Д. С. Дольдгор, Г. К. Григорьева); главные магистрали проспекты Дальневосточный, Искровский, Большевиков. Троицкое поле, местность в юго-восточной части Санкт-Петербурга, на левом берегу Невы, к северо-западу от Рыбацкого. В 18–19 вв. Обширный пустырь между селом Александровское и деревней Мурзинка, который пересекал Шлиссельбургский тракт (ныне пр. Обуховской Обороны). В 1785-87 близ тракта построена Троицкая церковь (отсюда название). В 40-х гг. 19 в. в западной части Троицкого поля проложена линия Петербурго-Московской (ныне Октябрьской) ж.д., с постройкой Обуховского завода (ныне з-д «Большевик») возникла станция Обухово. Со 2-ой половины 19 в. Троицкое поле застраивалось деревянными домами и бараками для рабочих завода. С 1917 в черте Петербурга. В 1920-х гг. На Троицком поле построен жилой массив для рабочих из 6 домов (архитекторы Г. А. Симонов, Т. Д. Каценеленбоген). В 1950-60-х гг. Значительная часть Троицкого поля застроена 5-этажными домами, проложены улицы Грибакиных, Запорожская, Рабфаковская. Александровское, местность в юго-восточной части Санкт-Петербурга, на левом берегу Невы, к северо-западу от Рыбацкого и Троицкого поля. Название от бывшего села (возникло в 18 в.). В конце 18 в. в Александровском основалась Александровская казённая мануфактура, в 1817 – карточная фабрика Воспитательного дома, в 1825 – Александровский механический и чугунолитейный завод, в 1863 – Обуховский завод. В середине 19 века в Александровском существовала земледельческая ферма (отсюда название проспекта Александровской Фермы и Ново-Александровской улицы). Со 2-ой половины 19 в. Александровское – рабочий район, один из центров революционного движения в Петербурге. В Александровском произошли основные события «Обуховской обороны» 1901. С 1917 Александровское в черте Петербурга. В 1920-х годах началась реконструкция Александровского, построены ДК им. В. И. Ленина, многочисленные жилые дома, благоустроен берег Невы.

Рыбацкое (в 18 в. Рыбная, или Рыбацкая, слобода), местность в юго-восточной части Санкт-Петербурга, на левом берегу Невы. В 1716 по указу Петра I здесь были поселены рыбаки, поставлявшие рыбу для столицы. В 1788 жители Рыбацкого добровольно сформировали морское ополчение для борьбы со шведским флотом в русско-шведской войне 1788-90 (в память об этом событии в 1789 в Рыбацком сооружён обелиск). В 19 в. Рыбацкое – одно из крупнейших пригородных сёл на Шлиссельбургском тракте. В 1909 по решению сельского схода на средства жителей Рыбацкого сооружено здание 2-классного училища (до 1980-х гг. Школа № 333, Рыбацкий пр., 18; в годы Великой Отечественной войны здесь помещался штаб Пятьдесят пятой армии). В 1941 в р-не Рыбацкого проходил один из рубежей внутренней обороны Ленинграда (сохранился железобетонный дот; в 1970 близ него установлена мемориальная стела, реконструирована в 1989). В 1980-х гг. Началась застройка Рыбацкого современными жилыми домами. В 1984 открыта станция метро «Рыбацкая». Главная магистраль – Рыбацкий проспект, название сохранилось также в наименовании улицы и ж/д платформы. Белёвское поле, местность в восточной части Санкт-Петербурга, на левом берегу Невы, к югу от Щемиловки. В 18 – начале 20 вв. Обширный пустырь, по восточной стороне которого проходил Шлиссельбургский тракт (ныне пр. Обуховской Обороны). В конце 18 – начале 19 вв. в восточной части Белёвского поля сооружена т. н. Куракина дача и разбит обширный сад (во 2-ой пол. 19 в. на даче размещалось малолетнее отделение Петербургского сиротского института). В 40-х гг. 19 в. по западной окраине Белёвского поля прошла линия Петербурго-Московской ж.д. Во 2-ой по. 1940-х гг. На Белёвском поле сооружён квартал малоэтажных жилых домов (арх. А. В. Жук и другие), в конце 1950-60-х гг. Территория Белёвского поля застроена крупнопанельными жилыми домами (в р-не улиц Седова, Кибальчича и пр. Александровской Фермы). Щемиловка, местность в юго-восточной части Санкт-Петербурга, на левом берегу р. Нева, к югу от Невской заставы. Название от бывшей деревни. В 1840-х гг. К западу от Щемиловки прошла линия Петербурго-Московской (ныне Октябрьской) ж.д. Во 2-ой половине 19 – начале 20 вв. Щемиловка – рабочая окраина Петербурга. В начале 1930-х гг. Территория благоустроена, сооружён Володарский мост. В 1936 началась застройка Ивановской улицы. В 1940 перед мостом завершено строительство здания исполкома Невского райсовета (архитектор И. И. Фомин, Е. А. Левинсон, Г. Е. Гедике). Реконструкция и застройка в основном завершена в 50-х гг.; в 60-х гг. Застроены кварталы в р-не бул. Красных Зорь (архитекторы Левинсон, А. В. Шприц, Н. К. Емельянов и другие). В 1970 открыта станция метро «Ломоносовская». От названия Щемиловкм происходят прежние наименования улиц Седова и Полярников (Большая и Малая Щемиловские улицы).

Реки, текущие на территории района. Оккервиль, река, левый приток р. Охта. Берёт начало из болота на юго-западных склонах Колтушских высот, в 3 км к юго-западу от деревни Мяглово; впадает в р. Охта в 1,8 км выше устья. Длина 18 км, ширина в верхнем течении 1–1,5 м, в устье 20–25 м, глубина от 0,25-0,30 до 0,8 м. Средний расход воды у Весёлого посёлка 0,5 мЗ/с. Русло извилистое. Названа в 18 в. по фамилии шведского полковника, имевшего мызу на берегу. В верхнем течении называется Чёрной Речкой. Сильно загрязнена. Мурзинка, река в Ленинградской области, левый приток Невы, впадаетв неё в 25 км выше устья, в р-не Рыбацкого. Длина около 5 км; ширина 1–3 м, в устье 5–6 м, при подпоре 12–15 м; преобладающая глубина около 0,5 м; площадь бассейна 26 км2. Расход воды в устье 0,2 мЗ/с. В нижнем течении (2,5 км) течёт по продольной впадине с заболоченным дном и представляет систему небольших блюдцеобразных расширений, соединённых протоками. От названия Мурзинки происходит наименование Мурзинской ул. (до 1962 Павловская ул.). Славянка, река, левый приток Невы, впадает в неё в 27 км от устья. Берёт начало из болот в 9 км к юго-западу от г. Павловск. Длина 39 км, площадь бассейна 249 км2. Долина в верхнем течении узкая, с высокими (до 2–3 м) крутыми склонами, ширина от 3–4 до 10–12 м. Глубина в низовьях до 1,5 м. Средний расход воды в устье 1,8 мЗ/с. В среднем течении Славянка проходит через г. Павловск. В устье Славянки с начала 18 в. находилось село Усть-Славянка (в 1973 его территория вошла в черту Ленинграда).

Церкви и кладбища: Троицкая церковь («Кулич и Пасха») (пр. Обуховской Обороны, 235), памятник архитектуры. Построена в 1785-87 гг. (архитектор Н. А. Львов) в загородной усадьбе А. А. Вяземского. Укрепившееся за церковью 2-е название объясняется необычным для архитектуры Петербурга внешним видом здания: свободно поставленная на свободном участке церковь решена в виде ротонды, окружённой ионической колоннадой («кулич»), а колокольня представляет собой 4-гранную пирамиду, прорезанную со всех сторон небольшими арками звонов («пасха»). Ротонда перекрыта низким куполом, отдельные детали архитектурного оформления фасада (овальные окна 2-ого яруса, капители, украшенные гирляндами) характерны для раннего русского классицизма. Интерьер декорирован коринфскими пилястрами, поддерживающими широкий пояс антаблемента; над проёмом алтарной апсиды – фигуры парящих ангелов. Резной, синий с позолотой иконостас сер. 18 в. перенесён из бывшей Благовещенской церкви на Васильевском острове. Ныне Троицкая церковь – действующий православный храм.

Кладбище памяти жертв 9 января (до 1925 Преображенское) (пр. 9 Января, 4), в юго-восточной части Санкт-Петербурга, близ ж/д платформы Обухово. Площадь 76 га. Открыто в 1872 после священия деревянной церкви Преображения (архитектор П. Ю. Сюзор) – отсюда прежнее название. Занимало территорию к западу от линии Николаевской (ныне Октябрьской) ж.д. В середине 1870-хх к востоку от ж/д линии открыты лютеранское и еврейское отделения. В 19 – начале 20 вв. кладбище – место захоронения беднейших жителей Петербурга. В 1888 в его составе выделено воинское отделения (место захоронения умерших солдат гарнизона Петербурга), где в 1895-96 сооружена каменная церковь Александра Невского. В 1903-05 на кладбище построена деревянная Казанская церковь (не сохранилась). В годы 1-ой мировой войны на кладбище хоронили солдат, умерших в госпиталях Петербурга (т. н. Братское кладбище Жертв Великой европейской войны). В 1881 на кладбище тайно похоронены организаторы и участники покушения на императора Александра II, в 1905 – жертвы расстрела мирной демонстрации рабочих – отсюда современное название. Среди похороненных на кладбище – поэт Л. Ларонзон, артист М. А. Куни, академик И. И. Презент, полярник В. Х. Буйницкий, участники Обуховской обороны 1901 А. И. Ермаков и Е. Д. Ямпольская, инженер и изобретатель Е. С. Фёдоров и многие другие. В 1931 открыт памятник Жертвам 9 Января (скульптор М. Г. Манизер, архитектор В. А. Витман). На кладбище – братские могилы воинов, павших в годы ВОВ.

Киновеевское кладбище (Октябрьская наб., 14), на правом берегу р. Нева. Площадь 14.2 га. Открыто в 1848 г. при киновии – небольшом общежительском монастыре (основан в 1820 г. митрополитом Михаилом для больных и перстарелых монахов, служил также загородным архиерейским домом), подведомственном Александро-Невской лавре. В 1845-47 гг. В киновии сооружены 2 корпуса келий (архитектор А. П. Гемилиан), в 1962-68 гг. На участке между ними – церковь Троицы (архитектор Г. И. Карпов). Находившаяся на Киновеевском кладбище деревянная церковь Всех святых разобрана в 1942 г. На Киновеевском кладбище первоначально хоронили крестьян окрестных деревень, жителей Большой и Малой Охты, а также небогатых купцов. В 1928 и 1964 гг. Территория Киновеевского кладбища значительно расширена. На территории кладбища – братские могилы воинов Ленинградского фронта и ленинградцев, умерших в блокаду.

Еврейское кладбище (пр. Александровской Фермы, 66а), в юго-восточной части Санкт-Петербурга, близ ж/д платформы Обухово. Площадь 27,4 га. Открыто в 1875 как еврейское отделение Преображенского кладбища (кладбище памяти Жертв 9 Января), ранее (с 1802) еврейский участок существовал на Волковском лютеранском кладбище. К открытию Еврейского кладбища сооружен деревянный молитвенный дои (дом омовения и отпевания), в 1908-09 заменён каменным, архитектор Я. Г. Гервиц). Среди похороненных на Еврейском кладбище: скульптор М. М. Антокольский, предприниматель и общественный деятель С. С. Поляков, учёный-востоковед, издатель и меценат Д. Г. Гинцбург, художник С. Л. Абугов, историк И. Д. Амусин, революционерка В. К. Слуцкая, архитектор М. А. Хидекель, врач А. Я. Штернберг и др. На Еврейском кладбище – братские могилы моряков Балтийского флота, павших в годы Великой Отечественной войны, и ленинградцев, погибших в блокаду.

Ссылки

Статья 105. Убийство

Уголовный кодекс РФ. Глава 16. Статья 105:

1. Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку, – наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет.

Статья 159. Мошенничество

Уголовный кодекс РФ. Глава 21. Статья 159.

1. Мошенничество, то есть хищение чужого имущества или приобретение права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием, – наказывается штрафом в размере до ста двадцати тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного года, либо обязательными работами на срок до ста восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок от шести месяцев до одного года, либо арестом на срок от двух до четырех месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет.

2. Мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору, а равно с причинением значительного ущерба гражданину, – наказывается штрафом в размере до трехсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до двух лет, либо обязательными работами на срок от ста восьмидесяти до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо лишением свободы на срок до пяти лет.

3. Мошенничество, совершенное лицом с использованием своего служебного положения, а равно в крупном размере, – наказывается штрафом в размере от ста тысяч до пятисот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от одного года до трех лет либо лишением свободы на срок от двух до шести лет со штрафом в размере до десяти тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца либо без такового.

4. Мошенничество, совершенное организованной группой либо в особо крупном размере, – наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет со штрафом в размере до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до трех лет либо без такового.

Content

Галия Мавлютова
Моя еврейская бабушка

Моя еврейская бабушка

А был ли мальчик то?

Живая мишень

Мальцевский рынок

Ошибка природы

Утраченные иллюзии

Золотая зажигалка

Диван

Дамские шалости

Золотое колечко

Назвался груздем? Полезай в кузов

Русская рулетка

Выхода нет

Новогод

Секреты Агеевны, или как отвадить от дома разлучницу

Странная свадьба

Дежавю без криминала

Золотая трубочка

Золотой унитаз

Крыть нечем

Малахитовая пепельница

Невстреча

Перламутровые сапоги

Рафаэль и Маргарита

Сибирский характер

Таискина любовь

Моя еврейская бабушка

Печка

Одна маленькая еврейская жизнь

Часть первая. Вокрещенный в кресты

Часть вторая. Водочный барон

Эпилог. Небывалый снег

Историческая справка

Ссылки